Статьи из периодики и сборников по тематике раздела.
Чтобы почитать статьи на другие темы, надо перейти в общий раздел Статьи.
Маршал бронетанковых войск Павел Рыбалко
// Полководцы и военачальники Великой Отечественной. Вып.1 — М.: Молодая гвардия, 1971.

Рыбалко и Мельников торопились в Москву. Их камуфлированный, пропахший дорожной пылью и бензином «виллис» легко бежал в утренней свежей рани по пустынному асфальту. Когда шоссе оставляло позади зеленые косогоры и вырывалось к железнодорожным переездам, приходилось перед полосатым шлагбаумом надолго останавливаться. На юг, к Орлу и Курску, густо шли нескончаемые военные эшелоны. Оба генерала особенно внимательно, ревниво вглядывались в платформы, уставленные не прикрытыми брезентом серо-зелеными родными « тридцатьчетверками «.

Адъютант командующего примостился на непривычном месте — рядом с водителем, а сам Рыбалко и член Военного совета поместились на заднем сиденье, плечо в плечо.

Молчали оба. Курили только почти безостановочно.

Мельников время от времени незаметно, краем глаза, поглядывал на командующего. Тот каменно, несутуло сидел, поставив меж колен свою палочку, и смотрел невидящим тяжелым взглядом на пролетающие мимо перелески, деревенские постройки, заводские прокопченные корпуса.

Без малого год назад, адски трудным летом сорок второго, почти таким же тяжелым, как первое военное лето, в этих близких к столице тульских и калужских местах приняла боевое крещение только что созданная Третья танковая армия.

Когда в трудных для нас боях у Воронежа погиб командующий Пятой танковой армией генерал А. И. Лизюков, вызвала Ставка в Москву руководство Третьей танковой армии. Поехали ее командующий генерал Романенко Прокофий Логвинович и член Военного совета бригадный комиссар Мельников Семен Иванович. «Немцы, — сказали им в Ставке, — хвастливо уверяют, что уничтожили Пятую армию. Что вы можете дать ей из своих частей?» [292]

Комапдарм-3 понял ситуацию и по-товарищески щедро поделился с Пятой: дал танковые и стрелковые части. И тут же предложил: чтобы ослабить удар противника на Сталинград, Третья танковая развернет наступление на Орел, Мценск.

Их поблагодарили за инициативу, но тотчас же сообщили, что наступать мы не будем: Ставка не может рисковать своим единственным танковым резервом. Тут же Военному совету Третьей танковой объявили, что командовать Пятой будет теперь Романенко. Генерал ответил: «Есть!» — и попросил себе Мельникова членом Военного совета. Однако получил отказ: бригадный комиссар останется в Третьей танковой армии. На вопрос, кто может пойти командующим на Третью, Романенко, точно у него давно был готов ответ, сказал:

 — Мой заместитель генерал-майор Рыбалко.

 — Он не справится с армией. У него нет достаточного боевого опыта в командовании танковым объединением.

Но Романенко был не робкого десятка и слыл в военных кругах как человек, всегда отстаивающий свою точку зрения.

 — Справится, — упрямо сказал Прокофий Логвинович. — В Рыбалко я совершенно уверен — новой должности он соответствует. Боевой, растущий генерал.

Спросили мнение Мельникова:

 — А комиссар как смотрит?

И Мельников так же твердо, как Романенко, отвечал, что хорошо знает Рыбалко и ручается, что с новым назначением он справится.

 — Ручаетесь, комиссар?

 — Ручаюсь!

Разумеется, бригадный комиссар Мельников достаточно четко представлял себе меру личной ответственности за эти свои краткие, но столь емкие слова «Рыбалко справится» и «ручаюсь». Он понял причину опасений Ставки: до весны сорок второго Рыбалко участия в войне не принимал; его многочисленные рапорты по начальству и просьбы к старым сослуживцам замолвить слово перед Верховным Главнокомандующим об отправлении в действующую армию были безрезультатны; Павел Семенович руководил кафедрой в одном из военно-учебных заведений и был в нем заместителем начальника по учебной и научной работе, следовательно, современного боевого опыта не имел; в должности заместителя командующего [293] армией находился считанные месяцы, к тому же еще при таком боевом и властном командарме, как Романенко, который все привык делать сам и Павлу Семеновичу не очень-то давал развернуться.

И все же за полгода совместной боевой страды — с весны до осени — Мельников близко узнал Рыбалко, полюбил и, главное, уверовал в его командирский талант, в большую человеческую душу. Павел Семенович, герой гражданской войны, кавалерист, «академик», военный атташе, теперь учился настойчиво, обстоятельно овладевая наукой, побеждать врага в условиях современного боя. И делал это успешно — в него можно было поверить!

А уж если Мельников в ком-то был уверен, он считал главным своим партийным долгом отстаивать свое мнение, что и сделал, хотя знал точно, что это мнение может вызвать неудовольствие Верховного.

То ли единое твердое мнение Романенко и Мельникова относительно назначения Рыбалко повлияло на решение Ставки, то ли в то трудное время не оказалось более подходящей кандидатуры на должность командарма-3, то ли по иной какой причине, но приказом Ставки от 25 сентября 1942 года генерал-майор Рыбалко был назначен командующим Третьей танковой армией.

И вот теперь, спустя семь месяцев, 26 апреля 1943 года, приказом Ставки Третья танковая преобразовывалась в общевойсковую, а ее командующий генерал-лейтенант Рыбалко от должности освобождался.

Рыбалко и Мельников с этим решением не согласились. Они добились, чтобы их вызвала Москва для объяснения. Оба единодушно готовы были отстаивать право своей армии существовать как танковой, а не общевойсковой, и настаивать на отмене апрельского приказа даже перед самим Верховным.

Армия не заслуживала подобной участи! Мощная, грозная на полях сражений, она сейчас казалась Рыбалко и Мельникову по-детски беспомощной, нуждающейся в их защите, чтобы быть, существовать, драться...

Тогда, в 1942 году, Ставка дальновидно и твердо распорядилась своим единственным танковым резервом — приберегла его для зимнего нашего наступления. 14 января 1943 года в составе войск Воронежского фронта Третья танковая начала наступление из района северо-западнее Кантемировки. [294]

Лютой была минувшая зима — морозной, многоснежной. Сосредоточение танковых корпусов в исходных районах задерживалось из-за невероятных заносов. Стрелковые соединения армии медленно прогрызали мощную долговременную оборону противника, и, чтобы ускорить прорыв, Рыбалко по приказу командующего войсками фронта ввел в сражение оба своих танковых корпуса — Двенадцатый и Пятнадцатый.

Уже 16 января танки вырвались на оперативный простор и повели пехоту, охватывая всю острогожско-россошанскую группировку противника. Не помешали ни пурга, ни бездорожье, ни сопротивление врага. Рыбалко настрого приказал своим командирам корпусов и бригад не ввязываться в затяжные бои, а рваться вперед, резать коммуникации, громить подходившие резервы. Комкоры Зинькович и Концов отлично справились с задачей — уже к исходу пятого дня операции вражеская группировка в составе тринадцати дивизий оказалась в кольце окружения, а затем менее чем за две недели была рассечена на две части, разгромлена, частью ликвидирована, частью пленена. Только Третья танковая уничтожила и взяла в плен свыше 100 тысяч солдат и офицеров противника.

Никакое сопротивление врага не могло остановить могучего порыва танкистов и пехотинцев!

Еще елозили внутри кольца окружения фашистские танковые и гренадерские дивизии, еще слали им транспортные «юнкерсы» с продовольствием, боеприпасами и ненужными железными крестами; еще бессонные, обмороженные, неистовые танкисты Рыбалко дрались и умирали в ледяных, просвистанных январской стужей полях, а исход сражения уже был предрешен.

Москва, поздравляя танкистов с блестящей победой, отметила их заслуги: командарм награждался высшим полководческим орденом — Суворова 1-й степени, постановлением Совнаркома ему присваивалось очередное звание. Многие командиры, политработники, солдаты получили ордена и медали.

Так уж случилось: за Россошь — награды, за Харьков — кара...

Под Харьковом не военное счастье изменило — кончился запас выносливости, наступило перенапряжение всех сил. «Моторесурсы отработали», — как говорят танкисты. В корпусах, где полный комплект танков составляет сотни машин, — оставались считанные «тридцатьчетверки». [295] Танкисты, пехотинцы были на пределе физических и духовных сил.

Тяжко пришлось нашим наступающим на Украине армиям под Харьковом. После разгрома противника на Верхнем Дону войска Воронежского фронта двигались вперед без оперативной паузы. Штаб Третьей танковой расположился на окраине только что освобожденного Харькова, корпуса Зиньковича и Копцова и входившие в состав армии стрелковые дивизии продолжали безостановочно продвигаться на запад. Наступление шло в предельно трудных для наших войск условиях, но оно шло, и в эти дни даже фашистская пропаганда устами Геббельса признала: «Мы переживаем на Востоке военное поражение. Натиск противника в эту зиму предпринят с ожесточением, превосходящим все человеческие и исторические представления».

Лихорадочно готовилось вражеским командованием контрнаступление. Против войск левого крыла Воронежского фронта сосредоточилась к 4 марта мощная группировка в составе шести танковых и десяти пехотных дивизий. На направлении главного удара противник при двукратном превосходстве в живой силе обладал еще подавляющим превосходством в танках (более чем в одиннадцать раз), артиллерии, авиации.

Острие танкового удара нацелено было на армию Рыбалко. Но протаранить бронированным кулаком ее боевые порядки враг не смог — он лишь потеснил части армии на несколько километров. Тогда после перегруппировки неприятель ударил встык Третьей танковой и Шестьдесят девятой и в образовавшуюся многокилометровую брешь ввел подвижные войска. К концу дня 16 марта Третья танковая дралась уже на западной и северо-западной окраинах Харькова, прикрывая город от наседавшего врага. Командиры танковых корпусов и стрелковых дивизий докладывали командующему: в бригадах боевых машин остались единицы; снарядов к танкам меньше половины боекомплекта; горючее на исходе; поля в ручьях, дороги в грязи, а пехотинцы обуты в валенки; велики потери в живой силе, прибывающее же пополнение из местных мобилизованных не знает нового стрелкового вооружения, да и боеприпасов очень мало...

Через два дня пути отхода армии из города оказались отрезанными. Третья танковая очутилась в окружении.

Рыбалко сидел над картой, черный от горя, забот, усталости. [296] Он только что узнал, что тяжело ранен и вскоре умер комкор-15 Герой Советского Союза генерал Василий Алексеевич Концов — герой Халхин-Гола, бесстрашный человек, замечательного ума и таланта командир. Во главе корпуса он прорывался к главным силам армии. Танки группы прорыва вышли прямо на командный пункт танкового корпуса СС...

В довершение бед штарму приходилось менять беспрестанно места своего расположения. Едва успели обосноваться на окраине Мерефы и установить связь с корпусами и дивизиями, началась бомбежка. Пришлось перебраться в Харьков, на Холодную гору. Здесь опять налетели «юнкерсы». Чьи-то чужие глаза пристально, настойчиво выискивали именно их, танкистов. Переместились на Тракторный, заняли огромное кирпичное здание заводоуправления. В предвидении нового налета в комнате командующего на третьем этаже собрался Военный совет армии. Можно драться и в окружении — не это смущало членов Военного совета, но враг, обошедший город, получал возможность беспрепятственно дойти до Россоши. Надо было вырваться из кольца, чтобы преградить дорогу противнику, заставить его принять бой в условиях, выгодных не ему, а нам.

Очень трудное, хоть и необходимое, целесообразное, решение предстояло принять или отвергнуть. Пока войска в городе, он — наш, советский, отбитый у врага... Понимая, как тяжело генералу произнести роковые слова, первым нарушил тягостное молчание Мельников: «Павел Семенович, мы должны просить у командования разрешения оставить Харьков...» Рыбалко освобожденно, благодарно взглянул на него: «Я согласен». Послали срочную шифровку командующему Воронежским фронтом генерал-полковнику Голикову. Он ответил, что с доводами Военного совета согласен и доложит Верховному Главнокомандующему о просьбе немедля. В напряженном ожидании Рыбалко и Мельников беспрерывно курили, склонясь над картою, где синие стрелы зловеще тянулись за Харьков к Северскому Донцу, к Белгороду. Наконец, вышел радист с расшифрованной разрешающей телеграммой фронта, и тут же началась бомбежка. За их ли штабом по-прежнему охотились «юнкерсы» или это случайное было совпадение (на Тракторном ремонтировались танки), теперь уже не имело значения. Члены Военного совета пошли к выходу из комнаты, и тут вслед за нарастающим [297] воем бомбы тяжело рвануло. Полетели стекла, качнулась земля, тугой тротиловый взрыв дохнул в лица. Рыбалко и Мельникова разбросало в разные стороны. Поднялись обсыпанные известкой, оглушенные, но целые. Две секции дома отсекла, развалила тяжелая фугаска... Сожгли оставшиеся без горючего машины и в ту же ночь тремя группами (впереди и позади каждой группы прорыва живучие, верные «тридцатьчетверки») начали прорыв на восток. К утру 17 марта, форсировав Северский Донец, вышли к своим, к городу Чугуеву, в расположение войск Юго-Западного фронта. В течение марта держали здесь оборону, успешно отбивая бешеные атаки танкового корпуса СС и не отступая ни на метр.

И тут подоспело непонятное и несправедливое распоряжение: Третью танковую армию преобразовать в Пятьдесят седьмую, общевойсковую...

Они не могли и не хотели примириться с этим решением и восстали против него — разумеется, в пределах строгой регламентации армейских правил. Военному совету Главного автобронетанкового управления Красной Армии послали письмо. Оно было отправлено в апреле, еще до первомайского приказа Сталина, в котором говорилось, что «немцы рассчитывали окружить советские войска в районе Харькова и устроить нашим войскам «немецкий Сталинград» и что, однако, «попытка гитлеровского командования взять реванш за Сталинград провалилась»,

В пространном своем письме члены Военного совета указывали, что за время боевых действий армия прошла свыше тысячи километров, 800 из них — в наступлении; пленила 54 тысячи врагов и 65 тысяч уничтожила; разгромила 15 пехотных дивизий противника, освободила несколько тысяч населенных пунктов; 17 дней в оборонительной операции под Харьковом армия дралась с превосходящими силами врага и город оставила только после разрешения командующего фронтом.

Третья танковая доказала свою боеспособность и живучесть именно как танковая армия. С выводом же танковых корпусов из ее состава в резерв Ставки Третья танковая прекращает свое существование как танковая армия и превращается в общевойсковую, полевую армию.

В целях сохранения боевых традиций танковых войск и воспитания кадров на основе полученного в течение [298] почти года боевого опыта и успешно проведенных наступательных операций Военный совет считает целесообразным сохранить армию как танковую. Армия располагает хорошо подготовленными кадрами танкистов, которые в полевой армии не могут быть использованы по своему назначению.

На основании всего вышеизложенного Военный совет просил сохранить управление армии как управление танковой армии и саму Третью для будущих наступательных операций.

Генерал-полковник Федоренко не заставил долго томиться в ожидании ответа — позвонил в начале мая:

 — Приезжайте в Москву, срочно!

И вот уже подкатывает «виллис» с опознавательным знаком Третьей танковой (три концентрических белых круга) к московской окраине. Контрольно-пропускной пункт у деревни Чертаново. Строгий, подтянутый лейтенант, он уже в новой, недавно введенной форме — высокий воротник гимнастерки, непривычные погоны, — проверяет у фронтовых генералов документы. Широкая асфальтовая лента Варшавского шоссе еще кое-где сужена уродливыми баррикадами, а на перекрестке у Нижних Котлов угрюмо чернеют щели приземистых дотов. Женщины, девушки, мальчишки, даже дети одеты не в весеннее мирное разноцветье, а в защитную или темную одежду. Очереди у булочных и продовольственных магазинов, переполненные трамваи, много военных на улицах. Густо расставлены — на открытых площадках, на пустырях, на высоких зданиях — зенитные орудия и пулеметы. Пушки точно дремлют сейчас, опустив длинные свои стволы, а счетверенные пулеметы задорно выставили курносые рыльца в синее небо, будто принюхиваются к весеннему ветерку, овевающему город. Справа, за старыми домишками, за рекой, просторно раскинулась железобетонная громада автозавода, и невооруженным взглядом видны цеховые пролеты, исковерканные фугасными бомбами и огнем, а над ними, по всему горизонту, веселые дымы из труб. Рабочая столица трудится для фронта, для победы.

Нет уже в облике столицы той суровости, которая была в ней минувшим трудным летом, когда совсем неподалеку от Москвы, за рекой Упои, стоял фронт и ветер войны еще не повернул от Сталинграда на запад. [299]

Проскочив Большую Ордынку, «виллис» въезжает на Москворецкий мост. Рыбалко и Мельников с волнением вглядываются в знакомые вечные силуэты Кремля, собора Василия Блаженного, щедро освещенные ослепительным полуденным солнцем. Машина тормозит у подъезда Второго дома НКО — здесь, близ Красной площади, находится Главное автобронетанковое управление РККА.

Генерал-полковник Федоренко принял приехавших тотчас. Поднялся из-за стола, пошел к ним навстречу неторопливо, чуть вразвалку. Оба генерала пытливо вглядывались в командующего, пытаясь предугадать ответ на мучивший их вопрос. Пожалуй, Яков Николаевич вел себя подчеркнуто официально. Значит, дела их плохи. Но, с другой стороны, если бы хотели отказать, незачем было вызывать их в Москву.

Федоренко усадил гостей, разрешил курить. Оглядел внимательно обоих — маленького бритоголового темнолицего Рыбалко и крупного осанистого Мельникова. Их сдержанное волнение проявилось лишь в том, что они тотчас торопливо полезли в карманы за папиросами. Командующий бронетанковыми войсками вдруг хитро, проницательно улыбнулся, отчего усталые глаза его утратили суровость. Перед приезжими на миг явился доброжелательный, отзывчивый товарищ, бронепоездник Первой Конной, грубовато-веселый краской Яша Федоренко, каким оба знали его многие годы.

Рыбалко и Мельников вздохнули облегченно — кажется, их дела были не так уж никудышны.

 — Видимо, поедем в Ставку, — уже деловито, сухо сказал генерал.

Потянулся к трубке одного из телефонов на столе. Когда он произнес: «Докладываю: Военный совет Третьей танковой прибыл», — Рыбалко и Мельников невольно подтянулись, замерли, слушая. «Разрешите приехать с ними?»

Генерал встал, сохраняя выражение деловитой замкнутости, оглядел приезжих: вид у них был непарадный, но по-фронтовому подтянутый.

 — Вас вызывают в Ставку...

Хотя им было идти недалеко, Федоренко усадил их в свою машину. Через несколько минут, ровно в пятнадцать часов, пройдя два или три поста, они входили в приемную.

Верховный Главнокомандующий дал положительную [300] оценку действиям наших войск под Харьковом. Немцы сосредоточили там превосходящие силы на узком участке и хотели нам устроить свой Сталинград. Их план провалился. Большую роль в срыве вражеского контрнаступления сыграла Третья танковая армия. Она понесла тяжелые потери в людях и особенно в технике, и это дало повод фронту просить Ставку о ее преобразовании в общевойсковую армию. Теперь Верховное Главнокомандование рассмотрело просьбу Военного совета Третьей танковой армии, которая после Харьковской операции была придана по частям разным соединениям, и согласилось просьбу удовлетворить. Третья танковая расформирована не будет. Ставка издаст на этот счет соответствующий приказ.

Павла Семеновича попросили доложить, в каком состоянии вышедшие из боя войска.

Теперь точно камень свалился с души командарма-3. На глазах он словно преобразился, помолодел, лицо утратило отрешенную замкнутость.

Многие годы перед войной Павел Семенович служил за рубежом на ответственной работе военного атташе. Сам характер этой военно-дипломатической деятельности, казалось, должен был приучить Рыбалко не выдавать в напряженные моменты владевших им чувств. Быть может, а скорее всего наверняка, военный атташе полковник Рыбалко, находясь за пределами Отечества, и умел обуздывать свои эмоции. Но сейчас, когда счастливо утвердилась судьба его кровного детища, когда не зачеркивалось боевое настоящее Третьей танковой армии, а, наоборот, давалась ей возможность новыми ратными делами оправдать возложенные на нее надежды, ее командующий не мог сдержать себя — он так, и расцвел. Лицо его с крупными характерными чертами освобождение просветлело, а выразительные глаза зажглись огнем неподдельного вдохновения. Присутствующие с любопытством и интересом наблюдали за происшедшей с генералом метаморфозой.

Павел Семенович в лаконичных и неожиданно ярких и образных картинах обрисовал январское наше наступление на Верхнем Дону, а затем и мартовскую неравную схватку за Харьков. Армия хотя и понесла ощутимый урон в людях и технике, но сохранила боеспособность и мобильность за счет некоторых танковых бригад и стрелковых соединений.

 — Если мы вас правильно поняли, товарищ Рыбалко, — перебил [301] Павла Семеновича Верховный, — вы укомплектованы согласно штатам. Откуда же у вас люди?

 — Одних выручили из плена, — ответил генерал, — другие пришли к нам с освобожденной территории.

Тотчас же последовал настороженный вопрос:

 — Вы уверены, что эти люди будут хорошо воевать?

 — Уверен. Они на себе испытали ужасы фашистской оккупации и ненавидят врага. В армейском запасном полку они проходят в течение полутора месяцев военную и политическую подготовку. Военный совет намерен даже офицеров брать из числа бывших окруженцев.

 — А вы в них уверены, товарищ Мельников?

 — Уверен. Ими занимаются опытные политработники. У нас почти две тысячи коммунистов и столько же комсомольцев — это сила, способная единым фронтом выступить против любого, кто вздумает вести себя неправильно.

Против этих серьезных доводов нечего было возразить.

Руководство Ставки пришло к выводу: Третью танковую надо восстановить. Только вместо стрелковых дивизий необходимо ввести в ее состав механизированный корпус. Тем самым будут исключены всякие просьбы и разговоры командующих фронтами о том, что это не танковая, а общевойсковая армия. Пора понять и осознать всем порочный стиль руководства танковыми войсками, когда после проведения операций танковая армия буквально растаскивается по частям.

И тут проницательный, опытный Федоренко, будто угадав затаенное, невысказанное желание обоих членов Военного совета, произнес веско:

 — Чтобы сократить сроки формирования Третьей танковой армии, прошу вернуть ранее входившие в нее Двенадцатый и Пятнадцатый танковые корпуса, а также автотранспорт, по штатам принадлежащий армии, и включить Второй механизированный корпус из резерва Ставки.

Верховный Главнокомандующий согласился с просьбой Федоренко.

Это был хоть и законный, но в общем-то неожиданный дар. Узнав, что во время ночного прорыва погиб их комкор-15, генерал Концов, танкисты, бывалые, обожженные огнем воины, плакали; вдвойне горше было им, когда корпус вывели из состава их родной армии. Печальным было расставание и с Двенадцатым корпусом. Прощаясь с генералом Зиньковичем, Рыбалко поцеловался с боевым соратником и пожелал Митрофану Ивановичу [302] танкистского счастья в другой армии... Что ж, в радости возвращения растопится боль потерь и случайной недолгой разлуки.

 — В первую очередь отправьте технику в эту армию, — приказывал Верховный Главнокомандующий Федоренко. — Танкисты и мотострелковые бригады Третьей танковой проявили в боях доблесть и мужество. Они вполне заслужили, чтобы армию преобразовать в гвардейскую.

Рыбалко и Мельников переглянулись. Воистину сегодня самый счастливый день в боевой судьбе их родной армии!

Федоренко попросил не изменять номера армии, и на это было получено согласие. Спросили у Рыбалко, сколько нужно командованию времени, чтобы подготовить армию к боям. А когда генерал попросил месяц, было замечено, что этого срока для сколачивания штаба и обучения личного состава будет мало, и увеличили его до полутора месяцев. Время на подготовку надо будет исчислять со дня приказа Ставки о формировании Третьей гвардейской танковой армии и назначения генерала Рыбалко ее командующим, а генерала Мельникова — членом Военного совета.

Последние сведения о сыне Павел Семенович и Надежда Давыдовна получили ранней весной сорок второго: Виль писал, что закончил училище и получил назначение в Энскую танковую бригаду. А через несколько месяцев принесла почта беленький листочек с черною вестью: «Сообщаем... Ваш сын Рыбалко Виль Павлович, 1923 года рождения... пропал без вести». И на несчетные запросы матери шел один ответ: «Пропал без вести».

Ведь просила Надежда Давыдовна мужа: «Павлуша, возьми Виля к себе в армию, будет воевать близко от тебя, и мне спокойнее...» Не взял! Нет, не из упрямства ответил жене: «Сколько сыновей воюют вдали от отцов, а ты хочешь, чтоб хлопец по отцу шел, как генеральский сынок. Не смогу я другим батькам в глаза после этого смотреть...»

Вот и досмотрелся батька! Пропал, сгинул девятнадцатилетний лейтенант Рыбалко, как погибали его ровесники в лейтенантских, сержантских и иных званиях. Жалел ли, не жалел о своем непреклонном решении Павел Семенович — никто об этом не скажет. Но только в письмах [303] его, редких, скупых письмах с фронта сквозь строки улавливалась затаенная надежда, что сын жив.

Не мог отец свыкнуться с мыслью, что больше не увидит единственного своего ребенка, сына. На чудо надеялся...

Когда Виль кончал училище, шутил генерал Рыбалко: обычно сын идет по стопам отца, у них же получилось наоборот — сначала Виль определился в танкисты, а потом — он, Павел Семенович, из общевойсковика превратился в танкиста.

Конечно, не против желания отца, а как раз по его настоянию пошел семнадцатилетний мальчишка учиться на танкового командира. Полковник Рыбалко задолго до войны предвидел расцвет танковых войск как самостоятельного, мощного и маневренного рода войск, способных решать на полях сражений задачи оперативного масштаба, и мечтал стать танкистом. Осуществить это удалось только в сорок втором, незадолго до получения горькой вести о сыне.

По своей «линии» — уже не через военкомат, а у коллег-танкистов — удалось Павлу Семеновичу выяснить: воевал сын в Сорок восьмой отдельной танковой бригаде, а она весной 42-го, когда отходили наши от Харькова, прикрывала войска в районе станции Барвенково — и навалился немец на танкистов всей своей силою...

Вот тогда и получила мать «похоронку» на сына.

Ударила тяжело страшная весть родителей. Надежда Давыдовна занемогла, слегла, с трудом заставляла себя писать мужу на фронт вымученно-бодрые письма. Павел Семенович постарел, осунулся, резко напомнила о себе старая болезнь почек — теперь с палкой-подпоркой приходилось передвигаться...

Комиссар Мельников видел душевные мучения командующего, но о причинах не спрашивал — не хотел бередить рану. Павел Семенович сам открылся: «С сыном у меня, Семен Иванович, несчастье. Пропал без вести...» — «Где?» — «Не знаешь разве, где сыновья пропадают — на войне...» И стал Мельников (не по службе, не по должности — по душе) узнавать о судьбе младшего Рыбалко. Выяснил: сгорел будто бы Виль в танке... Ничего не сказал Семен Иванович отцу, а когда летом сорок третьего могуче шагнула Красная Армия на запад и выручали из лагерей наших военнопленных, ездили с Павлом Семеновичем, смотрели, расспрашивали. Но не находился среди [304] освобожденных лейтенант Рыбалко. Никто ничего сказать о судьбе его не мог.

Однако жил и воевал, не теряя надежды, отец, и не Мельникову было разуверять его в ней...

Да и по правде сказать — чем ближе подходил срок, назначенный Верховным Главнокомандующим для боевой готовности Третьей гвардейской танковой армии, тем меньше оставалось у ее командующего времени для личных горестей и забот.

В конце июня, в самый канун Курской битвы, в деревню Дерюжинку, на КП Брянского фронта приехали генералы Федоренко и Рыбалко. Их встретил начальник штаба фронта генерал Л. М. Сандалов.

При подчиненных, да еще в такой предбоевой, предельно напряженной обстановке, генералы не сочли возможным обняться, ограничились крепкими рукопожатиями и тотчас занялись делом.

Леонид Михайлович был давний однокашник и приятель обоих танкистов по Академии имени Фрунзе — «фрунзенке». Все трое в начале тридцатых годов учились в одной группе основного (общевойскового) факультета. Рыбалко, Федоренко да еще Баграмян и Романенко, воюющие сейчас неподалеку, в должностях командующих Одиннадцатой гвардейской армией Западного и Сорок восьмой Центрального фронтов, на факультете считались «стариками». Для младшекурсников да и товарищей по группе, не воевавших в гражданскую — это шло уже новое поколение советских военачальников, — «старики» (ненамного они были старше таких, как Сандалов) являлись предметом доброй зависти и подражания. Рыбалко же был особенно авторитетен среди молодых слушателей. И не только потому, что имел орден за гражданскую войну: был старостой курса, членом партийного бюро академии. Привлекали людей к нему простота я задушевность, большой природный ум и неуемная жажда познания, общительность и строгая деловитость. Все эти качества, щедро собранные в одном человеке и именуемые талантливостью, выделяли Рыбалко даже из числа незаурядных людей, которых много было в числе слушателей знаменитой военной академии.

Теперь три товарища — воспитанники «фрунзенки», выпускники 1934 года, — сидели в саду под деревьями, колдуя над картой, разложенной на грубо сколоченном деревенском столе. [305]

Затишье господствовало на передовой. Оттуда изредка доносило приглушенные расстоянием удары разрывов — это какая-то вражеская дежурная батарея вела тревожащий огонь. Порой с нашей стороны солидно, басовито грохало тяжелое орудие, и ответный снаряд уходил далеко во вражеский тыл. Со свистом проносились легкие наши «ястребки», стерегущие небо от чужих железных птиц. Зеленые неспелые яблоки совсем мирно качались на ветках.

Рыбалко в разговор товарищей почти не вмешивался, курил, порой кивал головой, подтверждая свою солидарность с мнением Федоренко, или вставлял короткие реплики.

Яков Николаевич, сначала неторопливо, спокойно, а потом чуть разгорячась, заговорил о Третьей танковой. Она еще не сколочена. Экипажи и машины продолжают прибывать, в танковых корпусах больше половины подразделений созданы заново, мехкорпус формирование не закончил...

 — К чему же ты клонишь, Яков Николаевич, не пойму, — сказал Сандалов.

 — Як тому это говорю, Леонид, что посылать такую армию через многочисленные укрепленные рубежи противника на Орловском выступе едва ли целесообразно. Она идет, как я понимаю, в качестве тарана на Орел, в лоб, но в своем наступлении упрется в Оку и поневоле застопорит.

 — Но наш Брянский фронт не может наступать без танковой армии, — возразил Сандалов.

 — Смотри на карту, — Федоренко многозначительно свел обе руки над синей линией вражеского полукольца. — Думаю, что под Орлом сложилась выгодная для наших войск обстановка. Может, не менее благоприятная, чем под Сталинградом. Уже теперь орловская группировка немцев, по существу, находится в полуокружении. Если нанести одновременный удар крупными силами с севера и юга на Орел, то все вражеские войска окажутся в мешке. Совместить мощный удар армий Баграмяна и Белова с севера с наступлением Рокоссовского им навстречу с юга. Для развития удара с севера и выгодно ввести Третью танковую. Если бы командование Брянского фронта внесло такое предложение в Ставку, оно, вероятно, было бы принято...

Павел Семенович поднял взгляд на Сандалова. Смотрел [306] испытующе, строго, но спокойно. Не требовал — думать толкал. Точно из той давней «академической» поры с ее напряженными размышлениями и горячими спорами над сложными тактическими задачами глянул на старого товарища. «Решай, Леонид, очень это важно...»

Но, видно, одно дело было спорить, будучи слушателем, оппонировать своему же однокурснику в академической аудитории, и совсем по-иному увиделась начальнику штаба фронта его роль в создавшейся ситуации.

 — Ну прежде всего, — отвечал Леонид Михайлович на предложение Федоренко и невысказанную просьбу Рыбалко, — для окружения орловской группировки противника у нас мало сил. Поэтому Военный совет фронта в план Орловской операции заложил более скромную идею: раздробить группировку, громить ее по частям.

 — Выталкивать, хочешь сказать... — заметил Рыбалко.

 — Что поделаешь, Павел, если у нас силенок недостаточно для окружения немцев, — отвечал Сандалов. — Центральному же фронту предстоит отражать наступление крупной немецкой группировки, и вряд ли поэтому Рокоссовский сможет добиться значительных успехов от наступления на Орел своим правым крылом. Наступление на город с севера в этом случае не получит завершения и приведет лишь к образованию большой вмятины в фашистской обороне. Кроме того, мы ослабляем главный удар двух армий Брянского фронта на Орел с востока — наступление, оторванное от других ударов, неизбежно заглохнет...

 — Не забывай, Леонид, — тихо напомнил Рыбалко, — что танкам там придется прорывать долговременную оборону, форсировать Олешню и Оку, преодолевать заболоченные низины и поймы...

 — В этом, пойми, друже, и есть главная загвоздка, — добавил Федоренко.

 — Я, конечно, доложу командующему фронтом ваше мнение, товарищи танкисты, — сказал Сандалов, — но прямо говорю: не скрою от Маркиана Михайловича: по-прежнему считаю, что Третью танковую необходимо использовать именно на нашем Брянском фронте. Я уверен, что она быстро вырвется к Оке, поможет войскам форсировать реку и овладеть Орлом...

 — А если не сумеет вырваться и помочь? — снова тихо, но веско подал реплику Рыбалко. [307]

Сандалов промолчал.

Снова заговорил Федоренко, стараясь убедить начштаба Брянского фронта в разумности предложенного ими, танкистами, плана. Сандалов остался при своем мнении. Рыбалко уже молчал — понял, что переубедить его им не удастся. И только на прощанье сказал, вздохнув:

 — Ну что ж, как говорят: не хочешь шить золотом, куй молотом... Возьмемся за молот...

Танкисты уехали расстроенные. Несколько дней Павел Семенович все же надеялся и ждал: зажужжит ВЧ, и Ставка или Брянский фронт скажут, что их с Федоренко предложение принимается.

Но с каждым днем становилось яснее, что то ли Федоренко и Попов с Сандаловым не доложили в Ставку о желательности пересмотра плана нашей наступательной операции, то ли доложили, да Ставка отвергла его...

Во всяком случае, о каких-либо изменениях плана в Третью танковую сообщено не было.

А потом наступили события настолько важные, что Рыбалко и думать позабыл об их поездке с Федоренко в штаб Брянского фронта к Сандалову.

Уже гремела, содрогалась, полыхала Курская дуга.

Уже сорвалось вражеское наступление, заносчиво, но недальновидно названное «Цитаделью», и уже начали ответное наступление три наших фронта — Западный, Брянский и Центральный, осуществлявшие свой план, который имел кодовое наименование — верное и грозное — «Кутузов». И «Кутузов» сокрушал «Цитадель»!

Настал час, когда для развития успеха общевойсковых армий потребовались танковые соединения.

Армия спешно завершала деформирование в лесах юго-западнее Плавска, близ станции Горбачеве.

Вечером 17 июля долгожданный, но все же внезапный телефонный звонок из Генштаба напрочь отрезал «мирный», предбоевой этап жизни Третьей гвардейской танковой от всего, что ей отныне предстояло свершить. Армия передавалась в подчинение командующего Брянским фронтом генерал-полковника М. М. Попова.

Под покровом короткой летней ночи танковые и мотострелковые бригады армии успешно и скрытно для противника совершили марш и с рассветом, достигнув района сосредоточения, укрылись в лесах.

Ранним утром 18 июля на выгоне у деревни Дерюжки, в которой по-прежнему располагался штаб фронта, [308] приземлился легкий самолетик У-2, любовно именуемый «огородником» или «кукурузником». Генерал Рыбалко легко выбрался на землю и, слегка опираясь на палочку, пошел к ожидавшему его «виллису», присланному Поповым. Едва он вошел в штабную избу, поздоровался, уселся, вынул карту, началось оперативное совещание — дорога была каждая минута. Рыбалко и его начальник штаба генерал В. А. Митрофанов, Попов, начальник штаба фронта генерал Сандалов, командарм-3 генерал А. В. Горбатов, представитель Ставки маршал артиллерии Н. Н. Воронов отработали детали завтрашнего ввода в прорыв танковой армии. Она не была снабжена переправочными средствами для форсирования Оки, поэтому часть машин Рыбалко заблаговременно подготовил для преодоления реки по дну. Для прикрытия танкистов с воздуха фронт предусмотрительно выделил две зенитные дивизии и целый истребительный корпус. (Ни один немецкий самолет в те дни не сумел достичь района сосредоточения армии — вражеских стервятников отгоняли или сбивали.)

Третья гвардейская танковая армия изготовилась к наступлению. Враг не сумел дознаться о ее сосредоточении. Удар танкистов должен был стать для немцев неожиданным.

...Звонок в середине дня из Генштаба не одного генерала Сандалова ошеломил неожиданностью нового распоряжения.

 — Центральный фронт, — говорил генерал А. И. Антонов, — отбросил сегодня противника на прежний, сильно укрепленный рубеж и организует его прорыв. Чтобы помочь Рокоссовскому, Верховный Главнокомандующий приказал перенацелить армию Рыбалко на направление Становой Колодезь, Кромы для нанесения удара совместно с Центральным фронтом по тылам противника и его уничтожения.

 — Но у нас все подготовлено к вводу этой армии... — и огорошенный Сандалов перечислил заместителю начальника Генштаба доводы, которые фронту казались очень серьезными, а сейчас перед новым приказом потеряли свое значение, потому что Антонов говорил от имени Верховного Главнокомандующего.

 — Организуйте радиосвязь Рыбалко со штабом Рокоссовского, — сказал напоследок Антонов. [309]

Что ж, на фронте случается всякое — на то и война. Павел Семенович отдал новые распоряжения — теперь боевая задача увязывалась с действиями Шестьдесят третьей армии генерала В. Я. Колпакчи, чрезвычайно обрадовавшегося неожиданному повороту дела. Закипела работа в штабах обеих армий. Генералу Митрофанову особенно трудно пришлось — необходимо было изменять не только приказ по армии, но даже и карты новые выдавать командному составу. Справиться! Успеть!

То был почти невыполнимый вариант — за полсуток нацелить армию на другое направление. Но это надо было сделать — и это делалось.

Почти всю ночь на 19 июля наша авиация бомбила вражеские ближние и дальние тылы. Разведка обнаружила сосредоточение фашистских танковых дивизий на пути предстоящего прорыва армии Рыбалко, и теперь мощными бомбовыми ударами расчищался танкистам путь. И всю ночь двигались соединения и части армии в район нового сосредоточения. По ослепшим от темноты дорогам шли Двенадцатый и Пятнадцатый танковые корпуса И. М. Зиньковича и Ф. Н. Рудкина, Второй мехкорпус И. П. Корчагина, Девяносто первая бригада И. И. Якубовского, самоходно-артиллерийская бригада, полки ствольной и реактивной артиллерии. Это была могучая силища, способная взламывать оборону противника, наносить мощные, таранные удары, рвать вражеские коммуникации в глубоких рейдах.

В белесом предутреннем тумане, поднимающемся из лощин, огромные танки и самоходки, тягачи и орудия, грузовики, «катюши» с их вздыбленными рельсами, казалось, плыли над дорогами, мостами, полями созревающей ржи, черными трубами сгоревших деревень.

С рассветом Третья танковая нырнула в леса, растворилась, исчезла в них.

Рыбалко и Мельников отправились на командный пункт армии. Усталые, голодные, изнервничавшиеся за минувшие сутки невероятного, сверхчеловеческого напряжения, присели в пропахшем свежевырытой землею и мокрой травой блиндаже, переглянулись, улыбнулись друг другу:

«Справились! Успели!»

Рыбалко потянулся к трубке ВЧ. Командующий фронтом отозвался с КП командарма-3. [310]

 — Скоро начнем, Павел Семенович, — услышал Рыбалко звучный, бодрый голос генерала Попова.

И вот приказ командующего фронтом получен. Давя, уничтожая, сметая с пути очаги сопротивления, танки Рыбалко вышли к селу Протасово. Выполняя директиву Ставки, командующий повернул армию на юго-запад, к Становому Колодезю. Сопротивление противника возрастало — из глубины его расположения подоспели и заняли подготовленный ранее оборонительный рубеж две танковые дивизии и одна пехотная с противотанковой артиллерией. Третья танковая сумела ускорить наступление двух общевойсковых армий, но свою задачу — выйти на оперативный простор и во взаимодействии с пехотой уничтожить мценскую группировку противника — выполнить не сумела. Армия принуждена была ввязаться в невыгодные для нее бои с опорными пунктами немцев.

Через сутки после ввода ее в прорыв, днем 20 июля, генерал Попов в разговоре с Верховным Главнокомандующим решительно доложил, что наступление Рыбалко на Становой Колодезь не сулит успеха, что армия несет большие потери. Комфронта добился согласия на поворот Третьей танковой на прежнее направление — от Протасово на Отраду. Павел Семенович, получив от Попова этот приказ, вздохнул с облегчением. Уже в сумерках танкисты Рыбалко и пехотинцы Горбатова («тезки» — обе Третьи армии) вышли к Оке. Форсировать ее с ходу на плечах отступающего противника не удалось, и Ставка приказала: вновь рокироваться влево, в полосу Шестьдесят третьей армии, для удара на тот же Становой Колодезь...

Генерал Рыбалко принял решение: для действий на новом направлении двинуть свой второй эшелон — корпус Зиньковича и бригаду Якубовского. Танковый и механизированный корпуса Рудкина и Корчагина, понесшие серьезные потери, стали вслед за ними.

И вновь — неудача. Сильный огонь противотанковой артиллерии, танков и штурмовых орудий врага выводит из строя машины, даже надежные, верткие «тридцатьчетверки» горят, полыхают дымными кострами среди черных частых кустов разрывов.

Ночью звонит в штаб Брянского фронта Верховный. Генерал Попов в войсках, и трубку берет Сандалов.

 — Почему Рыбалко до сих пор не занял Становой Колодезь? Передайте командующему, что я недоволен управлением танковой армией. [311]

Отбой — короткие гудки. Когда Верховный Главнокомандующий не произносит приветственных и прощальных слов, значит он сильно раздосадован. Вскоре звонит Попов, — он уже связывался с Москвой и знает о разговоре Верховного с Сандаловым, — и диктует для Рыбалко распоряжение: «Хозяин приказал 22.7 овладеть Становой Колодезь. Еще раз требую направить И. П. Корчагина (мехкорпус) через Моховое на Становой Колодезь, чтобы совместным ударом с М. И. Зиньковичем (12-й танковый корпус) уничтожить противостоящего противника. Попов. 1.20. 22.7».

С тяжелым сердцем Маркиан Михайлович отдавал, а Леонид Михайлович отправлял приказание Рыбалко. Не выполнить распоряжение Верховного Главнокомандующего — подобное совершенно исключалось, и в то же время оба генерала ясно понимали: за речонкой Оптуха, перед Становым Колодезем, — сильный оборонительный рубеж врага, и для того чтобы его прорвать, недостаточно ударов с ходу поредевших танковых и механизированных бригад. И еще понимали они, как недальновидно, местнически поступили, отвергнув месяц назад предложение Федоренко и Рыбалко об ударе с севера и юга на Орел, в обход всех этих обращенных на восток укреплении врага.

Вскоре Третью танковую вывели во второй эшелон, а затем передвинули на юг, к Рокоссовскому. Под Орлом она так и не смогла вырваться на оперативный простор. Однако сыграла важную роль в разгроме вражеской группировки, а значит, выполнила основную свою задачу. И не случайно по телефону генерал Попов благодарит Рыбалко и его танкистов за хорошую боевую работу и желает им дальнейших успехов. Потом трубку берет Сандалов. Они встретились и прощаются как старые друзья. Павел Семенович не упоминает о памятном разговоре троих бывших «фрунзенцев» — зачем травить Леониду душу, когда он сам все осознал?..

В составе Центрального фронта, которым командовал К. К. Рокоссовский, Третья танковая прорвала вражескую оборону на участке Тринадцатой армии генерала Н. П. Пухова. Форсировав речку Крому, танкисты вывели пехоту на плацдарм, и она медленно, но настойчиво начала продвижение через многочисленные оборонительные рубежи противника.

Выйти на оперативный простор танкам и здесь не удалось. [312] Рыбалко был этим удручен, но не подавлен. Пусть не стремительным сокрушающим ударом, а в результате последовательных наступательных операций, но все-таки орловская группировка врага была разгромлена. Под Орлом и Курском Красная Армия впервые за войну не только сдержала врага и отбросила его, но и сама перешла в решительное наступление, и не зимой, как на Волге, а летом.

Пусть нам еще не всегда хватало опыта в планировании и проведении крупных наступательных операций. Это было делом будущего. Но самое главное — гвардейцы-танкисты дрались прекрасно. Среди многих геройских дел рыбалковцев выделился подвиг танкового экипажа Михаила Окорокова. Военный совет представил сотни героев к наградам, а на гвардии лейтенанта Окорокова послали реляцию во фронт — ходатайствовали о присвоении ему звания Героя Советского Союза. В бою этот юноша действовал мужественно и расчетливо. В поединке с «тигром», лобовую броню которого пушка «тридцатьчетверки» не пробивала, лейтенант сбил гусеницу вражеской тяжелой машины. А когда «тигр» развернулся, всадил ему снаряд в борт. Вскоре лейтенанту удалось подбить самоходную установку «фердинанд». Загорелась и «тридцатьчетверка». Экипаж покинул танк, забаррикадировался в ближайшем деревенском доме и отбивался до последней гранаты, до последнего патрона. Помощь, к счастью, подоспела вовремя.

Генерал Рыбалко сам вручал награды отличившимся.

Широким фронтом по всем дорогам, прямехонько нацеленным на запад, шла, неслась, катилась вперед лавина танков, машин, орудийных упряжек, повозок.

То возвращалась на Украину могучая, закаленная в сражениях Советская Армия-освободительница.

Третья гвардейская танковая наступала в полосе, достигавшей 70 километров. За последние двое с небольшим суток перед выходом к Днепру ее танковые и мотострелковые бригады, артиллерийские и эрэсовские полки — «катюши» — преодолели почти 200 километров. На исходе 21 сентября передовые ее части подошли к реке.

Форсировать Днепр танкистам армии Рыбалко предстояло у широкой излучины близ селений Большой и Малый Букрин. Командующий, член Военного совета и начальник [313] штаба армии побывали здесь и лично осмотрели район форсирования.

С низкого песчаного левого берега просматривались в бинокль высокие кручи и лесистые овраги противоположной стороны.

 — Должно быть, в этих местах располагались владения гоголевского Вия, — пошутил Рыбалко.

На той, западной, стороне ни одного огонька, даже выстрелов не доносится. Затаился враг. Рассчитывает отсидеться за широкой водной преградой.

Табельных переправочных средств для танков у армии нет. Поэтому первыми пойдут через реку на подручных средствах автоматчики танковых и мотострелковых бригад. Подручные средства — это все, что может держаться на воде и с помощью чего сумеет переправиться на ту сторону хоть один солдат: плащ-палатка, сложенная конвертом и набитая сеном; наспех залатанная рыбачья лодка; бревно или доска; створки ворот или дверь; плот на пустых бочках из-под бензина... Мотострелки уже разбирают на берегу какие-то строения, похожие на рыбачьи сараи, тащат к воде...

Глядя на них, командующий что-то, по ассоциации, припоминает.

 — Построили той семье дом? — поворачивается он к Мельникову.

 — В лучшем виде, — с гордостью отвечает Семен Иванович. — Сто лет в нем проживут.

...Армия после Курской битвы закончила доформирование и выдвигалась из резерва Ставки в полосу действий Воронежского фронта. Рыбалко и Мельников, как они это постоянно делали, поехали по маршруту, которым предстояло идти соединениям и частям. На окраине недавно освобожденной полуразрушенной деревеньки двое мальчишек и девочка что-то копали. Возле них, привязанный к колышку, пасся теленок, тоже, как и дети, тощий, смирный...

 — Останови! — приказал командующий водителю. — Что делаете тут, ребята?

 — Землянку роем, товарищ генерал, — ответил старший мальчишка, тот, что побойчей.

 — Откуда вы?

 — С Донбассу.

 — А дэ ж ваша маты? — перешел Рыбалко на русско-украинский говор. [314]

 — Занэдужала. Лежить у добрых людей.

 — А батько?

 — Вин воюе.

 — Письма от него маетэ?

 — Ни...

 — А кто ж вин був?

 — Шахтар, вугилля рубав. Нас было погнали в Нямеччину, да радянськие видбылы.

 — Где ж вы жили? — спросил Мельников.

 — Где придется. Некоторые деревенские пускали, а кто и боялся: батька-то наш партийный был... Теперь вот решили хоть земляночку вырыть... к зиме...

Генералы переглянулись.

 — Павел Семенович, — сказал Мельников, — поставим детям дом, а? Как посмотришь? Семье солдата... Саперы сейчас свободны. С места нашего формирования перевезут домик и мигом отладят его.

Рыбалко кивнул:

 — Действуй, Семен Иванович.

 — Жеребного ко мне! — приказал Мельников адъютанту и, когда явился командир саперной роты, отдал распоряжение...

 — Значит, построили, говоришь? — задумчиво переспрашивает командарм.

 — Через несколько часов привезли сруб. Старались хлопцы, как на стахановской вахте, — стосковались по мирной работе. Солому на крышу положили, окна застеклили... Собрались уезжать, а ребятишки спрашивают меня: «Дяденька, а как вас зовут и того генерала, что с нами вчера говорил?» — «Неважно, — отвечаю, — живите себе на здоровье». Мать их пришла: «Подождите, я у соседей самогону позычу, выпейте». — «Нельзя, — говорю, — ни мне, ни солдатам, мы норму наркомовскую получаем». — «За кого же мне бога молить?» — спрашивает. «За Советскую власть», — говорю. Распрощались и уехали.

 — Добре! — сказал командующий.

На рассвете 22 сентября четверо солдат-добровольцев из Пятьдесят первой танковой бригады, все молоденькие, по 18–20 лет, комсомольцы — Иванов, Петухов, Сысолятин, Семенов — с партизаном-проводником первыми на лодке пошли через Днепр. На той стороне они тотчас завязали перестрелку, отвлекая на себя внимание противника. (Все четверо удостоились звания Героя.) Через [315] несколько часов на том берегу уже высадилась их рота во главе с гвардии лейтенантом Синашкиным и группа партизан в 120 человек. Через полсуток на плацдарме уже дрался мотострелковый батальон гвардии капитана Балаяна.

Через сутки, когда подошел понтонный батальон, переправились танки (на каждый понтон — «тридцатьчетверка» и отделение пехоты). Еще через неделю плацдарм в Букринской излучине, имевший по фронту 11 и в глубину 6 километров, вместил основные силы двух общевойсковых армий и мотострелковые части Третьей танковой.

Но все же противник успел подтянуть несколько дивизий, в их числе танковую и моторизованную, и яростно атаковал, бомбил, обстреливал, откатывался, затем вновь и вновь бросал в бой пехоту и танки. С восточного берега мощно поддерживали защитников плацдарма многочисленные артиллерийские части и соединения, на них трудолюбиво, отважно работала фронтовая авиация.

Генерал Мельников дни и ночи находился на строительстве деревянного моста через Днепр. Его сооружал инженерный батальон армии, на помощь которому явилось свыше 2 тысяч добровольцев из местного населения. Работали днем и ночью — под обстрелом и бомбежками, несли потери, но ни на час строительство не прекращалось. На двенадцатые сутки с начала работ по мосту открылось движение — едва стемнело, пошли «тридцатьчетверки» танковых корпусов генералов М. И. Зиньковича и К. Ф. Сулейко, грузовики с боеприпасами, потянулись тягачи, везущие на плацдарм тяжелые гаубицы-пушки Семнадцатой артиллерийской дивизии прорыва генерала С. С. Волкенштейна.

Но легче на плацдарме не стало — подтянул значительные силы противник и непрерывно ожесточенно атаковал, обрушивал бомбовые удары. Сжатые в маневре оврагами, буграми, танкисты Рыбалко несли тяжелые потери в людях и технике. На глазах всей армии геройски погиб экипаж лейтенанта Александра Коняхина. Его горящая «тридцатьчетверка» не вышла из боя, а ринулась таранить одну из ползущих к командному пункту вражеских бронированных машин. От пылающего, несущегося вперед танка шарахались в стороны «тигры» и «пантеры», подставляя борта под удары других «тридцатьчетверок».

Погиб от вражеской бомбы командир Шестого гвардейского [316] танкового корпуса, воевавший в Третьей танковой армии с первых дней. Рыбалко вообще тяжело переживал гибель боевых товарищей, смерть же Митрофана Ивановича его потрясла. Он очень любил мужественного, решительного Зиньковича, считал его талантливым, многообещающим военачальником. Когда появлялся этот черноглазый, темноволосый тридцатисемилетний красавец генерал, скорый в делах и речах, порывистый и общительный, Павел Семенович сам преображался, точно молодел, сыпал шутками, пословицами, охотно и очень заразительно смеялся. Вообще у командующего была любопытная черта: он влюблялся в хороших людей и ими мерил окружающих. Но и ругал он своих любимцев, и промахов им не прощал, и строже спрашивал с них. В Третьей танковой уже знали: Рыбалко среди многих командиров в армии особенно отличает таких, как Мельников, или Зинькович, или комбриг-53 Василий Архипов, или комбриг-91 Иван Якубовский, — он откровенно светлел при них, но их же всегда посылал на самые тяжкие, самые ответственные боевые дела. И велика и трудна была честь попасть в число «любимых батиных сынов».

...Позвонил командующий Первым Украинским фронтом генерал армии Ватутин. Голос Николая Федоровича мощно зарокотал в трубке:

 — Товарищ Рыбалко, посылаю тебе нового комбрига, подполковника Драгунского, на Пятьдесят пятую танковую, встреть его. Произвел на меня и члена Военного совета хорошее впечатление — офицер, видно, боевой и дельный...

У въезда на «мельниковский» мост к новоназначенному комбригу подошел офицер, козырнул, спросил вежливо:

 — Вы подполковник Драгунский?

 — Так точно.

 — Я из отдела кадров хозяйства Рыбалко. Приказано сопровождать вас к командующему армией.

 — А как вы меня узнали? — заинтересовался подполковник.

 — Очень просто. Попросил фронтовых кадровиков описать вашу внешность. Вам трудно было бы сразу найти нас на плацдарме. Знаете, войск много и к тому же бомбежки, обстрелы...

 — Знаю, я воюю с первого дня войны, и все в танковых частях... [317]

Офицер покосился на ордена подполковника, на золотые нашивки тяжелых ранений.

 — Командующий завел такой порядок: о прибывающих в армию мы обязаны заботиться...

 — Значит, в танковых войсках полный порядок, — весело сказал подполковник.

 — Еще какой! В хозяйстве Рыбалко гвардейский порядочек.

Они шли по мосту. Едкая, кислая вонь сгоревшей взрывчатки не могла перебить чудесного смолистого запаха, который источали свежеструганные доски настила.

 — Недавно мост построили? — спросил подполковник.

 — Не так уж давно. Только его каждый день приходится латать — то снарядом повредит, то бомбой...

В воду, вздымая пенные фонтаны, часто падали снаряды и мины. Теперь уже не только удары орудий, но и пулеметные очереди слышались отчетливо. Бомбежка застала обоих офицеров, к счастью, уже на берегу. Драгунский оглянулся на мост. На него, вырвавшись из облачков серых зенитных разрывов, пикировал «юнкерс». Они забежали в воронку, легли. Над самыми головами пронесся черный, гремящий выстрелами самолет.

КП армии укрылся в глубоком, с отвесными стенами, овраге, густо поросшем кустарником. В ямах-укрытиях стояли автобусы, грузовые и легковые машины и бывалый, весь в шрамах и вмятинах, тяжелый КВ.

 — Танк командующего, — сказал офицер. В тоне его подполковник почувствовал глубокое уважение к тому, кто ездит на этом танке-ветеране. — На днях немец недалеко отсюда засек танк Павла Семеновича, навел авиацию. Только генерал отъехал, в то место — бомба. В этот раз повезло командующему. Потом он шутил, что теперь ему до ста лет непременно жить придется...

Стояли суровые, подтянутые часовые с автоматами. С воздуха КП явно не просматривался — в армии умело соблюдали маскировку.

Кадровик привел подполковника к входу в один из десятка блиндажей, врезанных в бугор, дисциплинированно простился, поднеся руку к пилотке и щелкнув каблуками заношенных сапог.

В просторной землянке за дощатым, грубо отесанным столом сидел над картой генерал Рыбалко. Когда подполковник вошел, он поднялся, одернул китель и тоже стал [318] по стойке «смирно». Выслушав доклад о прибытии, генерал подал руку, но не усадил вошедшего, а довольно долго внимательно вглядывался в него. Составил, видно, какое-то мнение и тогда, чуть припадая на обе ноги, прошелся по землянке, спросил:

 — С этим участком фронта вы знакомы?

 — Нет, товарищ командующий. Я только что из госпиталя.

 — Как здоровье сейчас?

 — Хвалиться нечем, но воевать силенок хватит.

 — Тогда слушайте обстановку.

Глаза у генерала блестящие, зоркие. Наголо обритая голова, пожалуй, чересчур крупная для небольшой, плотной, слегка сутулой фигуры. Голос звонкий, но без начальственного металла, тон спокойный, деловой.

 — На нашем Букринском плацдарме, который в ста километрах южнее Киева, — объяснял, водя рукой по карте, командующий, — идут затяжные бои. Воюем и днем и ночью. Сюда стянуты крупные силы немцев. Элемент внезапности нами потерян, хотя враг и понял уже, пожалуй, что нас он не столкнет в Днепр. Однако нам Киев трудновато брать отсюда, возможно, придется перегруппироваться и ударить с другого плацдарма. Мы должны быть готовы к перегруппировке.

Вгляделся — все ли понял новый комбриг, отложил карту, снова пошел трудной походкой по землянке.

 — Бригаду, подполковник, вручаю вам потрепанную, танков в ней мало. Бывший ее командир допускал большие просчеты. Немедленно, сегодня же вступите в командование и наведите должный порядок. Офицер связи, прикомандированный к вам, ждет вас в соседней землянке. Желаю успеха, товарищ Драгунский.

Теперь пожатие мягкой руки было продолжительнее, взгляд теплее. Командующий уже принял комбрига-55 «под свое крыло».

В строжайшей тайне готовилась рокировка Третьей гвардейской танковой и Седьмого артиллерийского корпуса прорыва (его Семнадцатая дивизия воевала бок о бок с танкистами на Букрине) на Лютежский, расположенный севернее Киева плацдарм. Предстоял двухсоткилометровый марш по Левобережью, едва ли не на глазах противника.

Части армии уходили ночами, оставив свои работающие на обычном режиме радиостанции и соорудив из [319] дерева и земли макеты танков. Кочующие орудия из Семнадцатой дивизии еще несколько дней, вплоть до наступления, вели огонь по противнику, который и не заподозрил, что у него из-под носа русские вытащили мощную танково-артиллерийскую армаду и передвинули ее далеко на север. Удалось осуществить операцию в течение трех последних ночей октября. К счастью, и погода была нелетная — вражеская авиация сидела на своих аэродромах.

Этой блестяще осуществленной перегруппировкой непосредственно руководили заместитель Ватутина генерал Гречко и командарм-3 Рыбалко.

3 ноября, на рассвете, началась на Лютежском плацдарме артиллерийская, а затем и авиационная подготовка. Уже в первый день, чтобы преодолеть сильное сопротивление противника, командующим общевойсковыми армиями пришлось ввести в сражение свои вторые эшелоны и резервы. Высшего напряжения бои достигли утром следующего дня. Осенний моросящий дождь размыл дороги, скрыл от артиллеристов и летчиков цели на переднем крае и в глубине позиций неприятеля. Пехота, понеся большие потери от огня неуничтоженных очагов сопротивления, медленно прогрызала немецкую оборону.

Во второй половине дня командующий фронтом отдал приказ изготовившейся для наступления Третьей гвардейской танковой армии: «Вперед!» Еще не была прорвана оборона в тактической глубине, и танки должны были помочь пехоте.

Танковая лавина, обогнав наступающие стрелковые части, покатилась по лесным дорогам, через пригородные киевские места в обход украинской столицы. Подходившие немецкие резервы сшибались с ходу. Быстро темнело, и Рыбалко отдал бригадам приказ атаковать с зажженными фарами, с включенными сиренами, вести интенсивный огонь из пушек и пулеметов безостановочно.

Эта ночная атака сотен воющих и грохочущих, стреляющих и ослепляющих огнем танков была почти фантастическим, устрашающим зрелищем. Враг не выдержал, покатился вспять. Отбиты Пуща Водица, Беличи, Святошино. Перерезана дорога для отхода немцев на Житомир. Поздний ноябрьский рассвет — после огненной бессонной победной ночи. Танковая армия Рыбалко совершает то самое свое главное, ради чего она вызвана к жизни и существует: мощно и стремительно рвется вперед, [320] сквозь сумерки и непогоду, долгая оборонительные линяй и сопротивление ошеломленного врага, нарушает работу тылов, режет коммуникации, наводит панику в штабах и громит спешно марширующие к фронту резервы. Уже нет у противника стабильного фронта. Уже не знают в точности педантичные немецкие генералы, где их части, а где передовые отряды грозной танковой армии Рыбалко. На дорогах, уже далеко за Киевом, русские танки, русская и чешская пехота полковника Свободы на бронетранспортерах и грузовиках, «катюши» ревут у Борщаговки, артиллерия, сопровождающая танки, бьет по Крюковщине, у станции Жуляны навстречу танкистам с тыла атакуют партизаны. Полыхают самолеты на аэродроме у Жулян, взрываются цистерны с горючим.

По радио командиры бригад принимают приказ Рыбалко:

 — Говорит Громов, говорит Громов. Драгунский и Головачев, не задерживаться, вперед — на Вету Почтовую, на Васильков!

Мимо радостных, возбужденных людей, приветствующих своих освободителей, несутся танки по дорогам на юго-запад. Хлещет стылый дождь, огрызается вражеская артиллерия, но люди не расходятся, кричат, машут, плачут. Стоит танкистам и мотострелкам где-нибудь остановиться, их окружают, целуют, пытаются чем-нибудь угостить.

К вечеру 6 ноября, в канун Октябрьского праздника, Рыбалко и Мельников догнали Пятьдесят пятую танковую бригаду. Штаб ее расположился на окраине Василькова, в двухэтажном заброшенном доме.

Увидев генералов, подполковник Драгунский отложил мятую карту (танкисты карты носили за голенищами сапог), быстро поднялся из-за стола.

 — Товарищ командующий, вверенная мне бригада...

В комнате жарко пылала раскаленная железная печурка, неярко светили аккумуляторные фонари.

 — Хорошо живете, хлопцы, — весело проговорил Рыбалко, — тепло, светло, вроде и войны нет...

У Павла Семеновича лицо желтое, отечное, но он возбужден победою, оживлен и явно стремится преодолеть недомогание. К огню не идет, хоть и зазяб.

 — Комбриг, ваша бригада сможет завтра драться?

 — Сможет, товарищ командующий! Водителям только нужно немного отдохнуть — третью ночь без сна... [321]

 — Хорошо, — охотно соглашается Рыбалко. — До утра вас не тронем, а завтра... Давайте карту! Смотрите: вот Фастов, а вот село Паволочь. Ваша бригада в качестве передового отряда армии должна обойти город с юга, прорваться немцам в тыл и овладеть селом. В затяжные бои не ввязываться. Дальше Паволочи не идти, обеспечьте подход главных сил армии. Правее вас с такой же задачей выходит Пятьдесят четвертая мехбригада полковника Лупова. Начать действовать в девять часов утра. Ясно?

 — Ясно, товарищ командующий. Но я не имею связи со штабом корпуса, не знаю, где он находится и как доложить о полученной от вас боевой задаче.

Рыбалко одобрительно кивнул. Добро вгляделся в молодое, энергичное и, несмотря на усталость, оживленное лицо комбрига.

 — Не беспокойтесь. Я это сделаю сам. Проводите нас с членом Военного совета.

Ночь по-осеннему черна. Водитель на минуту посветил фонариком. У машины командующий остановился.

 — С рассветом уходи отсюда, иначе фриц задаст тебе жизни, — сказал он тоном заботливого старшего друга (Мельников по опыту знал: теперь сердце командующего открыто для боевого комбрига, который отныне стал «любимым сыном»).

Рыбалко понизил голос и, точно большую тайну выдавая, добавил:

 — Действиями вашей бригады, подполковник, командующий фронтом доволен. Насколько мне известно, генерал армии Ватутин представил вашу Пятьдесят пятую к наименованию «Васильковской». Сегодня ночью ожидается приказ Ставки.

Подал руку комбригу:

 — Верю вам и надеюсь, что завтра возьмете Паволочь. Задача трудная, но почетная. Это будет хороший подарок Родине в честь двадцать шестой годовщины Октября.

Бригада подполковника Драгунского выполнила приказ: вышибла немцев из Паволочи и отбивала все попытки врага вернуть себе село обратно. Через три дня радисты бригады, безуспешно пытавшиеся связаться со штабом корпуса или армии, наконец услышали голос своего командующего: «Говорит Громов. Поздравляю с победой. [322] Организуйте круговую оборону. Громите врага в тылу, мы идем к вам».

Но прийти не удалось — последовал сильный вражеский контрудар, и армия вынужденно перешла к обороне. К Паволочи прорвались остатки разбитой бригады Лупова. У Драгунского кончались боеприпасы и горючее, враг бомбил, обстреливал, атаковал непрерывно. Но танкисты верили: генерал не оставит их в беде.

Так оно и произошло.

Через несколько дней, к вечеру, над селом зарокотали моторы. Преследуемый «мессершмиттами», над самыми крышами летел «король воздуха» — «кукурузник». Он сел на огороде, и раздосадованные «мессеры» убрались. Через десяток минут автоматчики привели к комбригу двух молодых пилотов. Это были ребята из эскадрильи связи Третьей танковой армии. Они передали пакет от командующего. В приказе Рыбалко значилось:

«Сегодня ночью ударом в северном направлении прорвать оборону. Разведать части противника, выйти из леса севернее Ставища. Вас встретят. Артиллерия обеспечит выход. Сигналы прохода через наши войска передадут летчики. Громов».

У-2 улетел. Комбриг приказал уничтожить оставшиеся без горючего грузовики. Жители тепло проводили танкистов, шедших на прорыв. Рейд по тылам врага был удачным. Верные, надежные «тридцатьчетверки» пробили колонне дорогу к своим. За рекой Каменкой, ставшей линией фронта, бригаду нетерпеливо ждали. Когда Драгунский явился в штаб армии на окраине Фастова, Рыбалко не узнал своего комбрига — настолько тот похудел, почернел, оброс щетиною.

 — Подождите в соседней комнате, я занят. Прошло полчаса. Вдруг комбриг-55 услышал громкий, радостный и сердитый вместе, голос Рыбалко:

 — Да как же вы мне не сказали?! Давайте его сюда! Быстро! Ведь я его не узнал, такого помятого и заросшего. Входи, Драгунский, милости просим, входи!

Едва комбриг вошел, Павел Семенович протянул ему обе руки:

 — Обед сюда! Парикмахера сюда! Чаю сюда! Все, что есть вкусного, сюда! Садись, я сейчас позвоню Ватутину. Снял трубку и звонко, по-молодому доложил:

 — Товарищ генерал армии, вышло! Драгунский здесь, у меня. Вышло! [323]

Влажным выразительным взглядом обласкал комбрига:

 — Командующий фронтом просил передать бригаде благодарность. Действиями ее личного состава он доволен.

А когда подполковник обстоятельно доложил обо всем, сказал генерал:

 — Не переживай, что вывел из строя часть техники. Это решение разумное, правильное. Так считает командующий, и я к нему присоединяюсь целиком и полностью. Знай, однако, мой друг: не скоро враг сложит оружие. Потребуются еще долгие месяцы борьбы. Полную победу принесут люди. Танки, машины, минометы — дело наживное...

В трудных оборонительных боях под городом Малином, куда Рыбалко послал Пятьдесят пятую бригаду в помощь командарму-60 И. Д. Черняховскому, Драгунский был тяжело ранен и увезен в госпиталь. Однако генерал Рыбалко никогда не забывал доблестных своих офицеров. В апреле сорок четвертого (армия в это время доформировывалась на Тернопольщине) в харьковский госпиталь приехал офицер из округа. Он вручил Драгунскому ордена Красного Знамени и Красной Звезды — за Киев и Паволочъ — и полковничьи погоны. На раненого это событие подействовало, должно быть, нисколько не хуже, чем самое редкое лекарство. А вскоре пришло письмо от начальника отдела кадров армии полковника Меркульева: «Генерал вызвал меня, интересовался твоим здоровьем, приказал отправить посылку с продуктами, а главное — передать следующее: милости прошу вместе кончать войну».

Полковник Драгунский приехал перед самой Львовско-Сандомирской операцией. Это наступление войск Первого Украинского фронта под командованием маршала Конева завершило освобождение от врага Украины и вывело наши армии к Висле. Решающую роль в сражении за Львов и Перемышль сыграли танковые армии генерал-полковников Рыбалко и Лелюшенко — Третья гвардейская и Четвертая.

На третий день наступления — 16 июня — Третья танковая была введена в прорыв — узкий, шести-восьмикилометровый коридор близ деревни Колтов. Фланги прорыва прикрыли от ударов врага артиллеристы генерала С. С. Волкенштейна. Следом за Третьей в коридор вошла армия Д. Д. Лелюшенко. Через несколько дней крупная [324] группировка вражеских войск оказалась в окружении в районе города Броды. А обе танковые армии шли вперед, беря в гигантское кольцо Львов и прикрывавшие его немецкие дивизии.

Действия танковой армии Рыбалко отличались смелостью оперативного решения и дерзостью в его осуществлении. С зажженными фарами, на полной скорости пролетели по узкому лесному коридору танкисты корпусов В. А. Митрофанова, В, В. Новикова, И. П. Сухова, бригады И. И. Якубовского. Успех решали внезапность и стремительность удара. По размытым дождями просекам выносились бригады к узлам дорог, обходили опорные пункты врага, с марша атаковали и сбивали его заслоны. Рыбалко торопил своих командиров — требовал повысить темп наступления, смело оставлять позади и на флангах немецкие гарнизоны, которыми предстояло заняться поспешающей за танкистами пехоте.

Танки, тяжело увязая в грязи по самые днища, упрямо шли и шли на запад. Мощные тягачи на подъемах вытаскивали застрявшие автомашины с боеприпасами, горючим, продовольствием. Конечная задача операции была — вырваться к Висле и форсировать ее на плечах отступающего противника.

Через две недели после начала наступления — 29 июля — танкисты Рыбалко увидели впереди широкую свинцово-серую гладь реки.

Это была Висла!

Войска Третьей гвардейской танковой армии только еще подходили к Висле, а генерал Рыбалко на своем командном пункте повесил план Большого Берлина. Изучал подступы к фашистской столице, запоминал названия улиц, площадей, парков, оценивал с военной точки зрения месторасположение тюрем и кладбищ, дорог и автострад, правительственных учреждений и промышленных предприятий.

Уже по Германии шли войска Первого Украинского, когда однажды в штабе фронта, оставшись с глазу на глаз с Рыбалко, маршал Конев сказал тихо, доверительно, словно бы по секрету (лицо Ивана Степановича было спокойным, но глаза блестели, выдавая волнение):

 — Имей в виду, Павел Семенович, Берлин будем брать...

И Рыбалко, тоже «потихоньку», исподволь стал настраивать [325] своих танкистов на мысль о том, что им обязательно придется штурмовать логово фашистского зверя.

Перед наступлением с Сандомирского плацдарма, вручая Золотые Звезды Героев трем друзьям — «танковым мушкетерам», командирам бригад, полковникам Александру Головачеву, Захару Слюсаренко, Давиду Драгунскому, сказал:

 — Следующие награды желаю получить в Берлине...

На Нейсе танки Третьей гвардейской прорывали оборону вместе с пехотой. Рыбалко стоял на берегу, наблюдая, как «тридцатьчетверки» с задраенными люками, не дожидаясь наведения мостов, пошли через реку вброд, выбрасывая из выхлопных труб фонтаны воды. На одной из машин командующий разглядел задорную надпись:

«У меня заправка до самого Берлина».

Накануне получения от маршала Конева директивы, в которой говорилось о форсировании Шпрее и развитии стремительного наступления с выходом на южную окраину Берлина, сидел Рыбалко в кабинете какого-то сбежавшего эсэсовского чина. Постучавшись, вошла жена немца и, льстиво улыбаясь, положила перед генералом книгу. Это был «Атлас командира РККА». На нем был штамп библиотеки Полтавского Дома Красной Армии. Фашист украл «Атлас» и притащил в свой особняк в числе других «русских трофеев».

Павел Семенович немке сказал почему-то «данке» и открыл книгу на странице с картой Германии. Нашел сначала Берлин, черным зловещим спрутом расползшийся в центре фашистской империи, прикинул расстояние до него от Шпрее — совсем близко было, на несколько форсированных переходов! Потом со стесненным воспоминаниями сердцем долго разглядывал листы с картами Верхнего Дона, Орловской и Курской областей, Харьковщины, Киевщины, Западной Украины, Польши...

В 3 часа ночи 18 апреля пришла директива командующего Первым Украинским фронтом.

Той же ночью Третья гвардейская танковая армия лесными дорогами вышла вслед за своим авангардом к Шпрее. Сильные передовые отряды пробили коридор в обороне врага, и армия, оторвавшись от пехоты, за рекой вышла на оперативный простор.

Противник на этом участке не успел даже запять подготовленную на западном берегу реки оборону. Армия стремительно шла к Берлину, но не с востока, где находились [326] мощные оборонительные сооружения, а с юга. Города и городки танкисты брали с налета. Чины фашистской администрации не успевали прятаться — они совершенно не предполагали, что русские появятся столь внезапно. Сопротивление, да и то почти незначительное, оказывали только гарнизоны небольших городов. Рыбалко начал тревожиться: ему казалось, что где-то враг готовит контрудар, для которого стянул все наличные силы.

В районе города Цоссен, где всю войну располагалась ставка верховного командования, армия задержалась на два дня, преодолевая заграждения внешнего кольца обороны фашистской столицы. Теперь у генерала Рыбалко камень с души свалился: он понял, что никакого контрудара врага не последует — просто-напросто немецкое командование в растерянности, оно оказалось слепым в своих оценках оперативных возможностей наших танковых соединений.

Пленные генералы делали заявления, что с юга русские танки они не ждали и оборона этой окраины Берлина занята была частями только после падения Цоссена. Пленные офицеры и солдаты либо были подавлены и деморализованы, либо повторяли геббельсовский лозунг: немцы-де тоже были под Москвою, да русские удержали столицу, значит и немцы сумеют отстоять свой Берлин...

В тылу и на флангах армии оставались в «блуждающих котлах» вражеские дивизии, обреченные на истребление вторыми эшелонами войск фронта. 23 апреля танкисты Рыбалко ворвались в фашистскую столицу в районе предместья Тельтов. На следующий день на КП Третьей гвардейской танковой армии приехал маршал Конев. С высоты многоэтажного дома расстилалась дальняя перспектива огромного города, Рыбалко узнавал Грюневальд, Ботанический сад, Вильгельмштрассе. План, висевший еще с лета минувшего года на КП армии, помогал теперь ориентироваться в гигантском городе, простиравшемся сейчас у ног советских военачальников.

А внизу, вблизи дома, на котором они находились, войска форсировали Тельтов-канал. Огрызались фаустники и автоматчики врага. По огневым точкам в упор били танки и самоходки, орудия прямой наводки. Автоматчики, стрелки, снайперы из Двадцать восьмой армии генерала А. А. Лучинского шли впереди танков, расстреливая фаустников, а танки прикрывали пехоту огнем своих пушек и пулеметов. [327]

Вражеская столица агонизировала. Окруженный гарнизон еще сопротивлялся, еще дрались, пробиваясь к западной окраине города, рыбалковцы, но исход сражения уже был предрешен. В очищенных от фашистских вояк кварталах появлялись, сначала робко, потом все смелее, жители. Они очень ждали конца боев и теперь радовались, что все ужасы штурма позади, что свершилось неизбежное и они остались живы и невредимы. На глазах Рыбалко и Мельникова какую-то старуху женщины вытаскивали из подвала. Едва выбравшись, она оглянулась вокруг и вдруг закричала резким пронзительным голосом. Павел Семенович понимал по-немецки. Она удивлялась тому, что русские не убивают, не грабят, а спешат по делам, кормят немецких детей и женщин у кухонь и вообще похожи на людей. И старуха выкрикивала на всю улицу свое пронзительное, недоумевающее: «Варум, варум?» («Почему?»)

В самый канун падения Берлина доложили Павлу Семеновичу: погиб капитан Юрий Новиков, заместитель командира самоходного артиллерийского полка, старший сын комкора-7 генерала Новикова. Тело командира кто-то вытащил из горящей машины и принес на КП корпуса. Генерал командовал боем, а возле него лежал убитый сын. Командующий поехал к Василию Васильевичу. Они надолго уединились, два осиротевших на этой долгой и тяжелой войне отца, погоревали о своих мальчиках, не доживших до победы...

6 мая по приказу командующего фронтом ударная группировка, в которую вошла и Третья гвардейская танковая армия, начала наступление на Прагу, чтобы оказать помощь восставшей накануне столице братской Чехословакии. Марш-маневр танкистов, мотострелков, артиллеристов, конников через горы был стремительным, безостановочным. На переломе от ночи к утру 9 мая танковые и мотострелковые бригады армии Рыбалко вошли в Прагу, восторженно приветствуемые ее жителями. И в тот же день, 9 мая, Москва салютовала великой победе. Война была еще вчера, сегодня уже начался на земле мир.

В 1946 году маршал бронетанковых войск Павел Семенович Рыбалко был выдвинут кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Он приехал к своим [328] избирателям — артиллеристам дивизии прорыва, рядом с которыми его танкисты дрались на Букрине, у Колтова, на Сандомирском плацдарме, в Германии.

Маршала встретили долгими громовыми аплодисментами. Он стал на трибуну и, улыбаясь, проговорил:

 — Вот теперь видите, какой я маленький и некрасивый. Что же вы мне хлопаете?..

По какое им всем было дело до его внешности?! Они знали его по войне — самому тяжкому и самому верному испытанию, в котором проверяются лучшие стороны человеческой души, — знали и уважали боевого генерала Рыбалко, «Громова», его танкистов, бесстрашных, надежных, неунывающих, гордых своей принадлежностью к славной Третьей гвардейской танковой армии.

Полагалось кандидату в депутаты рассказать автобиографию. И маршал Рыбалко принялся говорить о себе. Он 1894 года рождения. Уроженец села Романовка Сумской области, украинец, из рабочих. Член ВКП(б) с девятнадцатого года. Окончил трехклассную приходскую школу — среднего образования, стало быть, у него нет, но есть высшее военное. Воевал рядовым солдатом с пятнадцатого года под Перемышлем на австрийском фронте, а в семнадцатом ушел добровольцем в Красную гвардию и с тех пор служит в армии. Был комиссаром и командиром роты, батальона, эскадрона, полка. Дрался с Петлюрой, с немцами, гайдамаками, белополяками, с Врангелем, Махно, кулацкими бандами. Был и партизаном, служил у Буденного в Первой Конной. В Великую Отечественную ровно три года провоевал в Третьей танковой армии. Женат, имел сына, который тоже был танкистом и пропал без вести в сорок втором. За границей приходилось бывать: в Монголии и Китае — командиром кавалерийского эскадрона и военным советником, в Польше — военным атташе, и в Германии, как известно, находился в сорок пятом, во время Великой Отечественной войны. Имеет правительственные награды. Первую из них — орден боевого Красного Знамени — получил за гражданскую войну. Полководческими орденами награждался во время Великой Отечественной войны — тремя орденами Суворова 1-й степени, орденами Кутузова и Богдана Хмельницкого 1-х степеней. Звание Героя Советского Союза получил за бои на Днепре, а второй Золотой Звезды удостоился за взятие Берлина.

Вот и вся его биография. [329]

Он считает, что самой высокой честью для него было командовать чудесными людьми советской закалки. Своими званиями и наградами он, командующий танковой армией, обязан прежде всего им — рядовым великой победы нашего народа над фашизмом.

И еще он хочет добавить, что считает большой честью для себя быть избранником народным и гордится тем, что выдвинули его кандидатуру его боевые друзья-артиллеристы.

Вновь гремят аплодисменты. Павел Семенович Рыбалко сходит с трибуны и идет к своему месту в президиуме, невысокий, худощавый, слегка сутуловатый. Идет, припадая на обе ноги, опираясь на свою палочку, неизменно спокойный, неторопливый, чуть задумчивый.

Таким его знали окружающие на войне, таким запомнили навсегда...

Как мало прожил он после войны!

28 августа 1948 года командующий бронетанковыми и механизированными войсками Советской Армии маршал бронетанковых войск Рыбалко Павел Семенович умер «после продолжительной и тяжелой болезни», как сообщили скорбные строки некролога. Похоронили его под печальными березами Новодевичьего кладбища, бюст дважды Героя поставили далеко от столицы — на его родине, в селе Малая Истра, что возле города Лебедин, на Сумщине.

Кто не видел его при жизни и кто знал его лично и любил — а таких людей, как Рыбалко, нельзя не любить, — приходят к его могиле и приносят к ней живые цветы. Ветераны отгремевших войн и знающие только мирные дни юные школяры. Стараниями тех и других создан в одной из школ столицы музей Третьей гвардейской танковой армии. Он находится не на улице маршала Рыбалко близ Хорошевского шоссе, а на Ленинском проспекте. Проспект этот переходит в Киевское шоссе. А оно, как известно, от столицы устремляется на юго-запад — к Сумам, Киеву...

Будете в тех местах — помяните незлым тихим словом воина, солдата, командующего, маршала Павла Семеновича Рыбалко, который жил, служил, воевал в тех местах и в людской благодарной памяти с ними связан навечно. [330]

Сайт «Милитера» («Военная литература»)
Cделан в марте 2001. Переделан 5.II.2002. Доделан 5.X.2002. Обновлен 3.I.2004. militera.org 1.IV.2009. Улучшен 12.I.2012. Расширен 7.XI.2013. Дополнен 20.1.2014. Перестроен 1.VII.2019.

2001 © Олег Рубецкий