ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Багрицкий Эдуард Георгиевич
Дзюбин Эдуард Годелевич
Поэт
* 22.10.1895 Одесса
16.02.1934 Москва
Принадлежит к одесской литературной школе. Первые поэтические опыты Багрицкого относятся ко времени учебы в реальном училище Жуковского (1910–12), печататься стал в 1915 в одесских газетах и журналах, поэтических альм, молодых писателей «Серебряные трубы», «Седьмое покрывало», «Авто в облаках», «Чудо в пустыне» и др. Страстно увлекался поэзией Серебряного века, подражая и одновременно пародируя многих своих учителей: Н.Гумилева, В.Иванова, М.Кузмина, А.Блока и др. Позже пришло увлечение футуристами и В.Маяковским. Под псевдонимом Нина Воскресенская Багрицкий публикует в альманахе «Авто в облаках» урбанистические стих. «Дерибасовская ночь» и «Порт», в чем-то напоминающие «Адище города» Маяковского, но пародийно-игровые, а не трагические. В «Гимне Маяковскому» противопоставляются два типа поэтов: «один — живет Современностью городов», «бешено лающих на солнце», другой — эстет, «изнеженный на пуховиках столетий», «ненавидящий Современность, ищущий забвения в математике и истории». Несмотря на нарочито торжественную «гимновую» (как у Маяковского) интонацию и иронию в изображении двух поэтов-антагонистов, Багрицкий почтительно уступает дорогу Маяковскому, «вселенскому спортсмену в оранжевом костюме». Молодой Б. утверждает уход от современности как свое поэтическое кредо. Но традиционного для романтиков конфликта с действительностью пока нет. Он спрятан, подразумевается в преувеличенной красочности и пышности описаний, в подчеркнутой книжности тем, образов, сюжетов и жанров («Креолка», «Рудокоп», газелла «В твоем алькове спят цветы» и др.), в столкновении и совмещении разных стилистических систем. Некоторым исследователям творчества Багрицкого казалось, что его дореволюционная поэзия была чисто подражательной. «Он пел с чужого голоса», — считал И.Беспалов (Статьи о литературе. М., 1959. С.161). Это не совсем так, ибо Багрицкий постоянно искал свою интонацию, темы, образы.

Революцию Багрицкий принял романтически, как мощную стихийную силу, которая преобразит и обновит мир; политические взгляды его были наивными. В автобиографической заметке поэт скажет, что «мечтать на берегу продолжал до 1917 года».

Осенью 1917 Багрицкий ушел добровольцем на персидский фронт в экспедицию генерала Баратова, в 1918 вернулся в Одессу и вновь с головой окунулся в литературную жизнь: читал лекции о поэзии, вел кружки, сотрудничал в газете «Стихи я писал сугубо сюжетные — события мало волновали меня. Я старался пройти мимо них» (Советские писатели: Автобиографии. М., 1966. Т.3. С.34–35). Он писал о тиграх, Летучем Голландце, совсем не отражая явлений действительности. Даже в Красной Армии (1919), сочиняя стихи к плакатам, Багрицкий только «служил времени», «еще не понимал прелести использования собственной биографии». Ему казалось, что русская поэзия должна вернуться к «Слову о полку Игореве», к народному эпосу, к языку В.Даля. Работая в ЮГРОСТе (1920), поэт понемногу «научился понимать стихи», писать проще и доходчивее. «Я был культурником, лектором, газетчиком — всем, чем угодно, лишь бы услышать голос времени и по мере сил вогнать его в свои стихи» (Там же). «Служебные» агитационные стихи, как правило, посвящались календарным датам и юбилеям и строились по принципу противопоставления «вчера» и «сегодня». Следуя в решении современной темы за пролеткультовцами и Маяковским, Багрицкий все же пытался найти свою образность, романтическую интонацию в стих, на историческую тему: «Знаки», «Чертовы куклы» и др. Он широко использовал традиции русского и украинского эпоса в создании образа России. В стихах о гражданской войне поэт опирался на собственный опыт, но выступал от имени массы («Фронт»), предельно укрупняя каждую деталь, превращал ее в эмблему революции, в поэтический плакат («Матрос огромный в огне и грохоте стоит»). Готовя к печати свой первый сборник, Багрицкий не включил в него ни одного агитационного стих.

Багрицкий предельно эмоционально передает свое восприятие мира, в котором, как в эпоху Возрождения, царят гармония и красота. В стих, и поэтических циклах 1918–25 появляются ключевые образы романтического мира Багрицкий: образ мира-птицы и мира-трактира, с ними связан один из любимых героев поэта — Тиль Уленшпигель и постоянный лейтмотив: «Я Тиля Уленшпигеля пою!» Открывает этот ряд стих. «Птицелов» (в сборнике «Юго-Запад» датировано 1918): «И пред ним, зеленый снизу, / Голубой и синий сверху, / Мир встает огромной птицей, / Свищет, щелкает, звенит» (Стихотворения и поэмы. С.49). «Дело» птицелова Диделя — «песни петь и птиц ловить», но не на продажу, а для ощущения всей полноты бытия и счастья. Песня птиц сопровождает все творчество Багрицкого. Критики 1920–30-х видели в образе птицелова «яркий пример отставания художественной идеологии от политической» (Горелов А. Бесстрашие художника. Л., 1938. С.65–66). В цикле об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке (1918–28) Багрицкий подчеркивает в герое прежде всего черты певца, поэта, а не воина, в дружбе его с Ламме — раблезианскую полноту жизни, содружество духа и плоти. В красочных натюрмортах южного базара воспевается мир еды, дары моря и земли как неотъемлемая часть природы. В кризисный период творчества Багрицкого в конце 1920-х еда будет восприниматься как принадлежность старого мира, враждебного и агрессивного, поэтому антиэстетического. «Меня еда арканом окружила, / Она встает эпической угрозой,/ И круг ее неразрушим и страшен, / Испарина подернула ее». К фламандскому циклу о Тиле Уленшпигеле близки поэмы «Трактир» и «Харчевня». Последняя потеряна еще в рукописи в 1922, от нее остались названия двух отрывков — «Ода бифштексу» и «Труба победы» — да несколько песен «английских моряков». Багрицкий утверждал, что первым его произведением о современности была поэма «Трактир» (1919–21). В ней прозаической повседневности, бытовой тине, домашнему сытому уюту противопоставляется жажда свободы и поэтической независимости. Сюжет поэмы театрализован и условно романтичен: голодный поэт просит Бога дать ему сытую, спокойную жизнь как награду за талант и муки, и Бог-Трактирщик приглашает певца на небо — «в Заезжий двор — Спокойствие сердец». В трех редакциях «Трактира» в зависимости от времени меняются интонация, краски — от спокойно-созерцательных до устрашающе гиперболизированных в изображении Трактира и судьбы певца. В первых двух редакциях певец смиряется и принимает «награду» в виде сытой жизни, отказывается от своего таланта. В ред. 1933–34 финал поэмы уже иной: поэт просит, требует у Трактирщика-Бога отпустить его на землю.

Почти 5 лет проработал Багрицкий в одесской газете «Моряк», в ней публиковались многие агитационные стихи, песни, традиционные для фольклора моряков. Багрицкий был уверен, что его герои — моряки, скитальцы, рыбаки, контрабандисты, таинственные капитаны, бродяги — близки новому читателю, нужны ему. Романтическое «Сказание о море, матросах и Летучем Голландце» (1922) утверждало силу творческого воображения, родственную стихии моря.

В 1924–25 в «морских стихах» Багрицкий появляется образ лирического героя, наделенного автобиографическими чертами («Осень», «Возвращение», «Арбуз», позже — «Контрабандисты»). Поэт показывает природную сущность поэзии: «Свежий ветер закипает брагой, / Сердце ударяет о ребро... / Обернется парусом бумага, / Укрепится мачтою перо». Лирический герой баллады «Арбуз» (1925) ощущает себя частицей морской бури и воспринимает гибель как награду за «веселую жизнь»: «Сквозь волны — навылет! / Сквозь дождь — наугад / В свистящем гонимые мыле, / Мы рыщем на ощупь... Навзрыд и не в лад / Храпят полотняные крылья» (Стихотворения и поэмы. С.65). Еще более страстно утверждается идеал буйной и бездомной свободы в стих. «Контрабандисты» (1927): «Так бей же по жилам, / Кидайся в края, / Бездомная молодость, / Ярость моя! / Чтоб звездами сыпалась / Кровь человечья, / Чтоб выстрелом рваться / Вселенной навстречу!» (Стихотворения и поэмы. С.68). Поэт не выбирает, что лучше — быть пограничником или контрабандистом: просто в романтическом пространстве бурного моря сталкиваются два типа отношения к жизни — безграничная свобода, даже своеволие, и долг, служба.

Одесский период творчества Багрицкого завершался «стихами о поэте и романтике», построенными как диспут, спор, разговор с современниками. Лирический герой защищает права романтики, призвав на помощь «июльские ночи» и «войска соловьев». В «Стихах о соловье и поэте» (1925; в ред. сб. «Юго-Запад» 1928) романтический конфликт приобретает трагические черты: на базаре за 10 рублей поэт покупает соловья, песня которого взвешена и расценена в рублях. Сам романтик, гонимый миром базара, чувствует себя «товаром» в мире купли-продажи.

Осенью 1925 Багрицкий окончательно переехал в Москву. Он вступил в «Перевал», затем в Литературный центр конструктивистов (ЛЦК), наконец, в начале 1930 вместе с В.Маяковским был принят в РАПП, не являясь правоверным сторонником и защитником взглядов ни одной из этих групп. Б. по-прежнему был безбытен и бездомен, жил с женой и сыном Всеволодом в подмосковном местечке Кунцево, где снимал комнаты, затем получил квартиру в Москве и обставил ее не мебелью, он наполнил свой дом птицами и рыбами, всякой живностью. Его охотно печатают многих журналах: «Красная новь», «Новый мир», «Молодая гвардия», газете «Комсомольская правда», «Пионерская правда» и др. Вокруг поэта много молодежи, он ведет кружки, создает свой «поэтический факультет» на дому, по праву становится общепризнанным мэтром поэзии.

В 1928 вышел первый сборник Багрицкого — «Юго-Запад», в который вошли тщательно отобранные 18 стих. Начинался сборник «Юго-Запад» с книжных романтических стихов о Диделе-птицелове, Тиле Уленшпигеле, с вольных интерпретаций баллад и песен Т.Гуда, В.Скотта, Р.Бернса, прославлявших свободную стихию, затем Багрицкий обращается к «московскому материалу», к суровой действительности, которая требует от романтика отказа от своеволия и стихийности, решительной переделки «попутчика». В кризисный момент жизни — на пороге сна и яви, на грани между жизнью и болезнью, даже смертью, ночью — все кажется враждебным, несущим гибель: «И я пробегаю сквозь строй без конца / В поляны, в леса, в бездорожье... / И каждая палка хочет мясца, / И каждая палка пляшет по коже... / И ночь за окном, как шпицрутенов свист» (Стихотворения и поэмы. С. 105). Переломным, кульминационным произведением сборник «Юго-Запад» стала поэма «Дума про Опанаса» (1926), о которой Багрицкий говорил: «В ней я описал то, что видел на Украине во время Гражданской войны... Мне хотелось написать ее стилем украинских народных песен, как писал Тарас Шевченко. Для этого я использовал ритм его «Гайдамаков». Мне хотелось показать в ней историю крестьянина, оторвавшегося от своего класса и попавшего к махновцам. Рассказать о нем и о его гибели» (Стихотворения и поэмы. С.519). С официальной точки зрения, герой Багрицкого Опанас — предатель, он убийца комиссара Когана. Поэт делает его трагическим героем песенно-былинной думы. Он задумывается над трагедией человека земли, который не хотел «махать винтовкой», мечтал о доме, работе, не хотел убивать, но вынужден был стать убийцей. Главное в герое — его выбор, единоборство с трагической долей, диктатом Истории. Утверждается в поэме новое правило жизни: «Погибнуть, как надо!», как погиб комиссар Коган. В стихах, заключающих сборник, начинает звучать тема вины романтика перед эпохой и тема болезни, «бледной немочи», которая мешает ему встать рядом с «работниками страны». «Мы ржавые листья / На ржавых дубах... Чуть ветер, / Чуть север — И мы облетаем. / Чей путь мы собою теперь устилаем? / Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?» (Стихотворения и поэмы. С.93). Выход из кризиса поэт пытался найти в приобщении к «молодым трубачам» эпохи и в безоговорочном принятии требований времени.

В каждом стихотворении второго сборника Багрицкого «Победители» (1932) утверждается трудная, но достойная победа человека над собственным мещанским происхождением («Происхождение»), над угрожающим миром базара и царством еды («Встреча»), над стихийными законами природы («Романс карпу», «Ода», «Стансы» и др.), над скоростью («Можайское шоссе (Автобус)»), над своей книжной романтикой, внутренними сомнениями и «болезнью» («Вмешательство поэта», «ТБЦ» и др.). Но победа над собой достигается трудно, с кровью и муками, «линяет» поэт-романтик, «как петух здоровый»: «Приходит время зрелости суровой. / Я пух теряю, как петух здоровый. / Разносит время пестрые клочки. / Неумолимо, с болью напряженья, / Вылазят кровянистые стручки, / Колючие ошметки и крючки — / Начало будущего оперенья». (Стихотворения и поэмы. С.124). В трагическом стихотворении «ТБЦ» победить болезнь, неуверенность в себе помогает Дзержинский, являющийся, как в балладе, в больном видении героя-романтика. Он призывает, приказывает смирить себя, безоговорочно подчиниться требованиям «века-часового»: «Но если он скажет: «Солги», — солги, / Но если он скажет: «Убей», — убей... / О мать революция! Не легка / Трехгранная откровенность штыка» (Стихотворения и поэмы. С.126–127). Как в финале «Думы про Опанаса», звучит в словах «железного Феликса» суровый постулат эпохи, отлитый в четкую формулу: «Умри, побеждая, как умер я». (Стихотворения и поэмы. С.127). Завершается сборник «Победители» поэмой «Веселые нищие» (на основе перевода поэмы Р.Бернса), в которой вновь утверждается идеал бродяги-певца, который, «как дрозд», веселится, поет, «зубами блестит»: «Королевским законам / Нам голов не свернуть!» (Стихотворения и поэмы. С. 133).

Третий прижизненный сборник Багрицкого «Последняя ночь» вышел тоже в 1932, в него вошли три лирические поэмы социально-философского плана. Смысловой и образный лейтмотив сборника связан с песней птиц и темой «последней ночи». Багрицкий изображает последнюю романтическую ночь старого мира. Обреченная на гибель, «последняя ночь» мира уводит за собой беззаботное счастье поколения «печальных детей», брошенных историей в войну. Предельно лаконично изображена в нескольких строчках апокалипсическая картина гибели мира: «Деревни скончались. / Потоптан хлеб. / И вечером — прямо в пыль / Планеты стекают в крови густой / Да смутно трубит горнист» (Стихотворения и поэмы. С.142–143). Мотив вселенской гибели сменяется суровым утверждением жизни, новое поколение, как кажется лирическому герою, сделало правильный выбор: «Мы навык воинов приобрели. / Терпенье и меткость глаз. / Уменье хитрить, уменье молчать, / Уменье смотреть в глаза» (Стихотворения и поэмы. С.143). И хотя трагедия преодолена и поэт ощущает себя прочно стоящим на земле, завершается поэма темой смерти. Гибель «последней ночи» всегда связана в поэмах Багрицкого с гибелью человека. Так, во второй поэме «Человек предместья» хозяин добротного дома обречен временем на гибель. Страшна его последняя ночь, т.к. против него ополчается не только время, врывающееся непогодой в его дом, но и собственная дочь, «стриженая, в угластом / Пионерском галстуке».

В «Смерти пионерки», третьей поэме сборника, Багрицкий написал о конкретной судьбе пионерки Вали Дыко, дочери «человека предместья», который сдавал поэту и его семье комнаты в Кунцеве.

Героической романтикой овеяна последняя ночь умирающей девочки, которая перед смертью отказалась от протянутого матерью «крестильного крестика», от мира своего родного дома ради верности новому времени, в котором нет места ни Богу, ни родителям, ни личному. Поэт видит в смерти пионерки поступок, равный героическим подвигам бойцов. Пионерка Валя умерла, «как надо», «побеждая» и через свою смерть утверждая новые идеалы: «Чтоб земля суровая / Кровью истекла, / Чтобы юность новая / Из костей взошла...» (Стихотворения и поэмы. С.153). В поэме «Смерть пионерки» много риторики, характерной для поэзии 1930-х. Оправдание «крови горячечной», пропитавшей землю, Багрицкий искал в счастье молодого поколения: сына, его товарищей, молодых поэтов и др. («Разговор с сыном», «Всеволоду», «Соболиный след» и др.). В незаконченной поэме «Февраль» поэт вновь обращается к памяти, к теме своей юности и любви.

Багрицкий умер от астматического воспаления легких, не дожив до сорока лет. За его гробом следовал эскадрон кавалеристов.

Н. Н. Кякшто
Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 1. с. 147–151.