Н. В. Пупышев,

генерал-лейтенант

В ПАМЯТИ И В СЕРДЦЕ

Москва

Военное издательство

1986

© Воениздат, 1986

Вместо предисловия

Поколение за поколением вот уже десятки лет осмысливают четыре года Великой Отечественной войны — столь они были насыщены важными событиями в жизни советского народа.

В то грозное время мне довелось трудиться в Главном политическом управлении Рабоче-Крестьянской Красной Армии (ГлавПУ РККА), органе, работавшем на правах отдела ЦК ВКП(б). И здесь судьба свела меня с замечательным человеком, партийным и государственным деятелем Александром Сергеевичем Щербаковым — начальником ГлавПУ РККА.

По характеру служебных дел — я возглавлял тогда управление кадров — мне приходилось почти ежедневно встречаться с ним, беседовать по кадровым и другим вопросам, участвовать в обсуждении актуальных проблем партийно-политической работы, политического и воинского воспитания личного состава. Содержание одних совещаний и бесед хорошо запомнилось, а других — сохранилось в записях.

По совету товарищей, которые, по-видимому, справедливо считают, что в обширном перечне литературы о Великой Отечественной войне крайне мало встречается публикаций о деятельности ГлавПУ РККА и его талантливого руководителя, я взялся за сбор материала. Не полагаясь лишь на имевшиеся у меня данные, работал в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Центральном архиве Министерства обороны СССР, Центральном музее Вооруженных Сил, уточнил многое при встречах с родными А. С. Щербакова и своими сослуживцами.

Не претендуя на всесторонний показ многогранной деятельности Главного политического управления, его стиля и методов руководства политорганами, я попытался правдиво рассказать лишь о том, что оставило наиболее глубокий след в памяти и в моем сердце.

Мне очень хотелось, чтобы нынешнее поколение читателей смогло ощутить и понять масштабы и сложность задач, которые встали в то суровое время перед нашей партией по идейно-политическому воспитанию защитников Родины: укреплению их убежденности в правоте нашей борьбы с фашистскими захватчиками и непоколебимой веры в победу; развитию чувства беззаветной любви к социалистическому Отечеству, готовности защищать его, не щадя своей крови и жизни, проявлять бесстрашие и героизм на поле брани; сплочению воинов всех национальностей и народностей в единую боевую семью; привитию сознательной дисциплины, стойкости в обороне и неиссякаемого порыва в наступлении — это далеко не полный перечень проблем, на решение которых в первую очередь партия направляла усилия армейских политорганов.

Если мне удалось хотя бы в какой-то мере раскрыть пути, которыми решались эти задачи, я считал бы цель, поставленную перед собой, выполненной.

Выражаю искреннюю признательность генералам И. С. Аношину, С. А. Месропову, Н. М. Миронову, И. А. Толканюку, А. Е. Хмелю, полковникам Б. Н. Георгиевскому и П. П. Голышеву, всем товарищам, которые добрыми советами и пожеланиями помогали в работе над книгой.

Автор

Глава первая. Как требовала жизнь

ПО СИЛАМ ЛИ НОША? — ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ. — ПРОБЛЕМА КАДРОВ. — ПОЛПРЕДЫ ПАРТИИ В АРМИИ. — РЕЗЕРВ ВЫДВИЖЕНИЯ. — ПОИСКИ ПУТЕЙ ПЕРЕСТРОЙКИ. — НОВЫЙ ОРГАН ПРИ ГЛАВПУ РККА. — ПО УКАЗАНИЮ ЦК… — ЛОМАТЬ БЮРОКРАТИЧЕСКИЙ СТИЛЬ. — В ПРАВДЕ НАША СИЛА. — В ПОЛНЫЙ ГОЛОС О НЕДОСТАТКАХ. — ВОССТАНОВИТЬ В ПРАВАХ МАССОВУЮ АГИТАЦИЮ. — ЕДИНСТВО СЛОВА И ДЕЛА. — РОЖДЕНИЕ ФОМЫ СМЫСЛОВА. — КУЛЬТПРОСВЕТРАБОТА. — КАК ЛУЧШЕ ОТДОХНУТЬ ВОИНУ? — ПОМОЩЬ ПАРТИЗАНАМ

Шел июнь тяжелого 1942 года. Почти месяц Главное политическое управление РККА работало без начальника: Ставка Верховного Главнокомандования освободила армейского комиссара 1 ранга Л. З. Мехлиса от занимаемых им постов. Трудно было представить, что подобное могло случиться. Мы знали, что Л. З. Мехлис пользовался доверием И. В. Сталина. Являясь к тому же еще и заместителем Наркома обороны, он выполнял широкий круг партийных и государственных обязанностей. И все же факт оставался фактом. Этому предшествовали события, которые объясняют причину крутого решения.

После разгрома гитлеровцев на полях Подмосковья, имевшего важные политические и стратегические последствия, после упорных зимних боев наступило на всех фронтах относительное затишье. Красная Армия перешла к обороне и накапливала силы для новых сражений. В Главное политическое управление из войск поступали донесения о высоком моральном подъеме бойцов и командиров, вызванном победами в зимних операциях. Да и как не радоваться, когда враг отброшен на запад до 350 километров, сорваны его планы «молниеносной войны», развеян миф о непобедимости фашистской армии. Советских людей окрыляли успехи Керченско-Феодосийской десантной операции, в результате которой был создан плацдарм на Керченском полуострове — положено начало освобождения Крыма.

Казалось, перед нами открывались неплохие перспективы. Но война чревата всякими неожиданностями, враг был силен и коварен. Воспользовавшись тем, что открытие второго фронта откладывалось, он бросил на восточный фронт огромные стратегические резервы.

Весной 1942 года опасное положение создалось на юге страны. Началось с Крыма. Несмотря на мужество и массовый героизм советских воинов, противнику удалось прорвать здесь фронт и наши войска вынуждены были оставить Керченский полуостров. Верховный Главнокомандующий посчитал, что командование Крымского фронта явилось прямым виновником поражения, а Л. З. Мехлис, как представитель Ставки, не сумел обеспечить организацию обороны.

Неудачно развивалась наступательная операция войск Юго-Западного фронта, начавшаяся 12 мая в районе Харькова. В этом, наряду с другими причинами, сказались серьезные недостатки в партийно-политической работе. Между тем Главное политическое управление не приняло должных мер по ее улучшению.

Отсутствие начальника Главного политического управления в столь сложное время ощущалось все острее и острее. Кого же назначат? Вопрос этот волновал нас не из праздного любопытства. Жизнь выдвигала проблемы, которые требовали смелого и оперативного решения. Теперь уж не помню, кто первый в аппарате ГлавПУ высказал предположение о том, что самой подходящей кандидатурой мог бы быть Александр Сергеевич Щербаков — кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б), одновременно являвшийся секретарем Московского городского и Московского областного комитетов партии, начальником Совинформбюро.

Признаться, предположение это вызвало различные суждения. Одни утверждали, что при тех обязанностях, которые уже были возложены на А. С. Щербакова, вряд ли ему поручат еще и руководство Главным политическим управлением РККА, другие считали это вполне вероятным, учитывая необходимость укрепления политического руководства в армии. Однако все сходились на том, что кандидатура очень достойная.

Имя А. С. Щербакова было хорошо известно советским людям. Его знали как пламенного пропагандиста идей и политики партии, крупного организатора социалистического строительства. Широкую известность имели статьи и содержательные доклады Александра Сергеевича на собраниях трудящихся Москвы, посвященных В. И. Ленину, его выступление на XVIII съезде партии.

Мы, военные, знали, что в первые месяцы войны за считанные дни в Москве под руководством МГК партии были сформированы 12 ополченческих дивизий и сотни тысяч москвичей вышли на строительство оборонительных сооружений. Военные были участниками собрания партийного актива столицы 13 октября 1941 года, на котором А. С. Щербаков призвал превратить город в неприступную крепость. Собрание проходило по-деловому, его участники выступали коротко: был дорог каждый час. Постановление гласило: всех коммунистов и комсомольцев считать мобилизованными, призвать трудящихся столицы к оружию, в каждом районе сформировать коммунистические роты и батальоны, создать отряды и группы истребителей танков, минометчиков, пулеметчиков, снайперов. В те дни Москва дополнительно послала на фронт три дивизии общей численностью около 45 тысяч человек, в том числе свыше 20 тысяч коммунистов и комсомольцев.

Запомнилось выступление Александра Сергеевича по радио 17 октября. По поручению ЦК ВКП(б) он заверил москвичей, всех советских людей, что «за Москву воины Красной Армии будут драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови».

В первых числах июня нам официально сообщили, что состоялось решение ЦК партии о назначении А. С. Щербакова начальником Главного политического управления РККА. Понятно, что эту весть все восприняли с большим удовлетворением. Но когда стало известно, что он не освобождается ни от одной из возложенных на него обязанностей, у многих невольно возник вопрос: по силам ли одному человеку, пусть даже незаурядному, такая огромная ноша государственных и партийных забот?

И как это часто в жизни бывает, интерес к личности нового начальника вызвал стремление услышать как можно больше об особенностях стиля его работы, основных чертах характера. Источники информации были самые разные. Вскоре многие работники ГлавПУ уже знали не только основные вехи биографии А. С. Щербакова, но и некоторые эпизоды его деятельности, раскрывающие человеческие качества.

Александр Сергеевич был депутатом Верховного Совета СССР, и познакомиться с его биографией по предвыборным материалам, опубликованным в газетах, не составляло труда. Позже, уже спустя много лет после войны, мне представилась возможность в архиве прочитать автобиографию А. С. Щербакова и другие документы, дополняющие ее. Он родился в рабочей семье 17 сентября (10 октября) 1901 года в городе Руза Московской губернии. Отец, избитый жандармами за участие в революционной демонстрации, умер в 1907 году, и пареньку рано пришлось начать трудовую жизнь. Он работал продавцом газет и фальцовщиком в типографии, был чернорабочим и отметчиком на железной дороге. После победы Октября шестнадцатилетний юноша вступает в Красную гвардию, вместе с товарищами создает в Рыбинске организацию Союза рабочей молодежи, а в 1918 году его принимают в партию большевиков. Боевое крещение молодой коммунист получает в составе отряда имени Карла Либкнехта в схватках с белогвардейскими мятежниками в Ярославской губернии. Успешно справляется А. С. Щербаков с возложенными на него задачами и на комсомольской работе в Средней Азии, куда его направил ЦК РКСМ в 1919 году.

20 июля 1920 года Александр Сергеевич обращается в краевой комитет комсомола Туркестана с просьбой послать его учиться в Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова в Москве. В заявлении он писал: «Работаю в КСМ более двух лет. К настоящему моменту… выдохся… Не имею даже общего образования, учился, что называется, „за мешок картошки“. Смею надеяться, что, принимая во внимание вышеуказанное, крайкомол не откажет в моей просьбе».[1]

Просьба удовлетворена. Александр Сергеевич с увлечением изучает революционную теорию, труды классиков марксизма-ленинизма. К занятиям готовится очень серьезно, засиживаясь до поздней ночи над книгами и конспектами. По всем дисциплинам он получает высокие оценки.

В апреле 1924 года ЦК партии направляет А. С. Щербакова в Нижегородскую губернию, где он был заведующим отделом, секретарем Сормовского укома партии, редактором газеты «Нижегородская коммуна». Затем новое назначение — заведующим отделом губкома и вскоре — секретарем Муромского окружкома партии. С этого поста Александра Сергеевича посылают учиться в Институт красной профессуры.

В рекомендации, направленной в агитационно-пропагандистский отдел ЦК партии, говорилось: «Нижкрайком ВКП(б) целиком поддерживает кандидатуру товарища Щербакова на основное отделение ИКП.

Тов. Щербаков имеет большой опыт руководства партийной работой, теоретически подготовлен и является крупным партработником.

Секретарь Нижкрайкома ВКП(б) А. Жданов».[2]

В 1932 году Александра Сергеевича назначают в аппарат ЦК ВКП(б), а через два года избирают секретарем Союза писателей СССР.

В 1936 году А. С. Щербаков работает в Ленинграде в качестве второго секретаря обкома ВКП(б), затем в Иркутске и Донбассе возглавляет областные парторганизации. В октябре 1938 года его избирают секретарем Московского областного и городского комитетов ВКП(б).

На XVIII съезде Коммунистической партии Александра Сергеевича избирают членом ЦК, на Пленуме — членом Оргбюро ЦК ВКП(б), в феврале 1941 года — кандидатом в члены Политбюро ЦК, а через три месяца — секретарем Центрального Комитета партии. Ему поручается возглавить идеологический участок партийной деятельности.

Особый интерес у нас, конечно, вызывали суждения и отзывы соратников А. С. Щербакова, которые давали представление о личности руководителя.

Секретарь Московского областного комитета ВКП(б) Б. Н. Черноусов отмечал поразительную работоспособность А. С. Щербакова, его партийность и образованность, умение находить в лавине неотложных дел самое главное, основное, на чем следовало сосредоточить внимание партийной организации. Он же указал на характерный штрих — постоянное стремление Александра Сергеевича находиться в гуще событий, встречаться с рабочими на заводах и предприятиях, беседовать с москвичами на строительстве оборонительных рубежей.

Председатель Моссовета, член Военного совета Московской зоны обороны Василий Прохорович Пронин отмечал такие качества А. С. Щербакова, как принципиальность в оценке людей и своей работы, способность не уходить от ответственности, какой бы тяжелой она ни была. Он рассказал о таком случае. Однажды советские бомбардировщики на большой высоте оказались по ошибке над Москвой, и зенитчики открыли по ним огонь. К счастью, ни один снаряд не попал в цель. Вскоре А. С. Щербакову пришлось разговаривать по телефону с И. В. Сталиным, который жестко спросил:

— Вы, как секретарь ЦК, отвечающий за противовоздушную оборону столицы, уверены, что она в хорошей боевой готовности?

— Уверен, товарищ Сталин, — ответил Александр Сергеевич.

Таким утверждением он принял на себя всю ответственность за положение дел. Что касается неприятного происшествия в небе, то он еще до телефонного разговора успел разобраться во всем и принять необходимые меры.

Здесь, пожалуй, уместно напомнить читателю, что фашисты 141 раз пытались бомбить Москву. В этих налетах участвовало более 9 тысяч бомбардировщиков. Летчики-истребители и зенитчики ПВО, оборонявшие Москву, сбили свыше 1300 стервятников.[3] Ни одна столица европейских государств не была так надежно защищена средствами ПВО, как наша родная Москва.

Все, кому довелось работать рядом с А. С. Щербаковым и близко знать его, отмечали его большой партийный опыт, редкий дар быстро схватывать суть дела и находить верное решение. Среди отличительных черт характера называли твердую волю, чуткость и сердечное отношение к рабочему человеку.

Не скрою, что такие отзывы о руководителе конечно же вызывали у нас глубокое удовлетворение и рождали надежды на перемены к лучшему в скором времени.

Через день-два после известия о назначении нового начальника ГлавПУ РККА раздался телефонный звонок, и я услышал спокойный и ровный голос:

— Здравствуйте, я звоню товарищу Пупышеву.

— Слушаю вас.

— Говорит Щербаков (с ударением на «Щ»). Не сможете ли вы завтра приехать ко мне?

— Безусловно смогу. Какие документы иметь при себе?

— Пока никаких не надо. Жду вас завтра в девять утра.

Плохо спалось мне в ту ночь. Многое было передумано. Промелькнули в голове почти полтора десятка лет армейской жизни. И служба в 4-й кавалерийской дивизии, где командовал взводом, затем был комсомольским работником; и добрые глаза комиссара полка, который буквально по-отечески пестовал меня, удивительно тактично прививая вкус и любовь к воспитанию красноармейцев; и годы напряженной, но радостной учебы в Военно-политической академии имени В. И. Ленина.

Вспомнились сослуживцы по военно-политическому училищу имени В. И. Ленина, в котором мне довелось быть начальником последние годы перед войной, вручение Всесоюзным старостой М. И. Калининым ордена Красного Знамени нашему училищу.

Память до мельчайших подробностей сохранила события 22 июня 1941 года: яркий солнечный день, посуровевшие лица москвичей, митинг в училище, после которого подал рапорт с просьбой отправить меня на фронт. Ответ дали быстро, назначили старшим инспектором ГлавПУ РККА и вскоре направили как инспектора в действующую армию. Накануне перехода войск Западного фронта в контрнаступление неожиданно вызвали в Москву, где начальник ГлавПУ армейский комиссар 1 ранга Л. З. Мехлис объявил о новом назначении, не спрашивая о согласии. Оказывается, все уже было обговорено с ЦК партии. Я понимал, что это значит, и вопросов не задавал.

С первого дня я почувствовал, какой груз ответственности за руководство управлением кадров лег на мои плечи. Это ощущение не проходило все четыре месяца на новой должности. И вот завтра предстоит отчитаться. Как кратко и обоснованно доложить о состоянии кадров политработников, которых насчитывалось около четверти миллиона? Какие основные недостатки и трудности в работе отметить? Какие вопросы следует поставить перед начальником ГлавПУ при первой встрече? Все это волновало, и сон шел стороной…

Ровно в девять я вошел в кабинет А. С. Щербакова. Работал он тогда во втором Доме Советов на Садовой улице. Открывая дверь, не ожидал сразу же натолкнуться на мебель — столь тесной была комната. С трудом прошел к рабочему столу между стенкой и стульями, поставленными вдоль стола для совещаний. Навстречу поднялся высокий широкоплечий мужчина лет сорока, одетый в военную форму без знаков различия. Сквозь круглые очки в роговой оправе смотрели внимательные глаза. Я представился. Он шагнул вперед, приветливо подал руку и пригласил сесть. Сам вернулся на место и, помолчав, сказал:

— Центральный Комитет партии поручил мне помочь Главному политуправлению в работе.

— Мы в этом очень нуждаемся, — ответил я.

Эти слова не были долгом вежливости. Я их сказал чистосердечно и убежденно. Аппарат ГлавПУ РККА действительно нуждался в помощи, в твердой и заботливой руке, в мудром совете авторитетного руководителя в столь сложное время.

Мы знали обстановку на фронтах не только по сводкам Совинформбюро, но и по информации, которую получали от наших представителей в войсках и начальников политуправлений. Вести с юга продолжали поступать неутешительные: снова отступаем, снова сдаем города и села… Работники Главного политического управления остро переживали неудачи, понимали всю меру ответственности за сложившуюся обстановку, за состояние партийно-политической работы в действующей армии. Мы знали, что в нашей деятельности есть серьезные недостатки, что необходимо решительно улучшать стиль и методы работы ГлавПУ. Но для этого требовались и серьезный анализ состояния дел, и смелость для глубоких обобщений и выводов, в том числе и организационных. Осуществить же все это можно было лишь при авторитетном руководителе, облеченном большими полномочиями и доверием партии.

В начале беседы Александр Сергеевич предложил мне рассказать о себе, спросил, давно ли работаю в этой должности, а затем сказал:

— Так, с вами ясно. Теперь изложите структуру аппарата.

Главное политическое управление состояло тогда из двух управлений (пропаганды, кадров), шести самостоятельных отделов (организационно-инструкторского, печати, по работе среди войск и населения противника,[4] по комсомольской работе, по руководству партполитработой в центральных управлениях Наркомата обороны, финансового). При ГлавПУ РККА функционировала партийная комиссия. В управление пропаганды входили отделы: пропаганды, культуры, снабжения политпросветимуществом, а также лекторская группа и редакция журнала «Пропагандист Красной Армии». Управление кадров состояло из одиннадцати отделов: северного и северо-западного направлений, западного направления, юго-западного и южного направлений, артиллерии, танкового, ВВС, Забайкалья и Дальнего Востока, новых формирований, внутренних округов, планирования и учебных заведений, учета. Кроме того, были бюро писем и группы по подбору журналистов и спецпропагандистов.

Александр Сергеевич попросил кратко охарактеризовать начальников управлений и их заместителей, начальников самостоятельных отделов. При этом заметил, что желательно услышать не только анкетные данные. Вопрос был непростой. Дать краткую характеристику тому или иному работнику нужно было продуманно, взвесить как сильные стороны, так и недостатки. Ведь скоро сам начальник с ними познакомится и сделает выводы, насколько объективно я доложил. Однако надо было отвечать.

Начальником управления пропаганды являлся дивизионный комиссар Гуревич Макс Григорьевич, в недавнем прошлом преподаватель всеобщей истории. Трудился он старательно, обладал отличными знаниями марксистско-ленинской теории и уделял пропаганде большое внимание. Но Гуревичу не довелось служить в войсках. Слабое знание жизни частей и соединений, армейской специфики сказывалось в его работе.

Заместителем у М. Г. Гуревича был бригадный комиссар Веселов Владимир Сергеевич. Компетентный, энергичный и трудолюбивый политработник. До поступления в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина он прошел школу войсковой жизни. Его характерная черта — оперативность. Он успевал контролировать работу отделов управления, умел привлечь для разработки пропагандистских материалов способных людей, да и сам неплохо владел пером. Веселов нередко выезжал в действующую армию, подмечал новое в формах и методах идейно-политического воспитания воинов, поддерживал инициативу, исходившую снизу, считал своим долгом бывать непосредственно на переднем крае обороны. В окопах и блиндажах, на командных пунктах беседовал с бойцами и командирами, часто выступал с докладами, проводил семинары полковых пропагандистов. О положительном опыте идеологической работы он выступал и перед работниками Главного политического управления.[5]

В управлении кадров было пять заместителей.

Я подробно доложил о Ф. М. Константинове и Н. А. Романове.

Полковой комиссар Константинов Филипп Матвеевич в ГлавПУ пришел в первые дни войны из аппарата ЦК ВКП(б). В тридцатых годах он был моим однокашником по учебе в академии, где хорошо усвоил весь курс дисциплин, особенно глубоко изучил сочинения В. И. Ленина, его философские труды. Филипп Матвеевич был беспокойным человеком. Он много занимался учетом, подбором и расстановкой кадров, организацией проверки исполнения решений, приказов и указаний.

Бригадный комиссар Романов Николай Александрович также окончил военно-политическую академию, участвовал в боях у озера Хасан. Деловой, грамотный, принципиальный руководитель, умевший душевно поговорить с людьми, правильно построить взаимоотношения с подчиненными. Он не боялся принимать самостоятельные решения, разумеется в рамках данных ему полномочий. Компетентно руководил комплектованием новых формирований политработниками, а также подбирал кадры журналистов. Я так и доложил Александру Сергеевичу, что Романов — это «коренник», на которого можно положиться в любом трудном и срочном деле. А. С. Щербаков спросил:

— А почему Романову поручили заниматься журналистами? Он что, работал в печати?

— Нет, в печати он не работал, но хорошо владеет пером, и литературная деятельность ему близка. Из заместителей это направление ему больше других с руки.

Я не удержался и рассказал, что, будучи курсантом, Николай Александрович писал стихи, консультируясь со своим земляком известным поэтом Степаном Щипачевым. От имени курсантов Московской артиллерийской школы Романов приветствовал Максима Горького на митинге в связи с возвращением его в 1931 году на родину и до слез растрогал писателя.

Щербаков улыбнулся, в краешках глаз разбежались морщинки, лицо сразу преобразилось. Улыбка была какой-то солнечной, располагающей к себе.

— А остальные ваши заместители? Прошу не столь подробно, доложите основное.

Остальные заместители — полковые комиссары И. И. Чугунов, А. Ф. Баев и К. Ф. Марцев перед войной были секретарями обкомов ВКП(б) по кадрам. Все они — опытные, добросовестные, принципиальные коммунисты, две трети времени находились в действующей армии, неплохо знали кадры политработников. Выделялся из них Чугунов, обладавший каким-то удивительным умением разбираться в людях, по-партийному их оценивать. Иван Иванович — человек высоких нравственных принципов, верный товарищ, с которым, как говорят в военной среде, можно смело идти в разведку.

Зашла речь о дивизионном комиссаре Пронине Михаиле Михайловиче, начальнике организационно-инструкторского отдела. Он был не новичком в ГлавПУ РККА. Прежде чем возглавить отдел, поработал инструктором, глубоко ознакомился с опытом деятельности политорганов, в том числе в боевой обстановке. Михаил Михайлович был приветлив и прост в общении с людьми, понимал юмор и сам умел шутить. Дело свое любил и знал, был склонен к глубокому анализу. Сумел сколотить отдел, сотрудники которого работали с большим напряжением, хорошо понимали проблемы армейского партийного строительства.

Начальником отдела по работе среди войск и населения противника был полковой комиссар Бурцев Михаил Иванович. По рабочей профессии — стеклодув. Участник боев о японскими милитаристами на Халхин-Голе. Там и началась его деятельность как пропагандиста на вражеские войска. В этом же амплуа он участвовал в советско-финляндской войне, а с 1940 года работал в ГлавПУ РККА. Старательный и инициативный товарищ, он часто бывал в войсках.

Полковой комиссар Видюков Иван Максимович являлся помощником начальника Главного политического управления по комсомольской работе, возглавлял комсомольский отдел. Это был энергичный вожак армейской молодежи, человек с беспокойным характером. Не ошибусь, если скажу, что его знали на фронтах почти все политработники. Он всегда шел в роту, хотел везде успеть, всем помочь.

Доложил я и об остальных начальниках отделов.

Александр Сергеевич внимательно слушал, не перебивал, вопросов почти не задавал, но по каждой фамилии, как мне казалось, делал в своей памяти какие-то заметки. Во всяком случае, он произносил вслух отдельные слова или междометия:

— Так… так… преподаватель.

— О… энергичный.

— Коренник…

— Гм… гм…

Когда я закончил, он спросил о продолжительности работы в ГлавПУ РККА некоторых товарищей.

Беседа длилась около двух часов. Я полагал, что на этом она закончилась. Оказалось — нет. Александр Сергеевич предложил коротко доложить о членах военных советов и начальниках политуправлений фронтов.

Члены военных советов А. А. Жданов, А. А. Кузнецов, Т. Ф. Штыков, Н. А. Булганин, а также начальники политуправлений В. Е. Макаров и К. Ф. Калашников были хорошо известны А. С. Щербакову. Мне оставалось лишь назвать их фамилии. Члены военных советов — В. А. Богаткин, А. С. Желтов, Д. С. Леонов, И. З. Сусайков, начальники политуправлений С. Ф. Галаджев, И. М. Гришаев, А. П. Пигурнов, М. В. Рудаков и другие были кадровыми политработниками, исполненными чувства долга и высокой ответственности перед партией. Все они прошли армейскую школу начиная с роты, батальона, полка.

— По имеющейся у нас информации, работают товарищи с большой активностью и пользуются уважением среди командно-политического состава и бойцов, — сказал я, заканчивая доклад.

— А как вошли в армейскую среду Макаров и Калашников? — последовал вопрос.

Я понял, чем вызван интерес: еще недавно оба они были секретарями МК и МГК и работали под его руководством.

— По нашим данным, оба эти политработника активно включились в работу. Макаров часто бывает в войсках, умеет беседовать с бойцами и командирами. Много заботы проявляет о политруке роты, считая его центральной фигурой в воспитании бойцов. Внимателен к аппарату политуправления и постоянно организует его работу.

— Это хорошо. Видит главное, — заметил А. С. Щербаков.

— Что касается Калашникова, то я знаю его еще с курсов военной переподготовки секретарей райкомов, горкомов и обкомов ВКП(б) в 1940 году. Он уже тогда глубоко осваивал военное дело, уставы, опыт Халхин-Гола. И теперь о нем идут положительные отзывы.

Начальник ГлавПУ РККА внимательно слушал и лишь изредка задавал вопросы, добиваясь более обстоятельной характеристики того или иного политработника. Иногда он давал понять, что сомневается в том, о чем я докладываю. Его особенно интересовало, как члены военных советов фронтов, начальники политуправлений связаны с бойцами, командирами, партийными организациями, бывают ли на передовой, участвуют ли в злободневной политической агитации.

Интересовали Александра Сергеевича семьи руководящих политработников: где они находятся в данное время, что нам о них известно и т. д. К сожалению, я еще не располагал полной информацией, хотя и должен был. В конце он спросил меня:

— Вы понимаете, что необходимо перестраиваться?

— Начинаю понимать, Александр Сергеевич, — ответил я.

Беседа закончилась. А. С. Щербаков помолчал, поводил карандашом по листу чистой бумаги, сказал:

— Будем считать, что знакомство состоялось. Завтра доложите о политических кадрах Красной Армии в целом.

На следующий день позвонил А. И. Крапивин, помощник начальника ГлавПУ РККА, и сообщил, что мне назначена встреча на 19 часов. Почти сутки все мысли вновь были сосредоточены на подготовке к докладу. Вновь просмотрел вместе с заместителями руководящий состав армий, укомплектованность войск, учебную сеть, резерв, данные о начальниках политорганов соединений. Еще раз обсудили, какие вопросы следует поставить перед руководителем ГлавПУ РККА.

В маленькой приемной мне не пришлось ждать ни минуты. После рукопожатия А. С. Щербаков характерным жестом указал на стул, сказал:

— Слушаю вас.

Я начал с доклада о руководящем составе объединений — членах военных советов и начальниках политотделов армий.

По этой категории политработников А. С. Щербакова так же, как и вчера, больше всего интересовали их связь с частями, с бойцами и командирами, отношение членов военных советов к организации политической работы и личное участие в ней.

Внимательно, я бы сказал, с особым интересом Александр Сергеевич рассматривал материалы, характеризующие комиссаров и начальников политотделов бригад, дивизий, корпусов по партийному стажу, по опыту партполитработы, общему и военно-политическому образованию. Надо сказать, что номенклатура Главного политического управления была укомплектована полностью. В связи с этим А. С. Щербаков спросил, какой существует порядок назначения и кто кого назначает.

Я доложил о принципиальной схеме: члены военных советов фронтов и армий, начальники политуправлений фронтов назначаются решением Государственного Комитета Обороны по представлению начальника ГлавПУ РККА; начальники политотделов армий, комиссары и начальники политотделов корпусов, дивизий и бригад, начальники политорганов центрального аппарата, начальники отделов политуправлений фронтов — приказом начальника Главного политического управления по представлению военных советов фронтов; заместители командиров полков по политчасти, аппарат политуправлений фронтов и политотделов армий — военными советами фронтов по представлению соответствующих политорганов и военных советов армий; комиссары батальонов, политруки рот назначаются военными советами армий по представлению соответствующих политорганов.

— Большая работа — новые формирования. Их очень много, — доложил я. — И все политработники, начиная с политрука роты и выше, назначаются Главным политическим управлением.

В то время в резерве Ставки было десять общевойсковых армий, одна танковая, формировались три воздушные армии и, кроме того, 50 отдельных соединений и частей различных родов войск.

Александр Сергеевич как-то оживился. Я понял, что для него этот вопрос близок: он лично принимал участие в формировании добровольческих дивизий Москвы летом 1941 года.

— Как это у вас организовано? — спросил он.

— В управлении кадров есть специальный отдел, работающий почти круглосуточно. Он так и называется — отдел новых формирований. Его возглавляет очень энергичный организатор полковой комиссар Георгиевский Борис Николаевич. Он прекрасно разбирается в людях, авторитетен, избран секретарем первичной парторганизации управления кадров.

— В новых формированиях учитываются те, кто с боевым опытом, а кто без него?

— Мы стараемся расставлять кадры так, чтобы необстрелянный политработник был с командиром, имеющим боевой опыт. Но не всегда это удается: многие командиры пока тоже не имеют фронтовой закалки.

— Но этого принципа надо придерживаться, — сказал Александр Сергеевич.

Позднее он предложил составлять что-то вроде карты-схемы, дающей наглядное представление о сочетании командиров и политработников с боевым опытом и без него. Полковник Георгиевский скрупулезно все это учитывал.

Слушая доклад, Александр Сергеевич заинтересовался системой подготовки кадров политработников. В то время они готовились в семидесяти четырех учебных заведениях и, кроме того, на фронтовых и армейских курсах.

Старший политсостав проходил подготовку в Военно-политической академии имени В. И. Ленина, срок обучения в которой был сокращен до одного года,[6] и переподготовку на Высших военно-политических курсах с 6-месячным сроком обучения. Руководящие пропагандистские кадры готовились в Высшем военно-педагогическом институте имени М. И. Калинина в течение 8 месяцев, журналисты — в Ивановском военно-политическом училище со сроком обучения четыре месяца.

— В первом квартале текущего года, — доложил я, — подготовлено около 37 тысяч политработников. Ожидаем, что к концу 1942 года это количество утроится.

Александр Сергеевич по этой части доклада задавал больше всего вопросов:

— Где вы берете людей на курсы политруков?

— Из действующих частей. Отбираем членов партии из бойцов и младших командиров, хорошо проявивших себя в боях, имеющих высшее, незаконченное высшее и среднее образование.

— А на курсы пропагандистов?

— Из того же контингента, но стремимся отбирать людей хотя бы с небольшим опытом агитационно-пропагандистской работы.

— Учитывается ли специфика родов войск в подготовке политруков?

Я доложил, что политруки артиллерийских батарей, танковых рот, инженерно-саперных подразделений, связи, авиации проходят обучение при соответствующих училищах. Максимум времени отводится на изучение материальной части, тактики действий данного рода войск, уставов, инструкций.

Доложил, что мне довелось быть на выпуске политработников-артиллеристов. Отзывы начальника училища и преподавателей очень хорошие. Они единодушно заверили, что выпускников можно ставить командирами батарей. При необходимости они смогут показать пример отличной стрельбы. Хорошими специалистами выпускаются и политруки другими училищами.

— А отзывы из действующей армии столь же оптимистичны?

— Отзывы политуправлений и наши наблюдения в новых формированиях совпадают: политруки подготовлены неплохо.

— Да, — помолчав, произнес А. С. Щербаков. — За короткое время партия сумела ликвидировать неграмотность и дать большой массе молодежи высшее и среднее образование. Вот видите, как это помогает нам. Что бы мы делали, имея неграмотных или малограмотных? Это — результат культурной революции.

Еще был рассмотрен вопрос о резерве политсостава. Известно, что без резерва кадров вести войну нельзя. С помощью ЦК ВКП(б) мы к тому времени имели в резерве на каждом фронте 150―200 политработников, в армии — 20―30. Кроме того, ГлавПУ РККА на 5 июня имел в своем резерве политработников разных категорий свыше 900 человек.

Но этого было мало.

Я доложил, что мы испытываем большие трудности из-за недостатка политработников, особенно на южных фронтах. Выход один — расширить численность курсантов в существующих учебных заведениях.

Закончив доклад и ответив на вопросы, я попросил А. С. Щербакова выслушать две просьбы.

Во-первых, мы встречали затруднения при подборе начальников политотделов армий, потому что не сумели создать реального резерва на выдвижение. Тут требовалась поддержка начальника ГлавПУ РККА. Иначе политработники, подобранные в резерв на выдвижение, «исчезают» по всякого рода «срочным» боевым потребностям фронтов. Во-вторых, поддержка требовалась и в наведении порядка с номенклатурой Главного политуправления. Нередко бывало так: назначим работника, а через какое-то время узнаем, что он уже на другой должности либо освобожден от работы без нашего ведома. Кое-кто говорил, что попытками навести порядок мы якобы ущемляем права военных советов фронтов.

— Что же, хотят сделать из меня штемпелевщика? Я им никогда не был и не буду, — заметил Александр Сергеевич. — У вас все?

— Все на этот раз.

— Картина по кадрам политсостава в основном ясна, — заключил А. С. Щербаков. — Продумайте, что предпринять по преодолению трудностей, о которых шла речь, в том числе о расширении существующих курсов и учебных заведений. На днях этот вопрос решим. И очень внимательно следите за отбором людей на курсы. Наверное, не каждого отличившегося в бою можно выдвигать. Но лучших, подающих надежды необходимо учить. Боевой опыт и знание дела — гарантия авторитета политработника.

А. С. Щербаков и в дальнейшем постоянно интересовался подготовкой и переподготовкой кадров политработников, требовал от управления пропаганды, от организационно-инструкторского и комсомольского отделов активно участвовать при подборе кандидатов на курсы и в училища. Первое время кое-кто из руководителей политуправлений обращался к нему с просьбой не брать с фронта на учебу активистов ротных партийных организаций. Он на это отвечал:

— Разве вы не заинтересованы в том, чтобы мы вам вернули такое же количество коммунистов, но прошедших военную и политическую подготовку?

Подобных обращений больше не было.

Приступив к исполнению обязанностей начальника Главного политического управления, А. С. Щербаков, как заметил читатель, начал с изучения состояния дел с кадрами. Чуть позже, с присущим ему стремлением основательно вникать в дело, Александр Сергеевич подробно, до мельчайших деталей, изучил работу управления пропаганды и самостоятельных отделов. С руководителями отделов и управления он беседовал с глазу на глаз, не жалея времени. Возвращались они от него с чувством глубокого удовлетворения, окрыленные, горя желанием, как говорят, горы свернуть, хотя кое-кому пришлось отвечать на весьма острые и не очень приятные вопросы, касающиеся работы. И все же начал А. С. Щербаков именно с управления кадров. И в этом, полагаю, проявилось прежде всего его понимание роли кадров, его стремление к совершенствованию партийного стиля в работе политорганов.

В ходе войны проблемы подготовки и воспитания политработников встали особенно остро. Ведь комиссар, политрук был полпредом партии в армии, ее совестью и честью. Это он должен был встать под пулями в полный рост, чтобы произнести обжигающие высоким смыслом слова: «Коммунисты, вперед!» С таким призывом первыми поднимались в атаку комиссары гражданской войны, с ним же шли на смертный бой политработники, все коммунисты Великой Отечественной. В этом призыве суть великого партийного долга: быть всегда впереди, находиться на самых трудных участках. Это комиссар, политрук обязан был найти такие слова, чтобы люди шли в бой, думая не о себе самом, а о судьбе Родины. Это политрук поздравлял молодых коммунистов с получением партбилета перед атакой, вслух читал газету во время затишья, был для бойцов старшим товарищем и другом. Это политрук заботливо интересовался, получил ли воин весточку от родных и друзей; узнавал первым делом, накормлены ли бойцы, и лишь потом ел сам. И таких людей надо было подобрать среди красноармейцев и младших командиров, в короткий срок обучить их методам партийно-политического руководства.

Гитлер до «великого похода» на Восток издал директиву: политических руководителей не считать военнопленными и уничтожать на месте. Он боялся их пуще самого грозного оружия. Забегая вперед, скажу: на тридцатом километре от Ворошиловграда на возвышении воздвигнута одиннадцатиметровая фигура атакующего воина. Рука зовуще вскинута вверх. И сразу рождается мысль: бойцы последуют за ним. На граните надпись: «В честь героического подвига политработников Красной Армии в Великой Отечественной войне 1941―1945 годов». Вот таким остался навеки в памяти народной политрук, военный комиссар.

В войсках потери среди политработников были значительные. Это и понятно: политруки, комиссары, как правило, находились на самых опасных участках и воодушевляли бойцов личным примером. Чтобы возместить потери, укомплектовать политработниками новые формирования, создать необходимый резерв кадров, нужны были постоянные пополнения. Но подготовка и переподготовка кадров связана с дополнительными расходами, с созданием материальной базы, с решением организационно-штатных вопросов. Словом, трудностей тут было немало. И все же принятые А. С. Щербаковым меры позволили увеличить численность курсантов почти во всех учебных заведениях. В 1943 году училищами и курсами было выпущено политработников в полтора раза больше, чем в 1942 году.[7] Под контролем Александра Сергеевича и с помощью ЦК ВКП(б) были оперативно увеличены резервы: при ГлавПУ РККА — до 2 тыс. политработников разных категорий, при политуправлениях фронтов — до 400―500, при политотделах армий — до 40―50.

Еще в годы гражданской войны для достижения победы, как отмечал В. И. Ленин, «мы сосредоточивали лучшие наши партийные силы в Красной Армии».[8] Этот опыт был использован и в Великой Отечественной: в начале войны по решению ЦК ВКП(б) в армию направлено 500 секретарей ЦК компартий союзных республик, краевых и областных комитетов, горкомов и райкомов, 270 ответственных работников аппарата ЦК партии, 1265 работников областного и районного звена, входивших в номенклатуру ЦК партии. С Ленинских курсов, из Высшей школы партийных организаторов и Высшей партийной школы в распоряжение Главного политического управления прибыло около 2500 квалифицированных партийных работников.[9]

Это были замечательные люди! И среди них такие известные партийные работники, как И. С. Аношин, Л. И. Брежнев, К. С. Грушевой, Г. И. Доронин, А. А. Епишев, А. А. Кузнецов, Н. М. Миронов, З. Т. Сердюк, М. И. Старостин, Г. К. Цинев, Т. Ф. Штыков, Ф. В. Яшечкин и другие.

Помнится, летом 1942 года много трудностей мы испытывали из-за отсутствия кадровых резервов на выдвижение. По указанию А. С. Щербакова политуправления фронтов впервые подобрали (не без помощи отделов ГлавПУ РККА) группы кандидатов на выдвижение комиссарами полков, начальниками политотделов бригад, дивизий, корпусов, заместителями начальников политотделов. Группы были небольшими.[10] Но это был реальный резерв на выдвижение. Были подобраны также кандидаты на должности членов военных советов и начальников политотделов армий. Кандидатов высшего звена без ведома Главного политического управления никто не мог назначить на другие посты.

29 июня 1942 года Александр Сергеевич Щербаков подписал директиву в адрес членов военных советов фронтов и начальников политуправлений, которой категорически запрещалось без ведома ГлавПУ РККА освобождать или перемещать назначенных им политработников. Такие действия допустимы, указывалось в директиве, лишь при крайних обстоятельствах с немедленным докладом Главному политическому управлению. Предлагалось такой же порядок навести с назначением и перемещением кадров политработников, числящихся в номенклатуре фронта и армий.

При обсуждении проекта этого документа Александр Сергеевич настоял на том, чтобы в нем содержались конкретные факты. Поэтому в директиве приводился, в частности, такой пример: «В январе 1942 года батальонный комиссар Корсаков освобожден от обязанностей комиссара бригады и допущен к исполнению обязанностей начальника политотдела тыла 39-й армии. Лишь в июне, через пять месяцев, Корсаков представлен в ГлавПУ к утверждению в этой должности. Здесь два грубых нарушения: во-первых, перевод сделан без ведома того органа, который назначал Корсакова, во-вторых, почти полгода человек сидит „вридом“. Это приносит вред делу. Политработники, длительное время не утверждаемые в должности, теряют уверенность в работе, чувствуют себя временными людьми и не могут поэтому в полную силу развернуть свои способности».[11]

Теперь случаи нарушения установленного порядка с назначением и перемещением политработников становились единичными. Но и они не оставались без реагирования: члену Военного совета фронта, допустившему такой факт, А. С. Щербаков послал телеграмму. В дальнейшем попыток нарушить порядок назначений никто не допускал. Вскоре все поняли, что рука у А. С. Щербакова не только заботливая, но и твердая.

12 июня 1942 года в Центральном Комитете ВКП(б) обсуждался вопрос о состоянии партийно-политической работы в войсках. Было принято постановление о дальнейшем организационном укреплении руководящих партийных органов армии и флота, улучшении стиля работы Главного политического управления РККА и Главного политического управления ВМФ. На следующий день заместитель начальника ГлавПУ РККА армейский комиссар 2 ранга Ф. Ф. Кузнецов провел совещание руководителей управлений и отделов. Он сообщил, что ЦК партии особое внимание обращает на усиление массово-политической работы в действующей армии, на повышение роли устной политической агитации, на участие в ней руководящего политического и командного состава, включая членов военных советов фронтов и армий. Каждый политработник, подчеркнул Ф. Ф. Кузнецов, обязан помнить указание В. И. Ленина о том, что «личное воздействие и выступление на собраниях в политике страшно много значит».[12] Вся массово-политическая работа в войсках должна подчиняться задаче дня: разгромить и отбросить врага!

Слушая Федора Федотовича, я невольно вспомнил беседу А. С. Щербакова, его слова: «Вы поняли, что нужно перестраиваться?» Теперь мне стало ясно, что уже тогда Александр Сергеевич готовился к заседанию ЦК, на котором намечалось обсудить этот вопрос.

Ф. Ф. Кузнецов в заключение сказал, что начальникам управлений и отделов, исходя из постановления ЦК, следует продумать конкретные предложения в русле своих направлений.

Он попросил задержаться начальника организационно-инструкторского отдела М. М. Пронина и меня. Когда все разошлись, Федор Федотович сказал:

— Вам обоим дополнительное задание: надо сформулировать основные направления деятельности ГлавПУ РККА в военное время. Постарайтесь вычленить самое существенное и изложить очень кратко — на одной, от силы двух страничках. Срок готовности — завтра, к 10.00.

Он не стал объяснять, кому требуется этот материал, и на прямой вопрос Пронина ответил довольно сухо:

— Михаил Михайлович, я вам сказал все, что мог.

Выйдя от Ф. Ф. Кузнецова, мы условились о времени и месте встречи для совместной работы над документом и поехали к себе.

Расстояние от дома на улице Кирова, где проходило совещание, до здания, где размещался ГлавПУ РККА, машина прошла за считанные минуты. Но я, обдумывая положения, которые надо было довести до работников управления, не замечал ни времени, ни дороги. Из раздумий меня вывели слова водителя, когда машина уже остановилась:

— Вот и приехали…

В тесных кабинетах управления кадров столы стояли впритык друг к другу. На всех сотрудников их не хватало. Так было и в управлении пропаганды и агитации, во всех отделах. Однако это не отражалось на делах, так как больше половины работников всегда находились в командировках в действующей армии.

Война наложила отпечаток на распорядок работы ГлавПУ РККА: все трудились почти круглые сутки. Понятия «день» и «ночь» как бы стерлись. Люди спали урывками, сидя на стульях, а потом приспособились отдыхать на столах. Домой уходили изредка, получив на то особое разрешение. На неудобства никто не сетовал, работали дружно и согласованно, помогая друг другу. Без преувеличения можно сказать, что все без исключения жили интересами фронта и каждый старался вносить свою лепту в общее дело разгрома врага.

…Поднявшись на второй этаж, я обратил внимание на группу сотрудников, которые что-то оживленно обсуждали. Дежурный по управлению, отдавая рапорт, радостно сообщил:

— Товарищ дивизионный комиссар, только что поступило сообщение: войска Юго-Западного фронта приостановили продвижение противника на харьковско-купянском направлении!

Радость товарищей по работе была понятна: последнее время с юга поступали тревожные сведения, и вот наконец обнадеживающее известие, которое так долго ждали.

Собрав руководителей отделов, я проинформировал их о постановлении ЦК и поручил внести предложения, направленные на улучшение работы с кадрами в свете этого постановления. Условились, что вечером предложения обсудим сообща.

А вот сформулировать кратко основные направления деятельности Главного политического управления оказалось не так-то просто. Дело в том, что в начале войны аппарату ГлавПУ РККА приходилось решать самый широкий круг вопросов. М. М. Пронин (а мы собрались у него в кабинете), рассуждая об обязанностях аппарата, говорил:

— Мы — партийный орган, и поэтому нас все касается, нас все интересует…

И в подтверждение своей мысли рассказал, что как-то Л. З. Мехлис, будучи начальником ГлавПУ РККА и находясь на фронте, позвонил и дал задание разыскать на московских военных складах шашки для кавалеристов. «Не может быть, чтобы не было никаких запасов», — утверждал Мехлис.

— Помнишь, Саша, сколько было потрачено времени на эти поиски? — спрашивает Пронин у бригадного комиссара А. Г. Котикова, своего заместителя, рабочий стол которого находился в том же кабинете.

Котиков улыбнулся в ответ, давая понять, что, конечно, помнит. Обращение к нему по имени не содержало какого-либо оттенка неуважительности. Оба они — и Пронин и Котиков — давно знали друг друга.

— Это верно, что партийного органа касается все, — продолжил я разговор. — Но ведь надо выделить основные направления в его работе.

— Если формулировать кратко, — ответил Михаил Михайлович, — то теперь, как мне думается, самой важной, основной задачей для нас является мобилизация личного состава армии на претворение в жизнь политики партии по вопросам ведения войны и разгрома врага. Отсюда вытекают и основные направления в деятельности ГлавПУ РККА. В первую очередь — это организация в войсках партийно-политической, агитационно-массовой работы. Согласны?

М. М. Пронин поставил на чистом листе бумаги цифру «1», что-то приписал мелким почерком рядом с ней и, не услышав возражений, продолжал:

— Успех этой работы во многом определяется повседневным квалифицированным руководством деятельностью военных советов, политуправлений фронтов и округов, оказанием им помощи в политическом и воинском воспитании войск.

Он посмотрел на нас и сделал новую запись. Тем временем А. Г. Котиков сказал:

— Но политическая работа должна быть конкретной, связанной с действительностью.

— Именно поэтому мы должны работать в тесном контакте с Генеральным штабом, постоянно быть в курсе оперативно-стратегической обстановки на фронтах, — развил его мысль М. М. Пронин. — И в тесном контакте с органами Наркомата обороны, военными советами фронтов и армий участвовать в партийно-политическом обеспечении боевых действий войск в соответствии с решениями Государственного Комитета Обороны, приказами и директивами Ставки Верховного Главнокомандования. — И он аккуратно вывел на листе цифру «3», подчеркнул ее несколько раз и спросил: — Что будем записывать следующим пунктом?

— Работу с кадрами, — предложил я.

— Правильно. Обеспечение фронтов и новых формирований кадрами — одно из важнейших направлений в деятельности Главного политического управления. Следовательно, это и подготовка, и воспитание, подбор и расстановка политработников, и создание необходимого на войне резерва.

Только Михаил Михайлович кончил записывать, как А. Г. Котиков уже формулировал очередное положение:

— Главное политическое управление должно постоянно изучать политико-моральное состояние войск, обобщать опыт партийно-политической работы в различных условиях боевой обстановки. Иначе нельзя выработать необходимые рекомендации для политорганов, распространить положительный опыт воспитания воинов… Существенным направлением деятельности Главного политуправления, как я считаю, является решение назревших проблем армейского партийного строительства, отбор в партию лучших, отличившихся в боях воинов, усиление влияния парторганизаций в войсках, руководство комсомолом…

Записывая, М. М. Пронин заметил, что у командиров и политработников почти в каждом подразделении есть надежная опора — партийные организации. А это много значит для успешного выполнения боевых задач. Размышляя об основных направлениях в работе ГлавПУ РККА, мы, естественно, не могли обойти вопросы активной связи Красной Армии с тылом страны, усиления наших постоянных контактов с ЦК компартий союзных республик, крайкомами и обкомами партий, с творческими союзами, учреждениями культуры.

Мы не замечали, как летело время, хотя казалось, что на уточнение положений не тратили лишних минут. Было уже далеко за полночь, когда был коллективно сформулирован заключительный пункт: изучение немецко-фашистской армии и ведение специальной пропаганды среди войск противника.

Конечно, мы понимали, что все эти направления не исчерпывают со всей полнотой задач, решаемых Главным политическим управлением. Да к тому же по мере изменения стратегической обстановки на советско-германском фронте будут возникать и новые крупные проблемы в нашей работе.

Михаил Михайлович вслух прочитал написанное и сказал:

— Думаю, что мы с поставленной задачей в основном справились. Пользу от нашей беседы вижу и в другом: в текучке дел мы порой сами не замечаем всей многогранности политической работы в армии. А замечать надо. Это поможет не упускать из виду главные проблемы.

Стремление к глубокому анализу партийно-политической работы в армии, к обобщению всего нового, положительного, к усилению идеологического влияния в войсках — все это породило у А. С. Щербакова идею создания при Главном политическом управлении Красной Армии высококвалифицированного коллективного органа. С этим предложением он вошел в ЦК ВКП(б). И такой орган — Совет военно-политической пропаганды — был создан. В него вошли: секретари ЦК ВКП(б) А. С. Щербаков (председатель) и А. А. Жданов, члены ЦК Д. З. Мануильский, Е. М. Ярославский, Л. З. Мехлис, И. В. Рогов, кандидат в члены ЦК Г. Ф. Александров и другие. Совет являлся совещательным органом. Его основная задача — обобщать опыт партийно-политической работы в действующей армии, намечать пути ее дальнейшего совершенствования и тем самым оказывать политорганам помощь в организации и проведении политического и воинского воспитания личного состава.

Александр Сергеевич Щербаков стремился в короткие сроки вникнуть в состояние партийно-политической работы, определить стиль руководства политорганами со стороны Главного политического управления и поэтому вынес на обсуждение первого заседания Совета, состоявшегося 16 июня 1942 года, важнейшие вопросы: о воспитательной работе в войсках Красной Армии, о работе среди войск противника, о воспитательной работе среди коммунистов. С докладами выступали М. Г. Гуревич, М. И. Бурцев и М. М. Пронин.

Времени на подготовку к заседанию Совета отводилось всего два дня. Правда, докладчики, еще готовясь к беседе с Александром Сергеевичем, проанализировали и обобщили работу своих управлений и отделов, положение дел в войсках. Однако одно дело доложить начальнику, и другое — выступить на столь представительном заседании.

Когда тексты докладов в основном были отработаны, Гуревич и Пронин решили обменяться мнениями, с тем чтобы избежать повторений. Пригласили и меня на эту беседу. Чувствовалось, что оба очень волновались. Не считаясь со временем, мы продумывали и взвешивали каждое положение докладов, вносили дополнения и поправки. На мой взгляд, доклады и выводы в них получились достаточно убедительными.

Надо сказать, что серьезные недостатки в партийно-политической, идейно-воспитательной работе в войсках мы видели и в меру своих возможностей пытались повлиять на политорганы и военные советы с целью устранения этих недостатков. Но в то же время мы понимали, что без активной поддержки со стороны руководства осуществить коренную перестройку было не в наших силах. Теперь, с приходом А. С. Щербакова, у нас появилась твердая уверенность: любые задачи — по плечу.

Первое заседание Совета военно-политической пропаганды проходило в кабинете начальника ГлавПУ РККА на улице Кирова, в здании, где тогда размещались Ставка и Генеральный штаб. Вместе с Гуревичем, Прониным и Бурцевым мы приехали пораньше. Прошли в небольшую приемную. Мои коллеги почти не разговаривали, их состояние можно было понять: каждый хотел собраться с мыслями. В дверях показался Дмитрий Захарович Мануильский — видный деятель международного коммунистического движения, секретарь исполкома III Интернационала. Он направился к нам. Уверенная походка делала его значительно моложе, чем он был. Одет, как всегда, просто: в блузе с отложным воротником, похожей на толстовку, и брюках, заправленных в сапоги. Быстро подошел, поздоровался с каждым за руку, глядя прямо в глаза и чуть улыбаясь. После небольшой паузы сказал:

— Вот и новый совещательный орган у Главного политического управления. Это Александр Сергеевич предложил. Он — человек энергичный и ценит коллективное мнение. Послушаем вас. Не волнуйтесь. Все будет по-деловому.

Вошел Емельян Михайлович Ярославский — один из старейших членов партии, в прошлом политкаторжанин, первый военный комиссар Кремля, крупный историк и публицист. Он поздоровался общим поклоном и, погладив седые свисающие усы, прошел прямо в кабинет. Тут же появился Л. З. Мехлис. Он не вошел, а влетел, каждому сунул руку, проговорил:

— Волнуетесь? Критика будет серьезная…

Из членов Совета не было лишь А. А. Жданова — обстановка не позволила покинуть Ленинград.

Нас пригласили в кабинет. А. С. Щербаков тепло поздоровался и, подождав, пока все разместятся за столом, предоставил слово первому докладчику.

М. Г. Гуревич докладывал спокойно, приводил яркие примеры из жизни войск. Говоря о слабости устной и печатной пропаганды, он сослался и на такой факт: за последние полтора месяца газета «Красная звезда» выступила всего лишь раз с материалом, пропагандирующим присягу, и от случая к случаю печатает подборки о партийно-политической работе в действующей армии. Некоторые политорганы отрывают политработников от живой работы с людьми, загружают их сочинением всякого рода служебных бумаг, и дело воспитания личного состава тонет в бумаготворчестве. Как подсчитано, комиссар полка должен представлять от 30 до 80 донесений в месяц. Когда же ему работать с бойцами и командирами, когда заниматься устной пропагандой?

Доклад М. М. Пронина был более самокритичным. Он прямо сказал, что, к сожалению, политорганы и партийные организации уделяют крайне мало внимания воспитанию молодых коммунистов, количество которых увеличивается, что Главному политическому управлению еще не удалось повернуть комиссаров, как говорится, лицом к партийным организациям и добиться более целенаправленной партийно-политической работы в ходе подготовки и ведения боевых операций.

Когда выступили все докладчики, А. С. Щербаков изменил порядок работы. Он предложил перенести обсуждение доклада М. И. Бурцева на следующее заседание Совета, на котором дополнительно заслушать отчеты политуправления одного из фронтов и политотдела армии о пропаганде на войска противника. И тогда, после всестороннего анализа состояния дел, принять решение. Это предложение было принято.

Началось обсуждение докладов М. Г. Гуревича и М. М. Пронина. Оно проходило очень активно.

Начальник Главного политического управления Военно-Морского Флота Иван Васильевич Рогов отметил, что партийно-политическая работа в войсках и на флоте оказёнивается сверху. Многое делается формально, а наболевшие проблемы подолгу не рассматриваются. Например, Военный совет одного из флотов за одиннадцать месяцев ни разу не обсуждал вопросы воспитания. Комиссары больше заняты административно-хозяйственными вопросами. Еще много формализма в деятельности политорганов. Бывает, что живая работа с людьми в боевой обстановке подменяется различными обследованиями.

— Пока мало что сделали для помощи фронту писатели и поэты, — говорил И. В. Рогов. — Литературы о подвигах советских воинов все еще недостает. Летчики иногда часами сидят под самолетами в ожидании погоды, а читать нечего…

В выступлениях Д. З. Мануильского, Е. М. Ярославского и других членов Совета также прозвучала забота о необходимости решительного улучшения идейно-политического воспитания воинов, изменения стиля в работе самого Главного политического управления.

А. С. Щербаков выступил в заключение с некоторыми принципиальными оценками и предложениями.

— Прежде всего, — говорил Александр Сергеевич, — нам необходимо подготовить и представить в ЦК ВКП(б) предложения об улучшении партийно-политической работы в Красной Армии. В записке следует учесть замечания и пожелания как сотрудников всех отделов ГлавПУ РККА, так и выступавших на сегодняшнем заседании. Подготовку проекта предлагаю поручить товарищам Ярославскому, Мануильскому и Гуревичу. — А. С. Щербаков посмотрел в их сторону, как бы спрашивая согласия. — Что нам надо иметь в виду? — продолжал он. — Начинать перестройку работы будем с Главного политического управления, решительно ломая все, что связано с бюрократическим стилем, с оказененным подходом к делу. Думаю, что прибегать к директивам необходимо реже, а для руководства политорганами полнее использовать печать. В ГлавПУ РККА создадим группу штатных, а также нештатных агитаторов. В качестве нештатных агитаторов надо включить крупных партийных и советских работников, видных ученых. Список агитаторов представить в ЦК партии. Подбор кандидатов предлагаю поручить товарищам Александрову и Ярославскому. — И вновь он посмотрел в их сторону, а после краткой паузы продолжал: — Отдел печати подчиним управлению пропаганды. Какая же пропаганда без печати? Шефство над 7-м отделом ГлавПУ РККА попросим возглавить Д. З. Мануильского как члена Совета военно-политической пропаганды.

В те дни А. С. Щербаков направил в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину записку с предложением об укреплении руководящими кадрами Главного политического управления.

На первые числа июля было назначено совещание руководящего политсостава Красной Армии — членов военных советов и начальников политуправлений фронтов. На обсуждение совещания выносились меры, направленные на коренное улучшение партийно-политической работы в действующих войсках.

С целью более глубокой подготовки к этому совещанию А. С. Щербаков провел еще ряд мероприятий, в том числе беседы с фронтовиками, а 27 июня созвал очередное заседание Совета военно-политической пропаганды. На нем обсуждался доклад начальника 7-го отдела ГлавПУ РККА полкового комиссара М. И. Бурцева, а также доклады начальника 7-го отдела политуправления Западного фронта бригадного комиссара И. И. Никифорова и начальника 7-го отделения политотдела 20-й армии батальонного комиссара М. Я. Маркушевича. На заседание были приглашены начальник политуправления Западного фронта бригадный комиссар В. Е. Макаров и начальник политотдела 20-й армии бригадный комиссар С. И. Паша.

Обсуждение докладов проходило совместно. Участники заседания выступали заинтересованно, горячо. Говорили об укоренившемся шаблоне в листовках, о слабой, неубедительной их аргументации, о том, что листовки не задевают вражеских солдат за живое. Выдвигалось немало предложений, в том числе о привлечении к этой работе политических эмигрантов.

По ходу докладов и выступлений А. С. Щербаков задавал много вопросов, вступал в своего рода полемику. Видно было, что Александр Сергеевич встревожен положением со спецпропагандой. С особым пристрастием он расспрашивал В. Е. Макарова и С. И. Пашу о помощи с их стороны спецпропагандистам. К сожалению, и тот и другой смогли доложить немного конкретного. В своем выступлении Александр Сергеевич снова показал образец глубокого проникновения в суть обсуждаемой проблемы. Он говорил:

— Серьезные недостатки в пропаганде на войска противника, вскрытые сегодня на Западном фронте, я уверен, характерны и для других фронтов. Она ведется без должного учета морального облика и политического уровня солдат и офицеров вермахта. Основная их масса растлена Гитлером. Это — смердяковы, если воспользоваться образом, созданным Достоевским. Доказывать им, что они поступают плохо, как это нередко делается в нашей пропаганде, — напрасный труд. Не много среди них тех, кто понимает, что они творят преступления. Лучшее средство убеждения гитлеровцев — сокрушительные удары Красной Армии. Сейчас, пока ходом самой войны немецкие солдаты еще не прозрели, их надо устрашать нарастающими ударами Красной Армии… Воздействовать на них пропагандой силы и мощи СССР, силы антигитлеровской коалиции.[13] В листовках надо писать о том, что наши силы неисчислимы: немцы сделают один танк — мы десять, у них один солдат — у нас десять, у них нефти столько-то — у нас в десять раз больше. Пропаганда должна быть устрашающей, чтобы солдат вермахта почувствовал себя безнадежным смертником. Убеждать немецких солдат, что Гитлер войну не выиграет ни теперь, ни в будущем.

Сделав небольшую паузу, А. С. Щербаков продолжал:

— Надо сильнее, чем это делается, использовать внутренние противоречия между Германией и ее вассалами, противоречия внутри немецкой армии. Это не новый вопрос для нас… С другой стороны, поражение Гитлера под Москвой не может не вызвать недоверия кадровых генералов и высших офицеров к Гитлеру. Таким образом, создается благоприятная обстановка для того, чтобы вклиниться во все конфликты и противоречия, отрывать недовольных от Гитлера… При этом ни на миг не забывать, что наша сила — в правде. Нам незачем приукрашивать действительность, преувеличивать потери той или иной дивизии противника. Бить врага правдой, и только правдой! В ней — залог нашей непобедимости.[14]

В выступлении Александра Сергеевича звучала такая убежденность, что у каждого, кто его слушал, появлялась твердая уверенность в успехе, возникало желание скорее приступить к делу.

В заключение Александр Сергеевич говорил:

— Предоставим право армиям на издание листовок, обращенных к немецким солдатам, так сказать, оперативных листовок, направленных к конкретным противостоящим частям. Но для этого надо знать, кем укомплектована та или иная часть, чем она вооружена… Седьмым отделам и отделениям политорганов надо иметь постоянный контакт с разведотделами штабов и другими полезными для этой цели органами.[15]

Хочется отметить, что М. И. Бурцев и его заместитель полковой комиссар А. А. Самойлов сразу же после заседания Совета подготовили директиву, которая уже 4 июля была направлена в войска. Она отражала основные положения выступления А. С. Щербакова. Седьмые отделения политотделов армий укреплялись кадрами, знающими немецкий язык, им придавались подвижные типографии.

Как уже отмечалось, непосредственное руководство идеологической борьбой с противником возглавил прикомандированный к Главному политическому управлению Дмитрий Захарович Мануильский. Он помог поднять научный уровень постановки и разработки проблем политической работы среди вражеских войск, повысить качество пропагандистских материалов. Достаточно сказать, что листовки стали более содержательными, острыми, раскрывающими неизбежное поражение гитлеровской армии, бесперспективность войны. Да и количество их стало неизмеримо больше.

Забегая вперед, скажу, что действенность спецпропаганды А. С. Щербаков держал в течение всей войны под неослабным контролем. А во время боев по уничтожению окруженной фашистской группировки войск под Сталинградом он лично отредактировал листовку, доложил ее Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину и отправил телеграфом членам военных советов фронтов о припиской: «Для немедленного перевода на немецкий язык, напечатания и распространения в кольце окруженного противника». Привожу ее в сокращении:

«Немецкие офицеры и солдаты!

Русские войска в районе Сталинграда нанесли немецко-румынским войскам тяжелое поражение. Только за первые 8 дней нашего наступления вы потеряли 1320 танков, 1863 орудия, 4 тысячи пулеметов, свыше 6 тысяч автомашин. 108 складов с боеприпасами, продовольствием и теплым обмундированием. 63 тысячи немецких и румынских солдат и офицеров сдались в плен.

Ваши пути снабжения перерезаны русскими войсками. Вы окружены плотным кольцом наших войск. Ваше положение безнадежно, и дальнейшее сопротивление бесполезно. Оно приведет лишь к ненужным многочисленным жертвам с вашей стороны.

Сдавайтесь в плен!

…Тот, кто сдается в плен, перестает быть врагом. Сдавшимся в плен солдатам и офицерам Командование Красной Армии гарантирует жизнь и полную безопасность, лечение раненым и больным, возвращение на родину после войны. Ваши офицеры и солдаты, уже сдавшиеся в плен, живы и здоровы.

Сдавайтесь в плен, пока не поздно!

Те, кто не сдадутся в плен, будут беспощадно перебиты нашими войсками. Выбирайте между жизнью и бессмысленной смертью.

Командующий Сталинградским фронтом Еременко.

Командующий Донским фронтом Рокоссовский.

30 ноября 1942 года.

Настоящая листовка служит пропуском для неограниченного количества немецких солдат и офицеров при их сдаче в плен русским войскам».[16]

Еще после первого заседания Совета военно-политической пропаганды А. С. Щербаков мне сказал:

— Надо серьезно подумать над тем, как будем укреплять наш аппарат политработниками, получившими боевой опыт. Конечно, как я понял, основная часть аппарата знает фронтовую жизнь. Но мне известно, что некоторые товарищи хотели бы служить в действующей армии. Их просьбы надо удовлетворить. Далее, мы должны доукомплектовать хорошими фронтовиками управление пропаганды. И наконец, следует кое-кого заменить. Прикиньте все и доложите.

Через пару дней вместе с начальниками соответствующих отделов мы подготовили конкретные предложения. А. С. Щербаков согласился с ними. А мне поручил подумать о кандидатуре на пост начальника управления пропаганды ГлавПУ РККА. Должен сказать, что это поручение для меня не было неожиданным. Вскоре я назвал две кандидатуры: бригадного комиссара Иосифа Васильевича Шикина — заместителя начальника политуправления Ленинградского фронта — и бригадного комиссара Ивана Максимовича Гришаева — начальника политуправления Южного фронта. Этих товарищей хорошо знали в ГлавПУ. Оба — кадровые военные с высшим образованием, на фронте с первого дня войны. И. В. Шикин (помимо работы в политуправлении фронта) проявил незаурядные организаторские способности на Дороге жизни, куда его направил А. А. Жданов в качестве комиссара, и многое сделал для обеспечения защитников и населения блокированного города продовольствием. Что касается И. М. Гришаева, то он умело руководил политуправлением фронта, хорошо разбирался в людях.

Александр Сергеевич внимательно выслушал, но окончательного выбора не сделал.

— Кто знает о подборе этих кандидатур? — спросил он.

— Никто, кроме моего заместителя…

— Умеет он держать язык за зубами?

— Убежден в этом.

— Ну хорошо. А решение примем позже.

Думаю, что он счел необходимым вначале посоветоваться с А. А. Ждановым и членом Военного совета Южного фронта дивизионным комиссаром И. И. Лариным. А вскоре поступила команда вызвать И. В. Шикина в Москву.

Среднего роста, подтянутый, с симпатичными чертами лица, Иосиф Васильевич оставлял впечатление энергичного и волевого человека, знающего дело.

— Как там Ленинград? — спросил А. С. Щербаков после рукопожатия, и в голосе его прозвучали искренние нотки тревоги и сочувствия.

— Трудно, очень трудно всем, — ответил И. В. Шикин, — но духом тверды. Один старый питерский рабочий сказал секретарю горкома партии товарищу Кузнецову: «Камни будем грызть, а Ленинград не сдадим!»

— Очень хорошо сказано. Узнаю ленинградский рабочий класс…

Александр Сергеевич расспрашивал собеседника о настроении в войсках, об особенностях деятельности политуправления фронта в блокадной обстановке. Его интересовало положение с продовольствием и боеприпасами, объемы перевозок грузов через Ладожское озеро — единственную артерию снабжения города и Ленинградского фронта.

Конечно, начальник ГлавПУ РККА знал положение в осажденном Ленинграде, но ему хотелось услышать мнение очевидца, которому А. А. Жданов поручил обеспечить непрерывность поступления грузов через Ладогу.

И. В. Шикин рассказал, что, став комиссаром Дороги жизни, он главное внимание в партийно-политической работе сосредоточил на организации индивидуальных бесед с шоферами, регулировщиками, путейцами, медиками, бойцами, занятыми на погрузке продовольствия. И вскоре командиры и политработники добились, что каждый воин знал содержание письма А. А. Жданова, с которым он к ним обратился: «…От лица Ленинграда и фронта прошу Вас учесть, что Вы поставлены на большое и ответственное дело и выполняете задачу государственной и военной важности».

Люди понимали, осознали и, казалось, перешагнули предел человеческих сил. По инициативе коммунистов и комсомольцев на трассе началось движение многорейсовиков, это позволило резко увеличить перевозки грузов. Под огнем врага, маневрируя среди проломов льда от взрывов авиабомб, в любую погоду водители автомашин стремились сделать по два, три, а то и четыре 120-километровых рейса в сутки! При том же количестве автомашин, с тем же составом шоферов объем перевозок увеличился вдвое, а 18 января 1942 года суточный план впервые был перевыполнен. Военный совет фронта выразил благодарность коллективу дороги и наградил отличившихся воинов орденами и медалями. Радость и гордость у всех на трассе вызвало еще одно сообщение: с 25 января повышались суточные нормы выдачи продуктов питания ленинградцам. Ледовая магистраль не только вошла в график, но и стала возвращать задолженность. В результате в феврале появилась возможность еще раз повысить нормы выдачи продуктов населению города.

Александр Сергеевич очень внимательно слушал рассказ. Мы знали, как он принимал близко к сердцу тяжелейшее положение Ленинграда, как стремился помочь ленинградцам, помочь всем, что было в его силах.

— Три раза в сутки, — говорил И. В. Шикин, — докладывали мы Жданову о положении дел на трассе, пока не ослаб лед и движение пришлось прекратить. Но в конце апреля неожиданно позвонил член Военного совета и сообщил, что на восточный берег Ладоги прибыли вагоны с репчатым луком. «Теперь доставить лук автотранспортом практически невозможно, — сказал он с сожалением. — Впрочем, у вас на дороге, я слышал, так говорят: что возможно, то, считайте, уже сделано, а что невозможно — то будет сделано! — И добавил по-товарищески: — Постарайтесь, чтобы невозможное стало возможным. Вы понимаете, какой это будет подарок ленинградцам к Первомайскому празднику!»

И герои-добровольцы сделали, казалось бы, невообразимое: 65 тонн лука доставили в осажденный город по исчезающей на глазах трассе. Вначале сделали деревянные настилы через широкую полосу между берегом и кромкой льда, затем 14 километров груз везли по льду на малотоннажных машинах, дальше на лошадях, а потом бойцы на плечах несли мешки по рыхлому льду, а последние сотни метров — по пояс в студеной воде…

И. В. Шикин называл командиров и политработников, которые сумели обеспечить на трассе строгий порядок и бесперебойную работу транспорта, десятки фамилий героев, выполнявших патриотический долг самоотверженно, в полном смысле слова самозабвенно. Мне врезался в память мужественный поступок шофера, который в 30-градусный мороз укрыл шинелью и телогрейкой ребятишек из детского сада в кузове машины, а сам в одной гимнастерке вел автомобиль несколько часов.

Когда комиссар Дороги жизни рассказывал о заблаговременной подготовке к навигации на Ладожском озере, я обратил внимание, как у Александра Сергеевича потеплели глаза.

— Вот это по-хозяйски!

Видно было, что он слушал с нескрываемым интересом о делах Военного совета Ленинградского фронта, организовавшего еще зимой строительство новых портов, причалов, пирсов на Ладоге, подъездных путей к ним, деревянных и металлических барж. И. В. Шикин доложил о подготовке к навигации Ладожской военной флотилии и Северо-Западного речного пароходства, о прокладке по дну озера трубопровода, возводимого по решению Государственного Комитета Обороны для снабжения города и фронта горючим.

— Сейчас, — говорил он, — перевозки водным путем значительно возросли. В них участвуют более ста различных судов. Улучшилось положение в Ленинграде и с продовольствием, и с горючим, и с сырьем. Еще более укрепилось политико-моральное состояние воинов фронта и жителей города…

Беседа показала, что Иосиф Васильевич врос в обстановку всего фронта, хорошо знает людей, умеет найти рычаги воздействия на них при выполнении поставленных командованием задач…

7 июля 1942 года был подписан приказ о назначении бригадного комиссара И. В. Шикина начальником управления пропаганды — заместителем начальника ГлавПУ РККА. Он быстро изучил новые обязанности, ознакомился с работниками управления и вскоре с присущей ему энергией взялся за дело.

Мы знали, что А. С. Щербаков стремится побывать в действующих войсках. Ему хотелось как можно глубже вникнуть в дело, которое поручено, видеть все, в том числе и фронтовую жизнь, своими глазами. Это важно было тем более теперь, когда он искал пути коренного улучшения партийно-политической работы в Красной Армии.

И вот в конце июня начальник ГлавПУ РККА выехал в 33-ю армию Западного фронта, которой командовал генерал-лейтенант М. С. Хозин, а членом Военного совета был бригадный комиссар Р. П. Бабийчук. Здесь А. С. Щербаков за короткий срок подробно ознакомился с боевой обстановкой, политико-моральным состоянием войск, постановкой партийно-политической работы, интересовался фронтовым бытом. Вот где проявилась его поразительная работоспособность!

Александр Сергеевич побывал на передовых позициях, в боевых порядках полков и дивизий, посетил армейские курсы политсостава, где рассмотрел программу и проверил методы обучения. Обстоятельно побеседовал с работниками политотдела армии. Ему удалось также выступить на митинге личного состава полка. Эта, хотя и кратковременная, поездка на фронт во многом обогатила его, позволила на месте оценить вынашиваемые им планы по дальнейшему совершенствованию партийно-политической работы.

Вернулся в Москву Александр Сергеевич возбужденным, охотно делился впечатлениями. Было видно, что от бесед с бойцами, командирами и политработниками он получил большое удовлетворение.

— Золотые, ну просто золотые люди! — с восхищением говорил он. И всякий раз непременно добавлял: — Забота о них — наше святое дело!

Внимание к людям, заинтересованность в их успехах, стремление оказать помощь — все эти качества, казалось, были в крови у Александра Сергеевича.

Итак, за короткое время А. С. Щербаков обогатился достаточными наблюдениями и данными, чтобы проанализировать состояние партполитработы в действующей армии и подготовиться к совещанию руководящего политсостава Красной Армии, на котором он намеревался изложить конкретные меры по выполнению требований ЦК ВКП(б) и ГКО.

Как лучше провести совещание? Обычно совещания начинаются с доклада, с постановки задач. На этот раз Александр Сергеевич отошел от общепринятого порядка. Было решено доклада не делать, а заранее сообщить участникам повестку дня и предложить всем подготовиться к выступлениям.

Совещание членов военных советов и начальников политуправлений фронтов состоялось 6 июля в зале заседаний Московского городского комитета партии. Это первое Всеармейское совещание политсостава с начала войны. На него были приглашены также представители политотделов армий и дивизий, с тем чтобы полнее и всестороннее обсудить состояние идейного воспитания воинов, выявить недостатки и причины, их порождающие, выслушать критические замечания в адрес Главного политического управления непосредственно от войсковых политработников.

Первых выступающих — члена Военного совета Московского военного округа и Московской зоны обороны К. Ф. Телегина и члена Военного совета Московского фронта ПВО Н. Ф. Гритчина — Александр Сергеевич не ограничивал во времени и не прерывал вопросами. Казалось, что совещание пойдет по спокойной стезе. Но этого не произошло. Начальник ГлавПУ следующим ораторам начал задавать вопросы, подавать реплики. Начальник политуправления Западного фронта В. Е. Макаров отмечал, что политработники полкового, батальонного и ротного звена нуждаются в помощи со стороны политорганов. Между тем политотделы армий и даже дивизий увлекаются обследованиями. Обследуют, напишут докладную, а положение остается прежним.

— Какой-то чрезмерно мирный подход к делу, инспекторский зуд, — заметил А. С. Щербаков.

— Да, это действительно так, — отвечал Макаров. — В работе политотделов мало боевитости.

Член Военного совета Северо-Западного фронта корпусной комиссар В. Н. Богаткин говорил о том, что центральная фигура в идейном воспитании воина — это политрук роты, от которого зависит очень многое: и быт бойца, и настроение, и дисциплина. Все это понимают, однако помогают политруку слабо. Об этом же шла речь и в выступлении члена Военного совета Брянского фронта корпусного комиссара И. З. Сусайкова.

А. С. Щербаков, обращаясь к оратору, спросил:

— Вот вы лично встречаетесь с политруками?

— Безусловно, — заверил Сусайков. — Каждый раз, когда бываю в частях, а бываю я нередко.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказал Щербаков. — И все же я думаю, что члены военных советов редко видят политрука.

Александр Сергеевич задавал вопросы выступающим в доброжелательном тоне, и они, отвечая, не тушевались, как это бывает, если оратора перебивают раздраженным голосом.

Выступающие, а их было немало, выдвигали проблемы, связанные с улучшением партийно-политической работы. Заключительную речь произнес А. С. Щербаков. В начале он отметил, что критика в адрес ГлавПУ РККА и предложения будут учтены, а затем изложил целую программу деятельности армейских политорганов и партийных организаций. Подводя итоги выступлений, начальник ГлавПУ сказал:

— Участники совещания вскрывали недостатки в партийно-политической работе в действующих частях, но говорили о них не так остро, как они того заслуживают, чувствовалась какая-то снисходительность, терпимость к недостаткам. ЦК ВКП(б), Государственный Комитет Обороны считают необходимым неизмеримо выше поднять уровень партийно-политической работы в Красной Армии. Для того чтобы по-партийному выполнить это требование, добиться резкого улучшения идейно-политического воспитания войск, надо прежде всего полным голосом, без поисков смягчающих обстоятельств вскрыть недостатки.

Говорил Александр Сергеевич спокойно, ровным голосом, но уже через каких-нибудь десять минут все чаще стали появляться взволнованные ноты — его до глубины души затрагивали недостатки в работе политорганов.

— Партийно-политическая работа, — говорил А. С. Щербаков, — ведется порой формально, сухо, без учета той или иной категории воинов: одинаково и с красноармейцами, и со средним комсоставом; без учета расположения войск — стоят ли они в первом эшелоне, во втором, находятся ли на переформировании. Пропаганда и агитация зачастую оторваны от боевых задач части или подразделения, строятся без учета настроения бойцов.

А. С. Щербаков привел, как он сказал, «в качестве образца бюрократического стиля» такой факт. ГлавПУ РККА направило директиву о разъяснении бойцам и командирам советско-английского договора «О союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны»[17] и советско-американского соглашения «О принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии», подписанных 26 мая и 11 июня 1942 года в Лондоне и Вашингтоне. Эти документы как бы завершали создание антигитлеровской коалиции.

Политорганы были обязаны организовать работу по разъяснению столь важной внешнеполитической акции нашего государства. Однако проверка показала, что политуправления ряда фронтов свели свою роль к размножению и рассылке директивы, которая к тому же до всех полков так и не дошла.

— Разве не элементарно, — говорил А. С. Щербаков, — что к разъяснению таких документов надо подходить творчески? Разве не элементарно знать особенности войск и конкретно строить работу? Бюрократический же подход к воспитанию людей надо выжигать каленым железом.

Одну из причин оторванности пропаганды и агитации от конкретных боевых задач начальник ГлавПУ РККА усматривал в недостаточном знании политработниками военного дела, в частности боевой техники. В этом его убедили беседы с людьми. На совещании А. С. Щербаков подтвердил эту мысль рассказом о своей беседе с комиссаром танковой бригады, которого Западный фронт представил на выдвижение.

— Военный совет фронта, — говорил он, — характеризовал комиссара как делового, храброго человека, находящегося в действующей армии с начала войны. При беседе чувствовалось, что комиссар постоянно общается с бойцами и командирами. Но это общение было бы куда полезнее, если бы он лучше знал боевое оружие. Ведь в современной войне одной храбрости мало. Я его спрашиваю о некоторых данных танка Т-34, которыми укомплектована бригада. Он их плохо знает. Этот боевой комиссар не только видел, но и сидел, как он заявил, в немецком танке, а лучше или хуже вражеская машина нашей тридцатьчетверки, ответить не может. Пробивает ли наша танковая пушка броню немецкого танка, какие у него уязвимые места — ответить затрудняется. Как при таких знаниях проводить конкретную работу, воодушевлять бойцов на бой, на умелое использование своего оружия, на проявление находчивости и хитрости в бою?

Этот прием — задавать аудитории вопросы — Александр Сергеевич использовал часто. Как правило, он тут же делал пояснение, а иногда ответ вытекал сам собой.

— Политорганы не проявляют заботы о надлежащих формах политической работы в боевой обстановке, — продолжал А. С. Щербаков. — Нам нужна теперь боевая, политически насыщенная, доходчивая, яркая агитация. Беседа — замечательная форма, но мы не можем обходиться без других форм агитации. Нам нужен агитатор-трибун. Казалось бы, это всем ясно. На деле, однако, далеко не так. Такую форму агитации, как митинги, почти забыли. А если где они и проводятся, то это возложено на политрука, в лучшем случае на аппарат полка. Бойцы не видят и не слышат на митингах членов военных советов, командующих, начальников политуправлений фронтов и политотделов армий.

В зале стояла тишина. У всех на лицах — живой интерес к каждому слову руководителя армейских большевиков.

— Митинги нужно восстановить, — продолжал А. С. Щербаков. — Агитаторов подбирать не по чинам, а из таких людей, у которых есть дар божий на слово, проникающее в сознание и берущее за сердце бойца. В истории нашей партии много примеров, когда люди с воодушевлением шли за агитаторами. Мы должны восстановить в правах массовую политическую агитацию.

Развивая мысль о коренном улучшении партийно-политической работы, особенно в подразделениях, начальник ГлавПУ РККА подчеркнул:

— Боевая жизнь настоятельно требует улучшать работу с командирами и политруками рот, больше проявлять заботы об их идейном и политическом уровне, учить их поддерживать честь командира Красной Армии, прививать им навыки воспитания подчиненных. Командир должен уметь сочетать метод убеждения с методом принуждения. Окрик, подмена воспитания администрированием не вызывает у бойцов уважения к начальнику.

Большое внимание в выступлении было уделено борьбе с инертностью и консерватизмом, с неумением, а подчас и нежеланием отдельных политработников заметить новое в практике воспитания людей, подхватить это новое и распространить.

— Чувство нового, инициатива — один из признаков подлинно партийного стиля в работе политорганов. К сожалению, это присуще далеко не всем, — отмечал А. С. Щербаков. — В частях родилось полезное начинание — посылка писем родным солдат и командиров, а также трудовым коллективам заводов, колхозов, где работал воин до войны. Пишут в таком духе: «Вот, дорогой Иван Иванович, сообщаем, что Ваш сын Василий Иванович награжден орденом за отвагу и храбрость в таком-то бою, он подбил два танка противника. Поздравляем Вас и гордимся Вашим сыном». Но распространяется это начинание медленно. А вы подумайте, — говорил Александр Сергеевич, — родители получат письмо, всплакнут, а затем с гордым чувством за сына пойдут к соседям, прочитают письмо на собрании в колхозе, в цехе. Вся молодежь узнает о подвиге земляка и будет подражать в труде, а если призовут в армию, — и в бою. Распространится такое по всей стране. Не отсюда ли уже появилось на заводах движение — работать за себя и за товарища, ушедшего на фронт? Эта форма имеет большое воспитательное значение, способствует укреплению связи фронта с тылом и заслуживает самого широкого распространения.

Забегая вперед, скажу, что в октябре 1942 года А. С. Щербаков направил начальникам политических управлений специальное указание о расширении практики посылки писем в тыл об отличившихся бойцах и командирах.

На совещании не только подвергались резкой критике недостатки, но и вскрывались их причины.

— Почему столь крупные недостатки имеют место? — спрашивал А. С. Щербаков и отвечал: — Потому, что члены военных советов и комиссары соединений не уделяют необходимого внимания организации партийно-политической работы, далеко стоят от политорганов.

Красная Армия, — продолжал оратор, — выдерживает невиданный напор врага на Дону. Идут ожесточенные, кровопролитные бои. Фашисты, пользуясь отсутствием второго фронта, бросили сюда все резервы. Будет ли второй фронт? Будет, но целиком на него уповать нельзя. К сожалению, в Англии и США немало людей в правящих кругах, которые ненавидят нас больше, чем Гитлера. Идет борьба. Массы за второй фронт. Однако мы связывать свою судьбу с открытием второго фронта не станем. Второй фронт будет. Этого настоятельно требуют интересы Англии и Соединенных Штатов. Открытие второго фронта ускорит разгром врага. Но мы сами располагаем силами и средствами, способными остановить и разгромить фашистов. У нас прекрасная армия, оружие не хуже немецкого. Нам нужны строгий порядок и дисциплина.[18]

В заключение А. С. Щербаков предложил членам военных советов и начальникам политуправлений проанализировать состояние партийно-политической работы на своем фронте и выработать практические меры по устранению недостатков. А на следующий день он пригласил к себе инспекторов, начальников управлений и отделов. Речь зашла о контроле за работой политорганов, об организаторской работе аппарата ГлавПУ РККА — обо всем том, что гарантировало бы выполнение указаний ЦК ВКП(б), прозвучавших из уст А. С. Щербакова на только что завершившемся совещании. Наши мысли и чувства выразил Александр Сергеевич:

— Сказано — сделано: в этом суть единства слова и дела.

Работники ГлавПУ сразу же выехали в войска. Вместе с военными советами и политуправлениями они провели огромную работу по реализации указаний начальника Главного политического управления. Всюду, где позволяла обстановка, состоялись собрания партийного актива, собрания первичных партийных организаций. Меры по усилению воспитания личного состава были рассмотрены на заседаниях военных советов фронтов, округов и армий.

Вое свои силы и организаторский талант А. С. Щербаков сосредоточил на практическом осуществлении линии ЦК ВКП(б) на перестройку партполитработы, решительно шел на организационные изменения и нововведения.

Управление пропаганды ГлавПУ он преобразовал в управление агитации и пропаганды. В его составе был создан отдел агитации. В штаты политорганов, а также в полках вводились агитаторы, подбор которых стал нашей первоочередной задачей.

Отдел агитации возглавил полковой комиссар Н. Д. Казьмин, имевший хорошую теоретическую подготовку, опыт войны и ораторские способности. Кстати, ораторские способности, как и личный пример в бою, были в то время основным критерием оценки политических и деловых качеств политработника, назначаемого агитатором полка или агитатором политотдела дивизии. Назову хотя бы двух товарищей — Фиронова и Хакимова, получивших назначение в отдел агитаций ГлавПУ. Старший батальонный комиссар Н. А. Фиронов (ныне полковник в отставке, кандидат исторических наук) с первых дней войны находился на фронте, отличался общительностью с бойцами, стремился всегда быть в боях вместе с ними. Он умел задушевно поговорить с людьми, задеть их за живое, ярко выступить на митинге, помочь фронтовым агитаторам провести интересную и содержательную беседу.

Эти качества присущи были и полковому комиссару Ф. С. Хакимову. Он знал языки народов среднеазиатских республик, а также татарский язык, участвовал в обороне Одессы и Севастополя, был ранен, а после выздоровления снова вернулся на фронт. Это был смелый и мужественный политработник, пламенный оратор и умелый организатор.

К середине июля 1942 года при ГлавПУ РККА была создана группа внештатных агитаторов, в которую вошли известные деятели нашей партии, члены ЦК ВКП(б) А. А. Андреев, А. Г. Зверев, Д. З. Мануильский, К. И. Николаева, В. П. Потемкин, Н. М. Шверник, Е. М. Ярославский и другие. Активно участвовал в воспитании воинов М. И. Калинин, выступивший уже 22 июля перед агитаторами Западного фронта.

За июль и август с помощью ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов было подобрано и направлено в войска свыше 500 агитаторов. В политуправлениях фронтов и политотделах армий помимо лекторских групп были созданы группы штатных и нештатных агитаторов.

Здесь, пожалуй, будет уместно сказать, что в войсках стала все шире и шире распространяться практика проведения митингов. И «Красная звезда» 20 сентября уже выступила с обобщающей статьей «О красноармейских митингах». Газета писала, что они пользуются огромной популярностью среди красноармейцев, которые все чаще видят и слышат на митингах членов военных советов, командиров соединений, руководящих политработников. В числе ораторов выступают бойцы и младшие командиры с волнующими, проникновенными речами. «Короткие митинги, — писала газета, — например перед выступлением на передовые позиции, волнуют душу бойцов, укрепляют их боевой наступательный дух».

В «Красной звезде» приводился такой пример: на митинге одной части выступал партизан Азин. Попав в руки гитлеровцев, он отказался сообщить место, где находится отряд. Его били, жгли на нем одежду, нанесли 17 ножевых ран. Лишь чудом удалось спастись. Когда Азин вышел на импровизированную трибуну и снял шапку, все увидели следы ужасных ран на голове. Гул возмущения прошел по рядам. Обращаясь к участникам митинга, партизан хрипло говорил:

— Гитлеровцы сделали меня калекой навсегда. Вы слышите меня?

— Слышим! — хором отвечали ему.

— Так клянитесь же совестью своей, что рука у вас не дрогнет в бою, что вы безжалостно будете уничтожать фашистов за их разбой и насилие над нашими отцами, женами, сестрами, матерями.

— Клянемся! — прогремело отовсюду…

Важно было тщательно готовить каждый митинг, правильно выбирать его тему, близко связанную с жизнью части, находить и готовить ораторов, у которых слово не расходится с делом. Бездумный, формально-бюрократический подход к проведению митингов мог скомпрометировать эту острую, эмоциональную форму агитации. А. С. Щербаков в беседе с начальником политуправления Брянского фронта А. П. Пигурновым подчеркивал:

— Готовьте митинги по-настоящему, надо не захватать эту важную форму массовой агитации, не скомпрометировать ее.

Вскоре после Всеармейского совещания начальник ГлавПУ РККА с согласия Центрального Комитета ВКП(б) изменил название общественно-политического журнала «Блокнот красноармейца-агитатора». С учетом новых задач в агитационно-массовой работе и в связи с появлением в войсках большого количества штатных агитаторов старое название уже не отражало точно направленность издания. Журнал стал именоваться «Блокнот агитатора Красной Армии». В то время страна испытывала трудности с бумагой. Ограниченные лимиты ее были и у Главного политического управления. Однако А. С. Щербаков пошел на увеличение нормы отпуска бумаги для этого журнала, доведя его тираж до 250 тысяч экземпляров.

«Блокнот» был небольшого формата, свободно помещался в кармане, выходил три раза в месяц. Он помогал агитаторам разъяснять бойцам злободневные политические вопросы, давал советы, печатал примерные темы бесед с красноармейцами, памятки воину о поведении в бою, об организации своего быта, рассказывал о героических подвигах советских людей, разоблачал людоедскую политику фашистов. На страницах журнала печатались материалы о боевых успехах Красной Армии, о росте экономического и военного могущества нашего государства, о руководящей роли партии Ленина. Вот некоторые темы статей «Блокнота»: «Ленин о защите Отечества», «Мы можем и должны очистить советскую землю от гитлеровской нечисти», «Уязвимые места немецкого танка», «Смерть детоубийцам», «Умейте воевать на лыжах», «Как построить простейшее укрытие от холода», «Береги ноги от мороза» (памятка бойцу), «Забота партии о детях фронтовиков», «За что мы сражаемся», «Слово агитатору», «Русская душа», «Берегись шпиона».

С повышением роли агитаторов была вызвана перестройка работы и других органов печати. Вместо журнала «Пропагандист Красной Армии» стал выходить журнал «Агитатор и пропагандист Красной Армии». Изменилось не только название, но и тематика публикаций. Ответственным редактором журнала был кандидат философских наук полковой комиссар В. А. Василенко, в прошлом преподаватель Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Это был очень энергичный человек, с гибким и быстро схватывающим умом. Он возглавлял журнал до конца войны и заслужил немало благодарностей от читателей, особенно агитаторов и пропагандистов. Василенко понял всей душой требования А. С. Щербакова о перестройке агитационно-пропагандистской работы. Он сразу же сумел встретиться с М. И. Калининым и попросил его написать статью «О некоторых вопросах агитации на фронте». Она появилась в номере журнала, вышедшем после Всеармейского совещания. Михаил Иванович писал: «…главное в агитационной работе на фронте … это личный пример отваги и доблести, овладения военной техникой, главное — это умелая и самоотверженная боевая работа наших агитаторов, политработников, всех коммунистов».[19] Затем журнал напечатал статью «Очередные задачи политической агитации в Красной Армии». И все последующее время актуальная тематика не сходила с его страниц.

В действующей армии к концу 1942 года издавалось 13 фронтовых газет и более 60 армейских. Газета выходила в каждой дивизии. Все газеты перестраивались, приближали свое слово к нуждам бойца и командира, ротного агитатора и парторга. Стали с большей активностью разъяснять цели нашей борьбы с захватчиками, требования приказов Верховного Главнокомандующего, освещать боевой опыт частей и подразделений, глубже разоблачать политику фашистской Германии.

Однако А. С. Щербаков не переставал требовать повышения идейно-политического содержания и боевитости красноармейских газет. Он подверг суровой критике работу пресс-бюро ГлавПУ РККА за слабую помощь фронтовым, армейским и дивизионным газетам, за отправку им статей, оторванных от боевых задач, политически не острых. Александр Сергеевич предложил организовать через ТАСС еженедельно передачу для газет международного обозрения, а через день — обзоры о событиях в стране; посылать редакциям побольше публицистических статей, очерков, других ярких и эмоциональных материалов, боевых стихов, интересных рассказов, фельетонов, тематические подборки мудрых народных пословиц и поговорок. «Глаз бойца привлекает фотоснимок, хороший рисунок», — говорил он и считал, что редакции фронтовых газет, имеющие лучшую полиграфическую базу, призваны помочь в оформлении армейских и дивизионных газет.

Я помню, как был огорчен критикой в адрес пресс-бюро начальник отдела печати бригадный комиссар А. Я. Баев. Он был профессиональным журналистом, любил свое дело. В аппарат Главного политического управления пришел из газеты «Правда». Александр Яковлевич часто бывал на фронте и неплохо знал нужды и заботы сотрудников редакций красноармейских газет. Энергичный, общительный и добрый по натуре, он пользовался большим уважением как в аппарате ГлавПУ, так и среди журналистов. Замечания и критику принимал близко к сердцу, ошибки и недочеты подчиненных переживал как собственные, но, как говорится, духом не падал и засучив рукава с удвоенной энергией брался за дело.

С помощью старшего батальонного комиссара И. Г. Дедюхина, работника управления кадров, он подобрал подходящую кандидатуру на пост начальника пресс-бюро. А вот создать внештатную творческую группу писателей, поэтов и журналистов (такое задание было дано начальником ГлавПУ) оказалось нелегко. А. Я. Баев знал многих литераторов, поэтов. Но те, кто оставался в Москве, были перегружены поручениями центральных газет и издательств. Пришлось обращаться в партийную организацию Союза писателей СССР. Вскоре группа была создана, и пресс-бюро начало посылать редакциям газет содержательные и злободневные материалы.

Сотрудники отдела печати много думали над тем, как с большей отдачей использовать печать для воспитания у воинов стойкости и наступательного духа. Они советовались с творческими работниками. И вот в беседе с поэтами родилась идея о подготовке серии небольших листовок в стихотворной форме по самым насущным проблемам фронтовой жизни. Дальнейшее обсуждение привело к мысли написать эти листовки от имени бывалого солдата-пехотинца, не раз защищавшего Отчизну, а всю серию назвать «Заветное слово Фомы Смыслова». В листовках разъяснять политику партии, приказы Верховного Главнокомандующего, разоблачать идеологию фашизма, давать полезные советы бойцу, рассказывать о ратном мастерстве и отваге воинов.

Стихотворные тексты на темы, которые разработал отдел печати, согласился писать поэт Семен Кирсанов, уже опубликовавший к тому времени поэмы «Разговор с Дмитрием Фурмановым» и «Последний современник», а также несколько публицистических статей и очерков.

А. С. Щербаков внимательно просмотрел тематику серии листовок и, как нам показалось, без особого энтузиазма поддержал предложение:

— Давайте попробуем…

Первая листовка поступила на фронты уже в сентябре. В ней Фома Смыслов рассказывал о себе, представляясь читателям: «Рождения 97-го года, участник брусиловского похода. Так что немцев бивали, в катавасиях разных бывали, леживали в воронках…» В другой листовке Фома писал: «Меня молодым призвали в солдаты, поднимался, братцы, и на Карпаты. Было это встарь, в России тогда хозяйничал царь». Фома имел ранение, мужественно перенес его и вернулся в строй. Защищал Родину с начала Великой Отечественной войны и был «первый в роте по части доблести, очень сведущ в военной области».

Уверенный в победе над врагом, Фома Смыслов говорит, что «не так страшен черт, как его малюют». «Немец хочет стращать нашего брата, русского солдата… То листовку вынет и кинет: „Москва сдана“, а она стоит нерушимо и свято… То по радио завывает: „Ты окруженный, руссиш“… Так что устрашение — это, брат, не простое „украшение“, а тактика, военная практика. А ты разгадывай вражьи уловки, дай развернуться русской сноровке… Кто за свое дерется, тому и сила двойная дается…» А в другой листовке он так размышляет: «Я Смыслов Фома — человек простого ума. Болею за наши потери и беды, но верю: дождусь советской победы. Пройдем по селам сожженным, вернемся к детям и женам… Силен ты, боец, в солдатской науке, автомат тебе дали в крепкие руки, и раз началась боевая страда, помни: в бою важна быстрота».

«Заветное слово Фомы Смыслова» читали и на переднем крае, и в тылу, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Эти листовки постоянно использовали агитаторы в беседах с воинами, а участники армейской художественной самодеятельности, фронтовых концертных бригад включали в программы своих выступлений. Жизнерадостного, бывалого и смекалистого солдата полюбили, многие считали его реальным лицом. В Главное политическое управление стали приходить письма с просьбами сообщить адрес Фомы, присылать больше «его листовок», выпустить их «отдельной книжицей» и чаще печатать в дивизионных газетах. Было решено в очередной листовке объявить полевую почту Фомы Смыслова — 70439, а ранее вышедшие издать брошюрой и направить в войска.

И вот что удивительно, письма шли не только от бойцов и командиров, но и от рабочих и крестьян. Разные это были послания: одни отвечали Фоме, как бьют фашистов, и задавали всякие вопросы, другие просили специально написать, например, о саперах, третьи — высказывали желание наладить переписку и извинялись, что не знают его отчества, и т. д. Но все без исключения авторы писем благодарили его за советы, наставления, юмор и просили больше писать, писать и писать. Достаточно сказать, что только за август — ноябрь 1943 года в ГлавПУ РККА поступило более двух тысяч отзывов на эти листовки.[20]

Вот выдержки из некоторых писем, которые дают представление о тех мыслях и чувствах, которые вызывали листовки: «Привет Фоме Смыслову за ваше доброе слово… Вы метко и прямо бьете в цель. Спасибо, Фома, вам за советы… мы выполняем ваши заветы. Боец Павлов»; «Все воины Красной Армии с большим вниманием следят за вашим трудом… и учатся вашему мастерству… Я с жадностью читаю публикуемые вами материалы, немедленно довожу их до всего личного состава. Гвардии сержант Деев»; «Прочитав брошюру нашего стойкого освободителя от немецких оккупантов тов. Фомы Смыслова, мы еще сплоченнее будем работать на своих социалистических полях, помогать своей доблестной Красной Армии и командному составу, а вас всех просим, чтобы добить врага до основания в его собственной берлоге. Смерть Гитлеру и его бандитам…» (Подписали пять человек из колхоза «Красный пахарь»).[21]

К осени 1942 года работники отдела печати наладили выпуск массовыми тиражами книжек небольшого формата для чтения в окопах, а также листовок, в которых рассказывалось о героизме и воинском мастерстве пехотинцев, танкистов, артиллеристов, связистов, летчиков и других воинов, добились более качественной печати фотоснимков в «Иллюстрированной газете».

А. С. Щербаков считал, что дальнейшего подъема и накала массовой агитации должны добиваться все работники идеологического фронта без исключения. Мне запомнился такой факт. В конце 1942 года И. В. Шикин докладывал начальнику ГлавПУ о культурном обслуживании действующей армии. Доложить было что. Уже тогда сотни концертных бригад и 20 фронтовых театров дали тысячи представлений для бойцов. В их составе выступали артисты столичных театров, ансамблей, филармонии. А драматический театр имени Евгения Вахтангова сформировал специальный фронтовой филиал. На Южном фронте создали новый театр под названием «Веселый десант», который с большим успехом ставил спектакль «Ко всем чертям».

Иосиф Васильевич рассказывал, что А. С. Щербаков после доклада высказал одно пожелание: «Обращайте больше внимания на репертуар, на его партийность и злободневность». Он подчеркнул, что и деятели искусства, и участники художественной самодеятельности должны проникнуться пониманием большого значения культурного обслуживания для укрепления морального духа бойцов.

Я был свидетелем, когда Александр Сергеевич принимал артистов московских театров — МХАТа и имени Станиславского и Немировича-Данченко… В разговоре уместными оказались его воспоминания о гражданской войне, о специальном декрете за подписью В. И. Ленина, в котором обращалось внимание на необходимость привлечения театральных работников для художественного обслуживания фронта и тыла Красной Армии.

— Видите, как в трудных условиях гражданской войны партия заботилась о культурном обслуживании войск. А теперь время другое, и мы имеем больше возможностей сделать это на более высоком идейном и организационном уровне, — говорил он.

Отдел культуры в управлении агитации и пропаганды в то время возглавлял полковой комиссар, затем полковник Андрей Андреевич Царицын. Подтянутый, высокого роста, вежливый, с живыми серыми глазами, он как-то сразу располагал к себе людей. За время армейской службы приобрел завидный опыт культурно-просветительной работы: начальник клуба полка, затем инструктор и начальник отделения политуправления округа. А ко всему еще и дело свое любил самозабвенно. Без преувеличения можно сказать, что А. А. Царицын внес большой вклад в подъем культурно-просветительной работы в войсках, особенно в организацию художественной самодеятельности.

Отделу культуры подчинялся «Красноармейский поезд», сотрудники которого имели хорошие возможности для культурно-просветительной работы с воинами. Они обслуживали части Западного, Южного, Воронежского и других фронтов.[22] Кроме времени, необходимого на ремонт, поезд постоянно находился в действующих частях.

Забегая вперед, скажу, что благодаря стараниям Главного политического управления и Центрального Дома Красной Армии имени М. В. Фрунзе за время войны на фронтах выступило около 4 тысяч театральных и цирковых бригад, более 40 тысяч актеров. Они дали 1 млн. 350 тысяч концертов и спектаклей для воинов, в том числе полмиллиона на переднем крае.[23]

Не из любви к статистике приводятся эти цифры. Они убедительно говорят о том большом внимании, какое уделялось нашей партией культурно-просветительной работе — составной части массовой агитации. А это плодотворно сказывалось на дальнейшем росте политической сознательности воинов, их ратном мастерстве.

Так день за днем по всем направлениям проходила перестройка в деятельности политорганов и партийных организаций. На первый план все более выдвигались агитационные, впечатляющие средства влияния на умы и сердца людей. Вскоре работники Главного политического управления, вернувшиеся из войск, отмечали в докладах, что агитационная работа среди воинов принимает возрастающий размах, политическую остроту и высокую активность. Именно все это и было необходимо, как считал А. С. Щербаков, для подъема уровня идейного воспитания в действующей армии.

Среди многих задач, которые приходилось в то время решать политорганам, хотелось бы выделить одну — помощь в организации политической работы в партизанских отрядах и среди советских людей, находящихся на временно оккупированной территории. Начальники политуправлений фронтов обращались в Главное политуправление РККА, спрашивая: кому конкретно надлежит осуществлять политическое руководство в партизанских отрядах? Кто должен организовывать систематическую информацию населения о ходе борьбы с немецко-фашистскими оккупантами?

А. С. Щербаков нашел нужным обсудить этот вопрос на заседании Совета военно-политической пропаганды. Обсуждение показало, что у руководящих политработников не было на этот счет единого мнения. Докладчик — начальник управления агитации и пропаганды И. В. Шикин считал возможным возложить ответственность за политическую работу в партизанских районах целиком на политорганы армии, в пределах разграничительных линий фронтов. Другие возражали — политорганы неизбежно ослабят работу в войсках — и предлагали искать иной выход. А какой?

Ясность внес А. С. Щербаков. Выслушав его выступление, мы поняли, что он уже принял предварительное решение еще до заседания Совета, но счел необходимым выслушать заинтересованных людей, еще раз проверить свое мнение.

Александр Сергеевич сказал:

— ЦК ВКП(б) позаботился заранее, оставив в тылу врага тысячи коммунистов. В тылу врага работают подпольные райкомы и обкомы партии. Об этом люди знают. Значит, есть у них вера в Коммунистическую партию, в Советскую власть…

Г. Ф. Александров заметил:

— Но у райкомов и обкомов для пропаганды мало технических средств.

— Это правильно. Вот нам и надо помочь им бумагой и множительными аппаратами, вплоть до типографских станков. Затем следует войти в ЦК партии с предложением о создании в Центральном штабе партизанского движения политического органа…

Эту мысль поддержали Д. З. Мануильский и начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко.

— Это очень правильное решение, — сказал Дмитрий Захарович, — а ЦК, я думаю, с нами согласится.

— Работу с советским населением в тылу врага должны взять на себя соответствующие ЦК компартий республик и обкомы партии. Нам же надо совершенствовать радиопередачи на временно оккупированные районы. Пусть народ услышит, например, голос Наркома земледелия республики: «Мы есть, и мы придем…»

Е. М. Ярославский согласно кивал.

— Надо забрасывать больше листовок на занятые фашистами районы, — продолжал А. С. Щербаков. — Мы пока сбросили 30 миллионов экземпляров газет и 500 миллионов листовок. Газета «Вести с Советской Родины» — издание хорошее, его нужно продолжать…

Вскоре ЦК ВКП(б) создал политуправление партизанского движения. Главное политическое управление РККА всячески ему помогало.

Глава вторая. Ни шагу назад!

ЛУЧШИЕ КАДРЫ — СТАЛИНГРАДСКОМУ НАПРАВЛЕНИЮ. — РАЗ НАДО — СДЕЛАЕМ. — БЕСПРИМЕРНЫЙ ПРИКАЗ. — АГИТАЦИЯ — ДЕЛО НЕ ТОЛЬКО ОДНОГО УПРАВЛЕНИЯ. — СВЯТОЙ МЕСТИ ОТДАТЬ КАЖДОЕ ДЫХАНИЕ. — ПАРТИЙНОЕ ВЛИЯНИЕ — ПРОБЛЕМА МНОГОГРАННАЯ. — «ПУРОВЦЫ НА БРЮХЕ ИСПОЛЗАЛИ ПОЛОСУ ОБОРОНЫ…» — НЕ ТОЛЬКО ПРОВЕРИТЬ, ГЛАВНОЕ — ПОМОЧЬ. — ПОЕДИНКИ СНАЙПЕРОВ. — «У НАС ТАКАЯ СПЛОЧЕННОСТЬ, КАКОЙ МИР ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛ». — УКРЕПЛЯТЬ АВТОРИТЕТ КОМАНДИРА. — СИМВОЛ ПОБЕДЫ

Обстановка на фронте, особенно между Доном и Волгой, складывалась крайне тяжелой. Фашистское командование, пользуясь отсутствием второго фронта, сосредоточило на этом направлении основные свои силы и резервы. Гигантское сражение нарастало с каждым днем. В этих условиях от наших воинов требовалась невиданная стойкость.

Главное политическое управление по указанию Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина укрепило наиболее подготовленными и опытными политработниками политорганы некоторых дивизий и армий, оборонявших дальние подступы к Сталинграду. Государственный Комитет Обороны принял предложение ГлавПУ РККА о назначении членами военных советов 60-й и 63-й армий армейского комиссара 2 ранга Ф. Ф. Кузнецова и корпусного комиссара А. С. Желтова. Следует отметить, что они оба занимали более высокие посты, но, понимая сложность обстановки, восприняли новое назначение по-партийному, как высокое доверие.

Как уже говорилось, Ф. Ф. Кузнецов был заместителем начальника ГлавПУ РККА. Его многие называли самородком, отмечая незаурядный ум и русскую сметку. Федор Федотович обладал организаторскими навыками, большой работоспособностью и умением добиваться поставленной цели.

Все эти качества проявились и на фронте. В том, что воины 60-й армии стойко держали оборону по левому берегу Дона, была немалая заслуга и члена Военного совета. Позднее, осенью 1942 года, Ф. Ф. Кузнецов будет выдвинут на должность члена Военного совета Воронежского фронта. И он достойно пройдет по дорогам войны, внесет свой вклад в общее дело разгрома захватчиков.

Зрелым, боевым политработником слыл и Алексей Сергеевич Желтов. Службу в армии он начал в 1924 году, окончил академию имени М. В. Фрунзе, был комиссаром стрелковой дивизии, членом Военного совета Приволжского военного округа, а перед войной — Дальневосточного фронта. В сентябре 1941 года его назначили членом Военного совета Карельского фронта.

Алексей Сергеевич как-то рассказывал мне, что в середине июня 1942 года ему позвонил А. С. Щербаков. После вопросов о положении дел в войсках начальник ГлавПУ сказал, что на сталинградском направлении складывается тяжелая обстановка и там необходимо укрепить политическое руководство в армейском звене. После короткой паузы спросил: «Как вы смотрите, если мы предложим ГКО освободить вас с Карельского фронта и назначить членом Военного совета одной из армий?» И, как бы давая время на раздумье, через какие-то секунды повторил: «С фронта на армию — не обидитесь? Не считайте, что вас понижают. Так требует обстановка…»

А. С. Желтову на всю жизнь запомнился этот разговор: «Щербаков словно советовался со мной, не убеждал о необходимости перемены места службы, а именно советовался. Доброжелательный тон сохранился в памяти до сих пор…»

В 63-й армии Алексей Сергеевич пробыл чуть больше двух месяцев, но успел многое сделать для улучшения партийно-политической работы. Потом он станет членом Военного совета фронта (Донского, Юго-Западного, 3-го Украинского), все свои силы, знания и умение отдаст подготовке и проведению многих блестящих наступательных операций.

Можно было бы рассказать о других политработниках, которые были направлены для усиления дивизий и бригад, сражавшихся на угрожающих участках под Сталинградом. Помимо всего, мы готовили целевым назначением большую группу политработников разных категорий для пополнения резерва Сталинградского фронта.

Память сохранила ощущение высокого напряжения в работе коллектива ГлавПУ в те летние дни. Все вопросы, которые касались южного направления, решались особенно оперативно, без какого-либо промедления, независимо от времени суток и наличия сил в отделах. И не требовалось малейших напоминаний. Люди понимали: все, что они делают, — это прямая помощь действующей армии, которая сдерживала мощный натиск врага.

А известия с фронта поступали все тревожнее и тревожнее. Потеря Крыма и Донбасса, неудачи Красной Армии в районе Харькова и под Воронежем крайне обострили и без того сложную стратегическую обстановку на юге. К тому времени многие опытные и закаленные в боях командиры и политработники выбыли из строя, а в части влилось необстрелянное пополнение. Словом, личный состав значительно изменился.

В политической работе нужны были кардинальные меры, которые смогли бы обеспечить коренной перелом в настрое воинов, в их боевых делах. Об этом не раз говорил А. С. Щербаков.

Именно в эту тяжелую пору Народный комиссар обороны И. В. Сталин подписал приказ № 227, в котором предельно правдиво и прямо говорилось о крайне опасной обстановке для судьбы Родины, о недопустимости дальнейшего отступления. Приказ категорично требовал: ни шагу назад!

Бойцам и командирам за время войны довелось слышать и выполнять сотни различных приказов. Ведь приказы — стержень армейского бытия. И все не упомнишь. Но спросите сегодня любого фронтовика, любого ветерана о содержании приказа № 227, и он расскажет его суть.

В заключительной части приказа говорилось:

«Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев — это значит обеспечить за нами победу.

Можем ли выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования…»[24]

По оценке Маршала Советского Союза А. М. Василевского, этот приказ был «один из самых сильных документов военных лет по глубине патриотического содержания, по степени эмоциональной напряженности».[25] По силе воздействия на воинов он оказался, как показало время, беспримерным за всю Великую Отечественную войну.

30 июля А. С. Щербаков подписал директиву, которой предписывалось всем политорганам широко развернуть работу по разъяснению в войсках приказа НКО № 227, по мобилизации всех без исключения воинов на неукоснительное его выполнение. О том, какое важное значение придавал начальник ГлавПУ РККА этой работе, свидетельствует такая деталь: начальники политуправлений Ленинградского, Волховского, Северо-Западного, Западного, Калининского, Брянского, Сталинградского и Воронежского фронтов были обязаны докладывать о проделанной партийно-политической работе по доведению приказа два раза в сутки: с 9 до 10 утра и в 20.00 телефонограммой; остальным фронтам один раз в день в 20.00.[26]

В помощь политуправлению Сталинградского фронта ГлавПУ направило большую группу своих инспекторов, инструкторов, лекторов и агитаторов. Перед отъездом Александр Сергеевич лично их инструктировал. Уже сам по себе этот факт говорил о многом: чаще он беседовал только со старшими групп.

Александр Сергеевич был взволнован. Я, пожалуй, впервые видел его таким. Напутствуя отъезжающих на фронт, он говорил так, словно выступал с трибуны перед большой аудиторией. А ведь разговор происходил в его небольшом служебном кабинете. Весь эмоциональный настрой его речи, энергичные жесты, блеск глаз говорили о том, что ему и самому хотелось бы быть там, где сражаются мужественные защитники Сталинграда, чтобы на месте руководить партийно-политической работой в действующих частях.

— Лозунг партии «Ни шагу назад!», — говорил А. С. Щербаков, — должен знать каждый командир, политработник и боец, где бы он ни был — на переднем крае, во втором эшелоне, в тыловых частях, в госпитале… Больше отступать мы не можем. Иначе останемся без хлеба, топлива и металла. И ваш долг, товарищи, помочь донести это до сознания каждого воина. Пусть каждый поймет, что от его личного мужества во многом зависит судьба Родины. Надо сказать всем суровую правду, как наша партия всегда это в трудных обстоятельствах делала, и люди нас поймут. Начинать борьбу за дисциплину и порядок следует с партийных и комсомольских организаций. Строго требовать от каждого коммуниста и комсомольца образцового выполнения приказов.

Инструктаж был коротким, деловым и очень конкретным. А. С. Щербаков указал, как надо спланировать и скоординировать в дальнейшем работу представителей ГлавПУ и политуправления фронта, как расставить силы, чтобы охватить все части. В деловитости, в умении поставить конкретные задачи проявилась еще одна характерная черта стиля деятельности А. С. Щербакова. Следует добавить, что деловитость как качество личности, в хорошем понимании этого слова, он высоко ценил и, заметив эту черту у человека, проникался к нему уважением и большим доверием.

Начальник ГлавПУ РККА настойчиво добивался, чтобы в войсках каждый воин знал о приказе И. В. Сталина. Не довольствуясь только донесениями, он звонил членам военных советов и командующим, расспрашивал их о принятых мерах, об участии фронтового и армейского командования в разъяснительной работе.

По указанию А. С. Щербакова средства массовой информации развернули широкую пропаганду призыва «Ни шагу назад!». Журналисты, писатели и поэты ярким и образным языком со страниц газет и по радио стремились донести этот призыв до широких масс воинов. Фронтовые, армейские и дивизионные газеты перепечатали статью И. Г. Эренбурга «Остановить», появившуюся в «Красной звезде». Вопросы повышения стойкости в обороне широко освещались в центральных газетах и радиопередачах, в плакатах ТАСС, в выступлениях лекторов и агитаторов.

В память врезались полные оптимизма чеканные строки патриотической лирики замечательного поэта-трибуна Демьяна Бедного:

Пусть приняла борьба опасный оборот,

Пусть немцы тешатся фашистскою химерой,

Мы отразим врагов. Я верю в свой народ

Несокрушимою тысячелетней верой.

Новый импульс получила агитационная работа — это самое мобильное средство связи политорганов с массами воинов. Вспоминается такой эпизод. Ко мне зашел заместитель начальника управления агитации и пропаганды В. С. Веселов. Прямо с порога он начал разговор:

— Я на секунду оторву вас от кадровых забот. Есть указание начальника ГлавПУ: завтра в 9.00 обсудить лозунги и тематику бесед агитаторов по разъяснению приказа Сталина. Материалы все в этой папке.

По привычке заглядываю в календарь: завтра — суббота, 1 августа. Поблагодарив за информацию, я спрашиваю:

— Александр Сергеевич будет сам проводить совещание?

— Это пока неизвестно. Знаю только, что окончательный вариант предлагаемых тем и лозунгов должен лежать у него на столе не позже 12.00.

Практика разработки тематики бесед и докладов существовала в ГлавПУ давно и оправдала себя. Но раньше подобных обсуждений не проводили. Чем же вызвано нововведение? Подумав, я понял, что этим А. С. Щербаков хочет еще раз подчеркнуть, во-первых, чрезвычайное значение приказа, а во-вторых, напомнить, что агитационная работа — удел не только одного управления, а всех сотрудников.

На следующий день Александр Сергеевич утвердил тематику, которая тут же была направлена в войска. Многие годы спустя, занимаясь в архиве, я сделал выписку основных тем и лозунгов, отобранных в ходе коллективного обсуждения. Вот они:

«Железная воинская дисциплина — залог победы Красной Армии; Приказ командира — приказ Родины; Остановить, отбросить и разгромить врага во что бы то ни стало; Советский народ дает Красной Армии все необходимое для разгрома врага; Голод, рабство и смерть несут гитлеровцы всем народам Советского Союза; Постоим за Родину, как Суворов, Кутузов и Александр Невский; Воины Красной Армии! Ни шагу назад! Знайте: каждый метр, каждый клочок оставленной нами советской земли усиливает врага и ослабляет нашу Родину; Воин Красной Армии! Будь стоек, отважен и смел. Ни шагу назад!; Пока есть в тебе сила, пока бьется в тебе сердце — стреляй, бей, коли и рази гитлеровских разбойников. Победа будет за нами!; Остервенелый враг бешено рвется к советскому югу — кубанской пшенице и кавказской нефти. Преградим путь немецким захватчикам. Сорвем их разбойничьи планы. Юг должен быть советским! Он будет советским!; Ни шагу назад! Таково повеление Родины!».[27]

Эти лозунги, отражавшие ненависть к врагу и любовь к Родине, призывающие к мужеству и отваге, широко пропагандировали агитаторы, а также фронтовые, армейские и дивизионные газеты, боевые листки, которые вывешивались в окопах, в землянках, передавались из рук в руки.

Политорганы стали уделять больше внимания подготовке листовок, в которых показывалось ратное мастерство и подвиги воинов. Большими тиражами печатались листовки, подготовленные Главным политуправлением. В одной из них, изданной в августе 1942 года, говорилось: «Маленький холмик в широкой задонской степи выше самой высокой горы вознес имена четырех советских гвардейцев — Беликова, Алейникова, Болото, Самойлова. Здесь четыре советских воина приняли бой с тридцатью немецкими танками и вышли победителями. Мощные машины не смогли взобраться на ничтожную высоту, потому что ее защищали люди, поднявшиеся до вершин человеческого духа…

Стойкость, победившая смерть, — вот имя бессмертного подвига четырех гвардейцев. Слава бесстрашным воинам Беликову, Алейникову, Болото, Самойлову».[28]

Герой Советского Союза гвардии младший сержант Петр Осипович Болото выступил на красноармейском митинге дивизии. Его речь по решению ГлавПУ была отпечатана в виде листовки под названием «Славный истребитель танков» и разослана по всем фронтам. В листовке говорилось: «Я сам из Донбасса родом. У меня долгие годы под землей прошли. И коногоном я был, и крепильщиком, и забойщиком вместе с братьями — Семеном и Дмитрием… Теперь все трое за эту землю воюем. Такая уж судьба у нашего семейства вышла.

Я хочу рассказать, как мы вчетвером с немецкими танками сражались.

Утро было. Только мы… за кашу сели, как нам кричат: „Танки!“

Много их было. Я увидел, что много, и просто ребятам сказал: „Ну что же, за Родину, за жену, за детей, — бейте по гвардейскому закону. Если пропадем, так все зараз, и выживем — тоже все“. А огонь от них, прямо скажем, очень сильный был. И из пушек, и из пулеметов смолили, аж в глазах темно. А мы ничего — живые сидим…

В это время на нас самолет „рама“ пикировать стал. Ружье от стрельбы раскалилось, пришлось мне с себя пилотку снимать и через пилотку за ружье браться…

А танки все ближе к нам подходили, но мы их старались не допустить…

К той минуте мы пятнадцать танков подбили. Они все перед нами на поле, в бурьяне стояли, часть — погоревшие, а часть так просто — встали на месте… Остальные танки, которые двигались, начали вправо и влево заворачивать.

Так мы их атаку с твердым гвардейским духом отбили — и все четверо живы.

Вот такой у нас бой был».

Листовка заканчивалась призывом: «Гвардейцы Красной Армии! С честью несите славные гвардейские знамена!

Да здравствует советская гвардия!».[29]

В агитационно-массовой работе большое внимание уделялось разоблачению звериного облика гитлеровцев. 12 августа А. С. Щербаков подписал специальную директиву, которая требовала «шире информировать личный состав о зверствах немецко-фашистских оккупантов, о их целях истребить советский народ, а оставшихся в живых превратить в рабов. Воспитывать на этом жгучую ненависть и беспощадность к врагу»[30].

Читатель может подумать: выступали против множества директив, говорили, что количество их надо сократить, а тут вновь директива. Должен сказать, что в свое время из ГлавПУ РККА действительно исходило много различных указаний, в том числе по частным вопросам. К примеру, публикуется в «Красной звезде» передовая или подвальная статья о воинском воспитании, как тут же в войска посылается телеграмма о разъяснении ее бойцам, командирам, парторгам и т. д. Такая, я бы сказал, опека была ни к чему: члены военных советов, начальники политорганов были зрелыми и опытными работниками. Или политуправление какого-то фронта запоздало с докладом. И опять вместо живого разговора с начальником политуправления в войска идет бумага: всем, всем…

От такой практики мы решительно отказались.

— Директива директиве рознь, — говорил А. С. Щербаков, — без них совсем не обойтись. Этого требует жизнь. Однако писать их надо по важнейшим вопросам, когда директива будет помогать военным советам и политорганам, а не затруднять их работу.

Воспитание у воинов классовой ненависти к врагу имело принципиальное значение. Оно помогало освобождаться от благодушия и беспечности, в полной мере осознать страшную опасность, нависшую над Родиной, вызывало у личного состава горячее стремление удвоить и утроить удары по фашистам. Вот почему А. С. Щербаков — бескомпромиссный противник лишних бумаг — принял предложение о рассылке директивы. При этом он сказал:

— Когда Красная Армия перейдет к освобождению родной земли и бойцы увидят своими глазами злодеяния немецко-фашистских банд, ненависть к ним возрастет многократно без каких-либо дополнительных мер.

В изобличении фашизма много сделала наша печать. Она давала агитаторам, пропагандистам, всем, кто нес слово правды в массы воинов, большой фактический материал, в том числе и фотодокументы о злодеяниях гитлеровцев на временно оккупированной территории. Снимки пепелищ, виселиц, трупов детей и женщин, разрушенных сел и заводов оказывали психологическое воздействие на воинов, звали к мщению. Много фотографий помещала «Фронтовая иллюстрация», издававшаяся Главным политуправлением.

Широкий резонанс получили публицистические статьи и очерки советских писателей: А. Н. Толстого — «Что мы защищаем», М. А. Шолохова — «Наука ненависти», И. Г. Эренбурга — «Немец», «Свет в блиндаже». В этих материалах эмоционально, с большой убедительностью раскрывался бандитский облик фашистского солдата — мерзкого и вороватого хищника. Немало фактов и поразительных цифр, говорящих о зверствах врага, помещали журналы «Блокнот агитатора Красной Армии», «Агитатор и пропагандист Красной Армии». Острым средством политической агитации были плакаты Н. Н. Жукова и В. Н. Дени и других художников, карикатуры Б. Е. Ефимова, Кукрыниксов.

А. С. Щербаков

А. С. Щербаков — боец ЧОНа (части особого назначения), 1918 год

Встреча с А. М. Горьким на пароходе в Нижнем Новгороде, 1928 год. В первом ряду второй слева — А. С. Щербаков, второй справа — А. А. Жданов

М. И. Калинин с командно-политическим составом Военно-политического училища имени В. И. Ленина после вручения училищу ордена Красного Знамени. 1940 год

Прием в ряды ленинской партии на передовой позиции

А. С. Щербаков в подмосковном госпитале. 1941 год

А. С. Щербаков в 33-й армии Западного фронта. 1942 год

Командование 16-й армии. Слева направо: начальник артиллерии В. И. Казаков, член Военного совета А. А. Лобачев, командарм К. К. Рокоссовский, начальник штаба М. С. Малинин

Д. З. Мануильский выступает перед воинами Сталинградского фронта. Октябрь 1942 года

И. В. Рогов

Ф. Ф. Кузнецов

Первая страница листовки, изданной Главным политическим управлением Красной Армии осенью 1942 года

Н. М. Миронов

С. Ф. Галаджев

На заседании Военного совета Юго-Западного фронта (слева направо): член Военного совета В. М. Лайок, заместитель командующего фронтом М. М. Попов, командующий фронтом Н. Ф. Ватутин, начальник политуправления М. В. Рудаков, член Военного совета А. С. Желтов, начальник штаба С. П. Иванов. 1943 год

Д. С. Леонов

А. П. Пигурнов

Писатель полковник М. А. Шолохов на огневой позиции артиллеристов

Участники совещания начальников отделов кадров политуправлений фронтов. Апрель 1943 года

С ИМЕНЕМ ЛЕНИНА

Лучшие бойцы и командиры на фронте вступали в Коммунистическую партию. Заявления о приеме в ряды ВКП(б)

Л. А. Говоров и А. А. Жданов

Политинформация перед боем. Курская дуга, 1943 год

Группа руководящих политических работников Красной Армии. Сидят (слева направо): Н. В. Пупышев, А. С. Желтов, В. Е. Макаров, Л. З. Мехлис, И. В. Шикин, И. З. Сусайков, В. Н. Богаткин, Т. Ф. Штыков. Стоят: А. Н. Тевченков, К. С. Грушевой, В. С. Веселов, Г. С. Емельяненко, К. Ф. Телегин, М. В. Рудаков

В. В. Золотухин

И. М. Видюков

Воины-узбеки, участники сбора агитаторов среди воинов нерусской национальности, встретились с представителями ЦК КП(б) Узбекистана и Совета народных комиссаров республики. 1943 год

Совещание политработников в Главном политическом управлении Красной Армии. Май 1944 года

Группа замполитов полков и начальников политорганов, прошедших военную переподготовку в Военной академии имени М. В. Фрунзе. 1944 год

Группа работников Главного политического управления после вручения наград Родины. В первом ряду третий справа — А. С. Щербаков

Н. А. Романов

Ф. М. Константинов

А. А. Царицын

Б. Н. Георгиевский

П. П. Голышев

И. М. Науменко

В. Я. Карпеев

А. Е. Хмель

А. С. Щербаков с сыновьями Александром и Константином

М. М. Пронин, И. В. Шикин, К. Ф. Телегин и С. С. Шатилов. Май 1945 года

Они дошли до Эльбы. Слева направо: А. И. Кривулин, И. Карпович, С. А. Месропов, Ф. А. Катков. Май 1945 года

Общий настрой советских воинов хорошо выразила газета «Красная звезда». В ее передовой статье говорилось: «Под Сталинградом и в горах Кавказа, на Дону и под Ржевом, под Ленинградом и в лесах Карелии — всюду, где советский воин стоит лицом к лицу с врагом, пусть святой мести будет отдано каждое наше дыхание, каждый удар сердца».

В комплексе мер, направленных на повышение стойкости войск в обороне, на воспитание у каждого воина чувства ответственности за судьбу Сталинграда, А. С. Щербаков особо выделял вопрос об усилении партийного влияния на все стороны жизни и деятельности в частях и соединениях. В этом, не раз подчеркивал А. С. Щербаков, — главное.

Усиление партийного влияния в массах воинов — проблема широкая, многогранная. Это и личный пример командира и политработника, и правильная расстановка коммунистов, и отбор в партию храбрых воинов, и создание полнокровных ротных партийных организаций…

Степень политического воздействия зависит от постоянного наращивания партийных сил. Коммунисты, как правило, находились на самых опасных участках обороны, в первых рядах атакующих. Поэтому потери среди них были большие. После постановлений ЦК ВКП(б) от 19 августа и 9 декабря 1941 года, изменивших условия приема в партию, армейские парторганизации стали расти из месяца в месяц за счет отличившихся в боях лучших воинов. Количество принятых в партию начало превышать боевые потери. Рост шел, конечно, не за счет снижения требовательности к приему в партию.

Непрерывное пополнение партийных рядов убедительно свидетельствовало о безграничном авторитете ленинской партии среди личного состава. Характерно, что люди становились коммунистами в крайне тяжелое для страны время, в критические минуты своей жизни. Со второй половины 1942 года приток в партию усилился. За три месяца только в партийные организации 62-й армии поступило около 10 тысяч заявлений, а в партийные организации всего Сталинградского фронта — 25 тысяч.

К сожалению, рассматривались эти заявления не всегда своевременно. Задерживалось по тем или иным причинам и оформление партийных документов. Около трети бойцов, вступавших в партию, так и не успевали получить заветный партбилет или кандидатскую карточку: кто погибал на поле боя, кто выбывал в госпитали.

Такое положение не могло не тревожить начальника Главного политического управления да и всех нас.

— Своевременный прием в партию фронтовиков и выдача им партийных документов, — говорил А. С. Щербаков, — имеет огромное мобилизующее значение. — И он требовал решительно изживать формально-бюрократический подход, ничем не оправданные задержки и затяжки с оформлением дел.

Приток в партию свежих сил позволил укрепить ротные и батальонные партийные организации. Они становились все более многочисленными, тесно связанными с широкими массами воинов.

Информация политорганов об усилении партийного влияния в войсках поступала к нам обстоятельная. Но А. С. Щербаков не ограничивался ею. Он посчитал необходимым послушать работников, находившихся на фронтах. С этой целью в конце сентября был вызван со Сталинградского фронта руководитель группы Главного политуправления бригадный комиссар М. А. Миронов. Михаил Александрович прилетел к Москву на попутном транспортном самолете и в тот же день вечером докладывал А. С. Щербакову в присутствии Пронина и меня. Попутно замечу, что и в дальнейшем такую практику — заслушивание того или иного работника в присутствии начальников управлений и отделов ГлавПУ — Александр Сергеевич использовал довольно часто, что опять-таки характерно для стиля его работы: стремление опираться на коллективное мнение, повышать ответственность всех сотрудников за общее дело.

М. А. Миронов доложил о перестройке партполитработы в войсках после июльского совещания членов военных советов и начальников политуправлений фронтов. Он отметил повышение активности и деловитости в работе политорганов, возрастание роли партийных организаций.

— Теперь почти в каждой роте на переднем крае, — говорил Миронов, — есть партийная организация, а месяц назад она была лишь в половине рот. Партийные организации повысили требовательность к коммунистам, настойчиво добиваются порядка в подразделении…

А. С. Щербаков внимательно слушал. На столе перед ним лежал лист бумаги, на котором он изредка делал пометки толстым синим карандашом.

— Необходимо отметить, — продолжал Миронов, — что морально-боевые качества защитников Сталинграда возросли, повысилась наша активность в обороне, особенно с 13 сентября. Это отмечают и военные советы.

А. С. Щербаков задал несколько вопросов.

— Удается ли собирать коммунистов и комсомольцев?

— Выбираются минуты затишья, но в основном собрания проходят в ночное время. Благо ночи теперь длинные. Работники ГлавПУ стремятся присутствовать на собраниях как можно чаще. Обсуждаются главным образом итоги боев и личная примерность коммунистов, комсомольцев. Решения, как правило, короткие: при всех обстоятельствах не сдавать врагу такой-то пункт, рубеж, здание, объект.

— Как перестраиваются политорганы на агитационные формы работы с бойцами?

— В ротах и батальонах внимательно подбирают агитаторов, их инструктируют. Агитатор чаще беседует с людьми в индивидуальном порядке или выступает перед небольшой группой, а затем нередко вместе с воинами идет в атаку.

— Много их выбывает из строя?

— Много. Вот листовка, написанная в связи с гибелью агитатора.

А. С. Щербаков взял листовку, быстро пробежал по ней глазами и вслух прочитал:

— «Дмитрий Андреевич Петраков — один из тех, кто свои силы и энергию, пламенное сердце коммуниста-агитатора отдал беззаветному служению Родине…»

Александр Сергеевич поднял голову, обвел сидящих взглядом и продолжал читать. В листовке говорилось, что «сталинградцы хорошо помнят, как в донской степи маленькая горсточка храбрецов в течение целого дня удерживала подступы к важной высоте. Весь день отбивались герои от роты немецких автоматчиков, и ни один из пяти… не потерял железного самообладания. Когда положение становилось до предела тяжелым… бойцы слышали ободряющий голос своего агитатора.

— Живем, ребята! — кричал Петраков.

— Живем, — отвечали бойцы и снова били наседавших немцев.

— Умрем, а Сталинград не отдадим…

Шальная пуля оборвала драгоценную жизнь замечательного агитатора…

Вечная память и слава нашему другу, бесстрашному воину!

Будьте прокляты, фашистские звери! Мы не простим вам за пролитую кровь.

Смерть и только смерть убийцам!».[31]

Александр Сергеевич Щербаков замолчал, снял очки и стал протирать их кусочком бархата.

— Агитаторам стали активнее помогать политорганы, — докладывал далее Миронов. — Разрешите зачитать выдержки из листовки, выпущенной политотделом дивизии специально в помощь агитатору.

— Зачитайте.

Листовка называлась: «Слава храбрым воинам нашей части — беззаветным защитникам Сталинграда». В ней рассказывалось о мужестве и мастерстве сержанта Сидорова Ивана Емельяновича, уничтожившего из противотанкового ружья два танка и станковый пулемет; о красноармейце Леониде Кузьмиче Морозе, который скрытно пробрался к станковому пулемету врага, метко бросил гранату и уничтожил весь фашистский расчет; о младшем политруке Сергее Александровиче Некрылове, под руководством которого отважные артиллеристы уничтожили три вражеских танка, а сам Некрылов из винтовки истребил до десяти фашистов.

— Это хорошо, что не забывают указать имя и отчество, но писать бы надо поярче. Тогда и агитатор сможет рассказать убедительнее, — сказал Александр Сергеевич. Он спросил М. А. Миронова: — А члены военных советов как перестраиваются?

— Они заметно больше стали заниматься партийно-политической работой, чаще выступать в частях, стремятся быть среди воинов, хотя разные военно-хозяйственные вопросы отнимают у них много времени…

Особенно пристрастно начальник ГлавПУ РККА расспрашивал о работе политорганов по отбору в партию лучших воинов, о причинах задержек как с приемом, так и с оформлением документов.

На следующий день М. А. Миронов должен был вернуться на фронт. Напутствуя его, А. С. Щербаков сказал:

— Информируйте о работе так же, как это делали. В случае затруднения звоните мне по телефону, не стесняйтесь. Передайте всем нашим товарищам из Главного политического управления, находящимся под Сталинградом, а также начальникам политорганов фронта, чтобы они продолжали всемерно укреплять партийные организации, особенно ротные. Если мы сумеем по-настоящему наладить работу партийных организаций, решим и все задачи.

Руководствуйтесь указанием В. И. Ленина о том, что главным условием стойкости войск, их боеспособности, основой их героизма являются вдохновляющий пример коммунистов и активная деятельность партийных организаций, — закончил Александр Сергеевич.

Мне остается добавить, что за восемь месяцев 1942 года количество коммунистов в Вооруженных Силах увеличилось более чем на полмиллиона человек, а число первичных партийных организаций к концу года по сравнению с маем возросло более чем на 10 тысяч.[32] Заметно изменилась партийная прослойка среди воинов. В танковых и механизированных войсках она доходила до 45―55 процентов. Все это позволяло обеспечивать ведущую роль коммунистов на решающих участках борьбы с фашистскими захватчиками.

К тому времени произошли изменения в оргинструкторском отделе. Инспекторская группа была выведена из состава этого отдела и подчинена непосредственно начальнику Главного политического управления. Усилия же отдела сосредоточивались на решении задач, связанных с приемом в партию, с повышением уровня внутрипартийной работы и воспитанием молодых коммунистов. Постоянное внимание к отбору в ряды партии лучших воинов давало положительные результаты: потери, которые несли партийные организации действующей армии, быстро восстанавливались за счет вновь принимаемых в партию коммунистов.

Замечу, кстати, что организационно-инструкторский отдел нес также ответственность за обеспечение политорганов бланками партийных и комсомольских документов, за их строжайший учет и отчетность. Ни один бланк, будь то членский билет или кандидатская карточка, не мог исчезнуть бесследно. А ведь за время войны в Вооруженных Силах было принято кандидатами в члены партии 4 084 344 и в члены партии — 2 667 823 человека.[33] Соединения и части, как известно, оказывались порой в сложных условиях. Были случаи, когда начальники политорганов вынуждены были принимать решение об уничтожении запаса бланков партийных документов, чтобы они не попали в руки врага. С каждым таким случаем оргинструкторский отдел разбирался, и по соответствующим актам номера уничтоженных документов погашались в ЦК партии.

Осенью 1942 года заместитель начальника оргинструкторского отдела бригадный комиссар А. Г. Котиков был назначен начальником политотдела 54-й армии. А в отдел вместо него подобрали другую кандидатуру. А. С. Щербаков согласился было с нашим предложением, но, помолчав, сказал:

— Не призвать ли в армию на эту должность заведующего организационно-инструкторским отделом Московского областного комитета партии Золотухина?

— Мы его совсем не знаем, — ответил я.

— Вызовите, познакомьтесь и скажите свое мнение.

В тот же день мы встретились с Валентином Васильевичем Золотухиным. Это был молодой человек, среднего роста, приятной внешности, с живыми глазами, полный энергии и желания служить в Красной Армии на любом посту. Хорошо зная вопросы партийного строительства, он разбирался и в структуре армейских политорганов и партийных организаций. Перед нами был подготовленный, зрелый партийный работник. Такое же впечатление высказал и начальник отдела М. М. Пронин, побеседовавший с Золотухиным.

Подписывая приказ о назначении полкового комиссара В. В. Золотухина, начальник Главного политуправления высказал пожелание, чтобы он, не задерживаясь в аппарате, непременно побывал на фронте и ознакомился с работой партийных организаций действующих частей.

Я передал эти пожелания В. В. Золотухину. Валентин Васильевич задумался и как бы доверительно сказал:

— Виден почерк Александра Сергеевича. Он и в МК партии всегда советовал, как начинать работу на новом месте.

В. В. Золотухин оправдал доверие. Он часто находился в войсках, глубоко вникал в работу политорганов по руководству партийными организациями, занимался вопросами роста партии и воспитания молодых коммунистов. И когда Государственный Комитет Обороны назначил М. М. Пронина начальником политуправления Южного фронта, его заменил В. В. Золотухин.

Миронов снова вернулся на фронт. Забегая несколько вперед, отмечу, что его группа возвратилась в Москву лишь после разгрома окруженной группировки немецко-фашистских войск под Сталинградом.

Работники ГлавПУ РККА находились в войсках не только Сталинградского, но и других фронтов. Совместно с военными советами, командирами и политорганами они много сделали по укреплению дисциплины, повышению боеспособности войск.

Бывший начальник одного из отделов управления кадров ГлавПУ Сергей Андреевич Месропов, ныне генерал-майор в отставке, в беседе со мной вспоминает:

— В прославленной 13-й гвардейской стрелковой дивизии мы знали командиров и политработников всех подразделений, знали, кому и в чем надо помогать. Когда в октябре 1942 года я впервые появился на командном пункте генерала Родимцева, он протянул мне руку и сказал: «Спасибо за помощь, главпуровцы на брюхе исползали всю полосу обороны дивизии».

Инструкторы Главного политического управления старшие батальонные комиссары П. П. Пастухов и В. Г. Чупрунов, находясь на переднем крае обороны, неделями не выходили из боя. Пастухов получил ранение, но боевые порядки дивизии не оставил. Военным советом Донского фронта за проявленную отвагу и храбрость оба инструктора с согласия начальника ГлавПУ РККА были награждены орденами: Пастухов — Красной Звездой, Чупрунов — орденом Отечественной войны II степени.

В конце сентября, — продолжал рассказывать С. А. Месропов, — в 62-й армии погиб военком стрелкового полка. В это время в полку находился старший инструктор управления кадров ГлавПУ старший батальонный комиссар Толстых. Он немедленно вступил в исполнение обязанностей военкома. Военный совет фронта в тот же день запросил разрешение у начальника Главного политуправления об утверждении Толстых в этой должности и получил согласие. Новый комиссар работал умело, завоевал непререкаемый авторитет у бойцов и командиров, но еще до перехода Красной Армии в контрнаступление героически погиб.

ГлавПУ проводило большую работу в резервных войсках Ставки, расположенных на левом берегу Волги. Политорганы укреплялись работниками с боевым опытом. Немало проводилось докладов и бесед об опыте оборонительных и наступательных боев Красной Армии, о зверином облике вермахта, о положении на фронтах и, конечно, о требованиях приказа № 227 Наркома обороны СССР. Укреплялись ротные партийные организации. На партийных собраниях прежде всего обсуждали вопросы о роли коммунистов в предстоящих боях, о их влиянии на массы бойцов. Перед переправой на правый берег Волги в полках, как правило, проводились митинги. Боевой накал был высоким — бойцы и командиры рвались в бой.

В этот трудный период ярко проявились дарования многих политработников Донского фронта. Особенно хотелось бы рассказать о начальнике политуправления этого фронта дивизионном комиссаре С. Ф. Галаджеве, которого высоко ценил А. С. Щербаков.

Сергей Федорович обладал способностью быстро схватывать существо вопроса и делать практические выводы для политорганов и партийных организаций. Требования партии о перестройке партийно-политической работы в действующей армии он понял, можно сказать, прочувствовал всем сердцем и сумел самокритично подойти к оценке положения дел. Его ежедневно видели бойцы и командиры на переднем крае, а поздно вечером он подводил итоги за день, давал конкретные поручения работникам.

Характерной чертой деятельности С. Ф. Галаджева было постоянное стремление не только проверять и контролировать работу политорганов, но прежде всего оказывать им практическую помощь. Представители политуправления постоянно были в частях и соединениях, встречались с бойцами на переднем крае обороны, выступали перед воинами, инструктировали партийный и комсомольский актив. Сергей Федорович учил политработников оперативно решать вопросы, которые выдвигала сама жизнь, боевая практика.

С большим уважением вспоминают С. Ф. Галаджева все те, кто трудился под его руководством. Бывший начальник отдела политуправления фронта, ныне полковник в отставке И. П. Мельников так пишет о нем: «…Галаджев… терпеливо учил… трудной науке политического воспитания личного состава, руководству работой политорганов и партийных организаций… Чуткость к людям, всегда ровное, спокойное отношение к ним… благотворно влияло на создание деловой обстановки в коллективе, повышение его активности и боевитости».[34]

Знание обстановки позволяло Сергею Федоровичу глубоко анализировать состояние дел, вскрывать недостатки, четко определять задачи, на решение которых направлялись основные усилия политуправления фронта. Приведу такой пример. Когда выяснилось, что мало внимания уделяется артиллерийским частям, С. Ф. Галаджев потребовал от политорганов решительно улучшить там партийно-политическую работу, мобилизовать артиллеристов на смелые и решительные действия. Кроме того, политуправление фронта взяло под особый контроль и направило своих представителей в артиллерийские части, а также в подразделения противотанковых ружей. Все это позволило в короткий срок поправить положение, и артиллеристы фронта показывали в боях примеры невиданной стойкости, нанося гитлеровцам ощутимый урон.

С. Ф. Галаджев провел огромную работу по разъяснению в войсках приказа № 227. В частях и подразделениях широко обсуждалось письмо Верховному Главнокомандованию от бойцов, командиров и политработников Донского фронта. Участники обсуждения единодушно голосовали за текст письма, выражая свою готовность честно выполнить воинский долг. «Земля, политая кровью наших отцов, священна для нас, — говорилось в этом письме. — Ее можно изранить воронками бомб, ее можно изрыть градом снарядов, но покорить ее нельзя…

Посылая это письмо из окопов, мы клянемся Вам, что до последней капли крови, до последнего дыхания, до последнего удара сердца будем отстаивать Сталинград и не допустим врага к Волге!»[35]

С творческой инициативой трудились и другие начальники политуправлений: М. В. Рудаков, А. П. Пигурнов, В. Е. Макаров, С. С. Шатилов…

В войсках, непосредственно оборонявших Сталинград, обстановка не позволяла проводить митинги и собрания в масштабе части. Далеко не всегда удавалось провести то или иное мероприятие и в роте. Поэтому здесь особое значение имело личное общение командиров и политработников с личным составом, их беседы с группами бойцов.

Ежедневно бывали в подразделениях командиры соединений, другие старшие начальники. Их общение с бойцами являлось важным средством воспитания стойкости и мужества. Разумеется, не каждому доводилось поговорить с военачальником. Но уже одно известие о том, что командарм или член Военного совета находится на передовой, под огнем противника, поднимало настроение людей, вселяло уверенность в успехе. Глубоким уважением среди личного состава 62-й армии пользовался член Военного совета дивизионный комиссар К. А. Гуров. Кузьма Акимович умел вызвать на откровенность любого бойца, утвердить в нем веру в победу. Он завоевал непререкаемый авторитет личным бесстрашием, идейной убежденностью, подлинно отеческой заботой о людях. Маршал Советского Союза В. И. Чуйков, командовавший в битве на Волге 62-й армией, вспоминал: «…особенно дорога память о боевых друзьях, стоявших насмерть на маленьком клочке земли на правом берегу Волги. И первым среди них надо назвать члена Военного совета 62-й армии Кузьму Акимовича Гурова. Настоящий коммунист-ленинец, он был подлинной душой обороны, служил блестящим образцом личной партийной и воинской дисциплины. Беспощадно требовательный к себе и окружающим, он в то же время отличался удивительным вниманием и заботой к воинам. Его главным качеством было умение работать с людьми, доверять им и помогать в самую нужную минуту».[36]

Хочется отметить еще одно ценное качество К. А. Гурова — стремление поддержать новое в партийно-политической работе, боевую инициативу коммунистов, комсомольцев. И поддержать не только словом. Если уж он увидел в новом что-то хорошее, рациональное, то относился к нему со всей серьезностью, сосредоточивая на этом силы армейских политорганов. Помощник начальника Главного политуправления по комсомольской работе полковой комиссар И. М. Видюков, вернувшись как-то с фронта, восторженно рассказывал о том, какое большое внимание Военный совет 62-й армии уделяет снайперским группам комсомольцев, положившим начало развитию снайперского движения на Сталинградском фронте.

Боевая инициатива впервые была проявлена в 1047-м стрелковом полку 284-й стрелковой дивизии, где собрание членов ВЛКСМ батальона приняло решение — просить командира организовать комсомольскую снайперскую группу. А вскоре группы были созданы уже во многих подразделениях 62-й армии. Подготовка и обучение снайперов велись разными способами: в одних дивизиях на специальных краткосрочных курсах при учебных батальонах, в других, как, например, в 13-й гвардейской стрелковой, — в кружках, которыми руководили опытные снайперы. Начальники же снайперских команд проходили обучение на сборах, организованных при армейских курсах младших лейтенантов.

К. А. Гуров быстро оценил значение снайперского огня в условиях обороны, когда до переднего края противника оставалось всего 100―300 метров, а бои велись буквально за каждый дом. Важен был не только прямой результат действий снайперов — уничтожение захватчиков. Не меньшее значение имело и то моральное воздействие, какое оказывали меткие стрелки на остальных воинов: о каждой успешной охоте в подразделении узнавали все, как только снайперы возвращались на отдых. Член Военного совета всячески поддерживал партийные и комсомольские организации батальонов, которые помогали растить мастеров меткого огня.

Снайперское движение ширилось с каждым днем и в других армиях, оборонявших волжскую твердыню. И в этом была немалая заслуга отдела комсомольской работы ГлавПУ, сотрудники которого настойчиво распространяли опыт лучших комсомольских организаций, пропагандировали тактику действия снайперов.

21 сентября 1942 года состоялся слет снайперов Сталинградского фронта, на котором выступал командующий войсками фронта генерал-полковник А. И. Еременко. С некоторым оттенком гордости И. М. Видюков рассказывал, что на слет удалось собрать 159 лучших мастеров меткого огня, на счету каждого из которых были десятки уничтоженных гитлеровцев. 29 октября — в день рождения Ленинского комсомола — командующий фронтом подписал приказ «О развитии снайперского движения и использовании снайперов в борьбе с врагом». Снайперское движение приобретало все более широкий размах. В него включились артиллеристы, бронебойщики, пулеметчики. Только в 62-й армии к началу февраля 1943 года было 528 снайперов, которые уничтожили более 16 тысяч гитлеровцев.

Пленные на допросе показали, что им не было житья от наших метких стрелков, державших немцев в напряжении и страхе. В окопах появились предупреждающие таблички: «Внимание — русский снайпер!» Те же пленные сообщили, что из Берлина прилетел руководитель школы снайперов майор Конингс (в прошлом чемпион Европы по пулевой стрельбе) для организации контрмер, особенно в полосе 13-й гвардейской стрелковой дивизии, где потери гитлеровцев были велики.

Уничтожить матерого врага было поручено одному из инициаторов снайперского движения, мастеру меткого огня сержанту В. Г. Зайцеву. На его счету к 25-й годовщине Октября числилось ровно 200 убитых оккупантов. Новая задача была не из легких. Лишь на четвертые сутки сержанту вместе с напарником удалось выследить Конингса, который оборудовал себе огневую позицию почти на ровном месте в нейтральной полосе, укрыв ячейку закрашенным толстым листом металла. Василий Зайцев уничтожил противника с первого выстрела. Вечером, когда стрелки пошли в контратаку и захватили нейтральную полосу, из кармана убитого гитлеровского офицера были извлечены документы и «красные талоны», которые выдавались немецким снайперам за убитых советских офицеров. Уже в конце войны стало известно, что в церквях Германии был отслужен молебен по Конингсу, которого там возвели в ранг «святых».

И. М. Видюков после поездки на фронт докладывал А. С. Щербакову. Он приводил интересные факты и цифры, характеризующие действия снайперов, ставил вопрос о пропаганде их опыта на страницах газет, а также в листовках, выпускаемых Главным политическим управлением.

Видно было, что Александру Сергеевичу нравится горячность руководителя армейского комсомола, его стремление к живому делу, к вдумчивому анализу работы комсомольских организаций. Но к приведенным цифрам он отнесся настороженно.

— Результаты охоты снайперов записываются в лицевой счет снайпера только на основании докладов командиров снайперских команд, а также данных наблюдателей… — пытался было аргументировать свои выводы Видюков.

— Так-то оно так, — сказал А. С. Щербаков, — но не увлеклись бы цифроманией, что ведет к припискам. А это — и опасная болезнь, и бич воспитательной работы. Чего уж хуже, если факты невольно вызывают сомнение…

Заботясь о повышении уровня идейно-политического и воинского воспитания войск в целом, А. С. Щербаков вникал и в отдельные аспекты этой проблемы. Его, например, беспокоил вопрос воспитания бойцов нерусской национальности. Еще в начале июля 1942 года, возвратившись с Западного фронта, Александр Сергеевич как будто между прочим сказал, что политорганы, по его мнению, мало уделяют внимания этой прослойке бойцов. Но выводов он тогда не делал, конкретных указаний не давал, очевидно полагая, что не располагает достаточной информацией для всестороннего анализа проблемы.

После Всеармейского совещания членов военных советов и начальников политуправлений фронтов он вернулся к этому вопросу и предложил аппарату всесторонне изучить его в войсках, а также выяснить мнение руководителей политуправлений. Ставя эту задачу, он опять-таки обратил внимание на необходимость участия всех управлений и отделов в подготовке конкретных предложений.

Мы конечно же знали, что бойцы нерусской национальности имеются на всех фронтах. Но сколько их на том или ином фронте? Это помогли установить работники Управления формирований Генерального штаба. Выяснилось, что люди нерусской национальности кое-где составляют до 30 процентов личного состава частей.[37] А. С. Щербаков согласился с тем, чтобы для изучения проблемы послать группы работников ГлавПУ на Калининский и Северо-Кавказский фронты, а на Сталинградском эта задача была возложена на находившихся там наших представителей.

Предположение начальника ГлавПУ РККА подтвердилось: работа с бойцами нерусской национальности недооценивалась. Трудности состояли в том, что воины, призванные из среднеазиатских и закавказских республик, как правило, не владели русским языком. Об этом в частях знали, много говорили, но дальше разговоров дело не шло. Все политико-воспитательные мероприятия проводились со всеми воинами вместе.

По итогам проверки А. С. Щербаков принял решение послать политорганам обстоятельные указания. В сентябре 1942 года он подписал директиву «О воспитательной работе с красноармейцами и младшими командирами нерусской национальности».

Хорошо помню, как трудно давался нам этот документ. Работали мы коллективно, И. В. Шикин дважды докладывал проект начальнику ГлавПУ. И лишь на третий раз, с некоторыми поправками, директива была подписана. А. С. Щербаков посоветовал при первом докладе более четко сформулировать, что является главным в воспитании этой прослойки воинов, а при втором — продумать организационные меры. Александр Сергеевич был подлинным интернационалистом, глубоко и всесторонне подходил к вопросам национальной политики партии. Подписывая директиву, он поручил И. В. Шикину и мне связаться по ВЧ с начальниками политуправлений Сталинградского и Северо-Кавказского фронтов, обратить их внимание на предстоящую работу. Начальник ГлавПУ учитывал, что на этих фронтах бойцов нерусской национальности особенно много. И тут, как нигде, требовалось решительно пресекать малейшие проявления недооценки вопроса со стороны политработников и командиров.

Документы, подписанные А. С. Щербаковым, всегда отличались четкостью политических оценок, остротой поставленных вопросов и конкретными рекомендациями. Не представляла исключения и эта директива. В ней указывалось, что в основу идейно-политического воспитания красноармейцев нерусской национальности необходимо положить разъяснение благородных и возвышенных целей народов СССР в Отечественной войне, военной присяги, национальной политики партии. В частях и подразделениях предлагалось создавать актив из бойцов и младших командиров нерусской национальности, привлекать его к выступлениям на собраниях и митингах, выделять из числа коммунистов и комсомольцев агитаторов и помогать им.

Политорганы обязывались назначать для повседневной работы с бойцами нерусской национальности заместителей политруков, знающих их родной язык, издавать листовки, выпускать боевые листки на национальных языках, практиковать громкие читки книг и газет на русском языке, наладить обмен письмами с предприятиями и колхозами родных республик. В директиве содержались другие практические указания. Ее требования предлагалось обсудить на партийных и комсомольских собраниях.[38]

С появлением директивы, как всегда, в войска выехали инспекторы и инструкторы. Все они докладывали, что документ встречен в действующих частях с удовлетворением, как своевременный и очень необходимый. Военные советы, политорганы с большой активностью приступили к его выполнению.

Проводились учет кадров командиров и политработников нерусской национальности и более продуманная их расстановка. Политорганы подбирали заместителей политруков, агитаторов, организовывали с ними особые семинары, находили грамотных бойцов, владеющих языком того или иного народа СССР. Учитывались традиционные особенности быта воинов разных национальностей. Наш инспектор с Калининского фронта докладывал, например, что в одном из полков еще недавно чай заменяли компотом, не учитывая, что среди личного состава много узбеков, которые привыкли пить чай. Теперь положение поправили.

К концу 1942 года мы имели около тысячи политработников из числа закавказских и среднеазиатских национальностей. Вскоре состоялся набор на курсы политсостава, слушателями которых были грузины, армяне, азербайджанцы, казахи, узбеки, туркмены и киргизы, всего свыше 1500 коммунистов.[39] В отборе слушателей нам помогли Центральные Комитеты компартий союзных республик.

В политорганах фронтов и армий (кроме Карельского и Волховского) вводилась должность инструктора по работе среди воинов нерусской национальности. По предложению А. С. Щербакова ЦК ВКП(б) разрешил издавать в армии газеты на языках народов СССР. В начале 1943 года таких газет было 50, а к концу года — 64.[40] Кроме того, ГлавПУ РККА начал издавать брошюры, плакаты, листовки на языках народов СССР. И снова большую помощь нам оказали ЦК компартий союзных республик и обкомы ВКП(б): они подобрали более 500 квалифицированных журналистов-коммунистов.

Газеты на языках народов СССР играли неоценимую роль в идейном и воинском воспитании бойцов и командиров. Скажем, на Калининском фронте газеты издавались на татарском, узбекском и казахском языках. Узбеки — гвардии старшина Д. Джураев и рядовой Каримбердыев писали в редакцию: «Получению газет мы рады, словно получению письма из родного дома… Говоря по правде, она (газета) приумножает наши силы. Мы бесконечно рады, что и среди нас — узбеков — есть герои, радуемся их успехам и стараемся быть во всем похожими на них». Письма в редакцию шли и от командиров, политработников. Капитан Валиев писал: «Газета — наше боевое оружие… Особенно радостно, что она помогает нам, сама растет и улучшается с каждым днем».[41] И таких откликов было много.

Редакции газет подбирали военкоров из бойцов и младших командиров. Публикации на родном языке позволили увеличить и количество агитаторов. Словом, расширился актив среди бойцов нерусской национальности, чего настойчиво добивался начальник Главного политического управления.

Проверив работу этих газет, отдел печати ГлавПУ отметил их идейную направленность и боевой характер. Такой отзыв приятно было слышать. Значит, наши поиски опытных журналистов не оказались напрасными. Сошлюсь, в частности, на газету «Вперед на врага» на узбекском языке того же Калининского фронта. Заместителем редактора этой газеты был назначен Хамра Рыскулов, который до призыва в армию редактировал Самаркандскую областную газету[42]. Переводчик Абитат Турунбатов окончил литературный факультет университета, был членом Союза писателей Узбекистана. Высшее образование имел и корреспондент Закир Каримов, у которого к тому же был и пятилетний журналистский стаж. Такие же квалифицированные кадры были подобраны для редакций других фронтовых газет, выходящих на языках братских народов.

Начальник Главного политуправления, выслушав выводы по итогам проверки работы редакций газет на языках народов СССР, выразил удовлетворение и сказал:

— Вот видите, как важно и своевременно было решение Центрального Комитета партии об издании этих газет.

В воспитании красноармейцев и командиров нерусской национальности активно использовались письма рабочих и колхозников, обращения к воинам трудящихся союзных республик, которые публиковались в центральных газетах. Например, «Правда» 31 октября 1942 года поместила письмо трудящихся из Узбекистана, в котором говорилось: «Вольный сын и свободная дочь узбекского народа! Твой народ является детищем Советского Союза. Русский, украинец, белорус, азербайджанец, грузин, армянин, таджик, туркмен, казах и киргиз совместно с тобою в течение двадцати пяти лет днем и ночью строили наш большой дом, нашу страну, нашу культуру… Теперь же в дом твоего старшего брата — русского, в дом твоих братьев — белоруса и украинца — ворвался германский басмач… Но если разбойник отнял дом у твоего брата, верни ему дом — это твой долг, узбекский боец. Это ваш долг, все советские бойцы».

Обращение зачитывалось в каждой роте. На все письма и обращения готовились коллективные ответы: воины клялись сражаться умело и стойко, очистить родную землю от врага.

ГлавПУ РККА постоянно обобщало работу политорганов с бойцами и младшими командирами нерусской национальности. Передовой опыт в этом деле широко освещался в печати. Журнал «Агитатор и пропагандист Красной Армии» напечатал интересные статьи: «Некоторые формы работы с бойцами нерусской национальности» и «О воспитательной работе среди бойцов нерусской национальности». М. И. Калинин в своей статье «Единая боевая семья» писал: «Война показала, что Советский Союз — единая, дружная семья народов, что у нас такая сплоченность, какой мир еще не видел».[43] По рекомендации А. С. Щербакова политорганы наладили связь с обкомами и ЦК компартий союзных республик, регулярно публиковали в газетах на языках народов СССР статьи руководящих партийных и советских работников, письма трудовых коллективов.

Меры, принятые летом 1942 года по улучшению идейно-политического воспитания воинов, укрепляли в них уверенность в неминуемом разгроме врага. Командиры, политорганы и партийные организации неустанно разъясняли личному составу войск, что стойкость в обороне приведет к коренному изменению обстановки на фронте в нашу пользу. Так оно и было.

Осень 1942 года в Москве выдалась на редкость ветреной и дождливой. Казалось, сама природа тревожится за исход битвы на Волге. С тревогой и надеждой ждали советские люди известий из Сталинграда. Ждали и делали все, что было в их силах, для отпора врагу. Воины армии и флота, сражавшиеся на других направлениях, ежедневно наносили урон противнику, помогая тем самым защитникам волжской твердыни.

Аппарат Главного политуправления трудился с полным напряжением: люди сутками не покидали рабочих мест, месяцами находились в войсках. Но по еле уловимым признакам было видно, что настроение у всех стало иным — более светлым, приподнятым. Многие располагали информацией, которой еще рано было появляться на страницах газет и в радиопередачах, и понимали, что наиболее тяжелый период войны вот-вот будет пройденным этапом.

Поздно ночью (это было в первых числах октября) меня вызвал только что вернувшийся от Сталина Щербаков, не сказав, по какому поводу назначается встреча. Подобное случалось довольно редко, и, как правило, в таких случаях Александр Сергеевич ставил задачу, которая была для меня неожиданной. Сегодня он тоже не сказал о цели вызова, и я ехал с некоторым волнением: услышу что-то важное.

Начальник Главного политуправления сообщил, что на днях будет объявлен Указ Президиума Верховного Совета СССР о введении полного единоначалия.

— Дело важное, надо подумать о наших комиссарах. По-видимому, — говорил он, — в своих соединениях некоторых товарищей оставлять нецелесообразно, хотя в принципе все должны остаться на своих местах. Работа нам предстоит масштабная…

Ни о мотивах такого решения, ни других подробностей он не сообщил и, помолчав, попрощался.

Я вышел на улицу, было темно и непривычно тихо. Осенняя ночь казалась на исходе. Возвращаясь к себе, подумал, что это принципиальное решение ЦК ВКП(б) и Государственного Комитета Обороны конечно же принято в интересах дальнейшего укрепления армии. Оно потребует глубокого партийного разъяснения широким массам военнослужащих. Что касается управления кадров, то работа предстоит действительно большая. И хорошо, что я заблаговременно получил ориентировку.

10 октября 1942 года газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии». Это была необходимая и своевременная мера, направленная на дальнейшее укрепление мощи Вооруженных Сил в новых условиях. Полное единоначалие — это такой принцип военного руководства, при котором командиры и начальники независимо от их партийности наделены всей полнотой власти и несут персональную ответственность за все стороны деятельности соединения, части.

Здесь, пожалуй, уместен короткий экскурс в историю этого вопроса, чтобы читателю яснее стала его суть. Дело в том, что единоначалие вводилось не впервые. Перед этим оно было учреждено в августе 1940 года. Однако в начале Великой Отечественной войны институт военных комиссаров был снова восстановлен.

В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 года «О реорганизации органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров в Рабоче-Крестьянской Красной Армии» отмечалось: «Навязанная нам война в корне изменила обстановку работы в Красной Армии. Война расширила объем политической работы в нашей армии и потребовала, чтобы политработники не ограничивали свою работу пропагандой, а взяли на себя ответственность также и за военную работу на фронтах. С другой стороны, война усложнила работу командира в полку и дивизии и требует, чтобы командиру полка и дивизии была оказана полная помощь со стороны политических работников не только в области политической работы, но и в области военной».[44] Военный комиссар являлся представителем партии и правительства в Красной Армии и наряду с командиром нес полную ответственность за выполнение войсковой частью боевой задачи. Без подписи комиссара ни один приказ не считался действительным.

Введение института военных комиссаров в начале войны являлось чрезвычайной формой партийного руководства войсками и сыграло огромную роль в усилении партийного влияния в армии, повышении боевого духа воинов. Командиры и комиссары, действуя рука об руку, стойко преодолевали трудности первых боев, приобретали опыт политического и боевого руководства войсками. Сами учились и учили личный состав воевать по-современному.

В этом я убедился, знакомясь с двумя дивизиями, входившими в состав 16-й армии, в которой мне пришлось быть в качестве представителя Главного политического управления в первые месяцы войны.

316-я стрелковая… По прибытии из тыла страны ей была поставлена задача: прикрыть Волоколамское шоссе на левом фланге армии. И это первое боевое задание она выполнила блестяще.

Мы с членом Военного совета армии бригадным комиссаром Алексеем Андреевичем Лобачевым видели, с какой энергией и энтузиазмом работали с людьми и командир генерал И. В. Панфилов, и комиссар С. А. Егоров. Организованно, без суеты они мобилизовывали личный состав на создание оборонительного рубежа. «Все коммунисты, — говорил полковой комиссар Сергей Александрович Егоров, — имеют одно поручение: быстрее и лучше строить укрепления». А оборона прежде всего должна быть противотанковой. Это знали командир и комиссар из опыта соседних частей. И они до деталей продумали, как использовать артиллерию, другие средства, наметили маршруты для их маневра, создавали противотанковые узлы. И все это сочеталось с активной работой с людьми в каждой батарее, орудийном расчете, подвижном отряде, стрелковой роте. Комиссар добивался, чтобы воины уяснили боевую задачу и, что называется, знали свой маневр. Со знанием дела он разъяснял командирам и политработникам, коммунистам и комсомольцам их роль в создании прочной обороны, их задачи в моральной и психологической подготовке личного состава к отражению атак противника.

Сосредоточив огромные силы, враг наносил удары по частям дивизии. Он вводил в бой одновременно по 30―50 танков, поддержанных артиллерией, но успеха добиться не смог. Через день фашисты бросили в атаку до 150 танков с пехотой, но дивизия и на этот раз устояла, она лишь незначительно потеснилась, а враг понес такие потери, что вынужден был прекратить свои атаки. На самых опасных участках, как всегда, находились политработники, комиссар дивизии.

Именно из этой дивизии у разъезда Дубосеково на весь мир прославились 28 героев-панфиловцев во главе с младшим политруком Василием Георгиевичем Клочковым-Деевым. Они были воспитаны партией в духе беспредельной преданности своей Родине.

За мужество и стойкость дивизия была награждена орденом Красного Знамени и преобразована в 8-ю гвардейскую стрелковую дивизию.

Необыкновенной стойкостью и мужеством отличилась и 78-я (9-я гвардейская) стрелковая дивизия, прибывшая под Москву с Дальнего Востока. Она контратаковала противника, рвавшегося к Волоколамскому шоссе. Ее командир полковник (впоследствии генерал армии) А. П. Белобородов и военком полковой комиссар (с марта 1942 года бригадный комиссар) М. В. Бронников опирались на партийные организации и личным примером воодушевляли бойцов и командиров на подвиг.

Выступая перед бойцами, Бронников обычно говорил: «От всех нас требуется полное напряжение сил и сверх того все, что возможно». Люди знали, что их комиссар и сам трудится самозабвенно, подражали ему во всем. В первой атаке они шли в полный рост, смяли и отбросили врага. В передовых атакующих частях конечно же находился комиссар дивизии.

Полки дивизии в последующем оказывали активное сопротивление врагу. Маневрируя артиллерией и другими противотанковыми средствами, переходя в контратаки, они отбивали натиск вражеских танков и пехоты. Комиссар дивизии, как правило, был там, где труднее и опаснее. Из Истры, например, он уходил с последней ротой, отстреливаясь от противника. В другой раз, оказавшись в окружении с батальоном, потерявшим в бою командира, взял командование на себя и с боем пробился из кольца.

Однажды командный пункт 131-го стрелкового полка под Ленино, где находился Михаил Васильевич, подвергся минометному обстрелу. Сарай, в котором располагался КП, сгорел, командир полка был ранен, находившийся здесь командир танковой бригады также был ранен и отправлен в госпиталь. В этот трагический момент много значило самообладание комиссара, его выдержка. КП продолжал действовать.

Приятно было наблюдать, как слаженно и дружно работают командир и комиссар. Они с полуслова понимали друг друга, заботливо, я бы сказал, с любовью относились друг к другу. Это можно было заметить и во взгляде, и в крепком рукопожатии, когда они уезжали по неотложным делам в разные части.

Работая, что называется, в одной упряжке, они сумели сколотить работоспособный штаб. Подавляющую часть времени оба находились в частях. Но, как говорил А. П. Белобородов в беседе со мной, они были в полной уверенности, что штаб и политотдел энергично занимаются своим делом и вовремя доложат об истинной обстановке.

И вот дивизия получила приказ на наступление. Мне довелось наблюдать, как командир и комиссар со штабом и политотделом хладнокровно все продумали и взвесили. Оценивая противника, его моральное состояние, сделали вывод, что тот будет сопротивляться отчаянно. Поставили перед полками боевые задачи, определили тактику их действия. До начала наступления оставалось шесть-семь часов. Наступила ночь. А. П. Белобородов пригласил комиссара отдохнуть часок-другой. Но Михаил Васильевич об отдыхе и не помышлял. Он выехал в части, побывал на передовых позициях, проследил за отдыхом и питанием воинов перед атакой.

Теплое слово хочется сказать о комиссарах полков этих двух дивизий — П. В. Логвиненко, Д. С. Кондратенко, И. Я. Куцеве и других. Все они не только вели политическую работу, но и активно помогали командирам в решении сложных задач, связанных с ведением боевых действий, с управлением войсками. Это были крепкие, закаленные большевики, воспитанные на революционных традициях нашей партии, воистину носители ее боевого духа и дисциплины. Их любили командиры и бойцы.

К осени 1942 года наши Вооруженные Силы всесторонне окрепли и полностью исчезли причины, вызвавшие введение института военных комиссаров. Поэтому в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 9 октября говорилось: «…назрела необходимость упразднить в Красной Армии институт военных комиссаров, установить полное единоначалие и целиком возложить на командиров ответственность за все стороны работы в войсках».[45] Приказом Наркома обороны СССР комиссары частей, соединений, военно-учебных заведений и учреждений, политруки подразделений освобождались от занимаемых должностей и назначались заместителями по политической части соответствующих командиров и начальников. Институт заместителей политруков сохранялся, но с другим названием — помощники заместителя командира роты по политической части. В то же время в оперативном звене оставалась коллективная форма руководства: военные советы фронтов, армий и округов.

Мне хорошо запомнились события, связанные с выполнением решения партии и правительства о введении единоначалия, и особенно — 10 октября. Даже на фоне в целом постоянно напряженной работы ГлавПУ этот день оказался особенно горячим. Все началось с звонка телефона где-то в 3―4 часа утра. Услышал характерный голос А. С. Щербакова. Без всяких вводных объяснений он сказал:

— Подумайте, как организовать исполнение решения о единоначалии и присвоении политработникам общих для всех командиров воинских званий. Документы будут опубликованы сегодня. В полдень встретимся…

Сразу же в памяти всплыл разговор, который произошел недели две назад, когда он спросил:

— Как вы смотрите на то, чтобы политработникам установить такие же воинские звания, как у командного состава?

Я убежденно ответил:

— Такое решение они воспримут бесспорно положительно. Более того, возрастет авторитет политсостава в глазах как командиров, так и красноармейцев.

Моя уверенность исходила из того, что подобные предложения уже поступали в Главное политуправление.

В армии насчитывалось свыше 200 тысяч политработников. И надо было внимательно разобраться с каждым, объективно оценить его подготовку и способности, часть политработников перевести на командную работу. И на все это отводится крайне небольшой срок.

Не откладывая дела в долгий ящик, пригласил заместителей и начальников отделов управления, проинформировал их о поставленных перед нами задачах и попросил внести соответствующие предложения. А в 12 часов с этими предложениями я уже был в кабинете начальника ГлавПУ.

Александр Сергеевич, улыбаясь, жестом пригласил сесть. У меня промелькнуло в голове: раз улыбается, значит, понимает, что думать-то почти не было времени.

— У нас есть некоторые соображения, если я правильно понял вас при последнем разговоре.

— Докладывайте. Детали уточним вместе.

— Мы предлагаем написать аттестации на каждого политработника, начиная с политрука роты.

Он прервал меня и спросил:

— Сколько их у нас?

Я назвал цифры по категориям, а затем продолжал:

— Чтобы организованно провести эту кампанию, считаем необходимым составить график рассмотрения аттестаций по каждому фронту и округу. Исходя из нашего графика, военные советы и политуправления фронтов и округов разработают свои сроки рассмотрения аттестационных материалов и представления их в Москву.

А. С. Щербаков остановил меня и сказал:

— Это разумно, но всю работу надо провести в течение месяца.

Начальник Главного политического управления подтвердил, что за военными советами фронтов сохраняется право присваивать воинские звания «майор» и ниже. Воинское звание «подполковник» присваивается приказом начальника Главного политического управления, «полковник» — приказом Народного комиссара обороны, звание «генерал» — постановлением ГКО или СНК.

А. С. Щербаков согласился и с предложением о том, что аттестации на всех начальников политотделов бригад, дивизий, корпусов, армий и других политорганов рассматриваются военными советами фронтов по представлению политуправлений и утверждаются начальником Главного политуправления. На членов военных советов армий аттестации составляет Военный совет фронта. С заключением Главного политического управления они представляются в ГКО. Членов военных советов и начальников политуправлений фронтов аттестует начальник Главного политического управления и представляет их в ГКО.

В заключение я предложил пригласить в Москву начальников политуправлений фронтов и округов вместе с начальниками отделов кадров для подробного инструктирования.

— Начальников политуправлений? — с некоторым сомнением сказал А. С. Щербаков. — Нельзя ли обойтись без них? Вы ведь знаете, какое положение на фронтах, особенно на юге. К тому же предстоит большая работа по Указу о единоначалии. — И, как-то выпрямившись в кресле, посмотрел на меня и спросил: — Вы что, не доверяете кадровикам?

— Нет, Александр Сергеевич, доверяем. Но вызовом начальников политуправлений мы думали поднять их личную ответственность за эту работу.

— С начальниками политуправлений мы по ВЧ поговорим… А начальников отделов кадров вызывайте и подробно инструктируйте. Обратите главное внимание на недопустимость формализма. Каждый политработник должен получить объективную оценку. В каком звании теперь комиссар батальона?

— Как правило, «батальонный комиссар», но немало и в звании «старший политрук», — ответил я.

— Ну вот. Если формально подойти, то следует присвоить новое звание — «капитан», «майор» — и делу конец. Но такой подход недопустим. Предположим, человек находится в звании «батальонный комиссар» год и больше, на фронте проявил себя умелым, боевым политработником, заслуживает выдвижения по службе. Такому товарищу надо присвоить звание «майор». А кое-кому, с меньшими заслугами, присвоить звание «капитан». И это будет справедливо. Политработника надо приглашать при рассмотрении его аттестации. Все его плюсы и минусы, а также вывод о том, какого звания он заслуживает, обсуждать при нем.

Александр Сергеевич встал и начал прохаживаться вдоль стола. Невольно я обратил внимание на его усталый вид: и лицо, и плечи, и походка свидетельствовали о постоянном неимоверном напряжении.

— Да, политработники, — продолжал А. С. Щербаков, — будут иметь единые с командирами воинские звания и форму одежды. Вчера при обсуждении этого вопроса в ГКО кое-кто предлагал, чтобы на кителе и шинели политработника все-таки был какой-то знак, определяющий его принадлежность к политсоставу. Я выступил решительно против этого. Меня поддержал товарищ Сталин.

Во второй половине дня Александр Сергеевич собрал руководящий состав ГлавПУ РККА и поставил перед ним задачу по организации выполнения Указа в войсках. Оп подчеркивал, что с введением единоначалия политическая работа не только не принижается, а, наоборот, должна получить больший размах и более глубокое идейное содержание.

— У командиров и политработников одна цель — разбить врага, — говорил Александр Сергеевич, — они должны в единой дружной упряжке, каждый со своего поста, со своего угла, обеспечить достижение этой цели…

Вместе с тем начальник ГлавПУ обращал наше внимание на то, чтобы партполитработа в войсках способствовала всемерному укреплению авторитета командира-единоначальника, повышению в войсках дисциплины и организованности.

— Нужно повседневно воспитывать у командных кадров, — говорил он, — чувство высокой личной ответственности перед партией, государством, советским народом за выполнение своего долга, учить их опираться в работе на партийную организацию…

Для оказания помощи военным советам и политорганам в разъяснении и претворении в жизнь намеченных мер в войска выехали группы работников Главного политического управления, возглавляемые В. М. Краскевичем, Н. А. Романовым, В. С. Веселовым и И. И. Чугуновым.

Вечером 11 октября мы уже проводили инструктаж с начальниками отделов кадров политуправлений фронтов, которые прибыли в Москву. Они получили необходимые указания и в тот же день вернулись на места. С ними выехали заместители начальника и начальники отделов управления кадров, принявшие участие в аттестовании политсостава.

А. С. Щербаков почти ежедневно занимался рассмотрением аттестаций, как правило, с 19 часов и до поздней ночи, пока не уезжал в Ставку. Он детально разбирался с каждым политработником и не раз повторял, что мы не имеем права кого-либо обидеть. Приведу один пример. Начальником Центрального Дома Красной Армии имени М. В. Фрунзе в то время был Василий Иванович Максимов, весьма уважаемый человек. Работал он инициативно, много помогал фронтовым учреждениям культуры. Еще перед войной В. И. Максимов получил звание бригадного комиссара. Управление агитации и пропаганды рекомендовало теперь представить его к званию «генерал-майор». Прежде чем принять решение, Александр Сергеевич потребовал от меня дать справку, какие воинские звания присвоены начальникам политотделов армий. Надо сказать, что в большинстве своем это были полковники. Правда, перед тем они имели звания «полковой комиссар» и были призваны в армию либо накануне, либо в начале войны. Максимов же был кадровым политработником с высшим образованием.

— Но ведь одного того, что он давно в Красной Армии, недостаточно, — говорил А. С. Щербаков. — «Полковник» — немалое звание. Начальники политотделов армий ближе к линии фронта. За полтора года не один из них погиб от пули врага. Мы с них требуем постоянного общения с бойцами переднего края, спрашиваем за боевые успехи войск, за быт бойца и командира, их моральное состояние. Я с уважением отношусь к товарищу Максимову, но, представив его к генеральскому званию, мы нанесем обиду некоторым политработникам фронта.

Работа по аттестованию политработников и присвоению им новых званий проходила организованно и была закончена в срок. Все отделы управления успешно справились с задачами. Особенно хочется отметить старшего инструктора полкового комиссара И. Ф. Парамошина. На него были возложены обязанности по контролю за выполнением плана-графика и проверке качества предоставляемых материалов. Иван Федорович, помимо всего, отвечал за правильность написания фамилий, имен и отчеств в приказах начальника Главного политического управления. Он же составлял проекты приказов Народного комиссара обороны по воинским званиям и, как помнится, не допустил ни одной ошибки. Воспоминания о нем вызывают душевную теплоту: симпатичный, никогда не унывающий. А работоспособность его вызывала удивление.

В целом положительно оценивая кампанию по присвоению званий политработникам, А. С. Щербаков тут же, однако, заметил:

— Не надо обольщаться тем, что на аттестование не поступило жалоб. Это потому, что идет война. Ошибки, безусловно, были. Надо проверять проделанную работу на месте, в войсках. При встрече с грубыми ошибками немедленно принимать меры к их исправлению, кого бы это ни касалось. Не бойтесь, что это заденет честь мундира… — Он всегда учил не восторгаться успехами в любом деле, а думать о том, как бы сделать лучше.

Присвоением новых воинских званий в значительной степени был подготовлен перевод многих политработников на командные должности. Уже в конце 1942 года, три-четыре месяца спустя после Указа, командирами рот и батальонов стали тысячи человек из числа политработников. Весной же 1943 года перевод на командную работу проходил еще более интенсивно, но об этом еще пойдет речь.

Личный состав Вооруженных Сил отнесся с полным пониманием к установлению полного единоначалия. Предоставление командирам подразделений, частей и соединений прав всестороннего руководства личным составом способствовало развитию у них инициативы, улучшению управления войсками в динамичной боевой обстановке, повышению ответственности. Такие или аналогичные оценки давали начальники политуправлений всех фронтов без исключения в своих донесениях в адрес Главного политуправления. И это нас радовало.

Вместе с тем надо отметить, что введение единоначалия не прошло, как говорится, без сучка без задоринки. Нашлись некоторые командиры — и достаточно высоких рангов, — которые не сразу поняли суть отличия советского единоначалия от единоначалия в армиях капиталистических государств. Не обладая достаточным политическим кругозором и партийностью, они слишком уверовали в силу голых приказов и распоряжений, а значение политико-воспитательной работы с воинами явно умаляли. Поэтому недооценивали в известной мере и роль партийных организаций, и политорганов, и военных советов.

Подобные взгляды на суть единоначалия особенно отчетливо проявились в работе командующего 33-й армией генерал-лейтенанта В. Н. Гордова — человека безусловно заслуженного, но вместе с тем не в меру честолюбивого. К сожалению, член Военного совета этой армии бригадный комиссар Р. П. Бабийчук не сумел оказать на него должного влияния и убедить его в правильности принятых партией мер. В. Н. Гордов настолько был убежден в верности своих суждений, что написал письмо И. В. Сталину и Г. К. Жукову, в котором предлагал «ликвидировать Военный совет армии как орган излишний и не приносящий никакой пользы», политорганы по существу их функций превратить в отделы штабов и отнять у них право прямых контактов с вышестоящими политорганами. Все эти предложения Верховный Главнокомандующий, конечно, отверг. На какое-то время В. Н. Гордов притих, но затем недооценка политорганов и парторганизаций стали проявляться все больше и больше. С ним беседовали, не раз объясняли суть ошибок, но советы и пожелания не были учтены. И финал оказался закономерным: за принижение роли политорганов в деятельности войск и подмену воспитательной работы мерами принуждения В. Н. Гордов был освобожден от занимаемой должности.

Как-то я находился у А. С. Щербакова в кабинете. Обсуждали выводы по очередной группе аттестаций. Раздался телефонный звонок. Александр Сергеевич снял трубку и сказал:

— Слушаю вас.

Привычным движением он положил чистый лист бумаги перед собой, отодвинув к краю стола документы.

— Замысел очень интересный, — ответил он собеседнику, а затем спросил: — Кто ее будет писать?

Услышав ответ, он переспросил:

— Константин Симонов? А помощь ему потребуется?

Видимо, он не получил на этот вопрос исчерпывающего ответа и, заканчивая разговор, сказал:

— Хорошо, мы его пригласим.

Александр Сергеевич сделал запись и на несколько мгновений задумался, сосредоточенно и несколько отрешенно глядя вдаль, сощурив глаза. Я ожидал, что мы продолжим обсуждение, как это обычно бывало, если беседу прерывал телефонный разговор. Но он, помолчав, произнес как бы для себя:

— Хороший замысел, очень хороший, и ко времени, — а затем пояснил суть разговора и мне. Кстати, я заметил, что так он всегда поступал, если, конечно, информация не предназначалась только для него одного. В этом проявлялось его уважение к собеседнику.

— В «Красной звезде» решили посвятить военной Москве целую полосу и опубликовать ее в канун 25-й годовщины Октября. О нашей замечательной столице надо больше писать, больше рассказывать во весь голос. Каждый патриот будет этому рад…

Голос его звучал тепло, проникновенно и чуточку торжественно. Так люди говорят о самом дорогом, заветном. А Александр Сергеевич очень любил Москву и гордился тем, что в 1941 году столица устояла, что москвичи внесли в дело разгрома противника в Подмосковье огромный вклад.

Этот разговор в кабинете А. С. Щербакова спустя много лет после победы мне живо напомнили страницы опубликованного дневника К. М. Симонова «Разные дни войны». Писатель с присущей ему наблюдательностью подробно рассказывает о встречах с начальником ГлавПУ РККА, когда работал над очерком «Москва». Его дневниковые записи, сделанные сразу после бесед, хорошо дополняют образ Александра Сергеевича, показывают стиль его работы и раскрывают еще одну грань характера во взаимоотношениях с людьми. Таких записанных свидетельств очевидцев, к сожалению, сохранилось очень мало, и поэтому я позволю себе привести некоторые выдержки из них.

«На второй день, — пишет Симонов, — Щербаков вызвал меня к себе, спросил, что мне нужно для этой работы и если потребуется помощь, то какая. Я сказал, что помощь, наверно, потребуется… Мне нужно говорить с людьми, рассказы которых восполнят то, чего я не видел сам.

— Хорошо, людей мы найдем, а возникнет необходимость, даже вызовем с фронта, — сказал Щербаков. — Но вам надо написать не только о днях обороны Москвы, но и о предшествующем, об организации ополчения. Надо встретиться с людьми из ополченческих дивизий, чтобы они рассказали, как это было. Кроме того, — добавил Щербаков, — есть много незаметных людей разных профессий, которые участвовали в обороне Москвы — и в истребительных батальонах, и в пожарных командах, и в группах по обезвреживанию неразорвавшихся бомб. Мы постараемся найти таких людей. Перед тем как начнете писать, у вас должна быть полная картина всего происходившего.

Прощаясь, Щербаков назначил день следующей встречи, и я начал работать над полосой.

Во время второй встречи Щербаков рассказал мне ряд обстоятельств, связанных с обороной Москвы и работой Московского комитета партии.

— В прошлый раз забыл, — сказал Щербаков в конце разговора, — а сегодня вспомнил. Вам надо поехать на московские заводы, поглядеть на тех, кто там теперь работает. В дни обороны Москвы на уже эвакуированных, в сущности, предприятиях наладили производство целого списка самых необходимых для нас вещей. В том числе автоматов, минометов, мин. К станкам стало много четырнадцати-пятнадцатилетних подростков. Им делали специальные подставки к станкам, чтобы они могли дотягиваться до суппорта. Съездите, поговорите. Лучше всего в Бауманский район, он вам даст особенно много материала.

Когда я написал очерк, его сдали в набор… Щербаков прочел, внес несколько поправок, и 6 ноября полоса была напечатана в „Красной звезде“, а 10 ноября перепечатана в „Вечерней Москве“.

Щербаков снова вызвал меня — в третий раз. Поблагодарил за сделанную работу, пожал руку и отпустил…»[46]

Цитирование хотелось бы закончить очень точным наблюдением писателя:

«…В Щербакове было то качество партийного работника, которое не дает тебе поводов размышлять: вызвали тебя или пригласили, сделали предложение или дали поручение. Все замыкалось на слове „нужно“. Оно присутствовало в атмосфере его рабочего кабинета, и ты прекрасно понимал, что слово „нужно“ имеет здесь всеобщий характер, оно так же обязательно для самого Щербакова, как для тебя.

…Этот человек жил словом „нужно“. И других слов ни для других, ни для себя у него не было».[47]

Я хорошо помню, что в тот же день, когда вышла «Красная звезда» с очерком «Москва», Александр Сергеевич заметил:

— Молодой, но талантливый и журналист, и писатель, и поэт. Умеет найти слово, что берет за душу. Вот прочтите.

И он протянул мне газету, где синим карандашом была обведена концовка очерка: «Москва! Твой образ чудится сегодня миллионам бойцов — от снежных вершин Кавказа до свинцовых волн Баренцева моря. Они видят тебя, неприступную, гордую, отбросившую от своих стен иноземные железные полчища.

Москва — ты всегда была для русских людей символом Родины, символом жизни. Отныне ты стала для них еще и символом победы, победы, которая не приходит сама, которую надо завоевать так, как ее завоевала под своими древними стенами ты, — Москва!»[48]

— Вот и Сталинград уже теперь стал символом стойкости и непоборимости. И недалек тот день, когда железные полчища врага от берегов Волги покатятся назад, совсем недалек, — сказал А. С. Щербаков, сжав крупные кулаки на столе. Он повернул голову к окну и посмотрел на хмурое небо, сощурив глаза.

Конечно, все мы верили, надеялись и ждали, что скоро наши войска начнут наступательные операции. В призывах ЦК ВКП(б) к 25-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, в докладе Председателя Государственного Комитета Обороны на торжественном заседании выражалась твердая уверенность в победе. И не случайно в праздничном приказе Наркома обороны СССР от 7 ноября 1942 года говорилось: «Враг уже испытал однажды силу ударов Красной Армии под Ростовом, под Москвой, под Тихвином. Недалек тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. Будет и на нашей улице праздник!» Но, признаться, слушая А. С. Щербакова, в душе я несколько усомнился, что именно «совсем недалек» тот день, когда гитлеровцы покатятся от берегов Волги.

Дело в том, что только в середине октября на фронты сталинградского направления Ставка ВГК направила директивы, предписывая перейти к жесткой обороне. Запрещалось проводить даже частные наступательные операции, а рубежи и населенные пункты предписывалось подготовить к круговой обороне. На 25 километров от линии фронта все гражданское население отселялось в тыл. (Эти директивы, как выяснилось позже, были подготовлены по плану мероприятий, обеспечивающих скрытность подготовки контрнаступления под Сталинградом.)

В то же время с каждым днем в войска все больше поступало боевой техники и боеприпасов, возрастала мощь армии. Работники ГлавПУ РККА участвовали в планомерном накоплении резервов. Только в октябре мы направили кадры политработников для вновь формируемых двух стрелковых дивизий, четырех стрелковых бригад, трех механизированных корпусов.

Но подбор кадров для этих формирований не исчерпывал наших забот. Большую часть времени управлению кадров пришлось уделять доукомплектованию частей и соединений, выведенных из состава действующих фронтов и армий в резерв Ставки. В сентябре — октябре политработниками всех степеней были доукомплектованы 35 стрелковых дивизий, 7 отдельных танковых и механизированных корпусов, 22 танковые бригады.

Знал я и то, что более половины всех резервных соединений направляется на сталинградское направление. И все же не представлял, что враг скоро будет вынужден отступать именно от Волги, на подступах к которой наши воины услышали призыв «Ни шагу назад!». Незадолго до контрнаступления наших войск под Сталинградом А. С. Щербаков беседовал с начальником политуправления Юго-Западного фронта М. В. Рудаковым. На этой беседе присутствовал и я. Речь шла об усилении партийного влияния в частях и соединениях, о том, что важно переломить оборонческую психологию, создавать у воинов наступательный порыв. Понятно, что каких-либо сроков начала наступления не называлось. Но в конце беседы Александр Сергеевич дважды повторил слова, которые в ноябре 1942 года стали крылатыми: «Будет и на нашей улице праздник!»

И этот праздник пришел очень скоро. И начался он известием с полей битвы на Волге, за исходом которой с тревогой и надеждой следил мир.

Ночью 18 ноября мы с И. В. Шикиным были вызваны к начальнику Главного политического управления. Когда мы вошли в кабинет, он стоял у карты с карандашом в руке. Поздоровавшись, Александр Сергеевич осведомился, на каких фронтах сталинградского направления имеются работники ГлавПУ, и, как-то сосредоточенно глядя на нас, сказал:

— Девятнадцатого войска Юго-Западного и Донского фронтов перейдут в наступление. Надо поговорить с Мироновым. Не распространяясь, предупредить его, что успех во многом будет зависеть от темпов. Нужно мобилизовать усилия командиров и бойцов, прежде всего коммунистов и комсомольцев, на четкое выполнение сроков выхода на исходные рубежи, сроков выполнения задач, поставленных перед соединениями. Считать это важнейшей задачей политорганов. Нашим товарищам надлежит быть с передовыми частями.

После короткой паузы он доверительно сообщил, что вчера в Ставке товарищ Сталин проявил обеспокоенность по поводу готовности войск обеспечить запланированные темпы продвижения ударных группировок фронтов. Затем, повернувшись в мою сторону, Александр Сергеевич дал указание, чтобы в полной мере обеспечить Юго-Западный, Донской и Сталинградский фронты политсоставом из резерва.

— Но по-хозяйски, не разбрасываясь, — закончил он.

Я ответил, что все будет выполнено, что наши товарищи на этих фронтах получат соответствующие указания.

Иосиф Васильевич Шикин по ВЧ переговорил с М. А. Мироновым. А при встрече сказал мне, что Михаил Александрович все понял и заверил, что указания А. С. Щербакова передаст начальникам политуправлений, всем работникам ГлавПУ на фронтах, «участвующих в деле».

Нетрудно представить, с каким нетерпением и волнением мы ждали известий со сталинградского направления, к которому были прикованы все наши мысли, все наше внимание. А события там развивались стремительно.

После получения приказов о переходе в контрнаступление в войсках Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов партийно-политическая работа приобрела особенно широкий размах. В крайне сжатые сроки командиры и политработники довели до личного состава задачи, поставленные командованием.

Как докладывали позже работники ГлавПУ, участвовавшие в битве на Волге, весть о переходе в контрнаступление вызвала у воинов огромное воодушевление. Бойцы и командиры торжественно клялись с честью выполнить приказ Родины, сражаться мужественно и самоотверженно. Политорганы фронтов и армий оказывали помощь прежде всего командирам и политработникам тех соединений и частей, которые действовали на главных направлениях. Так, начальник политотдела 21-й армии Юго-Западного фронта полковой комиссар П. Н. Соколов направил работников политотдела в 63, 76, 96 и 293-ю стрелковые дивизии, наступавшие в первом эшелоне армии из района Клетской. Они вместе с командирами и политработниками ознакомили личный состав с обращением Военного совета, приняли участие в политической агитации перед выходом на исходные рубежи.

Интересно отметить, что атака частей 76-й стрелковой дивизии туманным утром 19 ноября сопровождалась музыкой. Начальник отдела агитации полковой комиссар Н. Д. Казьмин, находившийся в те дни в этой дивизии, рассказывал мне, что, как только затихли залпы последнего огневого налета артиллерии, грянул оркестр в составе 90 человек, который своей игрой воодушевлял воинов на ратный подвиг.

— Впечатление незабываемое, — говорил он.

В первый день контрнаступления бойцы и командиры прорвали оборону врага и продвинулись вперед на 5―6 километров, добившись наибольшего успеха в своей армии. Вскоре 76-я стрелковая дивизия была удостоена звания гвардейской.

20 ноября в контрнаступление перешли войска Сталинградского фронта и также прорвали оборону противника. В образовавшиеся бреши устремились танковые соединения, развивая стремительное наступление в оперативную глубину.

Работники ГлавПУ, политуправлений фронтов и политотделов армий находились в боевых порядках дивизий и полков. Они добивались личного примера каждого коммуниста, помогали вскрывать и устранять недостатки в организации партийно-политической работы. Случилось так, что в первые дни контрнаступления на Донском фронте некоторые части действовали нерешительно, боясь оторваться от соседей и тем самым лишиться надежного прикрытия флангов. Об этом было доложено Военному совету фронта, который потребовал принятия решительных мер. Требования Военного совета были доведены до командного и политического состава. Вскоре боевая активность войск возросла, повысились и темпы наступления.

Политорганы и партийные организации стали активнее и глубже вникать в боевую деятельность войск, острее реагировать на недостатки, проявлять больше оперативности. Основными формами партийно-политической работы в условиях наступательных боев являлись личный пример в бою командиров, политработников, коммунистов и комсомольцев, их страстный боевой призыв перед атакой, а также индивидуальные беседы с воинами непосредственно на марше, в танковом экипаже, в артрасчете. Кратковременные остановки использовались для проведения групповых бесед, политических информаций, доведения сводок Совинформбюро и сообщений об успехах части, соединения.

Наступательный порыв воинов был исключительно высоким. М. А. Миронов докладывал, что операция в целом развивается по плану, люди в тяжелейших боях проявляют массовый героизм, показывают возросшее мастерство.

23 ноября нас с И. В. Шикиным снова вызвал А. С. Щербаков. Он сообщил, что окружение 6-й немецкой армии завершилось, кольцо замкнулось в районе города Калач. Затем сказал, что нужно потребовать от политуправлений фронтов тщательного выявления отличившихся командиров и бойцов, больше писать о них в газетах, обеспечить материалом агитаторов.

Начальник Главного политуправления рекомендовал провести, где это возможно, партийные собрания, а там, где трудно, — делегатские. На собраниях рассмотреть боевую деятельность коммунистов, обобщить, по возможности, работу агитаторов и сделать необходимые выводы. Каждому коммунисту сказать прямо, как он выполнял в бою роль вожака. Конечно, на этих собраниях надо рассмотреть и заявления о вступлении в партию. Все это поможет в подготовке к окончательному разгрому окруженного противника.

А. С. Щербаков долго и пристально смотрел на карту, и казалось, что все его мысли сосредоточились на событиях в приволжских просторах, где шла гигантская битва, где в котле оказалась почти треть миллиона фашистских солдат. Оторвав взгляд от синей полоски Волги, он сказал, что сегодня же нужно переговорить с политуправлениями всех других фронтов и организовать разъяснение боевых успехов под Сталинградом. И сделать это так, чтобы не был забыт ни один человек, где бы он ни находился — на передовой ли, в тылу или госпитале. Победы всегда вдохновляют солдата, а вскоре войскам многих фронтов предстоит перейти в наступление…

Как известно, битва на Волге завершилась 2 февраля 1943 года полным разгромом окруженной вражеской группировки. Такой победы еще не знала история!

С теми незабываемыми днями всенародного подъема и ликования, вызванными победой на Волге, связано еще одно воспоминание.

Однажды ко мне зашел Д. З. Мануильский, который в Главном политуправлении бывал часто, помогая в работе отделу спецпропаганды. С большой ответственностью Дмитрий Захарович относился и к другому поручению — пропагандиста нештатной группы Главного политуправления. Только в августе 1942 года с его участием на Брянском и Воронежском фронтах было проведено 8 митингов, 10 собраний актива и совещаний командного состава.

В период подготовки к контрнаступлению под Сталинградом Дмитрий Захарович несколько раз выступал перед героическими защитниками города. В одном из выступлений перед командирами и политработниками 62-й и 64-й армий он говорил: «Товарищи, вам тяжело. Вам тяжелее, чем кому бы то ни было на фронте и в тылу.

Это знают Центральный Комитет партии, Советское правительство… Могу вас заверить, что вы скоро получите ощутимую поддержку всего народа. Наша партия, наш народ восхищены и горды тем, что сумели воспитать таких людей, как вы, защитники Сталинграда, превратившие город в неприступную крепость».

Трудно рассказывать о необычайной силе воздействия Д. З. Мануильского на слушателей. Мудрость, простота, рассудительность и беспредельная вера в победу, звучавшие в его выступлениях, притягивали людей как магнитом, вызывали прилив сил. И, как правило, его просили выступить еще и еще перед воинами других соединений. А отказывать Д. З. Мануильский не умел. Многие наши товарищи с теплотой повторяли кем-то пущенную о нем шутку: «Наш нештатный штатный пропагандист».

Беседы с Дмитрием Захаровичем доставляли мне огромное удовольствие, и жаль, что это случалось редко. Держался он очень просто, отличался удивительной скромностью и душевным отношением к людям.

Решив кадровые вопросы по укомплектованию отдела спецпропаганды одного из фронтов, мы разговорились о последних новостях. В то время газеты помещали много зарубежных откликов на разгром гитлеровцев под Сталинградом. И простые труженики, и государственные деятели, и политические боссы высоко оценивали блистательную победу советского народа. В послании И. В. Сталину президент США Ф. Рузвельт назвал Сталинградскую битву эпической борьбой, решающий результат которой празднуют все американцы, а премьер-министр Великобритании У. Черчилль оценивал эту победу как изумительную. Немало восторженных отзывов дали и другие государственные деятели Запада рангом пониже.

Дмитрий Захарович сказал:

— Мне больше по нраву искренность простого народа… Вы читали в «Правде» письмо председателя союза швейников из США?

И, не дожидаясь ответа, с мелькнувшей в глазах тревогой (а вдруг собеседник не читал и ему будет неловко) он начал пересказывать содержание публикации, с которой я познакомился накануне. В ней речь шла о стремлении рабочих-швейников из Нью-Йорка установить связь с трудящимися Сталинграда, который будет, по их оценке, жить в истории как символ бессмертного мужества великого народа и «оборона которого явилась поворотным пунктом в борьбе человечества против угнетения».[49]

— Вот это сказано без притворства, от души, — делился мыслями Дмитрий Захарович. — А западные политиканы и их приспешники, поверьте, придет время, будут скоро утверждать обратное, стремясь принизить и величие наших побед, и роль нашей партии и Советской власти.

Пришлось не так уж долго ждать, чтобы убедиться в справедливости и глубине этого предвидения. Уже в первые послевоенные годы, когда прогрессивная общественность отмечала юбилеи Победы, западные историки и политики начали умышленно извращать события минувшей войны. Выполняя социальный заказ своих хозяев, они проявляют удивительную изобретательность в подтасовке фактов, заведомом замалчивании успехов СССР, чтобы сформировать превратное представление о социализме, советском народе и его армии, идеологически обосновать агрессивные цели империализма.

И чем глубже в историю с годами уходят события минувшей войны, тем старательнее буржуазные идеологи стремятся скрыть правду о решающем вкладе советского народа в разгром ударных сил империализма. Ныне в западных странах молодое поколение почти ничего не знает о самоотверженной борьбе нашего народа против немецко-фашистских захватчиков, о тех жертвах, которые положены им на алтарь Победы. И горько было видеть по телевизору интервью с молодыми американцами, которые не могли ответить на вопросы: «Что такое Сталинград?», «Когда Гитлер напал на СССР?».

В качестве представителя Государственного комитета по иностранному туризму и Советского комитета ветеранов войны мне приходилось бывать во Франции, ФРГ, Италии, на Кипре и в других странах. И диву даешься, как западные идеологи в своих классовых интересах ставят с ног на голову, казалось бы, неопровержимые истины. Помню, в Алжире нас расспрашивали о морозе и снеге в Поволжье. Когда, в свою очередь, я спросил, чем вызван столь пристальный интерес к погодным условиям в этом районе, то оказалось, что наш собеседник был убежден: сильные морозы и глубокий снег — главная причина поражения армии Паулюса в Сталинградской битве.

На Западе в обширной литературе, посвященной второй мировой войне, в основном рассказывается о действиях союзников, а советско-германскому фронту уделяется внимания значительно меньше, причем этим событиям дается извращенное толкование. Даже в крупных трудах историков, претендующих на объективное освещение войны, помещаются итоги «исследований», в результате которых получается, что поражение вермахта на Волге было случайным. Таким образом, закономерность победы Красной Армии ставится под сомнение. И чего только не приводится в доказательство: и «роковые решения» Гитлера, и «коварство русской зимы», и «ужасы бездорожья», и «специфические черты» русского народа, которые «трудно понять западному человеку». Но у них начисто отбивает память о тех оценках, которые давали их же соотечественники по горячим следам событий, отмечая главные причины успехов советских войск — непоколебимую стойкость, патриотизм, массовый героизм и возросшее воинское мастерство от солдата до маршала. Однако, как гласит пословица, «ладонью солнца не закрыть». И тщетны потуги фальсификаторов затмить величие подвига советского народа.

Глава третья. Меньшей кровью побеждать врага

ПОТОМКИ ПИТЕРСКИХ ПРОЛЕТАРИЕВ. — ДЕЛИКАТНЫЙ ВОПРОС. — «ЛЕНИНГРАДЦЫ, ДЕТИ МОИ!» — ЧТОБЫ С ПОЛЬЗОЙ БЕСЕДОВАТЬ С БОЙЦАМИ. — НА ПОДГОТОВКУ ОПЕРАЦИИ ВСЕГО ЧЕТВЕРО СУТОК. — НАДО ЛИ НА ФРОНТЕ СИДЕТЬ ЗА ПАРТОЙ? — ФОРМЫ УЧЕБЫ БЫВАЮТ РАЗНЫЕ. — НАШ ДРАГОЦЕННЫЙ ФОНД. — О ФРОНТОВОМ БЫТЕ. — ДОХОДЯТ ЛИ ДО ОКОПА ЖУРНАЛЫ? — ЗАДУШЕВНАЯ БЕСЕДА. — ДЕЛОВЫЕ КОНТАКТЫ С ГЕНШТАБОМ. — БЕЗ РЕЗЕРВОВ ВОЕВАТЬ НЕЛЬЗЯ

А. С. Щербаков всегда был сосредоточен и невозмутим. Поэтому порой казался даже суровым человеком, особенно когда давала о себе знать усталость. Однако внешнее спокойствие давалось ему не так легко. Оно являлось признаком глубокой внутренней зрелости, неизменной деликатности, выдержки и такта. Александр Сергеевич умел сдерживать свои эмоции.

После контрнаступления под Сталинградом он стал чаще улыбаться. И еще одна маленькая деталь: Александр Сергеевич стал позволять себе иногда на несколько минут отрываться от дел и беседовать с нами на отвлеченные темы. Однажды, подписав приказ о направлении политработников на Ленинградский фронт, А. С. Щербаков рассказал о своей работе в Ленинграде в 1936 году секретарем обкома. Мне врезались в память его слова о потомках питерских пролетариев, о том, что ленинградский рабочий класс всегда был опорой нашей партии, с готовностью откликался на ее призывы, показывал пример в борьбе и труде.

— Ленинградские рабочие свято чтут революционные традиции, — говорил Александр Сергеевич. — Не случайно город на Неве называют колыбелью революции.

Помнится, А. С. Щербаков очень тепло, с большим уважением говорил об Андрее Александровиче Жданове.

— А знаете, Николай Васильевич, какие качества Жданова больше всего меня восхищали, когда я работал с ним? Прежде всего его удивительная способность сплачивать коммунистов, быть душой организации: умение советоваться с рабочим классом и двигать дело с неизменным энтузиазмом и энергией. Сейчас обстановка в Ленинграде очень сложная, и Андрей Александрович трудится невероятно много. Непонятно, когда он только отдыхает…

Глаза А. С. Щербакова потеплели, на лице появилась улыбка. Он продолжал:

— Да, у Жданова есть чему поучиться. А какая глубина знаний марксизма-ленинизма, какая широта интересов! К примеру, он собрал целую библиотеку книг и брошюр об обороне Порт-Артура. И насколько мне известно, черпает из них много полезного для работы с военными специалистами.

Забегая вперед, скажу, что об этой библиотеке мне довелось услышать от самого А. А. Жданова. Произошло это весной 1943 года. По указанию Верховного Главнокомандующего проводилось совещание членов военных советов фронтов. ГлавПУ РККА тщательно готовилось к этому совещанию. А. С. Щербаков доложил И. В. Сталину краткую записку о наиболее принципиальных вопросах состояния партполитработы в действующей армии. На совещании И. В. Сталин дал указания о политическом воспитании руководящих кадров и назвал ряд товарищей, в том числе А. А. Жданова, Н. С. Хрущева, Л. З. Мехлиса, И. З. Сусайкова, поручив им под руководством А. С. Щербакова разработать проект решения совещания. Члены комиссии собрались в кабинете Александра Сергеевича, а мне было поручено записывать их предложения.

Подготовив вариант документа, отдали его на машинку. После этого выдалось несколько свободных минут, и у нас завязалась беседа. Вот здесь-то А. А. Жданов и рассказал нам о своей библиотеке из книг, посвященных обороне Порт-Артура.

— Анализ литературы, а она довольно обширна, об этой эпопее, — говорил Андрей Александрович Жданов, — свидетельствует о том, что одним из условий победы на войне является выдержка. Если бы у царского военного командования в условиях блокады Порт-Артура оказалось больше выдержки, то финал войны мог бы быть иным. Продержись русские войска еще несколько дней, а такие возможности имелись, и японцы сняли бы блокаду…

Когда принесли отпечатанный документ, все углубились в его чтение, стали вносить поправки. Окончательный проект решения отредактировал А. С. Щербаков. Помнится, что в нем, в частности, говорилось о необходимости изучения марксистско-ленинской философии руководящими военными кадрами и об умении через призму законов диалектики рассматривать современный опыт войны.

Наши работники часто бывали в частях и соединениях Ленинградского фронта. Они видели, как ленинградцы гибли от варварских бомбежек и артобстрелов, от голода и холода, но не падали духом, проявляя невиданное мужество, стойкость и сплоченность. Промышленность города продолжала выпускать вооружение и боеприпасы.

Помощь ленинградцам стремились оказать все республики, весь народ. Однако ее размеры лимитировались ограниченными возможностями перевозок до Дороге жизни и воздушному мосту.

Тяжело переживал А. С. Щербаков известия из осажденного города. Мне приходилось быть невольным свидетелем его разговоров по ВЧ с А. А. Ждановым о нуждах Ленинграда, о положении дел на фронте. Он часто связывался с членом ГКО, наркомом внешней торговли А. И. Микояном, который осуществлял контроль за снабжением армии, с заместителем Председателя СНК СССР А. Н. Косыгиным, начальником Тыла Красной Армии А. В. Хрулевым. Все вопросы, связанные с блокадным Ленинградом, решались без задержек.

Большое внимание уделялось поддержанию морального духа ленинградцев. Политорганы и партийные организации разъясняли личному составу значение нашей победы под Сталинградом, раскрывали трудовой героизм рабочего класса Ленинграда, всенародную поддержку осажденному городу. Выезжая в войска фронта, наши работники не только интересовались состоянием партийно-политической работы, но и оказывали конкретную помощь командирам и политработникам, выступали с лекциями и докладами, проводили беседы в окопах и блиндажах переднего края. Участие в агитационно-пропагандистской работе теперь стало для нас правилом, нормой каждого.

Усилилась борьба с деморализующими явлениями, которые возникали в городе от постоянного недоедания, роста тягот и лишений. В воспитательной работе упор делался на положительные примеры. В беседах, докладах и лекциях подчеркивалась высокая нравственность советских людей, оказавшихся в тяжелом положении.

Начальник лекторской группы полковник Н. А. Федоров, другие лекторы ГлавПУ в своих выступлениях приводили, например, такой факт. В Ленинградском институте растениеводства за долгие годы была собрана богатая коллекция элитных сортов зерновых культур — пшеницы, ржи, кукурузы, риса и т. д. — из многих стран мира. Вес коллекции составлял несколько тонн. Ее подготовили к эвакуации, но вывезти не успели. И тогда научные сотрудники института приняли меры, чтобы сохранить зерно. Было установлено ежесуточное дежурство. Шло время. Одни сотрудники уходили на фронт, другие пухли от голода и умирали. В институте оставалась небольшая группа истощенных людей, которая по-прежнему охраняла зерно. Люди были рядом с хлебом и умирали от голода. Но никто из них и грамма не взял из коллекции для еды. Они берегли народное добро во имя будущего, во имя прироста урожаев на полях страны.

Такие примеры из героической жизни ленинградцев оказывали огромное воздействие на воинов. Тот же полковник Н. А. Федоров свидетельствует: «Многие бойцы, слушая мой рассказ о научных сотрудниках института растениеводства, не могли усидеть на месте, вскакивали, глаза их были наполнены благородным гневом к врагу».

В канун Нового, 1943 года к нам поступило письмо, автор которого сообщал, что в тыловых частях Ленинградского фронта отсиживается немало всякого рода ловкачей, что это здоровые люди и передний край в них крайне нуждается. В письме приводились несколько фамилий, номера полевых почт.

Мы впервые встретились с подобным явлением. Конечно, среди огромной массы воинов в условиях блокады могли найтись нравственные уроды. Их надо было вывести, что называется, на чистую воду. Так я и доложил Александру Сергеевичу. Он помолчал и тут же связался с А. А. Ждановым:

— Андрей Александрович, есть у меня один деликатный вопрос, по которому я хочу послать к вам двух работников Главного политуправления. Вы не возражаете?

— Всегда рад, Александр Сергеевич, встретиться с вашими товарищами, — послышалось из трубки.

Я попытался было доказать, что двум работникам не справиться, работа предстоит большая, но А. С. Щербаков ответил:

— У них и так голодно, а мы еще нахлебников прибавим. Привлекайте аппарат политуправления фронта…

Поздним вечером мы вместе с начальником отдела И. М, Науменко были на Центральном аэродроме.

А через несколько минут транспортный самолет поднялся в воздух. Я пытался что-нибудь увидеть на земле, но напрасно. Темень была такая, что создавалось впечатление — летим в бездне. Линию фронта нам предстояло пересечь дважды. И хотя я знал, что летчик и штурман весьма опытные специалисты, а лететь будем на малой высоте, невольно думалось: «Как все там обойдется?» Но нам повезло, и полет прошел спокойно: не было ни истребителей противника, ни зенитного огня.

Андрей Александрович Жданов принял нас рано утром. Он бодро пошел навстречу, когда мы вошли в кабинет, но мне показалось, что он еще не ложился отдыхать. Набухшие веки, утомленные глаза, высокая стопка документов на столе — все свидетельствовало о напряженной работе.

Я коротко доложил о цели нашей командировки.

— Что ж, проверяйте, а итоги прошу доложить. Начальник политуправления Петр Андреевич Тюркин поможет вам людьми…

К работе мы приступили сразу же после короткой беседы с политработниками, выделенными по указанию А. А. Жданова. В итоге недельной проверки выявилась весьма неприглядная картина: в некоторых тыловых частях, складах и учреждениях действительно осели люди, место которым было в строевых частях. А отдельные лица злоупотребляли служебным положением, их нужно было привлекать к уголовной ответственности. А. А. Жданов после краткого ему доклада выразил сожаление, что сами недоглядели, и дал задание соответствующим органам навести должный порядок. А затем позвонил А. С. Щербакову:

— У меня находятся ваши товарищи. Они проделали большую и полезную работу. Благодарю вас за помощь. Мы сделаем необходимые выводы…

В Москву мы возвращались также ночью и также на транспортном самолете. По дороге на аэродром я думал, что, как только доберусь до самолета, сразу же усну от усталости — работали в командировке мы напряженно. Однако в воздухе началась такая сильная болтанка, что приходилось все время держаться за поручни. Какой уж тут сон! Под мерный гул моторов мы разговорились, делясь впечатлениями прошедших дней. Иван Митрофанович Науменко курировал политорганы фронта и в городе на Неве бывал нередко. Приходилось ему встречаться и с А. А. Ждановым.

— И вот что интересно, — говорил Науменко, — люди надолго запоминают беседы со Ждановым. Его манера говорить просто и мягко, «не давить служебным положением», вызывает большое уважение и привлекает собеседников…

В том, что Андрей Александрович оставлял глубокий след в памяти многих коммунистов, я убеждался еще не раз. Сошлюсь на один пример.

Как-то уже после войны в беседе с генерал-лейтенантом Александром Емельяновичем Хмелем, проживающим в Москве, зашел разговор о политуправлении Ленинградского фронта, где он был начальником организационно-инструкторского отдела. В дни войны ему довелось не раз встречаться с А. А. Ждановым. С какой-то особой теплотой и сердечностью А. Е. Хмель рассказывал: «Впервые меня вызвали к товарищу Жданову в сентябре 1941 года. Тогда Военному совету фронта понадобилось проверить достоверность информации об обороне частей, находившихся на пулковском направлении. Мне и еще одному политработнику Андрей Александрович поставил задачу: лично побывать на передовой и установить, как и где бойцы закопались в землю, все точно отметить на карте и доложить. Это задание мы рассматривали как проявление большого доверия… Андрей Александрович умел располагать к себе людей, хотя был строг, требователен и спуску никому не давал. Но делал это так, что самолюбия не задевал и не унижал человеческого достоинства. Любой командир или политработник после такой „выволочки“ не только руки не опускал, а стремился быстро поправить дело и работать как можно лучше.

Известно, что войска Ленинградского фронта длительное время находились в обороне, но бои местного значения велись нередко. А к той или иной удаче А. А. Жданов привлекал внимание командиров и политработников. Он настойчиво рекомендовал детально изучать боевой опыт, учить на этом опыте войска.

На всю жизнь запомнилась встреча с Андреем Александровичем, когда он объявил о назначении меня членом Военного совета 67-й армии. Эта армия формировалась на базе Невской оперативной группы и предназначалась для прорыва блокады Ленинграда. Говоря о подготовке к наступлению, о повышении активности партийных организаций, А. А. Жданов говорил: „Надо добиться, чтобы коммунисты отвечали не только за личную передовую роль в наступлении, но и за боевую активность рядом находящихся бойцов. Лишь при этом условии они станут настоящими вожаками и обеспечат выполнение задачи“. А когда за боевые успехи наша 70-я стрелковая дивизия была преобразована в 45-ю гвардейскую, Андрей Александрович Жданов вручил соединению гвардейское Знамя. Он призвал воинов с напряжением всех сил готовиться к новым боям, чтобы полностью снять фашистскую блокаду Ленинграда».

…На Центральном аэродроме мы приземлились на рассвете. Из-за встречного ветра полет продолжался дольше обычного почти на час. Вечером я доложил начальнику Главного политуправления о результатах поездки в Ленинград. Он заметил:

— Вот видите, как всякая шваль умеет использовать трудности в своих корыстных интересах. Партийный орган должен быть всегда предельно чутким к сигналам.

К этому времени для А. С. Щербакова был подготовлен новый кабинет в здании Московского городского комитета партии на Старой площади, который стал его основным рабочим местом до конца войны.

Кабинет был просторный, обставленный строго, без каких-либо излишеств. При входе слева у окна стоял рабочий стол с небольшим приставным столиком, по обеим сторонам которого располагались полумягкие тяжелые стулья с высокими спинками. Справа от рабочего кресла стоял столик для телефонов, на который Александр Сергеевич иногда ставил стакан чаю и клал бутерброд. На противоположной стороне от постоянного рабочего места длинный полированный стол для совещаний, вокруг него такие же полумягкие стулья с высокими спинками. На стенах портреты основоположников научного социализма в простых полированных рамах. За спиной Александра Сергеевича висела большая географическая карта Европы и Ближнего Востока, которую подготовили для него в Генеральном штабе.

На рабочем столе А. С. Щербакова никогда не было никаких бумаг или книг — только аппарат для связи с Кремлем, телефонный справочник и простой письменный прибор с деревянным стаканчиком для ручек и карандашей.

Войдя в кабинет, я заметил, что во внешности Александра Сергеевича произошли какие-то перемены, но в первые секунды не догадался, в чем дело. А пройдя несколько шагов, понял, что на плечах его генеральские погоны, которые мне еще не приходилось видеть. 6 декабря 1942 года Совет Народных Комиссаров присвоил ему воинское звание «генерал-лейтенант». Тогда на петлицах в углах отложного воротника кителя у него появились по три золотистые звездочки. Прошло немногим более месяца, и вот на плечах погоны.

Конечно, я не ожидал увидеть начальника с новыми знаками различия так скоро: ведь только утром газеты опубликовали приказ Наркома обороны о введении в Красной Армии погон для личного состава. Погоны, как говорится, шли ему. И мне показалось, что изменилась не только внешность в целом, но и черты лица. Оно стало как будто строже. Подавая руку для приветствия, Александр Сергеевич улыбнулся. От имени коллектива управления кадров я поздравил его и пожелал доброго здоровья. Он поблагодарил и, продолжая улыбаться, заметил:

— Погоны есть, на погонах тоже есть, было бы тут, — и указательным пальцем коснулся лба.

Я не нашелся что ответить и промолчал, хорошо зная, что похвал в свой адрес А. С. Щербаков не терпел. Погасив улыбку, он продолжал:

— Решение ЦК партии и ГКО о введении погон — акт большого политического и нравственного значения, призванный повысить ответственность каждого воина за защиту нашего Отечества. Из глубины веков берет начало эта добрая традиция. Не щадя живота своего, русские солдаты и офицеры сражались за свою Родину в мундирах с погонами на плечах. Эту традицию мы поддерживаем, но на новой — классовой основе. Наш офицер — выходец из народа и служит трудовому народу…

Александр Сергеевич прошелся вдоль стола для совещаний и говорил, как бы размышляя вслух:

— Вручение погон рядовому, сержантскому и офицерскому составу надо превратить в событие, подчеркиваю, именно в событие, в жизни каждого, сделать его запоминающимся навсегда.

Нужно заметить, что Главное управление Тыла Красной Армии заранее подготовилось к выполнению приказа и уже 7 января обеспечило командно-политический состав Наркомата погонами, организовало их отправку на фронты и в округа. На следующий день все работники ГлавПУ РККА ходили с погонами на плечах. Непривычно и странно как-то было всем. Некоторые чувствовали себя неудобно и даже стеснялись. И понять их в какой-то мере можно было: еще не так давно понятия «погоны», «офицер-золотопогонник» являлись олицетворением представителей класса угнетателей. Но вскоре ощущение неловкости прошло. Внешний вид командиров и политработников с новыми знаками различия производил хорошее впечатление. Люди стали более подтянутыми, дисциплинированными, казались более возмужалыми.

Как докладывали товарищи, возвратившиеся из войск, введение погон положительно повлияло прежде всего на дисциплину и организованность. Заметно, говорили они, повысились исполнительность, четкость, возросла ответственность в поведении и делах всех категорий военнослужащих.

Хорошо помню день, когда меня пригласил Александр Сергеевич по каким-то текущим вопросам. Я увидел его ходившим по кабинету. Он круто повернулся ко мне, поднял руку со сжатым кулаком и торжественно сказал:

— Слышали?

Я как-то растерялся и наконец в недоумении спросил:

— О чем, Александр Сергеевич?

— Прорвана блокада Ленинграда! П-р-о-р-в-а-н-а! Наконец-то сможем досыта накормить ленинградцев. Надо их поздравить, улыбаясь, говорил Александр Сергеевич и с каким-то смущением прочитал на память отрывок из поэмы Джамбула Джабаева:

Ленинградцы, дети мои!

Ленинградцы, гордость моя!

•    •    •    •    •    •    •    •    •    •

Наших лучших коней приплод,

Груды яблок, сладких, как мед, —

Это все должно вам помочь

Душегубов откинуть прочь…

Это радостное сообщение пришло 18 января 1943 года. Положение ленинградцев улучшилось. Однако продолжали еще сыпаться на их головы сотни вражеских бомб и снарядов. Полностью блокада Ленинграда, как известно, была снята лишь через год.

В двадцатых числах января 1943 года А. С. Щербаков решил послать группу работников ГлавПУ на Брянский фронт. По общей обстановке на Верхнем Дону, где уже вели наступление войска Воронежского фронта, не трудно было догадаться, что фронт для проверки был выбран не случайно.

Инструктируя группу, Александр Сергеевич напомнил требование Наркома обороны о том, чтобы в войсках все настойчивее осваивали опыт наступательных боевых действий.

— Проверьте, — говорил он, — какую работу проводят Военный совет и политуправление фронта по организации изучения «Боевого устава пехоты Красной Армии», других документов, обобщающих опыт войны, особенно сталинградцев. Обратите внимание и на то, как политработники осваивают этот опыт. Кстати, выясните, обмениваются ли политорганы фронтовыми и армейскими газетами.

Начальник Главного политического управления высказал немало советов, как организовать работу в войсках, напомнил, что нам необходимо большую часть времени находиться в частях первого эшелона.

Казалось бы, задача понятна, и стоило ли руководителю затрачивать время на развернутый инструктаж? Стоило! Детальная постановка задачи повышала ответственность работников ГлавПУ, нацеливала нас на глубокое проникновение в жизнь войск.

И вот мы на КП фронта. Я доложил о цели приезда командующему войсками фронта генерал-полковнику М. А. Рейтеру и члену Военного совета генерал-лейтенанту И. З. Сусайкову. С начальником политуправления генерал-майором А. П. Пигурновым мы все спланировали, распределили силы, с тем чтобы на следующий день разъехаться по соединениям.

Поздним вечером я засиделся за стаканом чая у Ивана Захаровича Сусайкова. Мы служили вместе еще в Орловском военном округе и, как говорится, были старыми знакомыми. Я его глубоко уважал за добросовестность в делах, партийную принципиальность и прямоту в суждениях, за личное мужество. Время, казалось, мало изменило его внешность: среднего роста, кряжистый, с сильными и крупными руками молотобойца (в молодости он работал кузнецом), с медлительной походкой, Иван Захарович производил впечатление сурового человека, хотя по натуре был чутким и добрым. А медлительность в движениях у него появилась уже во время войны. Ее он встретил, будучи начальником Борисоглебского автотракторного училища, и вместе с курсантами под Минском принял неравный бой, в котором получил тяжелое ранение позвоночника.

Врачи хотели списать фронтовика вчистую по инвалидности, но Иван Захарович добился возвращения в строй. Забегая вперед, скажу, что с корсетом на торсе, нередко превозмогая резкую боль, генерал не делал себе скидок и честно прошел по дорогам войны. Он закончил ее заместителем председателя Советской контрольной комиссии в Румынии.

Мы недолго вспоминали о былом и сослуживцах, разговор сам собой перешел к делам насущным. Иван Захарович почти не говорил о себе, а старался отметить старания и заслуги других, хотя по скупому рассказу было видно, что он много помогает политорганам, часто бывает в армиях и дивизиях, хорошо знает руководящий состав.

И. З. Сусайков убедительно говорил о возросшем ратном мастерстве штабов и командиров, высоком моральном духе личного состава и закончил мысль словами:

— Теперь нам любые задачи по плечу.

Его оценки офицеров и генералов были немногословны, но отражали сущность их отношения к должностным обязанностям, характерные черты и способности. Иван Захарович, например, так отозвался об А. П. Пигурнове:

— Требовательный и заботливый, не принимает решений сгоряча. Справедлив, не терпит напраслины, всегда разберется с человеком, болезненно переживает упущения в работе политорганов и винит себя в первую очередь. На передовой бывает чаще, чем в политуправлении. Не допускает грубости и бестактности к подчиненным. Выражением его крайнего недовольства является фраза: «Ну что же вы мокрокурье-то разводите…»

Мне не раз приходилось встречаться с А. П. Пигурновым и в Москве, и на фронте. Про себя я отметил, что мое мнение совпадает с отзывом члена Военного совета. Замечу, что Афанасия Петровича знал А. С. Щербаков и высоко ценил за самобытный ум, принципиальность, умение по-деловому решать вопросы.

А. П. Пигурнову не пришлось учиться в высшей школе, но он много читал, постоянно занимался самообразованием и был человеком эрудированным. Знал классическую русскую и советскую литературу, произведения многих зарубежных писателей. Мне запомнились его мечта о том времени, когда будем восстанавливать после войны разрушенное хозяйство, его философские рассуждения.

— Жизнь — ведь это безостановочное движение, как река, как наша родная Волга, — говорил Афанасий Петрович. — Конечно, до коммунизма нам уже не дожить, но вспоминать о нас потомки будут.

Он был прекрасным семьянином и очень хотел, чтобы обе дочери стали полезными обществу людьми. Генерал пережил семейную трагедию. Родители, которых он трогательно любил, не успели эвакуироваться и остались в тылу врага на Брянщине. Беспокоясь за их судьбу, Афанасий Петрович просил ГлавПУ попытаться выяснить через партизан, живы ли и где находятся мать и отец. Удалось установить, что они в партизанском отряде, и договориться вывезти их в ближайшее время на попутном самолете. Какая для него была радость! И надо же так случиться, что самолет, пролетев уже линию фронта, при посадке потерпел аварию. Афанасий Петрович приезжал похоронить родителей. И все это случилось незадолго до приезда нашей группы на Брянский фронт.

Морозным утром мы выехали в войска. Поля и перелески были покрыты глубоким снегом. Его было так много, что на поворотах расчищенной дороги виднелись лишь кабины идущих впереди машин. Инспектора и лекторы нашей группы не засиживались в политотделах дивизий. В окопах переднего края они много беседовали с бойцами и командирами, парторгами и комсоргами рот. Мы убедились, что политическая работа ведется целеустремленно и тесно связана с задачами частей и подразделений. Воины знали об успешном наступлении соседнего Воронежского фронта, о ходе ликвидации котла под Сталинградом, гордились ростом мощи Красной Армии. По улыбкам, бодрым ответам и шуткам, по всему поведению было видно, что у них боевое настроение и они горят желанием скорее перейти в наступление. В беседах бойцы чаще всего задавали один вопрос: «Когда же наступит наш черед?»

Жизнь нередко вносит коррективы в планы. Случилось так, что и нашей группе пришлось осуществлять задуманное в сложной обстановке. Дело в том, что по директиве Ставки командование начало срочно готовить войска к наступательной операции, которая вошла в историю под названием Воронежско-Касторненской. В ней участвовали силы Воронежского и левого крыла Брянского фронтов. Главный удар с севера наносила 13-я армия, поддержанная летчиками 15-й воздушной армии, в общем направлении на Касторное с задачей на первом этапе замкнуть кольцо окружения совместно с войсками 40-й армии Воронежского фронта, наступавшими на Касторное с юга.

Оперативная обстановка складывалась так, что на подготовку к операции Брянскому фронту отводилось всего четверо суток. Этот невероятно малый срок явился серьезным испытанием, особенно для офицеров штабов и органов тыла. Мы видели, с каким огромным напряжением решались задачи внутрифронтовой перегруппировки сил в условиях ограниченной дорожной сети и суровой снежной зимы. А все это обусловило оперативность и гибкость партийно-политической работы. Офицеры нашей группы получили указание оставаться в частях и соединениях, оказывать всемерную помощь командирам и политорганам в мобилизации воинов на решительные действия. При этом особое внимание уделялось расстановке политсостава и коммунистов в соответствии с решаемыми задачами.

Мы с А. П. Пигурновым выехали в 13-ю армию генерала Н. П. Пухова и побывали в двух дивизиях, встретились с коммунистами нескольких батальонов, ознакомились с ротными и батарейными парторганизациями. Там, где это было необходимо, изменили расстановку партийного актива с учетом их боевого опыта и прибывшего необстрелянного пополнения, усилили передовые батальоны коммунистами и комсомольцами, переведенными из подразделений тыла.

Скромный и вдумчивый член Военного совета 13-й армии генерал-майор М. А. Козлов спокойно, без спешки и нервозности, отдавал указания. Следует заметить, что он всю войну прошел с этой армией и много сил приложил к тому, чтобы она успешно воевала. Вот и теперь, готовясь к операции, Военный совет и политотдел армии, возглавляемый полковником Н. Ф. Вороновым, проделали огромную организационную и политическую работу. Личный состав находился в хорошем боевом настроении, кадры расставлены, резервы подготовлены, боеприпасы, горючее и продовольствие подвезены.

Как и было предусмотрено планом, 26 января 13-я армия перешла в наступление и продвинулась на 6–7 километров. Но какие это были километры! Противник упорно сопротивлялся, наши бойцы выбивались из сил в глубоком снегу, а сильный мороз и метель перехватывали дыхание. Коммунисты и комсомольцы личным примером увлекали воинов на подвиг. Продвигаясь в первых рядах атакующих, многие из них гибли на поле боя, выбывали из строя раненными. Между тем резерв политсостава был небольшим. Генерал А. П. Пигурнов подготовил на имя А. С. Щербакова телеграмму с просьбой пополнить резерв политработниками разных категорий. Поставив подпись, он попросил подписаться и меня.

28 января танковые части 40-й и 13-й армий ворвались на окраины Касторного, а за ними подошли стрелковые соединения. До девяти вражеских дивизий оказались в кольце. Развивая успех, частью сил 13-я и 40-я армии начали создавать внешний фронт окружения и продвигаться на запад, к рубежу рек Тим и Оскол. В ходе операции наши войска продвинулись до 120 километров…

В начале февраля мы вернулись в Москву. Доклад об итогах командировки Александр Сергеевич, как мне показалось, выслушал с интересом. Он задавал вопросы об особенностях партполитработы и в короткий подготовительный период, и в ходе операции, расспрашивал подробности об организации питания воинов во время наступления, о фактах, подтверждающих возросшее влияние идейно-воспитательной работы в войсках. А по поводу телеграммы заметил:

— Надо беречь людей. Это непорядок, когда в первые же дни операции политуправление фронта просит пополнить резерв. Вы тоже на поводу у него оказались…

Просьбу он тогда выполнил, но направил на Брянский фронт не 100, как запрашивалось, а 80 офицеров-политработников.

Зимой 1942/43 года советские войска освободили значительную часть Северного Кавказа, разгромили гитлеровцев на Верхнем Дону, прорвали блокаду Ленинграда. Оборона врага была прорвана на 1200-километровом фронте, и Красная Армия продвинулась на запад от Сталинграда и Кавказа до 500 километров.

Мир восхищался успехами наших войск. В своем послании И. В. Сталину президент США Ф. Рузвельт писал, что подобных достижений армия может добиться «прежде всего решимостью победить противника, невзирая на собственные жертвы».[50] И даже фашистский трубадур Геббельс вынужден был открыто признать необычайную силу советского солдата.

В марте А. С. Щербаков предложил начальникам управлений и отделов тщательно проанализировать партийно-политическую работу в наступательных операциях.

— У нас теперь богатейший опыт организационной и идейно-воспитательной работы, — говорил он. — Практическая ценность его безмерна, если, конечно, мы сумеем его правильно обобщить и сделать объективные выводы. Именно объективные — без самообольщения, без «ура», а критически, с выявлением своих слабых сторон.

Итоги решено было подвести и обсудить в каждом управлении и отделе, а по возможности, и на общем собрании. Начальник Главного политуправления поручил И. В. Шикину, В. В. Золотухину и мне связаться с членами военных советов, начальниками политуправлений фронтов и предложить им провести работу по обобщению опыта в этом же духе.

— Особенно предупредите их о том, — говорил Александр Сергеевич, — чтобы итоги рассматривались с позиций партийной неудовлетворенности… — И он решительно сжал левую руку в кулак, как бы подчеркивая твердость своих намерений.

Все мы немедля приступили к выполнению поставленной задачи. Активную помощь нам оказывала партийная организация Главного политуправления. Надо отметить, что никаких запросов в войска не делалось, чтобы не плодить лишних бумаг. Тем более что наши офицеры сами бывали на различных фронтах и имели возможность обобщить опыт в нужном аспекте.

К установленному сроку все докладчики подготовились к собранию аппарата ГлавПУ. Однако оно не состоялось. Александр Сергеевич не смог выбрать времени, хотя с каждым начальником управления он обстоятельно беседовал, знакомясь с их анализом дел и выводами. (Кстати, за три года это был единственный случай, когда А. С. Щербаков не выполнил того, что намечал сделать.)

Ясно, что подготовка к собранию не являлась самоцелью. Опыт партийно-политической работы в наступлении, проанализированный и обобщенный в управлениях и отделах, мы широко затем использовали при выездах в войска, в выступлениях на совещаниях и семинарах политработников. Кроме того, наши товарищи опубликовали статьи в газете «Красная звезда», журнале «Агитатор и пропагандист Красной Армии», в сборнике «Партийно-политическая работа».

Все это помогло не только оценить положительные стороны организационной и идеологической, воспитательной деятельности политорганов, но и увидеть характерные недостатки. И один из них — слабые военные знания политических кадров в звене рота — полк. Понятно, что в ходе войны политработники получили солидный практический боевой опыт. Однако в действующей армии были десятки тысяч прекрасных, политически образованных политработников-коммунистов, которые не имели возможности пройти хотя бы кратковременную военную подготовку. К тому же оружие и боевая техника, военное искусство быстро развивались и совершенствовались, появились новые уставы, написанные с учетом опыта войны. Возникла объективная необходимость организации военной учебы политработников, особенно в низовом звене.

— Без знаний боевой техники и оружия, их тактико-технических возможностей, без изучения оружия врага не может быть конкретной политической работы с личным составом, — неоднократно говорил А. С. Щербаков. — Чтобы с пользой побеседовать с бойцами перед выполнением боевой задачи, надо знать уставы, уметь владеть оружием, которым они будут пользоваться в бою. Иначе были бы общие разговоры.

Помнится, при обсуждении на Совете военно-политической пропаганды доклада начальника политуправления Карельского фронта А. Г. Румянцева о состоянии партийно-политической работы в войсках Александр Сергеевич задал много вопросов. Для докладчика эти вопросы оказались неожиданными. Они касались изучения боевой техники и оружия финской армии и были поставлены конкретно, когда общие ответы невозможны. А. С. Щербаков спрашивал о марках финских танков, автоматического оружия, о средствах ПВО противника и т. д. При этом он просил сопоставлять тактико-технические характеристики вражеского оружия с данными о вооружении и технике нашей армии. Он прямо спрашивал А. Г. Румянцева: «Скажите, чем лучше финского наш станковый пулемет, какая у него скорострельность?» Конечно, это не значило, что начальник Главного политуправления ограничивал интерес лишь этой областью. Нет, конечно. Он интересовался разными аспектами партийно-политической работы на Карельском фронте. Но к вопросам изучения оружия и техники хотел привлечь внимание политорганов, считая это дело не менее важным.

Особое значение он придавал изучению уставов Красной Армии.

— Устав, — говорил Александр Сергеевич, — это концентрированное изложение армейского опыта, законов военной науки. В нем каждое слово выстрадано кровью и потом. Нельзя воевать по-новому, нельзя бить врага по законам военной науки, если не изучать современные уставы. И если люди хотят научиться командовать по-настоящему, водить войска по-современному, то надо начинать с изучения уставов.

Когда вышел в свет новый «Боевой устав пехоты Красной Армии», он предложил начальникам политуправлений совместно со штабами фронтов составить план изучения этого документа с личным составом частей и соединений, а также разработать тематику лекций для бойцов и командиров. И держал ход изучения устава под неослабным контролем.

Начальник Главного политуправления РККА стремился придать военной учебе политработников наиболее продуманный, целеустремленный характер. Мы знали, что он и сам стремится быть постоянно в курсе всего того нового, что появлялось в военной теории и практике. В военном отношении Александр Сергеевич являлся хорошо подготовленным человеком. Как уже говорилось, он был членом Военного совета Московского военного округа и знал структуру войск, их вооружение. Он изучал новое стрелковое и артиллерийское оружие, современные самолеты и танки. Постоянно интересовался оружием и техникой немецко-фашистской армии. Мне приходилось быть свидетелем, как некоторые специалисты не очень уютно себя чувствовали в беседах с А. С. Щербаковым на эту тему.

От нас начальник ГлавПУ требовал непрерывно расширять круг военных знаний, напоминая всякий раз ленинский завет учиться военному делу настоящим образом. Случалось, когда он при встрече спрашивал, например, какой радиус полета у «мессершмитта» или какое у него вооружение.

Подготовка и переподготовка политсостава проводилась всю войну. В учебных планах курсов основное время отводилось изучению опыта войны. Это видно на примере трехмесячных курсов старшего политсостава при Военной академии имени М. В. Фрунзе. Так, планом тактической подготовки здесь предусматривались лекции по основам современного боя и практические занятия по основным видам боевых действий войск в масштабе роты, батальона, полка и дивизии.

Однако переподготовку на курсах могла пройти лишь незначительная часть политсостава. Нужно было как-то охватить военной учебой всех политработников, чем-то стимулировать их стремление к расширению военных знаний.

Эта идея возникла не на пустом месте. Еще в мае 1942 года приказом Народного комиссара обороны военные советы фронтов армий и округов обязывались усилить внимание к военной подготовке кадров политработников. Однако ни летом, ни осенью не удалось до конца преодолеть крупные недостатки в этой области. Между тем в ряды политработников вливалось много коммунистов, призванных из народного хозяйства. В самой же организации учебы наблюдались разнобой, кустарщина, немало в ней оказалось наносного, лишнего. Некоторые командиры и штабы устранялись от этого важного дела, ошибочно полагая, что оно их не касается, что им должны заниматься лишь политорганы.

Проверки в войсках показали также, что без достаточных военных знаний политработник не может помочь командиру в организации боя или заменить его в крайне необходимом случае, слабо воспитывает у бойцов любовь к оружию, уверенность в его силе.

Познакомившись с анализом и выводами по результатам этих проверок, А. С. Щербаков выразил крайнее недовольство и с огорчением заметил:

— Плохо мы умеем контролировать, плохо…

Он был явно расстроен таким состоянием дела, но проект директивы по улучшению военной подготовки рассматривать не стал. Александр Сергеевич сказал, что надо готовить заседание Совета военно-политической пропаганды, и сам продиктовал его повестку: «О повышении военных знаний и изучении опыта Отечественной войны политическим составом Красной Армии».

На заседании Совета, которое состоялось 16 февраля 1943 года, было признано необходимым организовать плановые и систематические занятия с политсоставом, четко определив минимум военных знаний для различных категорий политработников, а для контроля ввести обязательные зачеты.

Мы разработали проект специального приказа по организации военной учебы политработников в действующей армии и в тылу. Устанавливались сроки изучения намеченных программ, порядок принятия зачетов. К составлению программ по стрелковому и артиллерийскому оружию, применению танков и авиации, инженерно-саперному делу и боевому уставу пехоты привлекались опытные специалисты соответствующих управлений Наркомата обороны.

Обязательный минимум военных знаний для политработников предусматривался в объеме сокращенной программы подготовки командиров рот и батальонов в филиалах курсов «Выстрел», а для политработников, проходящих службу в танковых и артиллерийских частях, — в объеме программ соответствующих курсов командиров танковых батальонов и артиллерийских дивизионов. После прохождения курса обучения все обучающиеся сдавали в обязательном порядке зачеты: в действующей армии — к 1 ноября, а во внутренних округах и недействующих фронтах — к 1 сентября 1943 года. От зачетов освобождались политработники, окончившие военно-политическую и другие академии, военные училища, а также заместители командиров дивизий по политчасти. Вместо этого они были обязаны сдавать зачет до 1 июля 1943 года по обеим частям Боевого устава пехоты (БУП-42).

О том, какое значение придавалось тогда этим мероприятиям, свидетельствует специальный пункт приказа, гласивший, что результаты проверки военных знаний политработников должны заноситься в их личные дела. Кстати сказать, это вошло затем в практику, которая существует и ныне.

Однажды, докладывая о ходе подготовки проекта приказа и программ, я посчитал нужным сообщить Александру Сергеевичу:

— Находятся люди, которые сомневаются в наших мероприятиях по военной учебе.

— Не может быть! Почему сомневаются?

— Дескать, на фронте воевать, а не за партой сидеть надо.

А. С. Щербаков резко осудил такие настроения. Он подчеркнул, что учиться надо всегда и везде, тем более на фронте, чтобы меньшей кровью уничтожить врага. И добавил:

— Ну надо же додуматься — сидеть за партой! Серьезному делу вешают школярский ярлычок. Нет, мы не будем повторять прошлых ошибок и, возлагая общее руководство и ответственность на военные советы, организацию учебы политсостава поручим командирам и штабам соответствующих частей, соединений и учреждений. Они смогут найти и выделить для проведения занятий грамотных в профессиональном отношении, с боевым опытом офицеров.

В это время у меня сломался карандаш, которым я делал пометки в рабочей тетради. Александр Сергеевич подал мне другой и продолжал:

— И вот еще что надобно предусмотреть: при прочих равных качествах политработников в первую очередь высокие военные знания, успешная сдача зачетов должны служить основанием для их продвижения по службе. Думается, что такой подход явится хорошим стимулом для офицеров…

Приказ готовился со всей тщательностью. Прежде чем подписать его, А. С. Щербаков дважды спрашивал, с кем из командующих и членов военных советов, с какими политработниками из действующей армии мы советовались. Зная его правило — перед тем как принять какое-либо важное решение, познакомиться с мнением по данному вопросу возможно большего круга компетентных людей, мы приложили к проекту приказа список лиц, так или иначе участвовавших в его разработке. Александр Сергеевич выразил удовлетворение проделанной работой и 29 марта 1943 года подписал, как заместитель Народного комиссара обороны, приказ «Об установлении обязательного минимума военных знаний для политических работников Красной Армии».

В ГлавПУ выделили специальную группу инспекторов для осуществления контроля за выполнением этого приказа во главе со старшим инспектором полковником А. А. Ивановым. Группа в течение семи месяцев систематически проверяла ход выполнения приказа, обращая особое внимание на твердые знания и умение политработников применять на практике положения уставов и наставлений по боевой деятельности соответствующих родов войск. В статьях, опубликованных в военной печати, работники Главного политуправления распространяли положительный опыт, а также критиковали недостатки и слабую организацию этого важного дела в некоторых соединениях.

От слов сразу же перешли к делу. Помнится, мы подобрали на вакантную должность начальника политуправления фронта достойную, на мой взгляд, кандидатуру: кадровый политработник с большим опытом организационно-партийной работы, с академическим образованием. Во время беседы Александр Сергеевич остался доволен его политическим кругозором и общей культурой, но, убедившись, что генерал слабо знает вооружение наших войск, а еще слабее оружие противника, кандидатуру отклонил. Я преднамеренно не называю фамилию генерала, тем более что он ликвидировал пробелы в военных знаниях и вскоре был назначен начальником политотдела армии.

Тогда же я убедился еще раз и в том, что начальник ГлавПУ умеет твердо и последовательно добиваться выполнения принятых решений. Сказав о недопустимости повторения ошибок прошлого, он внимательно следил за ходом учебы политсостава. Я был свидетелем разговоров по телефону с членами военных советов фронтов и округов, в которых он подробно расспрашивал их об организации занятий в зависимости от боевых условий, интересовался, знакомятся ли они лично с постановкой дела в полках и дивизиях.

Следует отметить, что военные советы развернули в войсках большую организаторскую работу по выполнению требований приказа. Во всех фронтах и округах были составлены списки тех, кому надлежало повышать военные знания, созданы учебные группы и выделены офицеры, отвечающие за организацию занятий. Штабы составили расчет времени (как правило, 6 часов в неделю) и расписания, подобрали квалифицированных преподавателей. Политорганы организовали необходимую помощь политработникам в освоении программ, обеспечили их уставами, наставлениями и другой литературой.

Политработники получили возможность и необходимые условия для серьезной учебы не только в тылу, но и в действующей армии. Особенно полно использовалось для этого время, когда части и соединения находились в обороне, в резерве, на переформированиях. В зависимости от условий организовывались самостоятельные занятия, в том числе и групповые, показательные занятия на местности в составе подразделений и частей, проводились поучительные разборы боевых операций, учебные сборы продолжительностью до 15 дней, стажировки в специальных родах войск.

Помнится, с каким удовольствием читал А. С. Щербаков докладную записку инспекторов ГлавПУ о проверке организации занятий с кадрами политсостава на 1-м Прибалтийском фронте. Здесь учебные группы были созданы во всех дивизиях и бригадах. В полках занимались заместители командиров по политической части батальонов, парторги, комсорги полков и батальонов; при политотделах соединений — заместители командиров по политической части полков, отдельных батальонов и работники политотделов дивизий; при политотделах армий — начальники политотделов соединений и политработники армейского аппарата…

Занятия проводились в обстановке, максимально приближенной к реальной. Например, тактические задачи решались обязательно на местности, причем там, где ранее части и соединения вели наступательные бои; политработники батальонов, полков и дивизий огневую подготовку проходили в основном на передовых позициях, ведя огонь по заранее засеченным огневым точкам противника. На занятиях производился разбор боевых действий частей и соединений, в которых участвовали обучающиеся.

— Молодцы, ну просто молодцы! — сказал Александр Сергеевич, дочитав докладную. — Вот видите, любую задачу можно решить. Главное — организовать дело и осуществить контроль.

В сентябре — октябре, как это и предусматривалось приказом, в войсках состоялся прием зачетов специально созданными комиссиями. Итоги этой, прямо скажем, большой работы были подведены в приказе, подписанном А. С. Щербаковым 11 декабря 1943 года. В приказе отмечалось, что повышение военной грамотности политсостава способствовало улучшению всей политико-воспитательной работы с рядовым, сержантским и офицерским составом Красной Армии, что 70 процентов политработников получили отличные и хорошие оценки за знание Боевого устава пехоты и материальной части своих родов войск.

Итак, этот приказ сыграл огромную роль в профессиональном совершенствовании политработников как специалистов военного дела. Да и не только их. На одном из совещаний в Главном политуправлении А. А. Жданов говорил, что по программам, предназначенным для политработников, на Ленфронте учились и другие категории офицеров.

Острой проблемой для нас была и военная подготовка кандидатов на выдвижение членами военных советов и начальниками политотделов армий. Рассмотрев возможности, мы пришли к выводу, что их подготовку лучше всего организовать при курсах «Выстрел». Александр Сергеевич согласился с этим предложением. На каждом фронте, кроме Карельского и Ленинградского, было отобрано на курсы по четыре политработника, работавших до этого комиссарами, а затем начальниками политотделов дивизий и корпусов. Теперь они освобождались с прежних должностей и зачислялись в резерв Главного политического управления.

Учеба на курсах началась в феврале 1943 года. Среди слушателей первого набора были М. Я. Беликов, П. И. Доронин, Г. С. Емельяненко, В. Д. Шабанов, В. М. Оленин… Все они, как правило, окончили Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, находились в действующей армии с начала войны.

Теперь они занимались на курсах напряженно, по 10–12 часов в день, осваивали новую боевую технику, изучали современную тактику и оперативное искусство. Для слушателей был прочитан цикл лекций по международным отношениям, об интернациональных задачах Красной Армии, об особенностях предстоящей политической работы в войсках за рубежами Родины.

Нас радовало, что группа руководящих политработников получит на курсах определенную военную и политическую подготовку с учетом опыта войны. Вместе с тем перед нами встала и более сложная задача: организовать переподготовку сотен начальников политотделов.

Выступая на совещании в Главном политуправлении, А. С. Щербаков высказал беспокойство по поводу того, что уровень политической подготовки начальников политорганов отстает от их служебного роста. Тогда же он поручил И. В. Шикину и мне внести предложения, как поправить положение.

Да, в ходе боевых действий выдвижение политработников действительно проходило быстро. Начальники политотделов приобрели большой боевой опыт, что было очень важно. Но уровень их политических знаний, к сожалению, не соответствовал новым высоким постам. К концу 1943 года почти половина начальников политорганов бригад и дивизий не имела высшего военно-политического образования. Такое положение вызывало тревогу.

Переподготовка на кратковременных курсах проблемы решить не могла, да и невозможно было пропустить через них такое количество людей. Надо было найти какие-то другие пути, пробудить у политработников интерес к самостоятельной учебе. Думали: может быть, письменные задания давать? Но ведь выполнение их надо проверять, а для этого нужно немалое число консультантов. В итоге мы пришли к выводу об организации заочного военно-политического образования. Вскоре нам стало известно, что аппарат ЦК ВКП(б) также ведет подготовку к организации заочной партийной школы. Конечно, условия в действующей армии другие, они внесут поправки, но этот путь нам представлялся перспективным. Так родилось предложение о создании Высшей заочной военно-политической школы с трехгодичным сроком обучения. Начальник ГлавПУ это предложение принял, а ЦК ВКП(б) утвердил.

Была проделана, без преувеличения, огромная работа, и с начала 1944 года Высшая заочная военно-политическая школа начала функционировать. Начальники политорганов, не имевшие высшего образования, получили возможность учиться. Политработникам тыловых органов и частей, выводимых на переформирование, разрешалось выезжать в ближайшие консультационные пункты, созданные в тринадцати городах страны. Решение о возможности поездки того или иного политработника на очные сборы принимали военные советы фронтов и округов.

Высшая заочная военно-политическая школа действовала и после войны, она, на мой взгляд, себя оправдала.

Командные и политические кадры Александр Сергеевич высоко ценил. Он называл их золотым фондом партии и советского государства, заботился о бережном отношении к ним. В период мощного наступления наших войск А. С. Щербаков особенно много времени уделял обеспечению действующей армии кадрами политсостава. Он требовал самого вдумчивого подхода к подбору и расстановке кадров политсостава на фронтах и в армиях.

По своему опыту знаю, что это трудное дело. Казалось бы, два одинаковых работника — и по образованию, и по жизненному опыту, но один из них, назначенный, скажем, начальником политотдела дивизии, окажется на месте, а другой на этом посту встретится с серьезными затруднениями. Тут важно знать характер человека, его организационные навыки, умение общаться с людьми, разговаривать с ними по душам и многое, многое другое. Я уже не говорю о политических, нравственных качествах. Расставить людей так, чтобы получить от них максимальную отдачу, процесс далеко не простой. Сотрудники нашего управления помогали политработникам непосредственно в войсках, но этого оказывалось мало. Понятно, что искусству правильно подбирать и расставлять кадры надо учиться и учиться. Однако шла война, и мысль о планомерной учебе работников кадровых органов приходилось откладывать до поры до времени, пока однажды не представился удобный случай поговорить с Александром Сергеевичем.

— Формы учебы существуют разные, — говорил А. С. Щербаков. — Порой за день-два можно научить людей многому. А учить столь сложному партийному делу кадровиков, конечно, надо…

И он дал согласие на проведение Всеармейского совещания начальников отделов кадров политуправлений фронтов, округов и отдельных армий. Более того, вызвался выступить перед ними. Возвращался я от него окрыленным. Сразу же посоветовался с начальниками отделов, наметили меры, связанные с подготовкой совещания, продумали его организацию, проанализировали практику работы с кадрами.

В справке, составленной для А. С. Щербакова, осветили широкий круг вопросов. Александр Сергеевич справку взял, но выступление построил по-своему. Он лишь частично использовал наши материалы, главным образом факты, и сосредоточил внимание на важнейших проблемах — о партийном принципе подбора и расстановки кадров, о взыскательном и бережном отношении к политработникам.

Совещание состоялось в Москве в апреле 1943 года. Выступая на нем, А. С. Щербаков сказал, что очень много своего рабочего времени, отведенного для работы в Главном политическом управлении, тратит на вопросы подбора и расстановки кадров. И просил присутствующих передать членам военных советов и начальникам политорганов, какое значение он придает этому делу.

— Политработники Красной Армии цементируют ряды бойцов и командиров, оказывают неоценимую помощь командованию в деле разгрома врага. Именно поэтому вы должны высоко ценить оказанное вам доверие — участвовать в подборе и расстановке политсостава, — обращался он к участникам совещания.

Как обычно, выступал он, не читая текста, хотя и имел перед собой краткие тезисы.

— Нелегкая задача распределить материальные ценности, — продолжал Александр Сергеевич, — например, горючее или боеприпасы. Для этого надо иметь определенную квалификацию. А вот правильно, как говорят, по-партийному распределить, расставить работников — это во много раз труднее… Если кадры командиров и политработников в дивизии подобраны хорошо, тщательно, люди на местах — наверняка про такую дивизию можно сказать, что она хорошая, и воевать будет хорошо, и потерь будет нести меньше, и люди будут довольны. Но, представьте, если неудачно назначен командир части да мы не сумеем подобрать достойного политработника — эта часть будет воевать плохо, пусть там будут золотые бойцы. Мы должны всегда помнить, что подготовленные и правильно расставленные кадры — решающая сила армии.

А. С. Щербаков подчеркивал, что необходимо с осторожностью подходить к освобождению, снятию или перемещению на однозначные посты политработников. Он указывал, что некоторые фронтовые руководители недооценивают колоссального вреда текучести политсостава.

— На войне неизбежны боевые потери, — говорил Александр Сергеевич. — Это, так сказать, естественная убыль. От нее не уйдешь. А к тому же, плохо зная людей, мы еще совершаем ошибки в назначении и тем увеличиваем текучесть кадров. Нередко допускаем поспешность в оценке работника по какому-нибудь отдельному, не очень существенному факту. Ведь не единичны у нас были случаи, когда с человеком серьезно разбирались, сохраняли его на месте и даже вскоре выдвигали. Где часто сменяются политработники — там обезличка, порождающая безответственность.

Политработник, — указывал далее А. С. Щербаков, — должен знать как можно больше офицеров и солдат. В этом случае плодотворнее будет его работа. Заместитель командира роты по политчасти обязан знать всех бойцов в лицо, помнить каждого по имени и отчеству, откуда призван, где семья, что она пишет и т. д. Коли этого нет, подразделение — без политического руководства, что недопустимо. Поэтому мы предъявляем высокую требовательность к себе и к политорганам фронтов и армий при расстановке политсостава.

А. С. Щербаков обращал внимание начальников отделов кадров и на то, что многих политработников необоснованно снимают с должности. Однако он отмечал и другое:

— Бывает, человека действительно надо освободить — он не умеет работать. Но в представлении, которое вы присылаете нам, дается такая характеристика, что, глядя на нее, работника следует не только освободить, но и исключить из партии и послать в штрафную роту. Начинаем разбираться. Человек вроде неплохой, проступков не совершал, спиртным не злоупотребляет. У него одна беда — работать не умеет. Ошиблись в выдвижении. Ну так и напишите. Зачем же наговаривать на человека?

Слушая выступление, я поймал себя на мысли, что начальник Главного политуправления как бы делится личным опытом, а не излагает директивные указания. Александр Сергеевич всегда стремился находить положительное в людях, всемерно развивал в них все хорошее, формировал высокие партийные качества. Словом, с его стороны во всем проявлялось бережное и уважительное отношение к человеку. Каждое предложение с мест о снятии или переводе работника он требовал досконально, до мелочей, изучать. Например, если речь шла о начальнике политотдела дивизии, считал нужным поинтересоваться, остается ли на месте командир дивизии и, если остается, как давно он занимает эту должность. «Мы должны быть более гибкими в расстановке людей, мы — партийный орган», — не раз повторял Александр Сергеевич.

Начальник Главного политуправления подверг резкой критике негодную практику политуправления Волховского фронта, использовавшего резерв политработников не по назначению. При проверке выяснилось к тому же, что здесь оказался запущенным учет политсостава. По этому поводу А. С. Щербаков на совещании говорил:

— Политические кадры — драгоценность государства, а мы учета наладить не можем. С нас народ, партия спросят, куда мы девали людей. Что мы ответим? А ответить мы обязаны за каждого человека…

По указанию начальника ГлавПУ мы пересмотрели «Инструкцию по учету политсостава Красной Армии», многие положения которой устарели и не отвечали требованиям военного времени. Новая система учета позволяла в считанные минуты получить справку о любом политработнике. А это крайне важно, особенно при выдвижении, когда возникает необходимость уточнить те или иные данные.

Выступление на совещании А. С. Щербакова обогатило всех нас живым опытом подбора, расстановки и воспитания кадров политработников, способствовало утверждению научного, подлинно партийного принципа в работе кадровых органов. Я уже не говорю о том, что после совещания возросло внимание военных советов и начальников политорганов к воспитанию и обучению политработников. Заметно сократилась их текучесть.

Назначая политработников на новые должности, А. С. Щербаков всегда требовал от аппарата ГлавПУ и политуправлений фронтов, чтобы их тщательно инструктировали и ориентировали в обстановке. Тогда, объяснял он, они минимум времени затратят на новом месте на ознакомление с делами и незамедлительно начнут работать с полной отдачей. И сам он поступал именно так. Состоялось постановление ГКО о назначении генерал-лейтенанта М. В. Рудакова членом Военного совета 1-го Прибалтийского фронта. Вручая мне этот документ, Александр Сергеевич заметил:

— Рудакову будет трудно. Обстановка на фронте ему не известна, руководящие работники Наркомата обороны его не знают, и он никого не знает. Позвонит, к примеру, Хрулеву, а тот будет спрашивать, кто он такой.

— Быть может, стоит побывать ему в Генштабе, управлениях Тыла…

— Вот это хорошо. Поговорите от моего имени с товарищами Штеменко, Новиковым, Яковлевым, Хрулевым, Федоренко. Попросите принять его и сообщить все, что они считают нужным, по 1-му Прибалтийскому фронту.

В течение дня М. В. Рудаков встретился с руководящими работниками Наркомата, которые познакомили его с оперативной обстановкой на фронте, с последними решениями о поставках вооружения и материальном обеспечении, а также высказали претензии к фронту. Поехал Михаил Васильевич к месту работы хорошо ориентированным.

Великолепной была память у Александра Сергеевича. Он, например, помнил по фамилиям почти всех вновь назначенных начальников политотделов дивизий. Бывало, через две-три недели после подписания приказа спросит:

— Какая есть информация об их работе?

Нередко звонил по этому поводу членам военных советов фронтов или начальникам политуправлений. Те плохо себя чувствовали, если не могли сказать ничего конкретного. Словом, Александр Сергеевич приучал руководителей интересоваться работой вновь назначенных политработников. А когда тот же генерал-лейтенант М. В. Рудаков после отъезда из Москвы около месяца не давал о себе знать, А. С. Щербаков поручил мне проверить, как у него идут дела, и выяснить, какая нужна помощь.

На месте я убедился, что М. В. Рудаков активно и уверенно взялся за дело. В разговоре он смущенно сказал:

— Ошибка моя, что в течение почти месяца не докладывал в Главное политуправление. Время пролетело незаметно. Я еще и сейчас нахожусь под впечатлением беседы с Александром Сергеевичем. Для меня это целая школа, как надо работать, разговаривать с людьми, выслушивать их, как расположить их к откровенной беседе. Я не очень-то словоохотлив, да и пришел к руководителю ГлавПУ в довольно скованном состоянии, озабоченный предстоящей беседой. Но с первых минут, казалось, забыл, что нахожусь у такого крупного партийного деятеля. Незаметно разоткровенничался и высказал критические замечания по партполитработе, замечания в адрес членов военных советов армий, вообще по руководству войсками, о чем совсем не имел в виду рассказывать. Потом даже подумал — не наговорил ли чего лишнего.

— Да что вы, — заметил я, — Щербаков великолепно разбирается в людях, понимает их состояние и ценит откровенность.

— Спасибо. Я на это и надеялся. — И Рудаков продолжал разговор: — А как внимательно слушал Александр Сергеевич! Приятно было ему докладывать. Что греха таить, бывает у нас нередко так: задаст начальник вопрос, а ответ слушать совсем не умеет или не хочет. Перебивает, переводит разговор на другую тему, а то и оборвет на полуслове. А после такой беседы, какая была у меня с Александром Сергеевичем, все остается в голове, уходишь воодушевленным…

В комнату вошел командующий 1-м Прибалтийским фронтом И. X. Баграмян и, поздоровавшись, спросил:

— Не помешаю?

— Нет, нет, Иван Христофорович. Я делюсь вот своими впечатлениями о беседе с товарищем Щербаковым, о чем уже рассказывал вам.

— Я встречался с Александром Сергеевичем, — сказал командующий. — Редкой души человек. У него, кажется, в крови такие качества, как забота о людях, заинтересованность в их успехах…

А. С. Щербаков удивительно умело сочетал высокую требовательность с постоянной, без преувеличения сказать, отеческой заботой о людях. Инструкторам, инспекторам, лекторам, агитаторам — всем политработникам вменял в обязанность встречаться с воинами не только на собраниях и беседах, но и по душам разговаривать с ними на переднем крае, в окопах и блиндажах, знать, как их одевают, кормят.

— Грош цена нашей агитации и пропаганде, если боец не накормлен, плохо обут и одет, — говорил он.

Сам начальник ГлавПУ искал возможности общения о бойцами и командирами. Несмотря на огромную загруженность работой, он находил время для посещения подмосковных госпиталей, интересовался обеспечением их медикаментами и продуктами, беседовал с ранеными, вручал им награды Родины, а вернувшись, восхищался тем, что партия сумела воспитать таких людей.

— Вот, — рассказывал нам Александр Сергеевич, — лежит боец с ампутированной ногой. Я его спрашиваю: «Как вы себя чувствуете?» Он отвечает: «Хорошо, товарищ генерал» — и задает вопрос: «У меня много силы, я хочу на фронт, но возьмут ли меня, когда сделают протез?» Разве это не героизм?

Об умении А. С. Щербакова найти подход к человеку мне рассказал Иван Семенович Аношин — ныне генерал-лейтенант в отставке:

— Когда я встретился с начальником Главного политического управления в начале 1943 года, управление нашей формирующейся 43-й армии принимало новые части и соединения. Меня вызвали к Щербакову. На путях-дорогах армейской службы у каждого из нас встречается немало разных начальников. И подсознательно вырабатывается манера поведения, когда приглашают «на ковер»: докладывать лаконично, не сообщать того, чего не спрашивают. Но на этот раз я не заметил, как пропала скованность и появилось желание говорить без обиняков. Заинтересованность и доброжелательность собеседника подкупали. Он слушал внимательно и делал пометки на листе бумаги.

Речь шла о трудностях, которые всегда встречаются при формировании такого организма, как армия. Щербаков подробно расспрашивал о ходе комплектования армии, о материальном обеспечении, о наших нуждах, о политико-моральном состоянии бойцов и офицеров, о составе партийных и комсомольских организаций. В конце беседы он спросил, нет ли у меня просьб. Я решил поставить перед ним один волновавший тогда вопрос. Дело в том, что среди бойцов и младших командиров у нас были крупные специалисты промышленности и сельского хозяйства, кандидаты наук, даже профессора. Правильно ли это? Мне показалось, что Александр Сергеевич изменился в лице. Ответил он не сразу: «Знаем мы это, товарищ Аношин. Время лихое было. Люди независимо от рангов взяли в руки оружие и пошли защищать Родину. Мы не успели надлежащим образом их расставить. Выдвигайте их по службе. Думаю, в ближайшее время удастся частично их отозвать и в народное хозяйство».

И. С. Аношин продолжал:

— А в мае 1943 года А. С. Щербаков снова приехал в армию в сопровождении члена Военного совета Калининского фронта Д. С. Леонова. Поздоровался со мной как со старым знакомым. Александр Сергеевич посетил дивизии первого эшелона, беседовал с командирами и политработниками, очень просто говорил с бойцами, интересовался, что пишут им из дома, как кормят, снабжают ли в достатке, как он выразился, куревом. Прощался со всеми тепло, а меня спросил: «Не хотите ли подучиться военному делу?» Я согласился. Через неделю после его отъезда в армию вдруг доставили музыкальные инструменты. Видимо, кто-то в беседе сказал А. С. Щербакову о нехватке баянов и гармоней. Ни член Военного совета, ни я ничего не знали, а он не забыл о просьбе солдатской. Не забыл Александр Сергеевич и меня направить на краткосрочные курсы…

В Главное политическое управление стали поступать сигналы о том, что после упразднения института военных комиссаров политорганы стали меньше заниматься бытом воинов, в некоторых частях и подразделениях появились нарекания и жалобы, в том числе на питание. Александр Сергеевич отнесся к этим сигналам с большой озабоченностью. И он решил провести внеочередное заседание Совета военно-политической пропаганды по вопросу «О недостатках работы в военно-политических органах по материально-бытовому обслуживанию бойцов Красной Армии». Должен заметить, что на заседания Совета обычно выносились наиболее злободневные, актуальные проблемы партийно-политической работы. Но разве быт, питание, обмундирование бойца, организация его досуга во фронтовых условиях не являются предметом первейшей заботы политорганов? Понятно, что к подготовке заседания Совета по этому вопросу широко привлекались работники управления Тыла, военно-медицинской службы.

Фактов о недостатках в организации питания и обеспечении обмундированием выступающие на Совете приводили достаточно. А. С. Щербаков тут же реагировал:

— Людей, проявляющих подобную безответственность, надо исключать из партии и привлекать к уголовной ответственности! Как же так, наш народ — женщины, старики, подростки — в труднейших условиях делает все, чтобы воины были досыта накормлены и хорошо одеты, а мы готовым не можем по-настоящему распорядиться!

Старший инспектор полковник А. А. Иванов, побывавший в войсках, в выступлении отметил слабую роль в организации питания воинов некоторых членов военных советов, занимающихся вопросами работы тыла, привел примеры халатного отношения отдельных должностных лиц к своим прямым обязанностям.

— Надо посмотреть, правильно ли у нас подобраны эти должностные лица, достаточно ли они требовательны к хозяйственным службам, — заметил А. С. Щербаков.

Один из инспекторов ГлавПУ, проверявших быт бойцов, говорил на Совете о некоторой, как он выразился, «неухоженности многих фронтовиков»: не все пуговицы на месте, порвана шапка, гимнастерка и т. п. Он предлагал иметь в роте запас пуговиц, иголок, ниток, считая, что все это поможет ликвидировать «неухоженность». А. С. Щербаков бросил реплику:

— Ох уж эти хозяйственные уголки!

Когда все желающие выступили, слово взял Александр Сергеевич.

— Нам, товарищи, надо, — говорил он, — в принципе решить один вопрос раз и навсегда. Упразднение института комиссаров вовсе не означает освобождения политработников от материально-бытовых забот о бойце. Наоборот. Отсутствие такой фигуры, как комиссар, поднимает ответственность политорганов за материально-бытовое обеспечение.

Начальник ГлавПУ подробно говорил о том, что не может быть никакой политработы или она потеряет эффективность, если бойцы вовремя не накормлены, если обед варят без соли (приводился такой пример в одном выступлении), если вовремя не получили обмундирование. Необходимо повернуть внимание политработников к вопросам быта бойца и командира.[51]

— Политорганам надо контролировать работу коммунистов снабженческих органов и помогать им, — продолжал А. С. Щербаков. — Это не означает подмену интендантов, но надо понимать, что внимание к быту — составная часть политработы. Позаботиться, чтобы солдат был накормлен, помыт, пострижен, разве это не беспокойство о его настроении? Настоящий политработник вначале заглянет к бойцам или на кухню, убедится, что их накормили, а уж потом сам поест.

Александр Сергеевич ответил на вопросы выступающих, остановился на некоторых предложениях.

— Что касается неухоженности, неряшливости, то я думаю, — говорил он, — тут плохо мы работаем: не сумели научить, чтобы каждый боец имел в шапке иголку с ниткой, а в кармане или вещевом мешке — пуговицу, какой-то лоскуток… До войны, когда мне довелось быть членом Военного совета Московского округа, я выступал за ликвидацию хозяйственных уголков в роте. Что с этим уголком получается? У красноармейца не пришита пуговица. Почему? В хозяйственном уголке нет пуговицы. Выходит, что хозяйственный уголок отвечает за бойца.

Выступление начальника Главного политического управления на заседании Совета военно-политической пропаганды было доведено до руководящего состава фронтов. Вскоре вопросы быта личного состава были обсуждены на заседаниях военных советов фронтов и армий. Все это не могло не сказаться на улучшении фронтового быта воинов. И все же в ГлавПУ продолжали поступать письма, правда значительно реже, о неполадках в работе продовольственных органов тыла.

Как-то весной 1943 года А. С. Щербаков вызвал меня и спросил:

— Вы знаете, как питаются бойцы Калининского фронта? — По выражению лица он понял мое недоумение и добавил: — Есть сигналы о непорядках с питанием на этом фронте. Бойцам не выдают масло. Поезжайте туда с группой офицеров и разберитесь…

В тот же день мы выехали. Спустя сутки прибыли под Великие Луки, где располагались Военный совет и политуправление фронта.

Членом Военного совета фронта в то время был генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов — один из старейших политработников Красной Армии. Питерский рабочий, член партии с 1918 года. Скромен, в любой обстановке выдержан и тактичен, принципиален. К подчиненным относился с уважением, проявляя доброту и отзывчивость. Не терпел кабинетного стиля работы, хорошо знал настроения бойцов и офицеров, их нужды и запросы. Уже после войны о нем с большой теплотой говорил мне генерал армии Афанасий Павлантьевич Белобородов: «Вот уж с кем можно было откровенно поговорить и посоветоваться, так это с Дмитрием Сергеевичем Леоновым. Мудрый он был человек. Всегда получишь ясный, вразумительный ответ, разумный совет. А если что пообещал, то не забудет, непременно сделает».

Еще когда мы ехали на фронт, товарищи высказали мнение: трудно поверить, чтобы такой опытный руководитель допустил непорядок с питанием; надо разобраться, проверить все тщательно.

Вместе с начальником политуправления фронта генерал-майором Д. Ф. Дребедневым нам удалось разными способами — где пешком, где на танке, где на машине — добраться на передний край. На некоторых участках он проходил по болотистым местам, затопленным вешними водами. Подразделения располагались на плотах. Доставлять питание было невероятно трудно. Никакая кухня подъехать, конечно, не могла, и термосы с пищей приносили на себе бойцы, специально выделенные для этого. Однако в беседах бойцы и сержанты на питание не жаловались. А на прямой вопрос, как кормят, отвечали: «Хорошо». Оказалось, что на переднем крае выдавали побольше сала, сухарей, консервов. Масла действительно воины не получали уже недели две. Одеты и обуты они были неплохо.

— Дмитрий Сергеевич, почему не выдается масло? — спросил я у Леонова.

— Да нет его на складах фронта, израсходовали, а просить дополнительно пока не решились.

— Почему?

— Понимаем, трудно с маслом в стране, где его наберешься — война. Можно пожить и с салом, которое у нас есть.

Наша проверка побудила политорганы и командиров с большим вниманием отнестись к питанию и обмундированию бойцов. Повысилась требовательность к политработникам тыловых органов фронта. Так я и доложил по возвращении А. С. Щербакову. Он высоко ценил Д. С. Леонова, но в данном случае остался им недоволен:

— Кто им дал право судить, может или не может государство обеспечивать бойцов маслом?

— Вместо него они выдают сало, — ответил я.

— Это не меняет сути. Есть государственные нормы питания, они не отменены. Нет масла — обязаны просить у тыла. Их обязанность — выдать бойцу все, что положено по этой норме, вплоть до перца и горчицы.

Обо всем этом А. С. Щербаков доложил И. В. Сталину. Позднее по вопросам питания появилась специальная директива ГКО.

С трогательным вниманием относился Александр Сергеевич к быту и отдыху окружавших его работников. Подтвердить это могу на собственном примере. Как-то летом несколько суток подряд удавалось спать по 1―2 часа. Во время очередного доклада он, видимо, заметил мою усталость и спросил:

— Сколько часов в сутки вы спите?

— Как позволяют обстоятельства, — ответил я.

— Сейчас же, как закончим работу, поезжайте домой и сутки не появляйтесь.

Я уехал на службу. Вскоре раздался звонок, взяв трубку, услышал голос Щербакова:

— Вы почему не дома, почему не выполняете мое указание?

Было понятно, что звонил Александр Сергеевич для того, чтобы проверить, как выполнено его распоряжение.

Приведу еще один пример. Как-то в утренние часы заехал А. С. Щербаков в управление кадров. Обошел рабочие комнаты, поговорил с офицерами. Мы зашли в мой кабинет. А. С. Щербаков заметил, что управление размещено стесненно, и спросил:

— Где люди спят? Уезжают домой?

— Нет, Александр Сергеевич, дома бывают единицы, да и то очень редко — дела.

— Так где же они отдыхают?

— Выкроили одну комнату, там спят по очереди. Но она маленькая. В основном спят сколько удается на рабочих столах.

— Да, — задумался он, — война закончится не скоро, и надо устраивать отдых людей. Дайте команду доставить матрацы, постельное белье, подушки. Раз негде поставить кровати, то пусть сотрудники устраиваются на столах или на полу, с матрацами все-таки получше выспятся.

Наступательные операции наших войск зимой 1942/43 года свидетельствовали о том, что коренной перелом в войне, начавшийся под Сталинградом, продолжался. Радовало, что на вооружение частей и соединений с нарастающими темпами поступала новая боевая техника. Моральный дух воинов, как никогда, был крепким, незыблемым. Военные советы, командиры, политорганы и партийные организации все многообразные средства идейно-воспитательной работы подчинили одной цели — дальнейшему повышению морально-боевых качеств личного состава, укреплению дисциплины и порядка, разгрому ненавистного врага.

Относительное затишье, наступившее на фронтах с приходом ранней весны, позволяло провести мероприятия всеармейского масштаба, и Щербаков решил пригласить в Москву начальников отделов агитации и пропаганды политуправлений фронтов. Основные направления идейно-воспитательной работы, как помнит читатель, были определены еще на совещании членов военных советов и начальников политуправлений фронтов, состоявшемся в начале июля 1942 года. С тех пор прошло немало времени. И Александр Сергеевич считал необходимым проверить, как выполняются данные указания.

Всеармейское совещание агитаторов и пропагандистов проходило по-деловому. Александр Сергеевич внимательно слушал выступления, делал пометки в своем блокноте и почти каждому задавал вопросы. Чувствовалось, что он стремится разобраться до мелочей, уяснить, как агитация доходит до бойца в окопе, какие ее формы наиболее эффективны. Он, например, долго не отпускал с трибуны начальника отдела агитации и пропаганды политуправления Волховского фронта полковника И. И. Златкина, который в своем выступлении сказал, что в одном из полков агитатор заявил ему, что забыл, как выглядит обложка журнала «Большевик», потому что в войска поступает недостаточное количество этого журнала.

А. С. Щербаков спросил:

— А доходят ли до окопа журналы «Красноармеец» и «Блокнот агитатора Красной Армии»? Ведь агитатор прежде всего воспользуется «Блокнотом», а для более солидной работы обратится к «Большевику». Так вот, как журналы «Красноармеец» и «Блокнот» доходят до роты?

— Не все номера журналов доходят до ротного агитатора, в том числе и «Красноармеец», — последовал ответ.

— Мы выпускаем книжечки маленького формата для чтения в окопах, которые печатаются огромным тиражом. Доходят ли они до бойцов в ваших частях? — продолжал спрашивать А. С. Щербаков.

Златкин задумывается. Александр Сергеевич приходит на помощь, задает наводящий вопрос:

— Книжечки, предназначенные для бойца. Вы помните их название?

— Помню. Это «Ночь перед боем», «Отступник»…

— Правильно. Так вот, доставляются они на передовую?

— Они поступают в армию в большом количестве.

— То в армию, а в окоп?

— Должны поступать.

— Вот, товарищи, и делайте вывод, — говорил начальник ГлавПУ. — Вы говорите, что перестраиваетесь, а в такие, казалось бы, простые вопросы не вникаете…

К слову сказать, полковник Златкин являлся подготовленным пропагандистом и умелым агитатором. До войны он преподавал всеобщую историю в Военно-политической академии имени В. И. Ленина и пользовался у слушателей большим уважением.

Один из выступавших на совещании говорил:

— Агитатор долго рассказывал бойцам об Африке, о действиях там наших союзников, а ему задали вопрос — когда будут давать махорку?..

А. С. Щербаков немедленно отреагировал:

— Виноваты вы. Начинать беседу надо с другого: есть ли махорка, обедали ли сегодня, починены ли валенки, сапоги. Каждый агитатор должен с этого начинать, а вы их не научили.

В целом совещание показало, что в частях и соединениях происходит большой подъем политической жизни, улучшается агитационно-пропагандистская работа, в которой активное участие принимают командиры соединений, члены военных советов, командующие. Политическая агитация стала содержательнее, живее и действеннее. В практику прочно вошли такие ее формы, как митинги, переписка между фронтом и тылом. По этому поводу А. С. Щербаков заметил: необходимо уметь поддерживать и развивать тот накал, который достигается на митингах. Вместе с тем он вновь предупредил, что непродуманная, слабая подготовка митингов сводит на нет их воздействие на массы.

В заключение Александр Сергеевич подчеркнул, что содержание идейно-воспитательной работы должно углубляться, что она призвана быть еще более тесно связанной с боевыми задачами войск.

— Уже накоплен некоторый опыт партполитработы в наступательных операциях, — говорил он, — его надо всемерно умножать, добиваться, чтобы боевой наступательный дух личного состава возрастал, чтобы Красная Армия не давала передышки противнику! Правильно говорили товарищи о политической работе в подготовительный период к наступлению, при выходе в исходные районы, далее — в наступлении, где личный пример коммуниста, агитатора имеет исключительное значение. Верно ставился вопрос о быстроте и натиске в наступлении. Это соответствует требованиям наших уставов, нашего оперативного искусства.

В центре внимания политорганов, — продолжал Александр Сергеевич, — по-прежнему должны оставаться решения ЦК ВКП(б), приказы и директивы Верховного Главнокомандующего. Политическая работа должна вестись постоянно с напряжением всех сил и возможностей. Помните указание Владимира Ильича Ленина: «…где наиболее заботливо проводится политработа в войсках… там больше побед».[52]

После Всеармейского совещания управление агитации и пропаганды внимательно рассмотрело все предложения выступающих. Были учтены многие пожелания и советы, высказанные политработниками накануне этого совещания, когда в действующую армию выезжали начальники отделов ГлавПУ Н. Д. Казьмин, Н. А. Федоров, А. Я. Баёв.

Я уже отмечал, что все наши управления и отделы работали слаженно и не стремились к обособленности, не делили задачи, как говорится, «на свои и чужие». Этот стиль отношений между различными звеньями аппарата постоянно поддерживал А. С. Щербаков. Принимая решение на проведение каких-либо мероприятий, например по кадровым вопросам, он спрашивал: «А эти предложения обсуждены с товарищами Шикиным и Золотухиным?» Хочу еще раз подчеркнуть, что начальники отделов и управлений всегда советовались друг с другом и находили наиболее приемлемые решения для той или иной обстановки.

Так было и при обсуждении плана по реализации предложений участников совещания агитаторов и пропагандистов. Мы совместно наметили меры по углублению идейно-политического содержания агитации, укреплению кадров агитаторов разных категорий, по повышению ответственности политорганов за этот участок работы. Помнится оживленный обмен мнениями по одному из предложений: проводить ли в Москве месячные сборы агитаторов полков и дивизий?

Мотивы необходимости таких сборов были, на наш взгляд, убедительными. Прошло девять месяцев с тех пор, как в полках и дивизиях появились штатные агитаторы. За это время среди них выявились подлинные самородки, обладавшие природным даром пламенного слова, завоевавшие популярность среди бойцов и командиров. Вместе с тем 80 процентов агитаторов полков были призваны в армию лишь во время войны. Они нуждались в помощи по наиболее важным аспектам внешней политики и военного дела. Изменилась и обстановка на фронтах, а с ней и направленность агитации. Возникли и практические вопросы: какое количество агитаторов вызывать с каждого фронта, привлекать ли их из внутренних округов, на какой учебной базе проводить сборы, в какие сроки и по какой программе. Конечно, решения были найдены.

Учебный план сборов, подготовленный управлением агитации и пропаганды, предусматривал лекции и доклады: «Значение книги И. В. Сталина „О Великой Отечественной войне Советского Союза“», «О ленинской национальной политике и боевой дружбе», «О героическом прошлом русского народа и братских народов СССР», «О политической агитации в Красной Армии», «О партийном строительстве и задачах партийной работы», а также лекции о роли родов войск в современных наступательных операциях, их взаимодействии.

Через несколько дней генерал-лейтенант И. В. Шикин рассказывал нам с В. В. Золотухиным, что А. С. Щербаков одобрил план сборов. Вместе с тем Александр Сергеевич предложил посоветоваться по содержанию учебного плана с управлением пропаганды ЦК ВКП(б), а также увеличить библиотечки, которые намечалось вручить каждому участнику сборов.

— И вот еще что, — подумав, сказал он. — Давайте попросим Михаила Ивановича Калинина выступить, рассказать об ораторском искусстве. Я поговорю с ним…

Сборы состоялись с 5 апреля по 4 мая 1943 года в Москве. Политуправления фронтов отобрали 113 человек, среди которых были агитаторы полков, агитаторы политотделов дивизий и армий, а также несколько ротных агитаторов.[53]

К чтению лекций и докладов привлекались видные партийные деятели, философы, историки, генералы управлений Наркомата обороны, агитаторы и лекторы Главного политуправления. Перед участниками сборов выступили члены Центрального Комитета ВКП(б) Е. М. Ярославский, В. П. Потемкин, кандидат в члены ЦК Г. Ф. Александров, а также академик Е. В. Тарле и член-корреспондент И. И. Минц, академик М. Б. Митин, писатели А. Н. Толстой и И. Г. Эренбург.

21 апреля агитаторов принял в Кремле Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин. Приветливо встретил фронтовиков Михаил Иванович. Вначале он попросил рассказать некоторых товарищей о своей работе. Поделился своим опытом и старший сержант Гришин.

— Стараюсь вести агитацию, — говорил он, — и словом, и личным примером. После напряженной учебы стал снайпером. На моем счету 55 уничтоженных фашистов. Идя к бойцам, всегда ставлю целью вести задушевную беседу…

Михаил Иванович Калинин начал свое выступление с мысли, высказанной сержантом:

— Каждый агитатор стремится проводить задушевные беседы. Что же такое задушевность? Ведь часто агитаторы идут к бойцам с заранее поставленной перед собой целью. И вот одно это делает беседу незадушевной. А если бы агитатор зашел к бойцам чайку попить, затеял с ними разговор о том, о сем, а затем затронул какой-нибудь интересующий их вопрос, вот тогда беседа приняла бы действительно непринужденный характер.

Михаил Иванович разъяснял, что он имеет в виду под непринужденной беседой. Это когда люди спрашивают обо всем, что их интересует, и не чувствуют, что агитатор пришел к ним с определенной целью. Он советовал стремиться к созданию таких условий, когда бойцы захотят обменяться мнениями и поспорить, а агитатор выступал бы вроде судьи. Но на какую бы тему ни шел разговор, агитатор должен не забывать свои задачи и гвоздить в одну точку: «Нам нужно разбить немцев, а для этого сделать все возможное и невозможное».

— Агитатор не должен, — давал советы М. И. Калинин, — выставлять себя более знающим, более умелым, чем окружающая его масса. У меня многолетний опыт пропагандиста и агитатора, и я думаю, что если люди хоть чуть-чуть заметят, что агитатор гордится, считает себя умнее их, то такой агитатор пропал, не будет к нему доверия. С красноармейцами надо разговаривать как с людьми, которые все понимают.

Говорил Михаил Иванович о трудностях в работе агитатора, о необходимости быть правдивым, научиться говорить как следует, передавать мысли ярко, чтобы они производили впечатление. Советовал много читать В. И. Ленина, произведения классиков русской литературы. Он обратил внимание агитаторов на высокую организованность во всех делах: и в бою, и во фронтовом быте. Он призвал бороться против благодушия, расхлябанности: «А, ладно, как-нибудь и так обойдется».

В заключение Михаил Иванович сказал:

— Вы имеете дело с бойцами, дисциплинированными людьми, но эти люди несут огромные тягости. Это надо учитывать, как и то, что люди различны по национальности, по возрасту, по характеру. Со всем этим агитатор должен считаться.[54]

На всех присутствующих его речь произвела глубокое впечатление, вызвала чувство искренней благодарности за прием, за советы и указания.

По окончании сборов агитаторы разъехались на фронты с большим желанием работать изо всех сил во имя победы. По отзывам начальников политорганов, сборы сыграли большую роль в углублении содержания агитации, в развитии творческого подхода к формам и методам ее проведения. В полках и дивизиях, где позволяла обстановка, участники сборов проводили занятия с агитаторами подразделений и частей.

Идейно-воспитательная, массовая политическая работа в войсках улучшалась. Примечательно, что вопросы воспитания воинов все чаще стали обсуждаться на военных советах фронтов и армий.

В конце мая закончила четырехмесячную учебу на курсах «Выстрел» группа руководящих политработников — наш резерв. Докладывая итоги экзаменов, я спросил у начальника ГлавПУ, не сможет ли он встретиться с выпускниками.

— Их можно собрать в Москве в назначенное вами время.

— Завтра скажу, — подумав, ответил он.

На другой день А. С. Щербаков сообщил, что он готов побеседовать с выпускниками, но не в Москве, а в Солнечногорске, где они обучались.

— Завтра и поедем. Сколько времени потребуется на дорогу?

— Часа полтора.

— Прекрасно. Назначайте встречу на 12 часов. Посмотрим учебную базу, а в 13.00 закончим встречу.

Утром на следующий день мы приехали в Солнечногорск. А. С. Щербаков осмотрел учебное поле, боксы и гаражи с новейшей боевой техникой, новые противотанковые мины и стрелковое оружие.

Интересно было наблюдать за Александром Сергеевичем. Он подходил, например, к самоходной артиллерийской установке ИСУ-152 и спрашивал кого-нибудь из сопровождавших генералов, чем лучше наша пушка немецкой, какой толщины броню она пробивает. Или, показывая на 85-миллиметровую противотанковую пушку, интересовался начальной скоростью снаряда. На некоторые вопросы он не сразу получал точный ответ. Но другие сопровождавшие генералы помогали установить истину. Не обращался он с вопросами лишь к начальнику курсов. На обратном пути он сам объяснил это, сказав с улыбкой:

— А вдруг я скомпрометировал бы начальника?

В полдень А. С. Щербаков встретился с политработниками, окончившими курсы. Поздоровался, поздравил с завершением учебы и спросил:

— Скажите откровенно ваше мнение, с пользой ли мы вас собирали на четыре месяца, отрывая от боевой жизни? Выскажите замечания по программе курсов, качестве преподавания и материальном обеспечении как учебного процесса, так и вашего быта.

Все выступившие выразили полное удовлетворение организацией учебы, а парторг группы от имени коммунистов поблагодарил Главное политическое управление за заботу и внимание. Особую признательность он выразил Александру Сергеевичу за встречу с ними. Надо сказать, что это выступление А. С. Щербаков воспринял холодно, а на обратном пути спросил:

— Это вы подсказали, чтобы парторг выступил с подхалимской речью?

— Что вы, Александр Сергеевич, и разговора об этом не было.

— Нельзя допускать подхалимов к большому делу. Впрочем, в данном случав, может быть, и не так, — закончил он.

Вернемся, однако, к самой встрече. Выступая перед политработниками, Александр Сергеевич сказал:

— Будем считать, что организация вашей учебы была полезным мероприятием. Теперь вы — резерв Главного политуправления. Готовили мы вас на большие должности, поэтому в ближайшие дни и даже недели вы их получите не все. Кто останется без назначения, сумейте отдохнуть с толком, самостоятельно учитесь, больше читайте. Впереди у вас трудная работа. Политработник должен стремиться проникнуть в душу бойца, а это не так просто. Бюрократическими методами этого не достигнешь. От политработника требуется повседневное, большое внимание к людям, он должен изо всех сил поднимать сознание бойцов и офицеров. Помните, как указывал Владимир Ильич Ленин: «Развитие сознания масс остается, как и всегда, базой и главным содержанием всей нашей работы».[55]

А. С. Щербаков говорил очень просто, не торопясь и как бы советуясь с аудиторией. Он уделил большое внимание роли партийного актива в роте, подчеркнув, что забота о нем — первостепенная задача всех политорганов. Говоря об успехах Красной Армии в наступлении, он предостерег от благодушия, беспечности, ослабления бдительности и обратил внимание на слова Верховного Главнокомандующего из приказа от 23 февраля 1943 года о том, что немецкая армия переживает кризис, но это еще не значит, что она не может оправиться. Борьба с немецкими захватчиками еще не окончена, она только развертывается и разгорается… «Эта борьба потребует времени, жертв, напряжения наших сил и мобилизации всех наших возможностей», — повторил он слова приказа.

Александр Сергеевич тепло попрощался с сидящими в зале, пожелал им здоровья и успехов в предстоящей большой работе. И мы уехали.

Это был наш реальный резерв. Несколько человек из них по представлению Главного политуправления РККА Государственный Комитет Обороны назначил членами военных советов армий, остальные были назначены начальниками политотделов армий. В последующем, во время войны и после нее, встречаясь с выпускниками курсов, мы непременно вспоминали учебу в Солнечногорске. «Все, от начала до конца, о чем говорил тогда Щербаков, помню и ныне», — сказал мне генерал-майор В. М. Оленин, закончивший войну членом Военного совета армии.

Известно, что современная война без людских резервов, как и материальных, невозможна. Главное политическое управление стремилось к пополнению резерва политработников во всех звеньях, в том числе для танковых, артиллерийских и инженерных войск. Для восполнения потерь политотделы армий и политуправления фронтов имели теперь свой достаточный резерв.

Продолжалось планомерное насыщение войск новыми видами боевой техники и вооружения. Заметно выросли боевой опыт и мастерство командного и политического состава. Все это позволило Верховному Главнокомандованию усовершенствовать организационную структуру соединений и объединений Красной Армии, начать накопление не только крупных оперативных, но и стратегических резервов. Преследовалась одна цель — обеспечить массированное применение войск и эффективное использование новейшей боевой техники в предстоящих операциях летней кампании.

В первой половине 1943 года формировались полки самоходной артиллерии, увеличивалось количество стрелковых корпусов, создавались артиллерийские дивизии прорыва резерва Верховного Главнокомандования (РВГК), артиллерийские корпуса, истребительно-противотанковые артиллерийские бригады, дивизии ракетной артиллерии, инженерно-саперные бригады, совершенствовалась организация войск ВВС, ПВО, тыловых органов… К началу апреля 1943 года в резерве Ставки на укомплектовании находились пять общевойсковых, одна танковая, одна воздушная армии, один стрелковый и три танковых, три механизированных и три кавалерийских корпуса. Все эти многочисленные формирования Главное политуправление было обязано обеспечить кадрами политработников в строго определенные сроки. Заблаговременно подготовиться к выполнению директив Ставки по созданию резервных соединений и объединений нам помогала постоянная рабочая связь с Генштабом и Главным управлением формирования и укомплектования РККА.

Работники управления кадров ГлавПУ своевременно были посланы во все пункты дислокации нашего резерва. Мы, конечно, знали, какой состав политработников имеется в наличии. Но теперь речь шла уже о подборе людей на определенные должности, о персональном изучении каждого. На фронт рвались все, однако, чтобы с пользой для дела использовать опыт, подготовку, наклонности того или иного политработника, надо было без спешки поговорить, посоветоваться с каждым. К тому же приходилось учитывать, что новые формирования отличались от существующих возросшими боевыми возможностями.

Кандидаты на должности начальников политотделов были сосредоточены в Москве, в здании, где когда-то располагалось военно-политическое училище. Расстановкой кадров здесь занимался заместитель начальника управления генерал-майор Н. А. Романов со старшими инструкторами отдела формирований подполковником С. Ф. Зуевым и майором И. П. Пахомовым. Заместитель начальника управления полковник И. И. Чугунов и старший инструктор подполковник М. Ф. Федоров выехали в Горький. Они комплектовали политработниками артиллерийские и танковые части. В Белебей, в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, где к тому времени заканчивали шестимесячные курсы политработники, убыл заместитель начальника управления Ф. М. Константинов, а в Шую, в Военно-политическое училище имени Ф. Энгельса, — начальник отдела формирований полковник Б. Н. Георгиевский…

Вое они успешно выполнили данные им поручения. И мы, получив директиву о новых формированиях, в установленные сроки обеспечили политическим составом все части и соединения.

Были моменты, когда требовалось подобрать и назначить людей в крайне сжатые сроки. Генерал-лейтенант в отставке Н. М. Миронов, в то время занимавший должность начальника политуправления Московской зоны обороны, после войны напомнил мне о таком случае: «Утром позвонили из Главного политуправления и предложили мне подобрать из нашего резерва политработников для комплектования политотдела корпуса, подготовить проект приказа за подписью А. С. Щербакова, оставив в проекте место для начпокора (его фамилию должны были внести в ГлавПУ), и к вечеру с этим документом прибыть в Главное политуправление. Все было исполнено. Той же ночью политотдел в полном составе выехал на машине к месту формирования корпуса».

Сошлюсь еще на один пример. Директиву Генштаба о формировании политуправления Резервного фронта мы получили в первых числах апреля. Предстояло в течение двух суток подобрать все кандидатуры, в том числе на должности заместителей начальника политуправления и начальников отделов. Эта задача легла в основном на плечи полковника Б. Н. Георгиевского и его подчиненных. Несколько офицеров были отобраны и назначены из действующей армии, остальные из резерва ГлавПУ. Комплектование было закончено в срок. А в ночь на третьи сутки работники политуправления были собраны в здании Военно-политической академии имени В. И. Ленина на Садово-Кудринской улице для встречи с командующим фронтом генерал-лейтенантом М. М. Поповым, поставившим перед ними задачи на организационный период. Той же ночью весь состав политуправления выехал к месту дислокации органов управления фронта.

Надо сказать, что и в последующем (до второй половины 1944 года) темпы создания новых формирований не только не снижались, а возрастали, особенно артиллерийских, танковых, инженерных частей и соединений. Отделу формирований управления кадров становилась непосильной работа таких масштабов. С разрешения А. С. Щербакова был создан специальный отдел, который подбирал политработников для новых артиллерийских частей и соединений. Подбор кадров для танковых войск был возложен на существовавший танковый отдел, усиленный двумя офицерами. Отдел формирований теперь отвечал за пополнение политработниками остальных родов войск.

Разумеется, вся работа по формированию и доукомплектованию проводилась с соблюдением строжайшей секретности. Каждый инструктор выполнял только свою задачу и не имел права интересоваться, чем занимается другой. Офицеры, комплектовавшие стрелковые части, ничего не знали о делах наших артиллеристов или танкистов. Этот порядок требовательно поддерживался командованием и неукоснительно соблюдался всеми.

Участие Главного политического управления в подготовке резервов Ставки не ограничивалось подбором и укомплектованием соединений и частей кадрами политсостава. Во всех новых формированиях, а также в тех, которые выводились из состава фронта в резерв Ставки, проводилась целенаправленная партийно-политическая работа. За ее состояние несло ответственность непосредственно ГлавПУ, независимо от того, на территории какого фронта или округа находились эти войска.

В резервных войсках большое внимание уделялось созданию партийных организаций в ротах и им равных подразделениях, подбирались парторги, проводилось их обучение практике работы. Для солдат и сержантов, отдельно для офицеров читались лекции и доклады об опыте боевых действий, о международном и внутреннем положении страны. Зачастую выезжали сюда лекторы из нештатной группы Главного политического управления — Н. М. Шверник, В. П. Потемкин, К. И. Николаева и другие.

Особую работу проводили с необстрелянным пополнением: знакомили с традициями части, рассказывали о ее боевом пути, проводили встречи с бывалыми воинами. И конечно, наряду с этим уделяли огромное внимание организации разумного отдыха бойцов и офицеров.

Помнится, весной 1943 года А. С. Щербаков, откинувшись на спинку кресла, после того как подписал документы, сказал:

— Вчера в Кремле шел разговор о новых формированиях и доукомплектовании частей резерва Ставки. Отмечали, что Главное политуправление решает вопросы четче и аккуратнее других. Надо так и держать.

Я доложил, что командный состав не всегда своевременно направляется в формируемые части. Поэтому политработникам нередко приходится брать на себя дополнительные обязанности, решать многие организационные вопросы, вплоть до принятия вооружения, распределения прибывающего пополнения по подразделениям.

— Ну что ж, — ответил Александр Сергеевич, — зато они лучше изучат личный состав. Это им пойдет на пользу.

Глава четвертая. «Святая святых в нашей работе…»

…КТО ЗАМЕНИТ ПОЛИТРУКА? — ГОТОВИМ ПРЕДЛОЖЕНИЯ. — ТАК РЕШИЛИ ЦК И ГКО. — «ГДЕ ТРУДНЕЕ — ТАМ НАШЕ МЕСТО». — «ЗЕМЛЯ — НАША ЛУЧШАЯ БРОНЯ». — «ДЕЛО ЖИВОЕ, — ЗНАЧИТ, ПОЛЬЗА БУДЕТ». — КАК МНОГО МОЖЕТ СДЕЛАТЬ ГАЗЕТА. — «ВЫ — ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ БРАТСКИХ РЕСПУБЛИК». — ВПЕРЕД, К СЕДОМУ ДНЕПРУ. — КАК ПОЛИТОРГАНЫ ПОМОГАЮТ ПАРТОРГУ? — ВАЖНЕЙШАЯ ДИРЕКТИВА. — ДРУГ ДЕЛА. — «А ЧТО ИЗВЕСТНО О ШОЛОХОВЕ?» — «ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ О ВАШИХ СТИХАХ…»

— Я пригласил вас по очень важному делу, но разговор пока должен остаться между нами…

Этими словами А. С. Щербаков встретил нас с начальником оргинструкторского отдела В. В. Золотухиным, едва мы закрыли за собой дверь. Это настораживало. И раньше существовало неписаное правило — не разглашать содержание разговоров, которые велись с начальником Главного политуправления РККА. Но то, что мы услышали, произвело впечатление грома среди ясного неба:

— В ближайшие дни встанет вопрос о передаче политработников на командную работу, в том числе низового звена. Думаю, на этот раз нам придется отдать людей больше, чем это было сделано в октябре 1942 года…

В памяти всплыли цифры: после введения единоначалия на командные должности были назначены сразу 3 тысячи наиболее подготовленных в военном отношении политработников, а свыше 10 тысяч направлены на курсы командиров полков, батальонов, рот и батарей. Сколько же теперь предстоит передать?

Александр Сергеевич пояснил причину предполагаемого сокращения числа политработников, сказав, что армия и флот почти два года пополняются тружениками из народного хозяйства. Но всему есть предел, и сейчас возникла необходимость пересмотреть использование людских ресурсов как в сфере производства страны в целом, так и в Вооруженных Силах. Цель одна — высвободить потребное количество людей для фронта, а в самой армии — найти резервы для пополнения командных кадров, особенно в ротах и батальонах. Предполагается резко сократить штаты частей и учреждений округов, а также тыловых и обслуживающих подразделений, пересмотреть все звенья войскового организма и высвободить воинов, не занятых непосредственно боевыми действиями, как, например, это сделали в прошлом году, когда в войсках около 20 тысяч мужчин-поваров заменили женщинами.

— Задача эта государственная, — продолжал А. С. Щербаков, — и подойти к ней надо по-государственному, по-партийному. Местничество тут недопустимо…

Начальник Главного политуправления поручил нам подготовить предложения по двум направлениям. Во-первых, какие категории политработников с меньшим ущербом мы смогли бы сократить, и во-вторых, как усилить при этом партийное влияние в войсках, чем восполнить отсутствие в ротах политруков, если все же придется их передавать на командную работу.

— Подумайте, все подсчитайте, и на днях мы продолжим обсуждение…

Называя заместителей командиров рот по политчасти политруками, Александр Сергеевич не оговорился. Ему нравилось это слово, обобщающее звание армейского политработника — смелого, кристально честного и преданного партии и народу, — и первое время после введения единоначалия он еще часто употреблял его в разговорах.

Покинув кабинет, мы, не сговариваясь, остановились в приемной, погруженные в свои думы, осмысливая услышанное. На сердце было тяжело. Мне почему-то вспомнился рассказ об инженере, который несколько лет жизни отдал строительству любимого детища — огромного железнодорожного моста, а потом ему самому пришлось помогать саперам подрывать его, указывая места для закладки взрывчатки. Наши чувства можно было понять: столько сил отдано подготовке кадров политработников, их обучению и воспитанию! И казалось, каждая клеточка мозга пропиталась пониманием важности, необходимости этих кадров для повышения боеспособности частей и подразделений, для достижения победы в бою. А теперь многих из них, притом лучших и опытных, надо передать на командную работу…

Конечно, мы хорошо понимали, что недостаток командных кадров, особенно с фронтовым опытом, постоянно ощущался в ротах и батальонах действующей армии. А опыт наступательных операций показал, что для успешного ведения боев необходимо иметь не только штатный состав командного состава, но и значительный резерв, способный быстро восполнять потери. Однако все это в равной степени, думал я, относится и к кадрам политработников…

Мои размышления прервал голос Валентина Васильевича:

— Давайте сегодня подумаем, поищем решение каждый самостоятельно, а завтра сойдемся и обменяемся мнениями. Подходит?

— Возражений нет. Поехали?

В управлении кадров меня уже ждал начальник отдела формирований полковник Б. Н. Георгиевский.

— У вас что-то срочное, Борис Николаевич? — спросил я.

— Да, очень срочное. Очередной приказ о назначении политработников в распоряжение политуправления Степного округа…

К этому округу у нас отношение было особое. Он создавался на воронежско-курском направлении вначале как Резервный фронт и являлся стратегическим резервом Ставки. Уже сам факт его создания говорил о возросших возможностях Советского государства по укреплению Вооруженных Сил. По боевому и численному составу округ представлял собой наиболее мощный резерв, когда-либо создававшийся в годы Великой Отечественной войны. В него вошли пять общевойсковых, одна танковая и одна воздушная армии, а также один стрелковый, шесть отдельных танковых и механизированных, три кавалерийских корпуса. Это оперативно-стратегическое объединение создавалось в очень сжатые сроки. Поэтому все вопросы, связанные с пополнением его кадрами политработников, Главное политуправление решало в числе первоочередных.

Завизировав документ, я сказал дежурному по управлению кадров, что буду занят выполнением важного задания и не смогу встречаться с начальниками отделов ближайшие два часа. Мысли возвращались вновь и вновь к беседе с А. С. Щербаковым. Первым делом я внимательно прочитал последние справки наших сотрудников, вернувшихся из командировок. В них были и предложения из войск по изменению штатных структур, сокращению или введению некоторых категорий политработников. Обратил внимание на то, что ни одно политуправление фронта, где были наши товарищи, не высказывалось за уменьшение политработников в ротах и батальонах. Постепенно сложилось решение, приемлемое на мой взгляд. Произвести подсчет высвобождающихся политработников по родам войск, по должностям и категориям не составляло большой трудности — учет кадров в ГлавПУ был налажен хорошо.

На следующий день мы с полковником В. В. Золотухиным обсудили прикидку и пришли к выводу, что необходимо объединить должность заместителя командира по политической части с должностью начальника политотдела соединения, упразднить должности замполитов начальников штабов в бригадах, дивизиях и корпусах. А вот вопрос о возможном упразднении замполитов рот был трудным. Наши точки зрения совпадали: эта мера вызовет ослабление партийно-политической работы в подразделениях и не намного увеличит резервы командных кадров. К тому же замполиты рот непосредственно находятся в боевых порядках переднего края. И по сравнению с другими категориями политработников несут на поле боя самые большие потери. На сокращение этой должности можно пойти лишь в подразделениях тыла, обслуживания, не ведущих непосредственно боевые действия.

Ключевым пунктом в проблеме усиления партийно-политической работы, посчитали мы с Валентином Васильевичем, должно стать изменение структуры партийных организаций в армии, повышение роли ротных и батальонных организаций. Подобных предложений из войск поступало много. Еще в июле 1942 года начальник политотдела 33-й армии Ф. С. Вишневецкий высказался за создание первичной организации в батальоне. Но тогда это предложение не было принято из-за недостаточной численности коммунистов. Теперь же, когда резко возросло количество членов партии в стрелковых, артиллерийских, танковых и авиационных частях, когда почти в каждой роте и равных ей подразделениях имеются полнокровные парторганизации, назрела необходимость изменить структуру. «В настоящее время, — говорилось в донесении политуправления Западного фронта, — в батальоне имеется 5―6 ротных парторганизаций с общим количеством по 50―60 членов и кандидатов в члены ВКП(б). Такую парторганизацию следует считать полнокровной… Партбюро батальона сможет оперативнее руководить ротными парторганизациями, будет иметь возможность лучше заниматься вопросами роста партии и политическим воспитанием коммунистов».[56]

— Эти предложения обоснованны, — говорил мне В. В. Золотухин. — Партийное бюро полка уже не справляется с руководством ротными организациями, число которых резко возросло, испытывает большие трудности с проведением партийных собраний, не успевает рассматривать заявления воинов о вступлении в партию…

Вскоре А. С. Щербаков нас вызвал к себе, как и обещал. Был приглашен и генерал И. В. Шикин.

— Какие у вас предложения? — начал он с вопроса.

Мы доложили ему наши соображения и доводы по сокращению численности политсостава. Как всегда, он слушал внимательно, изредка задавал уточняющие вопросы:

— Сколько у нас политруков в стрелковых ротах?

— Более тридцати одной тысячи, — ответил я.

Александр Сергеевич сделал пометку на листе, обвел эту цифру несколько раз и подчеркнул. Но своего мнения — приемлемо или не приемлемо предложение о частичном сокращении замполитов рот — не высказал. А когда В. В. Золотухин сказал, что идея о реорганизации парторганизаций не плод кабинетных размышлений и родилась она на фронте, — заметил с улыбкой:

— Это хорошо, что вы учитываете предложения из войск. Думаю, что политрука, если будет принято решение о его сокращении, восполнит в какой-то степени неосвобожденный парторг роты. Мы должны его отсутствие компенсировать повышением активности ротных и батальонных парторганизаций. Будем обращаться в ЦК с просьбой разрешить создание первичных парторганизаций в батальоне…

В начале мая А. С. Щербаков докладывал Председателю Государственного Комитета Обороны предложения Главного политуправления РККА о сокращении численности политсостава. Они были приняты, кроме одного: институт заместителей командиров рот по политической части упразднялся не частично, а полностью. Вскоре состоялось постановление ГКО по этому вопросу.

Должен заметить, что замполитов рот высоко ценили военные советы, командиры и политорганы. Это были правофланговые своих подразделений. Это они первыми шли в атаку, отличались храбростью и боевым мастерством, поддерживали у бойцов дух войскового товарищества и взаимной помощи, а в часы затишья выступали организаторами их досуга. Упразднение ротных политработников — мера вынужденная, она стала возможной благодаря возросшей политической сознательности бойцов, военной и политической зрелости командиров, укреплению батальонных и ротных партийных и комсомольских организаций. Вместе с тем эта мера позволила укрепить командные кадры офицерами с фронтовым опытом в преддверии крупнейших сражений летней кампании 1943 года.

24 мая 1943 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О реорганизации структуры партийных и комсомольских организаций в Красной Армии и усилении роли фронтовых, армейских и дивизионных газет».

Первичная партийная организация создавалась теперь в батальоне, дивизионе. В ротах, батареях, эскадронах, эскадрильях оставались подразделенческие, или, как мы тогда их называли низовые, партийные организации. Партийное бюро полка приравнивалось в правах к партийному комитету. Дела о приеме в партию рассматривались в первичной организации батальона, дивизиона и передавались прямо в партийную комиссию при политоргане. Партком полка, конечно, обязан был заниматься вопросами роста партийных рядов, но не рассматривал заявления о приеме. Для обеспечения постоянного руководства первичной и ротной парторганизациями в боевой обстановке ЦК ВКП(б) разрешил иметь назначаемых парторгов. Это временное сужение партийной демократии вызывалось особыми условиями деятельности парторганизаций на фронте, когда в ходе боев парторги выбывали из строя, а провести собрание коммунистов и выбрать нового не представлялось возможным.

3 июня 1943 года ЦК партии принял решение о порядке создания первичных партийных организаций в батальонах с учетом фронтовой обстановки. Разрешалось не проводить собрания коммунистов в частях, находившихся на переднем крае, а состав бюро назначать. Подбор состава бюро возлагался на замполита и парторга полка, а утверждение — на политотдел дивизии.

Изменение структуры партийных, а также комсомольских организаций рассматривалось как важнейшее политическое мероприятие, направленное на оживление воспитательной работы с коммунистами и комсомольцами, на повышение роли партийных и комсомольских организаций в Красной Армии.

Главное политуправление определило порядок назначения руководителей парторганизаций: парторга роты назначал парторг полка; парторга батальона — политотдел соединения по представлению парторга полка; парторга полка — политотдел армии по представлению политотдела дивизии.

В целях оказания помощи политорганам А. С. Щербаков решил послать в войска несколько групп офицеров ГлавПУ. Всех отъезжающих он пригласил в конференц-зал МГК и подробно проинструктировал.

К 25 июня в батальонах, дивизионах и отдельных ротах первичные партийные организации были созданы. Заместителями командиров батальонов по политчасти и парторгами первичных партийных организаций были подобраны опытные, инициативные политработники.

В результате изменения структуры количество первичных партийных организаций в ряде армий почти удвоилось, следовательно, численно возрос и актив: парторги, их заместители, члены бюро. А это усиливало партийное влияние на массы воинов.

Определенный крен был сделан и в работе политотделов соединений. Теперь они стали больше уделять внимания повышению активности батальонных и ротных партийных и комсомольских организаций, учили командиров рот, батарей, взводов практике воспитания подчиненных, умению опираться на коммунистов.

122 тысячи политработников пополнили ряды командных кадров. Свыше 30 процентов из них были сразу же назначены на должности, а остальные посланы на курсы. В целом же за время Великой Отечественной войны в соответствии с решениями ГКО было передано на командную работу около 150 тысяч политработников. Все они оправдали доверие партии, а многие на новом поприще проявили незаурядные способности. Приведу два примера.

Это было уже осенью 1943 года. Генерал-майор Н. А. Романов положил на мой стол Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза офицерам, отличившимся при форсировании Днепра. Несколько фамилий были в списке подчеркнуты.

— Это бывшие политработники, — пояснил Николай Александрович. — И среди них — подполковник Андрей Михайлович Горбунов. Припоминаете? Это он, комиссар полка, просил не переводить его на командную работу, мотивируя тем, что его призвание быть политработником, что он окончил академию имени Ленина.

— Да разве он один тогда обращался с подобной просьбой? — заметил я.

— Но Горбунов был особенно настойчив, считая, что по своей натуре не сможет стать командиром.

— Да, да, вспомнил. Я тогда еще звонил члену Военного совета 65-й армии…

— А сейчас политуправление Белорусского фронта дает Горбунову самый лестный отзыв. Он быстро освоился с обязанностями командира 237-го стрелкового полка, проявил себя хорошим руководителем и организатором боя, стремится воевать по-современному. Полк успешно выполняет самые сложные боевые задачи, а при форсировании Днепра в числе первых захватил важный плацдарм на правом берегу и удержал его до подхода главных сил дивизии.

— А воспитательной работе уделяет внимание? — спросил я.

— Большой комиссарский опыт помогает ему умело опираться на партийную организацию, внедрять все новое в практику обучения и воспитания подчиненных, проявлять о них подлинную отеческую заботу.

А. М. Горбунов пройдет с боями путь от Днепра до берегов Балтики, в районе Ростока его застанет известие о капитуляции фашистской Германии. Дважды он будет ранен и контужен, но не оставит родной полк. К ордену Ленина и медали «Золотая Звезда» добавятся ордена Красного Знамени и Суворова II степени. А после войны А. М. Горбунов станет работать военкомом Карелии.

Другой выпускник академии имени В. И. Ленина — Георгий Петрович Голофаст с должности комиссара воздушно-десантной бригады был также весной 1943 года направлен на командную работу, но после окончания курсов «Выстрел». Его назначили командиром 27-го воздушно-десантного полка, а затем — командиром 1-й воздушно-десантной бригады. Георгий Петрович с честью оправдал доверие партии, став одним из лучших командиров в воздушно-десантных войсках. А после войны, будучи помощником главкома Сухопутных войск — начальником военно-учебных заведений, генерал-лейтенант Г. П. Голофаст внос много нового в практику подготовки командных кадров.

В канун крупных летних сражений 1943 года Главное политическое управление провело ряд мероприятий, способствующих наращиванию наступательного порыва советских воинов. Одно из них — Всеармейское совещание редакторов военных газет.

В постановлении ЦК ВКП(б) от 24 мая 1943 года указывалось на возрастание роли фронтовых, армейских и дивизионных газет. В этой связи ГлавПУ ознакомилось с деятельностью журналистских кадров, начиная с дивизионок. Это была большая работа: в то время в действующей армии издавалось 13 фронтовых и 128 армейских и корпусных газет.

Военные журналисты готовились в Ивановском военно-политическом училище, которое летом 1942 года произвело первый выпуск. Курсанты, а это, как правило, были заместители редакторов армейских газет, прошли четырехмесячную учебу. Второй набор состоялся в ноябре. Инструктируя нас по поводу учебного плана, А. С. Щербаков говорил:

— Люди подобраны на курсы политически подготовленные, они имеют в подавляющем большинстве опыт газетной работы в гражданских условиях. Поэтому им нужна прежде всего военная подготовка.

Училище успешно справилось с поставленной задачей, и мы располагали теперь резервом газетных работников, чтобы удовлетворить запросы политорганов действующей армии. Признаться, было приятно слышать, когда проверявшие докладывали начальнику ГлавПУ о том, что сотрудники газет в основном подобраны и расставлены правильно и ответственные редакторы с начала войны почти не менялись. Вместе с тем проверка показала, что некоторые газеты не проявляют должной боевитости, не оказывают той помощи командирам, политработникам, агитаторам, всем воинам, которой те ждут от них, а политорганы недостаточно уделяют внимания руководству печатью.

К примеру, на Волховском фронте газета «Фронтовая правда» отставала от жизни и не пользовалась авторитетом у читателей. На ее страницах не публиковались статьи о боевом опыте, о практике партийно-политической работы. 12―27 января 1943 года войска фронта участвовали в наступательной операции, а газета не дала ни одного поучительного материала о действиях воинов в этом наступлении. Авторского актива редакция не имела. Между тем никто из руководителей политуправления фронта работой газеты не занимался.[57] Газета «Вперед за Родину» Северо-Кавказского фронта не обобщала многогранного опыта внутрипартийной жизни и идейно-политического воспитания личного состава. Ее страницы заполнялись перепечатками из центральной прессы.

Многие недостатки объяснялись тем, что политорганы слабо руководили газетами, особенно дивизионными, порой даже забывали пригласить редактора на совещание, где шла речь о принципиальных вопросах жизни и боевой деятельности частей и соединений. А это приводило к тому, что газеты подчас оказывались в стороне от событий, публиковали устаревшие материалы. Некоторые редакции не опирались на военкоровский актив, игнорируя это важнейшее условие повышения роли красноармейских газет.

Ознакомясь с результатами проверки органов печати, Александр Сергеевич согласился с предложением управления агитации и пропаганды о проведении трехдневного Всеармейского совещания редакторов фронтовых, армейских и части дивизионных газет. На совещание приглашались также заместители начальников отделов агитации и пропаганды политуправлений фронтов и инструкторы по печати политотделов армий.

На совещании, начавшем работу 13 июля, с докладами выступили редакторы фронтовых газет Центрального, Волховского и Западного фронтов. На меня большое впечатление произвел доклад подполковника Н. С. Потапова — редактора газеты «Красная Армия» Центрального фронта. Он убедительно показал, как на ее страницах освещались боевое мастерство и героизм воинов в ходе Сталинградской битвы, как готовились материалы под рубрикой «Перекличка бронебойщиков» накануне сражения на Курской дуге. Редакция ввела своеобразную Доску почета под названием «Герои борьбы с немецкими танками. Слава отважным истребителям!», где ежедневно публиковала фамилии отличившихся воинов, предоставила страницы для выступления артиллеристов, минеров и пехотинцев, которые делились опытом борьбы с «тиграми» и «пантерами». Все мы с большим интересом слушали докладчика. И каждому становилось ясно, как много может сделать газета в деле мобилизации личного состава на выполнение боевых задач, поставленных командованием.

Замечу, что в период контрнаступления войск фронта на орловском направлении, когда враг дрогнул и покатился на запад, содержание материалов в «Красной Армии» сразу же изменилось. «Не отставать от танков», «Снайпер в цепи наступающих», «Как был разгромлен опорный пункт противника» — эти и другие статьи и корреспонденции помогали бойцам и командирам овладевать опытом наступательных боев. В марте 1944 года А. С. Щербаков поддержит ходатайство Военного совета 1-го Белорусского фронта (бывшего Центрального) о награждении этой газеты орденом Красного Знамени.

Всего на Всеармейском совещании выступило 22 человека, которые высказали практические советы и предложения, как лучше выполнить постановление ЦК партии от 24 мая 1943 года.

После совещания руководство печатью заметно улучшилось. Военные советы и политорганы стали регулярно заслушивать редакторов, повысили требовательность к работникам печати, их военно-политической и журналистской подготовке. Газеты теперь доставлялись на передовую наряду с продовольствием и боеприпасами. По рекомендации Главного политического управления на многих фронтах состоялись совещания редакторов армейских и дивизионных газет, а затем и семинары с сотрудниками дивизионок.

Усилило руководство печатью Главное политуправление, направляя в войска обзоры фронтовых и армейских газет. Его примеру следовали и политуправления фронтов. За два месяца после Всеармейского совещания политуправление Степного фронта разослало семь обзоров на армейские газеты. Укреплялись связи редакций с читателями: в армейской газете «За правое дело» с июля по декабрь 1943 года выступило 657 военкоров, в том числе красноармейцев — 152, сержантов — 248, офицеров — 257. Армейская газета «Боевое знамя» за август, сентябрь и октябрь 1943 года получила 798 писем, из них 618 опубликовала.[58] Возросла оперативность газет в освещении жизни и деятельности войск. Более квалифицированно пропагандировался боевой опыт подразделений и частей.

По мере продвижения Красной Армии на запад задачи армейской печати усложнялись.

— В ближайшее время, — говорил Александр Сергеевич, — перед газетами возникнут новые вопросы. Надо быть к ним готовыми. — И он предложил организовать курсы усовершенствования военных журналистов при Высших всеармейских военно-политических курсах с шестимесячным сроком обучения по специальной программе.

— В данное время, — говорил А. С. Щербаков, — учебный план должен больше отражать задачи ближайшего будущего. Мы должны вооружить работников печати глубоким пониманием интернациональных задач армии, а также знаниями, которые потребуются, когда Красная Армия выйдет за пределы государственных границ.

Курсы работали успешно и сделали три выпуска.

А. С. Щербаков участвовал в деятельности ГКО и Ставки ВГК, где утверждались замыслы и планы стратегических операций и кампаний, отвечавшие военно-политическим целям войны, имел постоянные контакты с начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза А. М. Василевским. Все это помогало видеть главное, четко определять важнейшие направления работы политорганов и партийных организаций.

Александр Сергеевич, разумеется, не раскрывал до поры до времени никаких планов и замыслов Ставки, но давал нам принципиальные указания, на каких участках и когда сосредоточить основные усилия Главного политуправления. «Где труднее, там и наше место», — говорил он.

Наши повседневные деловые связи с Главным оперативным управлением Генштаба позволяли конкретизировать задачи и планировать оказание помощи политорганам тех фронтов и армий, которым предстояло проводить крупнейшие наступательные операции, быть, как говорится, на острие главного удара. Деловые связи и контакты ГлавПУ РККА с Генеральным штабом, другими органами управления способствовали дружной совместной работе по инспектированию войск, подготовке их к наступательным операциям и накапливанию резервов.

Мне представляется необходимым еще раз подчеркнуть, что каждая групповая командировка наших работников на фронт или несколько фронтов была органически связана с военно-стратегической обстановкой и планами Ставки. Главное политическое управление не шло в хвосте событий, а вместе с Генштабом, в контакте с ним, активно готовило эти события. Мы жили потребностями действующей армии, чувствовали, как говорится, ее пульс.

При выезде на фронт группу тщательно инструктировал начальник ГлавПУ или его заместитель. Ее работа четко планировалась с учетом задач, решаемых войсками. Каждый работник знал, что он должен делать: проверить исполнение соответствующих решений ЦК ВКП(б) и ГКО, требований приказов Верховного Главнокомандующего или директив Главного политического управления, в чем помочь политоргану, командиру, первичной партийной организации.

Стилем работы представителя ГлавПУ было начинать изучение состояния дел с роты, батальона, первичной организации, находившихся на передовой. На общение с бойцами, командирами и политработниками войск первого эшелона отводилась основная часть времени. Через призму их политико-морального состояния, их готовности к бесстрашной борьбе с врагом рассматривалась деятельность политорганов, делались выводы как о слабостях, так и о положительных моментах в партийно-политической работе. И конечно же, оказывалась практическая помощь военным советам, командирам и политорганам.

Так было еще в зимнюю кампанию 1942/43 года. Политбюро ЦК ВКП(б), ГКО и Ставка ВГК признали тогда необходимым «считать предстоящую операцию в районе Сталинграда главным мероприятием до конца 1942 года на всем советско-германском фронте, сосредоточив на ней основное внимание и усилия партии, правительства и всего советского народа».[59]

Разумеется, в то время мы не знали этого решения. Но основная часть аппарата ГлавПУ около трех месяцев по указанию А. С. Щербакова находилась на сталинградском направлении, активно решая вопросы политического обеспечения как подготовки, так и хода операции. Летом же 1943 года в полном соответствии с решениями Ставки основное внимание было сосредоточено на Воронежском, Центральном и Степном фронтах.

В годы войны наши товарищи были на всех стратегических направлениях, оказывая помощь политорганам в подготовке и проведении фронтовых и армейских операций. По-деловому решали проблемы в войсках такие работники ГлавПУ, как Д. И. Афанасьев, А. Ф. Баев, А. Я. Баёв, Б. Н. Георгиевский, В. X. Гриневич, Б. И. Захаров, В. В. Золотухин, Н. Д. Казьмин, Ф. М. Константинов, К. Ф. Марченко, А. А. Царицын и многие другие. Все мы помнили слова Александра Сергеевича Щербакова о том, что своевременный контроль и оказание помощи — святая святых в деятельности Главного политического управления.

Должен сказать, что ГлавПУ не посылало политорганам каких-либо директив об организации политической работы, будь то в обороне или наступлении. Осуществлялось живое руководство — через своих представителей, перед которыми нередко ставил задачи сам начальник Главного политуправления.

Перед выездом на эти фронты инспектора, агитаторы, инструкторы в деталях изучили опыт партийно-политической работы, приобретенный в сражениях под Сталинградом. Затем с ними встретился начальник Главного политического управления. Запросто и доброжелательно беседовал он с отъезжающими товарищами. Убедительно говорил о возрастающей экономической и военной мощи страны, о превосходстве Красной Армии над силами врага.

— Мы теперь, — говорил он, — выпускаем больше танков, самоходных артиллерийских установок, самолетов различного назначения, чем противник. Наш Т-34 превосходит немецкие танки по маневренности, ИС-2 — по мощности вооружения, а штурмовик Ил-2 вообще не имеет себе равных.

Надо было видеть, с каким удовлетворением он говорил об этом и настойчиво советовал широко пропагандировать в войсках достижения оборонной промышленности.

Александр Сергеевич сообщил, что по решению Ставки войска Центрального и Воронежского фронтов после длительного зимнего наступления перешли к преднамеренной обороне.

— Ваша задача, — продолжал он, — состоит в том, чтобы помочь политически обеспечить это решение. Главное — мобилизовать весь личный состав на создание непреодолимой обороны и подготовку к решающим сражениям с захватчиками. Начать нужно, как всегда, с коммунистов и комсомольцев.

Начальник ГлавПУ поручил проверить, как работают первичные и ротные парторганизации после постановления ЦК ВКП(б) от 24 мая 1943 года, особенно по поддержанию высокой бдительности у воинов и воспитанию у них ненависти к врагу. Он сослался при этом на такой пример. На одном из фронтов провели опрос 700 бойцов и офицеров. 686 опрошенных сообщили о зверствах, учиненных фашистами над их родными.

— О таких фактах должны знать все бойцы и командиры, — сказал А. С. Щербаков.

Он напомнил требования первомайского приказа Верховного Главнокомандующего о том, чтобы все воины без устали совершенствовали боевое мастерство, а командиры становились мастерами вождения войск, умелыми организаторами взаимодействия всех родов войск.

Было условлено, что о работе в войсках (а она, как всегда, организуется совместно с политуправлениями фронтов) старшие групп должны докладывать начальнику Главного политуправления телеграммами через каждые 10 дней.

Выезжающую на Центральный фронт группу возглавил заместитель начальника оргинструкторского отдела полковник В. М. Краскевич — подготовленный и опытный политработник. Он несколько лет командовал ротой на Дальнем Востоке и зарекомендовал себя прекрасным воспитателем красноармейцев и младших командиров. Затем окончил Военно-политическую академию имени В. И. Ленина и работал в политорганах войск, а перед войной был назначен инструктором оргинструкторского отдела Главного управления политической пропаганды. Владимир Михайлович с большой ответственностью относился к любому заданию, глубоко вникал в существо партийно-политической работы в в войсках, проявлял должную принципиальность. И когда возникла необходимость назначить заместителя начальника отдела, то было решено остановиться на кандидатуре В. М. Краскевича. Время показало, что выбор был сделан правильный.

Другие группы, выезжающие в войска, возглавили: на Воронежский фронт — заместитель начальника управления агитации и пропаганды генерал-майор В. С. Веселов, на Степной фронт — заместитель начальника управления кадров генерал-майор Н. А. Романов.

Наши товарищи работали на фронтах более месяца.

Подготовка глубоко эшелонированной обороны в сравнительно короткий срок потребовала огромных затрат физического труда. И люди отдавали все силы, сооружая днем и ночью полевые укрепления. Сотни тысяч воинов перелопачивали мозолистыми руками горы тяжелого грунта. Они рыли окопы, траншеи, ходы сообщения, укрытия для техники и орудий, строили блиндажи и землянки, оборудовали наблюдательные и командные пункты, устанавливали проволочные заграждения, создавали противотанковые узлы и районы. Войска буквально зарывались в землю.

В этих условиях использовались все формы партийно-политической работы: собрания, митинги, беседы, пропаганда опыта передовиков, личный пример коммунистов и комсомольцев…

Командиры и политработники напоминали воинам:

— Лезьте глубже в землю! Земля — наша лучшая броня! Из укрытий легче поразить противника…

Об объеме земляных работ красноречиво говорят цифры: к началу битвы было оборудовано в районе Курского выступа восемь оборонительных полос и рубежей общей глубиной до 300 километров, а в полосах только Центрального и Воронежского фронтов отрыто до 10 тысяч километров траншей и ходов сообщения.[60]

Из коротких докладов работников ГлавПУ можно было заключить, что военные советы, командиры и политорганы настойчиво готовят войска к отражению наступления противника. Упор делался на освоение опыта взаимодействия сил в бою; на умелую организацию огня, своевременный маневр огневыми средствами; на создание мощной противотанковой обороны. От генерала до рядового — готовились все, осваивая опыт минувших боев, учились правильному сочетанию оборонительных действий с решительными контратаками.

Успешные действия войск в решающих боях во многом зависели от идейной закалки бойцов и командиров. По указанию А. С. Щербакова в соединениях и частях Воронежского, Центрального и Степного фронтов впервые за время войны начали проводиться плановые политические занятия с красноармейцами и младшими командирами, а с офицерами и генералами — марксистско-ленинская подготовка. Тематика занятий была разработана Главным политическим управлением, она отвечала актуальным задачам дня. Представители ГлавПУ во многих дивизиях и полках инструктировали руководителей политзанятий, читали лекции. Они проводили семинары командного состава, на которых изучались ленинские идеи о защите социалистического Отечества, указания ЦК ВКП(б) и приказы Верховного Главнокомандующего. И конечно, каждый из наших товарищей стремился побеседовать с бойцами на переднем крае.

Внимание командиров, руководителей политорганов обращалось на изучение опыта партийно-политической работы как в оборонительных, так и в наступательных операциях. Проводилось инструктирование парторгов и комсоргов батальонов и рот. Продолжалась работа по созданию полнокровных партийных и комсомольских организаций в подразделениях. Партийные организации отбирали в партию наиболее активных воинов, отличившихся в минувших боях. К началу июля 1943 года по сравнению с апрелем того же года количество коммунистов в войсках, действующих в районе Курского выступа, возросло за счет приема на 26 процентов, а комсомольцев — на 54 процента.[61]

Энергичные меры по укреплению партийного влияния во взводах, расчетах и экипажах повышали боеготовность частей и соединений в целом и, как показали дальнейшие события, явились важным условием, обеспечившим несокрушимый боевой дух бойцов и командиров.

Политорганы учили парторгов и комсоргов вдумчивому подходу к воспитанию воинов, их психологической подготовке, с тем чтобы не допустить каких-либо негативных явлений, в частности «танкобоязни» и «самолетобоязни».

По тем же докладам работников ГлавПУ было видно, что военные советы и политуправления Воронежского, Степного и Центрального фронтов принимали действенные меры по обеспечению морально-психологической стойкости войск. Буквально во всех частях, включая тыловые, были проведены занятия по изучению методов борьбы с танками противника. Подготовлены и выпущены памятки пехотинцам, артиллеристам, бронебойщикам по уничтожению вражеских танков и штурмовых орудий, а также листовки, содержащие советы, как бороться с новыми танками гитлеровцев. В войсках широко использовался апрельский номер журнала «Агитатор и пропагандист Красной Армии», в котором был опубликован материал об уязвимых местах танка «тигр».

Военный совет Воронежского фронта поддержал инициативу воинов, начавших движение за рост мастеров истребителей танков. На этом фронте был проведен слет истребителей танков, на котором пехотинцы-бронебойщики и артиллеристы обменялись боевым опытом.

Итак, командиры, политорганы и партийные организации настойчиво добивались всесторонней подготовки частей и соединений к предстоящим ожесточенным боям, хорошо понимая, что эти бои потребуют от каждого воина колоссального напряжения моральных и физических сил.

Из событий того времени память сохранила еще один, на мой взгляд, примечательный эпизод. Как-то поздно вечером я приехал к А. С. Щербакову, чтобы доложить очередные приказы по личному составу.

— Присаживайтесь, — сказал он, подняв взгляд от документов. — Прошу подождать несколько минут — дочитаю бумагу с Центрального фронта.

Ждать пришлось недолго. Александр Сергеевич обладал способностью быстро схватывать суть написанного и читал очень быстро. Перевернув последнюю страничку донесения, он как бы поделился впечатлением:

— Комсомольцы проводят полезную работу с письмами, на собраниях их обсуждают. Это живое дело, а значит, и польза будет…

А речь шла вот о чем. На Центральном фронте все чаще практиковали коллективное чтение писем, поступавших на передний край обороны. Зачитывали не только наказы от трудовых коллективов, но и письма родных и близких воинов (разумеется, с разрешения адресата). Во многих подразделениях состоялись открытые комсомольские собрания с повестками дня: «Как мы выполняем наказы родных?» или «Письма родителей». Когда бойцы слышали, что деревня, где вырос их боевой товарищ, сожжена дотла, а его сестренку угнали в Германию, то восприятие бесчинств, творимых фашистами, становилось зримее и острее. Тут уж и впрямь вскипала ненависть к врагу, руки тянулись к курку и штурвалу…

Об эмоциональном воздействии этих собраний свидетельствует участник Курской битвы, в то время заместитель по политчасти командира 16-го танкового корпуса, а ныне генерал-майор в отставке А. А. Витрук, опубликовавший свои воспоминания в «Военно-историческом журнале». Он рассказал, в частности, о командире танка Т-34 младшем лейтенанте А. Н. Столярове, который 6 июля в одном бою уничтожил две самоходки «фердинанд», затем два танка, а третий танк таранил и сам погиб смертью героя. «Уже потом, — вспоминает А. А. Витрук, — в обгоревшем, исковерканном танке нашли случайно сохранившийся планшет Столярова, в нем — неотправленное письмо. На тетрадном листе он писал ровным, убористым почерком: „Сейчас иду в бой. Будь уверен, отец, твой сын честно выполнит свой долг…“ На треугольничке адрес: „Гомельская область, Уваровичский район, поселок Октябрьский“. Фамилии получателя не было.

Сейчас нет возможности сказать с полной определенностью, почему письмо осталось неотправленным. Не исключено, что прозвучал сигнал к бою, как пишут авторы книги „Гвардейская танковая“. Но, по моему глубокому убеждению, более вероятно другое… Гомельская область в июле 1943 года еще была оккупирована. Выходит, младший лейтенант писал письмо отцу, не имея возможности отправить его. Но тогда какой же смысл? И тут возникает вопрос, чрезвычайно важный с точки зрения действенности политико-воспитательных мероприятий. Надо полагать, что комсомольское собрание с повесткой дня „Письма родителей“ сыграло свою роль. Под его сильным впечатлением у Андрея Столярова возникло желание написать домой, но он некоторое время не брался за карандаш — отправлять-то письмо некуда. А перед первым в жизни боем у него появилась острая потребность хотя бы мысленно поговорить с отцом и как бы дать ему клятву».[62]

Когда я прочел эти строки в журнале, то в памяти отчетливо прозвучал голос Александра Сергеевича: «Это дело живое, а значит, и польза будет».

Известно, что в ходе оборонительных боев на Курской дуге наши войска выдержали невиданный по силе натиск врага, измотали его, заставив израсходовать значительную часть резервов. Именно этой цели и добивалась Ставка, принимая решение о преднамеренной обороне, ставшей неотъемлемой частью стратегического плана, основу которого составляло решительное контрнаступление в районе Курска, а затем общее наступление советских войск силами сразу нескольких фронтов.

В ожесточенном сражении наши воины проявили беспримерный подвиг, показав превосходство над врагом. Их высокое ратное мастерство, железная воля, стойкость и героизм стали одним из главных факторов одержанной победы. И, как всегда, коммунисты были там, где решалась судьба боя, операции. В крупнейшем встречном танковом сражении под Прохоровкой, где 12 июля сошлись в общей сложности 1200 танков и самоходных орудий, коммунисты шли впереди, воодушевляли всех личным примером. И здесь уместно отметить, что партийная прослойка в танковых частях на Курской дуге составляла 40―45 процентов.

Еще шли оборонительные бои на Курской дуге, а 11-я гвардейская армия и Брянский фронт, поддержанные авиацией, по указанию Ставки уже 12 июля перешли в контрнаступление, которое успешно развивалось. В эти дни А. С. Щербаков пригласил к себе начальников управлений и организационно-инструкторского отдела Главного политуправления. Он определил конкретные задачи партийно-политической работы на новом этапе Курской битвы. Теперь главное внимание обращалось на то, чтобы наращивать наступательный порыв войск. Надо было оперативно решать вопросы, связанные с расстановкой кадров политработников, с заменой выбывших из строя парторгов, комсоргов и агитаторов, с укреплением ротных парторганизаций, и в первую очередь в танковых, стрелковых и специальных подразделениях.

— Прошедшие бои показали, — говорил Александр Сергеевич, — что наш командир, наш боец, наше оружие неизмеримо выше фашистских. И это особенно надо подчеркивать при организации воспитательной работы…

Начальник Главного политического управления подчеркивал, что политорганы должны поддерживать постоянные контакты со штабами, своевременно реагировать на возникающие «узкие места». Недопустимо, в частности, отставание дивизионных газет от продвижения войск, как это случилось в ходе контрнаступления под Сталинградом.

Особое внимание А. С. Щербаков обратил на организацию эвакуации раненых с поля боя. Забота о них, как он подчеркивал, имеет огромное моральное значение. Поэтому политорганы, особенно тыловых частей, обязаны оказывать всемерную помощь медицинской службе, добиваться, чтобы она работала четко, слаженно. Александр Сергеевич с возмущением в голосе спрашивал:

— Разве допустимо, чтобы раненый долго ждал медицинской помощи?

Он подошел к карте, посмотрел на нее молча. Я понял, что разговор о раненых его сильно взволновал и он хотел успокоиться. Обращаясь к Иосифу Васильевичу Шикину, сказал:

— Надо как-то передать товарищам Веселову, Краскевичу и Романову о новых моментах в партийно-политической работе на период наступления. А вопросы, относящиеся к Главному политуправлению, решить без промедления…

Через 4―5 дней войска Воронежского и Степного фронтов также начали контрнаступление.

Под напором наших сил враг вынужден был повсеместно отступать. 5 августа советские войска освободили Орел, Белгород, а 23 августа очистили от захватчиков Харьков. Так закончилась Курская эпопея.

Историческая битва под Курском явилась одним из решающих событий Великой Отечественной и всей второй мировой войны. В ходе оборонительных и наступательных сражений советские войска разгромили до 30 отборных дивизий, из них 7 танковых и моторизованных. Противник потерял более полумиллиона человек, до 1500 танков, 3000 орудий и более 3700 самолетов.[63] «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой», — отмечал И. В. Сталин. Гитлеровское командование вынуждено было перейти к стратегической обороне. Здесь был навсегда развеян миф, созданный фашистской пропагандой, что будто бы лето — время побед германской армии.

Вскоре в Главном политическом управлении мы подводили итоги партийно-политической работы в летних операциях. С сообщениями выступили почти все наши офицеры, участвовавшие в Курской битве. Мне отчетливо запомнились основные выводы.

Указывалось, что в условиях наступательных действий войск очень важно сохранить боевитость самого политоргана, призванного со знанием дела, конкретно и непрерывно руководить партийно-политической работой в армии, соединении. Речь шла о продуманной расстановке сил политотдела, о его связях и контактах со штабом, с политработниками частей, об оперативной информации, о средствах передвижения и т. д. В этом отношении положительно отмечалась деятельность политотдела 61-й армии. Еще перед началом наступления начальник политотдела полковник К. А. Зыков правильно расставил людей. В дивизии первого эшелона он направил по два работника политотдела, в дивизии второго — по одному. Небольшая часть работников была послана в органы и учреждения тыла. Все они должны были ежедневно докладывать в политотдел о проделанной работе и о положении дел в частях. 3―5 офицеров политотдела оставались в резерве на КП армии.

Полковник Зыков всегда был в курсе оперативной обстановки. При необходимости он принимал меры по устранению «узких мест», посылая в то или иное соединение работников, находившихся в резерве. И конечно же, информировал аппарат политотдела о новых задачах. Все это позволяло политоргану целенаправленно строить работу по выполнению боевого приказа.

Слов нет, расстановка сил политоргана зависит от многих факторов, в том числе и от знания его начальником деловых качеств политработников в дивизиях и полках. Тут, как говорится, рецепта на все случаи фронтовой жизни дать невозможно — нужен творческий подход. Одно очевидно: продуманной, обоснованной расстановки офицеров политорганов надо добиваться.

Выступающие отмечали, что военные советы и политорганы оперативно решали вопросы, связанные с заменой выбывших в бою партийно-политических работников. Фронтовые и армейские резервы политсостава вполне обеспечивали потребности в этом отношении.

И еще. На протяжении всего периода наступления политорганы заботились об укреплении первичных и ротных партийных организаций. Этому способствовала тяга передовых, сознательных воинов соединить свою судьбу с ленинской партией. Лишь в июле на Воронежском фронте было подано 23 846 заявлений о приеме в партию.[64] В ходе боевых операций принимались меры к возрастанию партийной прослойки в передовых отрядах и штурмовых группах.

Новая структура партийных организаций полностью себя оправдала. Парторгам нередко удавалось проводить партийные собрания в ротах и даже батальонах, подводить итоги боевого дня, ставить задачи перед коммунистами и добиваться их авангардной роли, рассматривать заявления о приеме в партию. На партийных и комсомольских собраниях зачастую присутствовали представители политорганов, в том числе Главного политического управления.

Впервые на Воронежском, Центральном и Степном фронтах стали подбирать резерв парторгов и комсоргов. Их учили в запасных частях. Вскоре эта инициатива была распространена на всю действующую армию.

Опыт Курской битвы свидетельствовал о возрастающей роли агитаторов. Они были важным звеном в идейно-политическом воспитании воинов. Политорганы обеспечивали их материалами о героических подвигах бойцов, о боевых успехах соседей, сводками Совинформбюро. В короткие периоды затишья, как правило ночью, агитаторов собирали в батальонах, иногда даже в полках, и ставили перед ними очередные задачи.

Широкий размах получили митинги. Они подчас возникали стихийно, особенно при освобождении населенных пунктов, нередко проводились в батальонах и ротах. В Белгороде, Орле и Харькове на массовых митингах выступали командующие армиями и фронтами, члены военных советов, начальники политорганов, офицеры и бойцы, представители местного населения. Эмоциональное воздействие митингов было необычайным. Воины клялись в кратчайшие сроки очистить родную землю от ненавистных захватчиков.

Повысилась и роль печати в ходе наступления. Отмечалось, что политотделы дивизий, военные советы и политорганы армий и фронтов стали больше издавать листовок и плакатов. К примеру, политотдел 8-й стрелковой дивизии оперативно выпустил плакат, текст которого гласил: «Честь и слава сержанту Носкову, уничтожившему два немецких танка и сбившему из противотанкового ружья вражеский самолет. Товарищи бойцы, уничтожайте фашистскую технику, как отважный воин Носков».[65] Политотдел 13-й армии, как только подводил итоги за день, сразу же издавал листовки, которые широко использовались в агитационной работе. Более оперативно стали освещать подвиги и боевой опыт воинов дивизионные и армейские газеты.

Наконец, в ходе наступательных операций проводилась идейно-политическая работа с населением освобождаемых городов и сел. Сотни агитаторов и пропагандистов, члены военных советов, начальники политорганов выступали с докладами о положении на фронтах Великой Отечественной войны, о состоянии тыла, о дружбе народов, о внешней и внутренней политике партии. Политорганы оказывали помощь в создании местных органов власти, в подборе руководящих кадров, в разъяснении постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1943 года «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации». С населением проводилась культурно-просветительная работа — демонстрировались кинофильмы, давались концерты художественной самодеятельности. Вторые эшелоны войск оказывали колхозникам помощь в уборке урожая, в строительстве и ремонте домов.

Подводя итоги партийно-политической работы, мы, конечно, выявляли и недостатки. Отмечалось, в частности, что политорганы все еще мало уделяют внимания партийным и комсомольским организациям противотанковых частей и артиллерии в целом; некоторые политорганы в ходе операций были слабо осведомлены об оперативно-тактической обстановке, что сказалось на их практической работе, часть политотделов дивизий и бригад по-прежнему не справлялась с оформлением и выдачей партийных документов вновь принятым в партию.

Главное политическое управление позаботилось о том, чтобы опыт партийно-политической работы, накопленный в ходе гигантской битвы на Курской дуге, стал достоянием всех политорганов и партийных организаций. В этих целях широко использовалась печать. Политическая работа в наступлении всесторонне анализировалась на фронтовых совещаниях.

Войска Воронежского, Степного и Центрального фронтов, выполнявшие задачи, поставленные Ставкой ВГК, по освобождению Левобережной Украины, оставались в центре внимания Главного политического управления. С конца августа там работали группы наших офицеров. Они на месте помогали политорганам в главном — в наращивании наступательного порыва воинов.

Красная Армия на широком фронте подходила к Днепру. Понятно, что форсирование такой крупной водной преграды сопряжено с огромными трудностями. Было известно, что враг создавал по западному берегу Днепра сплошные укрепления. Гитлер после Сталинграда и Курска хотел любыми средствами поддержать престиж вермахта. Он хвалился перед своими генералами, что днепровские позиции неприступны. «Скорее Днепр потечет обратно, — говорил он, — нежели русские преодолеют его».

Между тем Ставка требовала форсировать Днепр с ходу, захватывать и укреплять плацдармы на его правом берегу. Нужна была большая материальная и духовная подготовка войск к такой сложной операции.

Помнится, в начале сентября, ночью, А. С. Щербаков вызвал к себе И. В. Шикина и меня. Не успели мы закрыть за собой дверь кабинета, как он жестом пригласил нас к карте и карандашом стал показывать.

— Видите линию фронта на вчерашний день? У себя небось не отметили… — заметил он и продолжал: — Что из этого следует? А то, что скоро нашим войскам придется форсировать Днепр, а впереди еще много других водных преград. Так вот, — продолжал Александр Сергеевич, — завтра выйдет директива Ставки, подписанная товарищем Сталиным, о том, чтобы за форсирование крупных рек и закрепление на плацдармах представлять воинов к наградам, а за форсирование Днепра ниже Смоленска — к присвоению звания Героя Советского Союза.

Он помолчал, как бы желая понять наше отношение к этой информации, посмотрел на карту и продолжал:

— Сейчас же надо связаться с начальниками политуправлений фронтов или членами военных советов, а также с руководителями наших групп и дать указание об организации разъяснения бойцам и офицерам положений этого важного документа.

Военные советы и политорганы развернули широкую работу в связи с директивой Ставки. Исходя из обстановки, использовались все формы и методы для морально-психологической подготовки офицеров и бойцов к такой ответственной задаче, как форсирование Днепра. Партийные и комсомольские организации проводили собрания, обсуждали задачи коммунистов и комсомольцев. Укреплялись партийные организации полков и дивизий, предназначавшихся первыми форсировать Днепр. При политотделах этих дивизий создавался резерв политработников батальонного звена и парторгов рот.

Большое внимание уделялось агитаторам. Войска наступали. Агитаторы полков и политотделов дивизий безвыездно находились в боевых порядках частей. И все же военные советы и политуправления Воронежского, Степного и Центрального фронтов посчитали необходимым провести с помощью работников ГлавПУ серию однодневных семинаров с агитаторами. Их обеспечили новыми материалами о выдающихся успехах Красной Армии, об умелых и героических действиях частей и подразделений; памятками с требованиями Боевого устава пехоты о форсировании водных преград.

Руководитель группы ГлавПУ — начальник отдела агитации полковник Н. Д. Казьмин доложил А. С. Щербакову о том, что на Степном фронте за минувшую неделю провели семинары агитаторов и лекторов политотделов армий, на которых разъяснялась директива Ставки о поощрениях за форсирование Днепра. Кроме того, работники ГлавПУ выступили с докладами о славных победах Красной Армии и очередных задачах политической агитации, об успехах в работе тыла страны и постоянном наращивании оснащения войск новой боевой техникой и оружием.

Проведены также семинары агитаторов дивизий и полков в 53-й и 57-й армиях. С ротными агитаторами велось индивидуальное инструктирование, а где позволяла обстановка — побатальонно и реже — в масштабе полка. Проведены совещания с редакциями армейских и редакторами дивизионных газет.[66] И так было и на других фронтах.

Во второй половине сентября войска Центрального, Воронежского, Степного и Юго-Западного фронтов начали выходить к Днепру, пройдя с боями почти 300 километров. Передовые отряды приступили сразу же, с ходу, к форсированию реки, используя подручные средства. Проявляя чудеса храбрости, советские воины под огнем врага преодолели эту водную преграду, зацепились за правый берег и развернули бои за расширение захваченных плацдармов.

Помнится, в донесениях, поступивших из войск, начальник Главного политуправления отметил активную роль в организации переправ через Днепр групп офицеров политуправлений фронтов. Они устанавливали связь с партизанами, с населением, с их помощью находили подручные материалы для изготовления плотов и других переправочных средств. Во многих районах к моменту выхода войск к реке уже были доставлены бревна, бочки, рыбацкие лодки. Будучи уполномоченными военных советов на переправочных пунктах, офицеры политуправлений вместе с командирами организовывали переправу войск, наводили порядок и дисциплину. Александр Сергеевич с удовлетворением отметил и то, что при форсировании Днепра командные пункты армий, корпусов и дивизий переносились на правый берег, как только часть их сил и средств переправлялась на плацдармы, а политорганы переправлялись с частями первого эшелона.

— Это в значительной степени укрепляет моральный дух воинов, — говорил он. — И этот опыт надо учесть — впереди еще немало водных преград.

В битве за Днепр героизм наших воинов был поистине массовым. Ныне подсчитано, что 2438 наиболее отличившихся солдат, сержантов, офицеров и генералов были удостоены звания Героя Советского Союза, а десятки тысяч воинов — других государственных наград. Я был свидетелем разговора по телефону А. С. Щербакова с генералом армии Н. Ф. Ватутиным, в конце которого начальник Главного политуправления советовал командующему Воронежским фронтом «не скупиться на награды достойным героям». Запомнилась такая деталь. Положив трубку, Александр Сергеевич с большой теплотой отозвался о Н. Ф. Ватутине, а затем похвалил начальника политуправления этого фронта С. С. Шатилова за то, что четырем отважным гвардейцам, совершившим подвиг, было направлено письмо Военного совета с поздравлением.

После войны это письмо мне попалось в Центральном архиве Министерства обороны. Оно адресовано четырем воинам-комсомольцам из роты автоматчиков 51-й гвардейской танковой бригады рядовым В. Н. Иванову, Н. Е. Петухову, В. А. Сысолятину и И. Д. Семенову. Они добровольно вызвались первыми переправиться через Днепр в Букринской излучине вместе с партизаном-проводником, устроили в тылу противника перестрелку, отвлекая на себя внимание, что позволило всей роте в предрассветной мгле переправиться без потерь на правый берег и закрепиться. «Ваша героическая переправа через Днепр, — отмечал Военный совет фронта, — цепкое закрепление на правом берегу, готовность, не щадя жизни, отстаивать каждый клочок отвоеванной родной земли и неукротимо двигаться все дальше вперед на запад служит примером для всех воинов.

Так надо выполнять воинский долг, нашу священную клятву Родине…

Благодарим за честную солдатскую службу. Желаем дальнейших боевых успехов».[67]

Мне остается добавить, что всем четырем гвардейцам за проявленные отвагу, мужество и инициативу было присвоено звание Героя Советского Союза.

На огромном протяжении от Лоева до Запорожья армии Центрального, Воронежского, Степного и Юго-Западного фронтов в ходе стремительного наступления захватили 23 плацдарма на правом берегу Днепра, сорвав планы гитлеровского командования отсидеться за линией Восточного вала. К концу сентября почти вся Левобережная Украина была освобождена от захватчиков. Такой огромный успех был обеспечен высоким морально-политическим состоянием бойцов и командиров, возросшим боевым мастерством. 18 октября 1943 года «Правда» писала: «Сражение за Днепр приняло поистине эпические размеры. Никогда еще не выделялось из множества храбрых советских воинов столько сверх-храбрых. Красная Армия, давшая уже миру столько примеров воинской отваги, словно превосходит самое себя…»

«Святая святых в нашей работе — контроль и оказание помощи», — любил напоминать офицерам и генералам Главного политуправления А. С. Щербаков. И напоминал часто. Однако в его устах эти слова не звучали дежурной фразой, не были данью модным изречениям. Неукротимая энергия и железная воля Александра Сергеевича проявлялись и в том, что, приняв решение, он не забывал его, не останавливался на полпути к цели и доводил начатое дело до конца, невзирая на трудности и другие возникавшие задачи. Исполнение всех директив по важнейшим аспектам партийно-политической работы, подписанных А. С. Щербаковым, обязательно проверялось. И так же непременно оказывалась помощь на местах, решались организационные, кадровые и другие вопросы на уровне Главного политуправления, а если возникала необходимость, то и в Центральном Комитете партии или ГКО.

Наши работники выезжали в войска как с целевой установкой — проконтролировать выполнение такой-то директивы, — так и для комплексных проверок. Иногда проверки приурочивались к подготовке крупных мероприятий, проводимых в Москве. Так, например, было, когда А. С. Щербаков предложил управлению агитации и пропаганды провести сборы агитаторов, работающих среди бойцов нерусской национальности.

У генерал-лейтенанта И. В. Шикина это решение вызвало некоторое недоумение. И казалось, что понять его можно: ведь только в мае закончились сборы полковых и дивизионных агитаторов, где обсуждались и формы работы с воинами нерусской национальности. Проведение же в столице нового мероприятия потребовало бы больших усилий по его подготовке, предварительного изучения положения дел в войсках. Но Александр Сергеевич не согласился с доводами управления агитации и пропаганды, посчитав, что эта проблема заслуживает специального обсуждения и контроля, а агитаторы среди воинов нерусской национальности — особой помощи.

Офицеры управления агитации и пропаганды оперативно провели надлежащую подготовку. Почти на всех фронтах, кроме Ленинградского, Волховского и Карельского, работали группы ГлавПУ, изучали исполнение политорганами директивы о работе с бойцами и младшими командирами нерусской национальности.

План сборов, проведенных с 15 июля по 5 августа 1943 года, предусматривал и обмен опытом работы, и чтение лекций, и встречи с видными деятелями партии и государства. Значительно больше, чем на сборах полковых и дивизионных агитаторов, отводилось времени на культурно-просветительную работу с участниками, на организацию их досуга. Например, планировалось показать им больше кинофильмов.

На сборы из действующей армии вызвали 123 агитатора, представлявшие двадцать четыре национальности нашей страны. Все они были штатными работниками политорганов дивизий, армий и фронтов. Каждый из них получил лист с вопросами, на которые нужно было ответить… В то время анкетирование было делом необычным, новым. Некоторые наши товарищи высказывались отрицательно, считая его проявлением бюрократизма. Они говорили, что, кроме лишних бумаг и дополнительной «бухгалтерии», анкеты ничего не дадут. Но Щербаков не разделял этой точки зрения.

— Опрос поможет нам, — говорил он, — лучше понять настроения бойцов нерусской национальности, выявить интересующие их вопросы, учесть их затруднения в агитационной работе и предложения в наш адрес. Что же тут плохого? В чем усматривается бюрократия?

Обобщенные данные оказались очень интересными как для анализа уровня подготовки агитаторов, так и для выявления характерных трудностей в агитационной работе с бойцами на переднем крае. Один из пунктов анкеты был сформулирован так: «Какие вопросы чаще всего задают вам на беседах?» Большинство участников сборов в различных вариантах написали: «Почему мы не наступаем?», «Коминтерн распущен, а как же быть с лозунгом „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“?», «Как надо рассматривать сейчас рабочий класс Германии?», «Откроется ли когда-либо второй фронт?», «После разгрома фашистов будем ли воевать против Японии вместе с нашими союзниками?». Эти вопросы сами по себе свидетельствовали о политической зрелости бойцов, их желании как можно скорее разбить фашистов.

Что касается трудностей, с которыми встречаются агитаторы, то они в основном сводились к недостатку литературы на родном языке, да и на русском тоже; малому количеству экземпляров газет на национальных языках, поступавших в роту, батарею. А в графе предложений чаще всего стояла просьба: «Прислать национальные музыкальные инструменты и концертные бригады из республик Средней Азии и Закавказья».

Как мне рассказывал И. В. Шикин, начальник ГлавПУ внимательно прочитал справку о результатах анкетирования и оставил ее у себя, сказав, что она, возможно, пригодится для выступления. Уже сам факт, что Александр Сергеевич вызвался выступать на сборах, говорил о том значении, какое он придавал осуществлению ленинской национальной политики в наших Вооруженных Силах. В своей речи перед агитаторами он говорил:

— Пятьдесят процентов участников нашего сбора — с высшим образованием, сорок пять — со средним. В этом факте отражаются те огромные изменения, которые произошли в стране за годы Советской власти. Они вселяют уверенность, что воспитание воинов нерусской национальности будет еще более активным и идейно более содержательным.

Александр Сергеевич произносил фразы четко, не напрягая голоса и не прибегая к внешним эффектам. Но уже после первых минут аудитория оказывалась полностью во власти его мыслей.

— Вы — интеллигенция братских республик, — обращался он к агитаторам. — Вам понятно, что одно из величайших завоеваний Октября — это дружба народов многонационального Советского Союза, ставшая краеугольным камнем нашего могущества. Сегодня все народы СССР участвуют в борьбе с фашистами. Командиры и политработники отмечают неуклонное повышение боеспособности воинов нерусской национальности, укрепление их политико-морального состояния. Растет число вступающих в партию и комсомол. На Юго-Западном фронте с ноября 1942 года по апрель 1943 года бойцы нерусской национальности от всех вступивших в партию составили 11,5 процента.

Далее начальник ГлавПУ отметил, что одно время необходимость особой агитационной работы с бойцами и младшими командирами нерусской национальности недооценивалась. Теперь положение меняется к лучшему: на языках народов СССР печатаются фронтовые газеты и боевые листки, изданы миллионными тиражами и поступили в войска 318 брошюр и книг, более 360 листовок.

В частях и соединениях стали больше учитываться национальные традиции и обычаи. Там, где позволяет фронтовая обстановка, появились чайханы, в которых красноармейцы могут отдохнуть и поговорить, создана своя художественная самодеятельность. Отличившихся бойцов нерусской национальности все чаще приглашают к себе командиры полков, дивизий, военные советы армий.

Подробно Александр Сергеевич остановился и на недостатках, отметив, что, к сожалению, не всюду наблюдается надлежащий поворот к идейному воспитанию бойцов нерусской национальности. Обращаясь к агитаторам Брянского, Воронежского и Калининского фронтов, он спрашивал:

— Почему на ваших фронтах медленно перестраивается эта работа, почему нет должной настойчивости и целеустремленности? Почему издаваемая литература на национальных языках не доходит до тех, кому она предназначена? Почему не везде умело ведется борьба с различными предрассудками? — И отвечал: — Это происходит, видимо, потому, что вы работаете недостаточно инициативно, а политорганы недооценивают этого вопроса. Прошу вас так и передать своим начальникам.

Александр Сергеевич обратил внимание агитаторов на необходимость воспитания у воинов чувства гордости за принадлежность к Советскому Союзу. Он советовал раскрывать роль русского народа как старшего брата в единой большой семье, особенно в деле разгрома врага, развивать у бойцов стремление к изучению языка Ленина, являющегося средством общения народов страны. В этой связи говорил и о задачах Главного политуправления — больше помогать агитаторам; издать книги, которые пользуются большой популярностью в народе: у грузин — «Витязь в тигровой шкуре», у калмыков — «Джангар», у армян — «Давид Сасунский», у казахов — «Батырлар жыры»…

В заключение начальник ГлавПУ сказал:

— Положение на фронтах значительно улучшилось. Следовательно, для работы агитаторов, как и в целом для идейного воспитания воинов, складываются более благоприятные условия. А как их лучше использовать — многое зависит от вас, товарищи. Агитатор лишь тогда успешно выполнит свой долг, когда станет организатором масс. Постарайтесь подобрать себе помощников, актив, который содействовал бы вам охватить агитацией каждого воина.[68]

4 августа участников сборов принял в Кремле М. И. Калинин. Он выступил с яркой, проникновенной речью, закончил ее словами: «Наша Красная Армия — это единая боевая семья, в которой все народы живут в крепкой, нерушимой дружбе… Эта дружба является верным залогом нашей победы над немецко-фашистскими захватчиками».[69]

Можно себе представить, с каким воодушевлением разъезжались агитаторы в свои дивизии и полки после встреч с М. И. Калининым и А. С. Щербаковым, после бесед с писателями и поэтами К. М. Симоновым, Л. С. Соболевым и А. Т. Твардовским, а также лекций лучших пропагандистов столицы. Участники сборов выступали на многочисленных семинарах ротных агитаторов среди воинов нерусской национальности, встречались с героями боев.

А вскоре в действующую армию начали поступать книги и журналы, национальные музыкальные инструменты. Об этом по просьбе А. С. Щербакова позаботились ЦК компартий союзных республик.

В течение всей войны начальник Главного политуправления Красной Армии держал в поле зрения вопросы воспитания воинов нерусской национальности. При инструктировании групп офицеров, выезжавших в войска, при заслушивании докладов руководителей политорганов на Совете военно-политической пропаганды, при личных встречах с политработниками из действующей армии он всякий раз интересовался состоянием агитации, глубиной ее воздействия на бойцов из союзных республик.

Если контроль и оказание помощи А. С. Щербаков считал «святая святых» в нашей работе, то можно представить, с каким вниманием, я бы сказал, даже с пристрастием, относился он к проверке исполнения постановлений ЦК партии.

В центре внимания политорганов были в то время вопросы, связанные с перестройкой структуры партийных организаций, осуществляемой в соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) от 24 мая 1943 года. Начальник Главного политуправления охотно поддержал полковника В. В. Золотухина, предложившего проверить на двух фронтах деятельность политорганов по руководству первичными и ротными парторганизациями.

— Очень своевременное предложение, — заметил он. — Пора посмотреть, как на деле партийные организации приблизились к бойцам, как политорганы помогают парторгам.

Учитывая, что речь идет о проверке выполнения решений ЦК партии, Александр Сергеевич сказал, что организовать ее надо шире, не на двух, а на четырех-пяти фронтах, а затем провести заседание Совета военно-политической пропаганды.

Масштабность подхода к данной проблеме была понятна. Начальник ГлавПУ с особым интересом вникал в партийную работу в новых условиях. Как-то мне удалось записать беседу Александра Сергеевича с начальником политуправления Брянского фронта А. П. Пигурновым. Выразив удовлетворение ростом численности партийных рядов и увеличением количества ротных и батарейных партийных организаций, он говорил:

— Это хорошо, но только этого мало! Надо, чтобы ротные партийные организации были постоянно жизнедеятельными. Что для этого требуется? Чтобы парторганизация ни часу не оставалась без парторга.

— Парторги рот в бою часто выбывают из строя, они ведь всегда на острие атак, — заметил А. П. Пигурнов.

— Это верно. Именно поэтому надо иметь непреходящий резерв парторгов в полках. Есть ли он у вас?

— Есть, должен быть.

— Должен-то должен, а как на деле? Парторгов надо учить. Он обязан вместе с командиром расставить коммунистов, выделить взводных агитаторов и поставить перед ними задачу, подобрать пограмотнее коммунистов для выпуска в ходе боя молний-листовок «Передай по цепи». Да и других забот у него хватит.

— Перед каждым боем мы расставляем коммунистов и комсомольцев на самые ответственные участки и поручаем им вести за собой бойцов.

— Этого надо добиваться. Вместе с тем парторг должен готовить достойных воинов к вступлению в партию и уметь по уставу оформить прием. Словом, политорганам надо жить дыханием ротной и первичной парторганизаций.

После этой беседы А. П. Пигурнов выражал удивление: до каких деталей доходит начальник ГлавПУ!

Я уже отмечал, что наступательные бои на Курской дуге и Левобережной Украине показали, что новая структура партийных организаций оправдывала себя. К такому же выводу пришли и наши товарищи, проверявшие партийную работу на Ленинградском, Волховском и других фронтах.

Новая структура была более приспособлена к решению задач, стоящих перед войсками, заметно оживилась деятельность первичных парторганизаций, расширился партийный актив, повысилась ответственность коммунистов за состояние дисциплины и боевую выучку личного состава. Отмечалось, что партийные бюро полков, возглавляемые парторгами, стали лучше руководить батальонными и ротными парторганизациями. В батальонах и ротах в перерывах между боями, а также ночью, во время нахождения во втором эшелоне имеется возможность проводить партийные собрания. Более оперативно стали рассматриваться заявления воинов с просьбой о приеме в партию. В ходе августовского наступления 1943 года партийные организации частей, соединений Калининского, Западного, Брянского, Центрального, Воронежского, Степного, Юго-Западного, Южного и Северо-Кавказского фронтов приняли кандидатами в члены партии 113 268 человек, или в два раза больше, чем было принято ими до начала летнего наступления.[70]

Благодаря перестройке структуры парторганизаций партийная работа приблизилась непосредственно к роте, к основной массе воинов, что имело большое значение для наращивания наступательного порыва войск.

Однако проверка выявила и серьезные недостатки: политотделы некоторых соединений медленно перестраивались в новых условиях, когда в ротах не стало штатного политработника, мало помогали парторгам батальонов и рот.

В ходе наступательных боев многие ротные парторганизации распадались из-за больших потерь коммунистов, а батальоны порой оказывались без парторгов. По далеко не полным данным, лишь за два месяца (июнь — июль) в Красной Армии выбыло из строя около двух с половиной тысяч парторгов батальонов и около девяти тысяч парторгов рот, из них треть сменилась дважды.[71]

Ознакомившись с материалами проверки, А. С. Щербаков в начале сентября созвал Совет военно-политической пропаганды. Заседание Совета проходило в том же помещении, как всегда, да и его члены были в основном те же. Но что-то неуловимое изменилось в общей атмосфере их общения. У собравшихся, людей сдержанных и умудренных жизненным опытом, было иное настроение, которое проявлялось и в оживленных приветствиях, и приподнятых комментариях последних новостей с фронта. А известия поступали вновь замечательные: стратегическое наступление Красной Армии успешно развивалось. В конце августа войска Центрального фронта, прорвав мощную оборону противника на реках Сев и Сейм, вышли на территорию Северной Украины. Уже освобождены города Глухов, Кролевец, древний Путивль, который дорог каждому соотечественнику как место исторических событий, рассказанных в «Слове о полку Игореве» — классическом творении о защите родной земли от ворогов. А вчера освобождение пришло и в город Конотоп — крупнейший железнодорожный узел…

Совет заслушал доклады начальников политуправлений Волховского и Ленинградского фронтов К. Ф. Калашникова и Д. И. Холостова и содоклад начальника оргинструкторского отдела ГлавПУ В. В. Золотухина. После обмена мнениями членов Совета выступил А. С. Щербаков. Он отметил, что перестройка партийных и комсомольских организаций предъявляет повышенные требования к политорганам, которые теперь больше, чем когда-либо, должны во всей своей работе опираться на партийные организации. Однако многие из них еще слабо руководят парторганизациями. Дело зачастую сводится к совещаниям вместо живой работы.

Для повышения уровня подготовки парторгов полков начальник Главного политуправления предложил провести при политуправлениях фронтов в течение сентября — октября (ориентируясь по обстановке) 10-дневные сборы по вопросам партийного строительства и практики работы, а с парторгами батальонов подобные сборы провести при политотделах армий в те же сроки; создать в дивизиях постоянный резерв парторгов рот и их заместителей…

Мне запомнилось, что Совет военно-политической пропаганды в своем решении наряду с другими рекомендациями отметил необходимость поднять роль организационно-инструкторских отделов и отделений политорганов, значительно улучшить воспитание партийного актива и его обучение. Запомнилось потому, что уже на следующий день перед управлением кадров Александр Сергеевич поставил задачу подобрать кандидатуры офицеров с большим опытом организационно-партийной работы для укрепления тех политорганов фронтов и армий, где при проверке обнаружилась недостаточная компетентность отдельных оргработников. Он же запросил представить расчет и необходимые документы для введения в состав политотделов дивизий новой штатной должности — старшего инструктора по организационно-партийной работе. Сроки были очень сжатые, и нам пришлось проявить оперативность при выполнении этих заданий.

7 сентября 1943 года начальник Главного политуправления РККА направил в войска директиву «О недостатках в работе политорганов по выполнению Постановления ГКО об упразднении института заместителей командиров подразделений по политической части и Постановления ЦК ВКП(б) о реорганизации структуры партийных и комсомольских организаций в Красной Армии и мерах устранения этих недостатков». Это был один из важных документов Главного политического управления за все время Великой Отечественной войны, концентрирующий результаты глубокого изучения состояния деятельности парторганизаций действующей армии и рекомендаций Совета военно-политической пропаганды. С особой остротой перед политорганами ставилась задача объединения партийных, организационных и идейно-воспитательных мер в целях максимальной мобилизации воинов для разгрома немецко-фашистских захватчиков.

В связи с этим документом у меня состоялся интересный разговор с начальником политуправления Южного фронта М. М. Прониным. Мы были с ним добрыми друзьями и часто советовались. Здесь я не могу удержаться от небольшого экскурса в прошлое, чтобы рассказать об одной постоянной страсти Михаила Михайловича — увлечении военной историей.

Как-то еще до войны меня вызвали в отдел пропаганды и агитации Главного управления политической пропаганды РККА как начальника Военно-политического училища имени В. И. Ленина. Закончив дела, я зашел к Пронину, который тогда возглавлял организационно-инструкторский отдел. На его рабочем столе лежал раскрытый том Военной энциклопедии, изданной в 1914 году. Перехватив мой удивленный взгляд, Михаил Михайлович сказал:

— Лучше бы нам надо изучать военную историю в учебных заведениях. Столько в ней интересного, поучительного и для нашего времени! Вот послушай, как энциклопедия объясняет «нравственный элемент в военном деле»: «Высокий подъем нравственных сил, увлечение какой-либо мыслью… помогут легко перенести физические невзгоды, совершить огромный переход, пробежать значительное пространство перед ударом в штыки и т. п.».[72]

— Все это так, но в современных условиях…

Но Пронин не дал закончить мысль:

— Слушай дальше, не перебивай. «Значение нравственного элемента на войне так велико, что Наполеон выразился: успех на войне зависит на 3/4 от нравственного элемента и лишь на 1/4 от материального… Нравственное превосходство войск является плодом соответствующего воспитания или следствием ряда предшествовавших подвигов». Тут не все абсолютно верно. Но сколько мыслей! Ведь и Ленин обращал внимание на необходимость изучения истории, подчеркивал ее прямую связь с воинским воспитанием.

Позже, когда мы работали с М. М. Прониным бок о бок, я убедился, что увлечение военной историей помогает ему в делах. И еще врезалась в память черта стиля его работы: спокойно обдумать задание, разложить все по полочкам и методично выполнять принятый план.

Вот эта методичность четко была видна и в рассказе Пронина о работе по реализации директивы ГлавПУ РККА. Он предложил членам военных советов и начальникам политотделов армий разработать конкретные меры по ее выполнению, подчеркивая, что этот документ определяет сейчас все содержание работы партийных и комсомольских организаций. Рекомендовал начальникам политотделов армий непосредственно самим разъяснить директиву всем работникам политорганов, потребовал, чтобы ее содержание знали все политработники, парторги и комсорги батальонов, а парторги рот — в части, их касающейся. Если позволит обстановка, директиву обсудить на партсобраниях первичных организаций, где с докладами обязал выступить руководящих работников. В управлениях штабов армий директиву довели до коммунистов лично члены военных советов, они же сделали доклад о роли офицеров в воспитании личного состава.

Мы долго беседовали с М. М. Прониным в тот вечер. Он поделился интересным наблюдением: в армии значительно быстрее, чем в мирное время, идет омоложение состава коммунистов. И это обязывает постоянно искать возможности организации обучения и воспитания партийного актива, особенно парторгов батальонов и рот.

— И мы убедились, — говорил он, — что наиболее действенный метод — это практический показ, практическая помощь на месте со стороны политработников. Но больше всего осложняют подготовку и воспитание партийных руководителей огромные потери парторгов рот и батальонов в наступательных боях. Мы добиваемся, чтобы у них было по два заместителя, чтобы резерв парторгов был укомплектован за счет возвращающихся из госпиталей активистов и наиболее грамотных коммунистов тыловых и обслуживающих подразделений. Так что забот хватает. Но какие бы трудности ни были, важно одно — парторганизации батальонов показывают высокую жизненность и каждодневно мобилизуют бойцов на разгром врага. А это — главное…

А. С. Щербаков любил прозу и поэзию, театр и музыку, хорошо понимал силу воздействия художественных образов на умы и души людей. При всегдашней занятости Александр Сергеевич находил время для встреч с композиторами и артистами, писателями и поэтами, помогал им принципиальной, но тактичной критикой, добрым советом, дружеским участием. Он ненавязчиво направлял их усилия в нужное русло.

Особую, надо сказать, привязанность А. С. Щербаков питал к литераторам. Как известно, в 1934 году он был избран секретарем Союза советских писателей. Ему тогда было всего тридцать три года, но широкая эрудиция и организаторский талант помогли Александру Сергеевичу завоевать авторитет и уважение в писательской среде. Лучшее свидетельство тому — письма великого пролетарского писателя А. М. Горького и его отзыв на рецензию, написанную А. С. Щербаковым на роман Авдеенко. Чтобы представить, о чем идет речь, приведу лишь выдержки из этой развернутой рецензии, тем более что высказанные в ней мысли не потеряли своего значения и в наше время.

«Дорогой т. Авдеенко!

Вы настаивали, чтобы к Вашему роману было отношение строгое. Именно поэтому я буду писать так, как считаю необходимым.

Начну с самых существенных замечаний.

1. Художественное произведение о пятилетке не может претендовать на значительность (я уже не говорю о таком произведении, которое собирается быть непревзойденным в ближайшие 3―4 года), если в этом произведении более или менее развернуто не отображена героическая и руководящая роль партии. В Вашем романе эта роль показана слабо. Вы скажете: а Дубров, Старожилов, секретарь парткома? Да, но этого мало, во-первых, и действуют они часто не так, как это бывает на деле, во-вторых.

Фронт врагов на строительной площадке представлен куда более ярко и выпукло. Тут есть прямые агенты иностранного капитала; филиал мощной организации вредителей, опутавшей своими сетями как центральные учреждения, так и стройку; белогвардейские агенты, опирающиеся на контрреволюционное казачество и кулаков… — все это часто показано ярко, выпукло.

Что им противопоставлено? Дубров, начальник строительства, — фигура недоработанная, не яркая, схематичная; секретарь парткома — фигура еще более бледная. Старожилов — действительно подлинный коммунист, вдумчивый, делающий огромную черновую работу партии. Еще две-три фигуры. А как действуют коммунисты? Вот Дубров едет уговаривать казаков дать хлеб для стройки. Вместо кропотливой организаторской и разъяснительной работы с его стороны следуют окрики и рукоприкладство, чем, естественно, сейчас же воспользовались контрреволюционные элементы…

Еще одна существенная деталь: у Вас на протяжении первых месяцев стройки (в романе это занимает 5 или 6 глав) вообще нет коммунистов, кроме Дуброва. Между тем в действительности было не так: партия, начиная такие стройки, с самых первых дней сколачивает на них ядрышко коммунистов, которое затем, как правило, вырастает в мощную организацию. И вот вам фактическая справка: на Магнитострое (на материале которого Вы пишете роман) на первое января 1930 г. было 103 коммуниста — правда, на производстве из них работало немного. На 1 января 1932 года коммунистов на строительстве было уже более 5000. ЦК ВКП(б) послал на руководящую партийную работу на Магнитку более 50 человек крупных партийных работников — большинство из них было послано в течение первых полутора лет. Стало быть, как ни слаба была партийная организация в первые дни строительства, Дубров был не одинок…

Мой первый совет Вам: сделайте коммунистов более живыми и яркими, а роль партийной организации более выпуклой. В романе у Вас уже имеется ряд эпизодов (например, роль партийной организации в продвижении предложения Корабельникова), которые, будучи развернуты более ярко, выдвинут партийную организацию и коммунистов на место, какое они занимали в действительности…»[73]

Алексей Максимович Горький познакомился с этой рецензией и счел необходимым написать Александру Сергеевичу:

«Тов. Щербакову.

Ваше письмо Авдеенке, дорогой мой товарищ, я прочитал с чувством глубокого удовлетворения, с радостью. Вы написали деловитую, убедительную рецензию в хорошем, подлинно литературном тоне. Это возбуждает у меня крепкую надежду на то, что молодая наша литература найдет, в лице Вашем, крепкого, толкового, заботливого руководителя. Вы понимаете, как необходим такой руководитель, партиец-большевик, Вы видите, что критика наша все еще не учитель… И дружески отмечая правильность взятой Вами линии, я нимало не боюсь „захвалить“ Вас, „испортить“».[74]

Когда ЦК ВКП(б) назначил А. С. Щербакова заведующим культпросветотделом ЦК партии, без освобождения от обязанностей секретаря Союза писателей, Алексей Максимович писал ему: «Дорогой Александр Сергеевич — не скрою, очень удручен Вашим назначением в Культпроп. Конечно — дело необходимое, с литературой тесно соприкасается и давно требует энергичных работников, — людей, которые имеют определенное представление о социалистической культуре, о методах ее развития. Но боюсь, что новая, сложная работа отнимет у Союза писателей две трети, а то и всю Вашу энергию. В Союзе Вы оказались на месте, быстро приобрели авторитет культурного руководителя и друга дела… То, что Вы не совсем уходите из Союза, несколько утешает меня… И — все-таки — тревожно».[75]

Понятно, что писатели и поэты знали Александра Сергеевича, дорожили его мнением и шли к нему. Мне пришлось быть свидетелем его разговоров с А. А. Фадеевым, К. М. Симоновым, И. Г. Эренбургом, М. А. Шолоховым и многими другими литераторами.

Как-то раз в приемной Александра Сергеевича я встретил А. А. Фадеева, возглавлявшего многие годы Союз писателей СССР. Он стоял озабоченный, держа в руках сигнальный экземпляр толстого журнала — то ли «Знамени», то ли «Нового мира», что, впрочем, не так уж существенно. Мы поздоровались. Александр Александрович рассказал о последней поездке на фронт, о встречах с фронтовыми журналистами, а затем, заметив, что я с любопытством смотрю на журнал, сказал:

— Что ни говорите — удивительных способностей этот человек! Здесь примерно триста страниц. Находилось все это у Александра Сергеевича не более двух часов, а замечаний — и очень существенных! — он сделал столько, что впору весь номер переверстывать… И это после того, как редакция вычитала и все проверила.

Хочется сказать хотя бы несколько слов о А. А. Фадееве. Он выезжал в действующую армию и с автоматом на шее лазил по окопам и ходам сообщения переднего края. Возвращаясь, часто рассказывал нам о работниках печати того фронта, где был.

Нередко А. С. Щербаков расспрашивал А. А. Фадеева, над чем работают писатели, что появится в печати в ближайшее время. Однажды, когда речь зашла о поэзии, он сказал, что ему понравились «Ленинградцы, дети мои!» Джамбула и «Слово о 28 гвардейцах» Николая Тихонова.

Как-то Александр Сергеевич спросил меня:

— А что вам известно о Шолохове, где он?

Признаться, ничего вразумительного на этот счет я ответить не мог.

— Я вас очень прошу, поинтересуйтесь, пожалуйста, где он и что с ним.

М. А. Шолохов в первые дни войны послал телеграмму Наркому обороны, в которой сообщал, что в любой момент готов стать в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии и до последней капли крови защищать социалистическую Родину. В июле 1941 года он появился в Москве и вскоре опубликовал в «Красной звезде» очерк «В казачьих колхозах», в котором шла речь о мирном хлеборобском труде, но автор отражал глубокую заботу своих односельчан о судьбе Родины. Настроение колхозников убедительно отразил восьмидесятитрехлетний казак Исай Маркович Евлантьев: «Дед мой с Наполеоном воевал и мне, мальчишке, бывало, рассказывал. Перед тем как войной на нас идтить, собрал Наполеон ясным днем в чистом поле своих мюратов и генералов и говорит: „Думаю Россию покорить, что вы на это скажете, господа генералы?“ А те в один голос: „Никак невозможно, ваше императорское величество, держава дюже серьезная, не покорим“. Наполеон на небо указывает, спрашивает: „Видите на небе звезду?“ „Нет, — говорят, — не видим, днем их невозможно узрить“. „А я, — говорит, — вижу. Она нам победу предсказывает“. И с тем тронул на нас свое войско. В широкие ворота вошел, а выходил через узкие, насилушки проскочил. И провожали его наши до самой парижской столицы. Думаю своим стариковским умом, что такая же глупая звезда и этому германскому начальнику привиделась, и как к выходу его наладят — узкие ему будут ворота сделаны, ох узкие! Проскочит, нет ли? Дай бог, чтобы не проскочил! Чтобы другим отныне и до веку неповадно было».[76]

Позднее была опубликована статья Михаила Александровича в «Красной звезде» под названием «Гнусность». Она гневно осуждала варварские действия фашистов, выставлявших впереди цепей своих солдат наших женщин, стариков и детей. Затем он продолжительное время в Москве не появлялся — находился на фронте как корреспондент «Красной звезды».

Не успели мы всерьез заняться поисками пропавшего автора «Тихого Дона», как звонит Александр Сергеевич:

— К вам зайдет Шолохов, разберитесь, что с ним и как, а я, когда освобожусь, вам еще позвоню.

Часа через полтора появляется Михаил Александрович Шолохов — в стоптанных сапогах, изношенной шинели, в какой-то истрепанной шапке, еле державшейся на голове.

— Что случилось, Михаил Александрович?

— Да вот, как-то так получилось: никто меня не признает, аттестатов у меня нет. С питанием, правда, проще — где кухня, там и накормят.

Оказалось, что Шолохов был на фронте, так сказать, «на птичьих правах» и около года не получал ни копейки. Мы уж не стали вдаваться в подробности, как все это получилось, узнали только, что Шолохов оставил родную свою Вешенскую вместе с отступающими частями Красной Армии. Попросили мы интендантов обмундировать его и выдать зарплату как военному корреспонденту «Красной звезды», оформили присвоение воинского звания и уже тогда представили Александру Сергеевичу.

Они встретились тепло. А. С. Щербаков, улыбаясь, встал, вышел из-за стола навстречу гостю. Они крепко пожали друг другу руки, как старые друзья. Мне не видно было лица Михаила Александровича, я стоял за его спиной, но, когда А. С. Щербаков пригласил нас сесть, я обратил внимание, что оно покрылось румянцем. Михаил Александрович как-то с трудом отодвинул тяжелый стул, еще постоял немного и молча сел. Видно было, как взволнован Шолохов.

— Мне рассказали, — начал Александр Сергеевич, — что вы испытывали на фронте трудности. Это совсем неоправданно. Зачем же вы так?

— Да что вы, Александр Сергеевич, в такое время — до себя ли?.. Было — и прошло. Теперь все вопросы решены. Спасибо вашим товарищам, — он кивнул в мою сторону, — приняли меня как родного — вымыли, выгладили, одели. Вроде опять на казака стал похож… — и откровенно рассмеялся.

Потом был интереснейший разговор двух умудренных жизнью людей. Александр Сергеевич поблагодарил Шолохова за статью «Наука ненависти», заметив, что такие публикации имеют большое значение, помогают общему делу, а затем поинтересовался, как оценивает Михаил Александрович настроения бойцов.

О настроениях фронтовиков М. А. Шолохов рассказывал восторженно. Тепло отозвался и о небольших книжках для чтения в окопах, издаваемых ГлавПУ. Говорил о юморе и сатире, необходимых солдату. А. С. Щербаков положительно высказался о «Василии Теркине» А. Т. Твардовского. М. А. Шолохов поддержал это мнение. И так же с одобрением отозвался о пьесе «Фронт» А. Е. Корнейчука. Беседа незаметно перешла к положению в стране. Александр Сергеевич коротко рассказал об успешном развитии промышленности на востоке, о том, что эвакуированные заводы уже начинают выпускать продукцию.

— Скоро, — говорил он, — мы будем иметь много самолетов и танков.

Мне тогда казалось, что такая информация очень необходима М. А. Шолохову, она его самого воодушевляла. На фронте он не мог знать такие конкретные данные. Затем разговор переключился на сроки открытия второго фронта. М. А. Шолохов, слушая Александра Сергеевича, хмурился и, когда собеседник умолк, махнул рукой и сказал:

— Сдержим гнев, будем политиками.

Эту фразу я тогда понял так: черт с ними, обойдемся, своими силами уничтожим фашистов и всем покажем, что такое Советская страна.

А. С. Щербаков деликатно поинтересовался, над чем работает писатель. Михаил Александрович как-то смутился и уклонился от прямого ответа.

Позднее мы несколько раз встречались с М. А. Шолоховым и вспоминали с улыбкой его «незаконное» пребывание на фронте…

В начале войны имя поэта и специального корреспондента «Красной звезды» Константина Симонова мало кто знал. Но вскоре читатели заметили и полюбили его лирические стихи, очерки и корреспонденции, в которых чувствовались суровая правда войны и дыхание боя. Заметил талант молодого спецкора и А. С. Щербаков. Однажды, очевидно после разговора с А. А. Фадеевым, он пригласил К. М. Симонова на беседу. Вот как рассказывает сам писатель об этой встрече в опубликованном дневнике «Разные дни войны»:

«…В „Красную звезду“ вдруг позвонил Фадеев и сказал, что меня хочет видеть Щербаков. По какому поводу, объяснять не стал, просто дал телефон.

Я позвонил. Меня соединили с Щербаковым. Щербаков спросил: могу ли я к нему сейчас приехать? Через полчаса я был у него в здании МК, около Каретного.

Разговор оказался таким же неожиданным, как и вызов. Незадолго перед тем я сдал в издательство „Молодая гвардия“ книгу стихов… Примерно за неделю до вызова к Щербакову я имел беседу в издательстве, в ходе которой мы, как говорится, не пришли к соглашению. Большинство лирических стихов, включенных мною в первый раздел книги — не то пятнадцать, не то семнадцать, — редактор, а вернее, издательство не рисковало печатать…

Придя к Щербакову и поздоровавшись с ним, я с удивлением увидел, что у него на столе лежит та самая рукопись моих стихов, которую я сдал в издательство. Она могла перекочевать к нему только оттуда; второй экземпляр рукописи оставался у меня, а других не было…

— …Давайте поговорим о ваших стихах. Вы ведь сдали книгу в „Молодую гвардию“?

Я сказал, что да, сдал.

— Мы их оттуда затребовали, посмотрели… Мы тут почитали, — сказал Щербаков… — Так против каких же стихотворений они возражают? — спросил Щербаков и пригласил меня сесть к столу рядом с ним. — Давайте посмотрим их…

Мы стали листать рукопись. Стихотворение за стихотворением, останавливаясь на каждом, против которого возражали в редакции. И каждый раз о каждом из них Щербаков говорил, что, по его мнению, это можно печатать.

— Значит, все? — спросил Щербаков, когда мы добрались до конца.

— Все.

— Мы поговорим с издательством, — сказал Щербаков. — Я думаю, они согласятся с нами, что все это можно напечатать. Таким образом, вопрос исчерпан…

Удивленный и обрадованный таким оборотом разговора, я поблагодарил за поддержку…

О Щербакове от причастных к литературе людей я слыхал разное — и хорошее и плохое. Но на меня в ту первую с ним встречу он произвел впечатление сердечного человека, чуть-чуть стесняющегося собственной сердечности».[77]

Беседы Александра Сергеевича с А. А. Фадеевым, М. А. Шолоховым, К. М. Симоновым, другими писателями отражали отношение партии к творческой интеллигенции, внимание и тонкое понимание их труда, заботу о них.

Глава пятая. «Наша сила в правде»

«О ПИРОГАХ И ПЫШКАХ, СИНЯКАХ И ШИШКАХ». — НОВЫЕ ЗАДАЧИ ПОЛИТИЧЕСКОГО РУКОВОДСТВА. — «КУЛЬТУРНАЯ АРМИЯ КУЛЬТУРНОГО НАРОДА». — КОГДА ОТКРОЮТ ВТОРОЙ ФРОНТ? — ОСВОБОДИТЬ РОДНУЮ БЕЛОРУССИЮ. — ХЛЕБ И СОЛЬ БОЛГАРСКОГО НАРОДА. — РАПОРТА ДАЛЬНЕВОСТОЧНИКОВ. — БЕРЕЖНО ОТНОСИТЬСЯ К ЛЮДЯМ. — «ВЫ ЧИТАЛИ РОМАН СТЕПАНОВА „ПОРТ-АРТУР“?» — «А. В. СУВОРОВ — РЕФОРМАТОР В ОБЛАСТИ ВОЕННОГО ДЕЛА». — НЕ ЗАБОЛЕТЬ БЕСПЕЧНОСТЬЮ. — ПОСЛЕДНИЕ ШАГИ К ПОБЕДЕ

Хорошо помню торжественное заседание Московского Совета депутатов трудящихся, которое проходило 6 ноября 1943 года в Большом Кремлевском дворце. Все присутствующие с особым вниманием слушали доклад И. В. Сталина. У нас были основания радоваться: войска Красной Армии в истекающем году прошли с боями от 500 километров в центральной части советско-германского фронта до 1300 километров на его южном крыле, очистив почти две трети родной земли, которую терзали захватчики. У всех на лицах улыбки, сияющие глаза, отражающие радостное возбуждение. Многие пожимали друг другу руки, переглядывались. А когда в докладе пошла речь о «пирогах и пышках, синяках и шишках», то под сводами дворца раздались громкие аплодисменты. Рабочие и инженеры, генералы и офицеры, академики и артисты — все дали волю переполнявшим их чувствам. Люди в едином порыве поднялись с мест и подались вперед, как стебли пшеницы под напором ветра. Такого открытого ликования мне давно не доводилось видеть.

Доклад И. В. Сталина транслировался по радио, и на следующий день только и были разговоры об успехах на фронте, об освобождении Киева. Подъем чувствовался необыкновенный. Люди прониклись еще большей верой, что долгожданная победа не за горами. И с утроенной энергией трудились для ее приближения.

1944 год начался стратегическим наступлением советских войск на Правобережной Украине и поражением немецко-фашистских войск под Ленинградом. Город Ленина был окончательно избавлен от блокады.

В Главное политуправление вернулись с Ленинградского фронта все, кому пришлось работать в блокадном городе. Среди них Михаил Александрович Миронов — начальник отдела пропаганды — и Иван Митрофанович Науменко — начальник отдела северо-западного направления управления кадров. Они больше других там находились, оказывая помощь политорганам.

М. А. Миронов — небольшого роста, ладный, подтянутый, подчеркнуто вежливый — был человеком обаятельным. Запомнились его темно-серые глаза и загадочная улыбка, которая почти не покидала лица. Он хорошо знал марксистско-ленинскую теорию. До войны преподавал историю партии в Военно-политической академии, имел звание доцента. Дело свое Михаил Александрович горячо любил и умело спорил с любым оппонентом.

С живым интересом слушали офицеры и бойцы его выступления на политические темы. Нередко он начинал беседу с частного факта, завладевал аудиторией, а затем доходчиво разъяснял принципиальные положения политики партии. Говорил всегда образно, избегал казенных фраз, прибегал к народным пословицам, поговоркам, интересным построениям речи. И мысли, излагаемые им, легко западали в душу слушателя.

Михаил Александрович от природы был наблюдательным человеком, умел подмечать характерные явления в войсковой жизни. Эти наблюдения придавали злободневность и остроту его беседам и докладам. Слушая Миронова, я каждый раз удивлялся: откуда у этого скромного, тихого, порой застенчивого человека появляется на трибуне столько энергии? Это был настоящий пламенный трибун.

Находясь на переднем крае обороны, Михаил Александрович много работал с агитаторами частей и подразделений. Не случайно начальник политуправления Ленинградского фронта П. А. Тюркин просил почаще присылать М. А. Миронова.

Несколько другого склада был И. М. Науменко. Он отличался аккуратностью в работе, принципиальностью в оценках людей и своих поступков. Одной из главных задач отдела было знать кадры политработников до замполита полка включительно. Иван Митрофанович знал на Ленинградском фронте политработников и батальонного звена. Он на месте помогал политуправлению лучше организовать работу отдела кадров, показывал пример изучения политсостава непосредственно в бою. Это был коммунист с высоким чувством ответственности и удивительного трудолюбия.

А. С. Щербаков не раз говорил о том, что мы обязаны лучше знать настроения и нужды той категории командиров и политработников, которые непосредственно организуют жизнь, быт, боевую деятельность бойца. Именно так и поступал Иван Митрофанович. Он принципиально реагировал на недостатки, будь это в воспитании личного состава, его материальном обеспечении или в других областях. При необходимости ставил вопросы перед политорганами и военными советами армий и фронтов. Начатое дело доводил до конца.

В подготовке и проведении Корсунь-Шевченковской операции (24 января — 17 февраля 1944 года) участвовала большая группа инспекторов, лекторов и агитаторов, которую возглавил начальник управления агитации и пропаганды, заместитель начальника Главного политического управления генерал-лейтенант И. В. Шикин.

Я встретился с ним в первый день после возвращения с Украины. Усталый, но очень довольный, он говорил об исключительном наступательном порыве воинов, которые в условиях ранних оттепелей и весенней распутицы мастерски били врага.

— Нам удалось, — подчеркнул Иосиф Васильевич, — в период подготовки организовать изучение опыта политического обеспечения наступательных операций весной 1943 года. Тогда тоже люди шли вперед на пределе физических возможностей…

С чувством выполненного долга он рассказывал о том, какие доклады прослушали работники политуправления и штаба фронта, политотделов и штабов армий, какие семинары проводились с командным и политическим составом в полках и батальонах, как готовили агитаторов, какое внимание уделялось парторгам рот, расстановке партийного актива.

— А в ходе боев все наши товарищи находились в частях и подразделениях, помогая политорганам наращивать наступательный порыв…

Из рассказа И. В. Шикина сам собой напрашивался вывод: успеху операции в немалой степени способствовала партийно-политическая работа.

Умение предвидеть события, строить работу так, чтобы ничто не застало тебя врасплох, — важнейшая черта стиля партийного руководителя. Этими качествами в полной мере обладал Александр Сергеевич Щербаков. Он и работников ГлавПУ учил жить не только сиюминутными интересами, а непременно думать о завтрашнем дне, заглядывать далеко вперед.

Должен сказать, что с приходом А. С. Щербакова Главное политическое управление, его аппарат ни разу не были поставлены перед сколько-нибудь значительными обстоятельствами, требовавшими принимать какие-то экстренные меры, решать крупный вопрос, что называется, впопыхах. Так было и с наступлением нового этапа войны, когда нашим войскам предстояло освобождать от фашистских захватчиков народы Юго-Восточной и Центральной Европы.

Я уже упоминал, что еще зимой 1943 года А. С. Щербаков дал задание начать переподготовку военных журналистов с учетом действий наших войск за рубежами нашей Родины. При этом он напомнил положение Ленина о том, что без журналистского аппарата ни одно массовое движение обойтись не может в сколько-нибудь цивилизованной стране.[78] Еще только освободили Левобережную Украину, а начальник ГлавПУ предложил работникам аппарата подумать о трудностях в партийно-политической работе, с которыми столкнутся наши войска, например, в Польше или Чехословакии, и внести предложения о подготовке политорганов к деятельности в новых условиях.

Задание это было сложным, опыта никакого. Наши товарищи посмотрели соответствующую литературу, посоветовались с политуправлениями фронтов и внесли три предложения. Во-первых, провести совещание руководящих политработников фронтов по вопросу о работе политорганов в условиях действий войск на территории других стран (для подготовки материалов к совещанию предлагалось создать группу из работников ГлавПУ, а также просить принять в ней участие членов Совета военно-политической пропаганды); во-вторых, отделу по работе среди войск противника принять меры по обеспечению политорганов необходимыми печатными материалами для работы за рубежом; в-третьих, управлению кадров выявить и взять на учет политработников как в действующей армии, так и в тылу, владеющих польским, румынским, чешским и словацким языками.

А. С. Щербаков согласился с предложением.

Прошло не так много времени, и мы убедились, насколько своевременно А. С. Щербаков нацелил нас на подготовку к решению интернациональных задач.

События на фронте развивались успешно. Стратегическая инициатива была полностью у советского командования. Наши войска подходили к государственным границам на широком фронте. Части Красной Армии форсировали реку Прут и 27 марта вступили на румынскую территорию с задачей преследовать противника до полного его разгрома и капитуляции.

Перед военными советами, политорганами, партийными и комсомольскими организациями вставали совершенно новые задачи большой политической важности. Нужно было обратить особое внимание на воспитание личного состава войск в духе интернационализма, братской солидарности с трудящимися стран, оккупированных фашистскими войсками. Необходимо было довести до каждого советского воина указание партии о том, что нельзя отождествлять немецкий народ с кликой Гитлера. В перспективе вставала задача воспитания боевого содружества с армиями стран Восточной Европы, которые могут вступить в совместную с нами борьбу против немецко-фашистских захватчиков.

В конце марта 1944 года состоялось Всеармейское совещание руководящих работников политуправлений фронтов, на котором были доведены принципиальные указания ЦК ВКП(б) и Верховного Главнокомандования об интернациональной миссии Красной Армии, ее роли в освобождении европейских стран от немецко-фашистского ига.

— Самое главное сейчас, — говорил на совещании А. С. Щербаков, — это разъяснить личному составу, что мы вступаем на территорию другой страны не завоевателями, а освободителями. Мы выполняем свой интернациональный долг, освобождая народы от гитлеровской тирании.

Начальник Главного политического управления РККА указывал на необходимость серьезного внимания командиров и политорганов к вопросам воспитания политической бдительности, высокой дисциплины и организованности войск на чужой территории, гуманного отношения к населению.

— Нетрудно понять, — говорил А. С. Щербаков, — что воспитание солдата и офицера в духе пролетарского интернационализма имеет особое значение, если учесть, что советские воины своими глазами видели фашистское варварство на своей земле, если учесть, что у многих из них убиты, замучены, искалечены родные и близкие, разрушены их любимые города и села.

Он предложил провести в армиях и фронтовых частях семинары политработников, на которых посоветовал выступить командующим, членам военных советов, начальникам политотделов армий.

В таких семинарах, проходивших на 2-м и 3-м Украинских фронтах, принимали участие работники Главного политуправления. Политическая работа направлялась на полный разгром противника в Румынии, на сочетание высокого патриотизма с интернациональным долгом советского воина, на установление добрых отношений с населением освобождаемой страны, поддержку прогрессивных организаций, выступающих за свержение фашистской диктатуры Антонеску. Главное политуправление обращало внимание политорганов на разоблачение лживой антисоветской пропаганды об «ужасах советской оккупации», о «ссылке румын в Сибирь» и т. п., требовало налаживать контакты с органами административной власти.

Огромное значение для политической работы в войсках и с населением имело постановление Государственного Комитета Обороны, принятое 10 апреля 1944 года. В нем определялись нормы поведения войск на территории Румынии, предусматривалось сохранение органов власти, охранение собственности и имущественных прав граждан. Определялся общий порядок руководства и контроля за деятельностью гражданских органов власти. За все это личная ответственность возлагалась на члена Военного совета фронта. По указанию ГКО Военный совет 2-го Украинского фронта обратился к румынскому населению с воззванием, в котором разъяснялось, что Красная Армия вошла в пределы Румынии не как завоевательница, а как освободительница румынского народа от немецко-фашистского ига.

Постановление имело огромный международный резонанс. Оно продемонстрировало интернациональный характер политики СССР.

Без промедления в войсках развернулась широкая политико-массовая работа с личным составом по разъяснению постановления ГКО от 10 апреля. В свете его требований партийные организации обсуждали свои задачи, то же делали и комсомольские организации.

В конце апреля Александр Сергеевич Щербаков пригласил к себе руководящий состав ГлавПУ. Он кратко подвел некоторые итоги зимней кампании Красной Армии, дал оценку работы управлений и отделов и поставил задачи.

— Не будет преувеличением, — говорил А. С. Щербаков, — если мы отметим возросшую роль Главного политического управления РККА в деле руководства военными советами и политорганами Красной Армии. Аппарат учится работать оперативно.

Мы тогда все подметили этот нюанс: начальник ГлавПУ не сказал, что аппарат научился работать оперативно, а — учится. Таков был подход А. С. Щербакова к оценкам: не переоценивать, а добиваться стремления к дальнейшему подъему уровня работы.

Особое внимание обращалось на повышение бдительности.

— Враг все еще силен и коварен, — напоминал всякий раз Александр Сергеевич, — опасность не миновала…

Он предложил направить работников ГлавПУ на 1-й Прибалтийский, 1, 2 и 3-й Белорусские фронты с задачей разъяснения первомайского приказа Верховного Главнокомандующего, который будет опубликован в печати. В политической работе рекомендовалось шире использовать сообщения Чрезвычайной государственной комиссии о массовом уничтожении женщин, детей и стариков фашистскими палачами в лагерях смерти.

Александр Сергеевич поручил И. В. Шикину инструктирование отъезжающих. Позже нам станет известно: Ставка Верховного Главнокомандования уже в апреле определила, что освобождение Белоруссии явится крупнейшей операцией лета 1944 года.

В первых числах мая работники ГлавПУ выехали на фронты. Они проделали большую работу, связанную с подготовкой к предстоящим боям.

Учитывая возрастающее значение политического руководства войсками на новом этапе войны, ЦК ВКП(б) в мае 1944 года провел совещание членов военных советов фронтов. В канун совещания Александр Сергеевич работал особенно много. И я не переставал удивляться его феноменальной работоспособности. Создавалось впечатление, что начальник ГлавПУ совсем не отдыхает.

На совещание в Москву прибыли члены военных советов фронтов В. Н. Богаткин, Ф. Е. Боков, Н. А. Булганин, П. И. Ефимов, А. С. Желтов, К. В. Крайнюков, Д. С. Леонов, В. Е. Макаров, Л. З. Мехлис, М. В. Рудаков, Н. Е. Субботин, И. З. Сусайков, К. Ф. Телегин, Т. Ф. Штыков. О том, какое большое значение придавалось обсуждаемым вопросам, свидетельствовало то, что в его работе принимали участие члены Политбюро ЦК ВКП(б), ГКО и Ставки ВГК.

На совещании был сделан анализ политической обстановки, складывающейся в связи с вступлением Красной Армии на территорию иностранных государств, намечены новые задачи в деле политического руководства войсками, усиления интернационального воспитания воинов. Отмечалась важность повышения роли членов военных советов в решении больших и сложных задач, стоявших перед Красной Армией на заключительном этапе войны.

Политбюро обязало членов военных советов смелее выдвигать, ставить перед ЦК неотложные вопросы, возникающие в ходе осуществления освободительной миссии, потребовало обстоятельной и своевременной информации ЦК о ходе боевых операций, о жизни войск.

Задачи, поставленные Политбюро ЦК ВКП(б), обсуждались на заседаниях военных советов, в политорганах, на собраниях партийных активов (если позволяла обстановка), в первичных партийных и комсомольских организациях. Проводилась большая работа по воспитанию бдительности и непримиримости к классовым врагам. Войска активно готовились к выполнению освободительной миссии.

В работе Главного политического управления одной из основных задач с весны 1944 года стала подготовка всех звеньев партийно-политического аппарата к практическому осуществлению указаний Центрального Комитета партии по воспитанию войск в связи с их вступлением на территорию иностранных государств. Эти новые задачи отражались в планах работы каждого управления и отдела, занимали важное место на проводимых всеармейских сборах и совещаниях.

В мае было созвано Всеармейское совещание начальников седьмых отделов политуправлений фронтов. Выступавшие товарищи с мест с похвалой говорили о влиянии нашей пропаганды на войска противника, приводили примеры, свидетельствующие о растущем интересе немецких солдат к советским листовкам.

А. С. Щербаков несколько охладил пыл участников совещания.

— У руководителей рейха, — говорил он, — наша пропаганда вызывает беспокойство. Это верно. Они внимательно ее изучают, разрабатывают контрмеры. Следовательно, действенность нашей пропаганды нельзя отрицать. Она имеет влияние на немецкого солдата. Но это прежде всего потому, что Красная Армия бьет врага. Поэтому не будем переоценивать результаты и почивать на лаврах, а будем повседневно совершенствовать наше идеологическое оружие. Как нам действовать в новой обстановке? — ставил вопрос Александр Сергеевич и отвечал: — Убедительно разъяснять, что немцы войну проиграли. Им остается одно: сдаваться в плен. Не следует при этом запугивать немецкого солдата и офицера ответственностью за преступления. Надо показывать, как живут пленные у нас. Показывать без прикрас. Для нас неприемлема любая ложь. Ленин учил: «Никакой фальши! Наша сила в заявлении правды!»[79] В листовках и радиопередачах — доходчиво раскрывать успешное развитие советской промышленности, массового производства вооружений, продовольствия, возрастающую на этой базе мощь Красной Армии.

Далее А. С. Щербаков обратил внимание на то, что необходимо донести до немцев заявление И. В. Сталина: Советское государство не отождествляет гитлеровскую клику и народ Германии. Населению освобождаемых стран разъяснять, что Красная Армия идет в Западную Европу не как завоеватель, а как освободитель народов от гитлеровской тирании.

Начальник Главного политуправления потребовал остро разоблачать фашистскую пропаганду, срывать маску с врага. И сам он показывал пример пропагандистского искусства. Помнится, в докладе на торжественно-траурном собрании, посвященном двадцатой годовщине со дня смерти В. И. Ленина, он едко высмеял заправил гитлеровской Германии, их попытки скрыть свое поражение, объяснить отступление плановым укорачиванием линии фронта. Александр Сергеевич тогда говорил:

— На этот счет есть мудрая русская пословица: «укоротишь — не воротишь». Берлинское радио, — продолжал он, — расписывало ширину и глубину Днепра, высоту его западных берегов, выгодность и неприступность командных позиций немцев на высотах днепровских берегов. На днепровских позициях гитлеровцы намеревались прочно держаться. Но, как говорится, «держалась кобыла за оглоблю, да упала».[80]

В мае же состоялось Всеармейское совещание (второе за время войны) комсомольских работников. После обсуждения конкретных задач комсомольских организаций на новом этапе войны участников совещания принял Михаил Иванович Калинин.

Как всегда, он по-отечески беседовал с молодежью. Михаил Иванович говорил о том, что главная задача комсомола всюду, в том числе и в армии, — воспитание молодежи. В условиях армии воспитание людей дело сложное и тонкое. Офицер-комсомолец должен приучить комсомольцев к строгой дисциплине. Эта задача будет успешнее решаться, если офицера-комсомольца уважают красноармейцы, если он имеет авторитет.

— Как этого лучше добиться? — спрашивал Михаил Иванович и отвечал: — Знанием своего дела, опытом, поведением. Для этого надо постоянно учиться. Желательно, чтобы офицер-комсомолец был более политически грамотным, более культурным. На войне, конечно, трудно учиться, но надо находить для этого возможность. Если человек не будет пополнять знания в трудную минуту, то в другое время, когда работы будет меньше, наверняка скажет, что ему надо отдохнуть.

Всесоюзный староста давал немало других советов комсомольским вожакам. Например, рекомендовал им знать, как работает каждый комсомолец, и ежели он загружен основной военной работой, то не считать его отлынивающим от комсомольских обязанностей. Ведь главная задача сегодняшнего дня — разбить фашистов. Говорил о чести полка, дивизии и перешел к тому, что наши части сражаются за пределами Родины, на румынской земле. Он заметил, что среди населения Румынии распространилось много лжи о Советском Союзе. Некоторая часть населения запугана фашистами, боится нас. Надо показать румынам, как их обманывали, что к ним пришла культурная армия культурного народа, не вмешивающаяся в их государственное устройство.[81] И в заключение от всей души пожелал комсомольским работникам успеха в работе.

Получившие в Москве зарядку комсомольские вожаки под руководством политорганов энергично готовили бойцов к новым боям. На комсомольских собраниях обсуждались задачи, вытекающие из освободительной миссии Красной Армии, о поведении комсомольцев на чужой территории.

А. С. Щербаков постоянно следил за тем, как политорганы претворяют в жизнь указания Политбюро ЦК ВКП(б). В конце июля этот вопрос обсуждался на Совете военно-политической пропаганды. С докладом «О состоянии партийно-политической работы в войсках фронта за пределами Советского Союза» выступил начальник политуправления 2-го Украинского фронта А. Н. Тевченков.

Подводя итоги обсуждения доклада, начальник Главного политуправления подчеркнул, что в условиях победного наступления политорганы должны не ослаблять партийно-политическую работу, не допускать самоуспокоенности и зазнайства, всемерно повышать бдительность.

— Теперь, когда войска находятся за пределами нашего государства, — говорил А. С. Щербаков, — вопросы идейного воспитания должны ставиться с большей остротой. Мы выдержали испытание оружием. Теперь капиталисты будут принимать все меры к тому, чтобы воздействовать на наши кадры со стороны идеологической. Именно поэтому идейно-политическое воспитание личного состава приобретает особое значение, его надо поднять на новую ступень. Политорганам следует с большим вниманием отнестись к работе с офицерами. Известно, что среди них многие поднялись из рядовых, пришедших в армию с предприятий и колхозов. Им надо помочь правильно понять всю сложность политической обстановки, интернациональные задачи Красной Армии. Это преданные Родине люди, но они нуждаются в идейно-политическом воспитании.

Начальник Главного политуправления говорил о той большой ответственности, которая ложится на политорганы за воспитание поступающего пополнения. В армию пришли сотни тысяч призывников из освобожденных от гитлеровских захватчиков районов, в том числе из западных областей Украины и Белоруссии. Они были оторваны от политической жизни страны и находились под воздействием фашистской пропаганды.

— С пополнением требуется продуманная политическая работа, — предупреждал А. С. Щербаков.

Изучение инструкторами ГлавПУ пополнения, прибывшего из Черновицкой области и Молдавской ССР в 28-ю стрелковую дивизию, показало, что призывники — малограмотные люди, напичканные клеветой на Красную Армию. Из прибывших 4022 призывников со средним образованием было лишь 58 человек, по слогам читавших — 1041, умевших расписаться — 1384, совсем неграмотных — 1539.[82] С таким пополнением действительно нужна была популярная, доходчивая и предметная политико-массовая работа.

Обобщенный материал о заседании Совета военно-политической пропаганды был доведен до всех политорганов.

К тому времени шло формирование редакций газет для населения тех стран, которые освобождала Красная Армия. Эта работа проводилась без особых трудностей, так как еще в 1943 году лица, владеющие иностранными языками, были взяты на учет. Это помогло не только создать костяк редакционных коллективов, но и обеспечить войска переводчиками.

По мере освобождения стран в них сразу же начинали выходить массовые газеты, выпускаемые политуправлениями соответствующих фронтов. В Польше издавались «Новая жизнь», «Свобода» и «Свободная Польша», в Румынии — «Свободное слово», в Венгрии — «Венгерская газета», в Германии — «Ежедневное обозрение» и «Немецкая газета».

Кроме того, широко использовались листовки. Только политорганы 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов за пять месяцев (декабрь — апрель) с помощью авиации сбросили на территорию Германии 8,3 млн. листовок с обращением Советского военного командования к немецкому народу, с информацией о положении на фронтах. Широко распространялся приказ № 20 Верховного Главнокомандующего, в котором разъяснялись задачи Красной Армии, разоблачались вздорные росказни — будто мы хотим истребить германский народ. Главное политуправление РККА в помощь войскам издало массовыми тиражами справки о Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии. Газеты и листовки сыграли большую роль в установлении правильных взаимоотношений населения с советскими войсками.

— Это все? — спросил А. С. Щербаков, подписывая последний документ — приказ о присвоении воинских званий большой группе политработников.

— Все, Александр Сергеевич. Разрешите идти?

— Нет, подождите, — ответил он. — Хочу вас попросить выполнить необычное поручение, так сказать, из сферы дел международных. — В голосе его прозвучали шутливые нотки.

— Готов, хотя и не имею дипломатической практики, — в тон ему ответил я.

— Вот в чем дело, — продолжал начальник ГлавПУ уже серьезно. — Корреспондент американской газеты «Торонто стар» Джером Девис прислал золотые часы и письмо, в котором просит передать свой подарок одному из самых храбрых воинов Красной Армии. Свяжитесь с подмосковными или столичными госпиталями и подберите среди раненых достойную кандидатуру. Кроме того, подготовьте подарки и для товарищей по палате…

— Вы намерены сами вручить часы?

— Да, очень хотелось бы в канун Первомайского праздника поздравить раненых, порадовать их подарками…

В московских госпиталях на лечении находилось немало воинов, которые не раз проявляли в боях и мужество, и ратную доблесть. Наш выбор пал на гвардии старшину Ивана Федоровича Козачука — командира разведвзвода 215-го стрелкового полка 77-й гвардейской стрелковой дивизии, удостоенного звания Героя Советского Союза. О его яркой фронтовой биографии убедительно свидетельствовали высокие награды: орден Ленина, ордена Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды, многие медали. Храбрый разведчик десятки раз переходил линию фронта. В тылу врага он действовал решительно и дерзко, добывая необходимые командованию сведения. В совершенстве владея румынским и немецким языками, старшина переодевался в форму противника и умело брал не первых попавшихся «языков», а зачастую на выбор.

Накануне праздника я доложил А. С. Щербакову, что его задание выполнено. Он быстро пробежал глазами короткую справку о И. Ф. Козачуке и произнес:

— Вот это настоящий герой. А куда его ранило? Как он чувствует себя?

— Ранение тяжелое, в ногу. Операция в целом прошла удачно. Врачи сохранили ему ногу, но в строй он уже не вернется. Чувствует себя хорошо.

Александр Сергеевич посмотрел свои записи на календаре и сказал:

— Давайте поедем в госпиталь Первого мая в 15 часов. Раньше не получается. Вы приезжайте ко мне, и вместе навестим раненых.

Однако этим планам не суждено было сбыться. В полдень мне позвонил А. Н. Крапивин и передал:

— Александра Сергеевича вызвали в Кремль. Он просил вас и Шикина оставаться на месте и ждать его звонка, а в госпиталь направить кого-либо из ваших заместителей. Сейчас я вам пришлю с нарочным письмо.

— Какое письмо? — спросил я.

— Его написал Щербаков сегодня для старшины Козачука и просил вручить вместе с часами.

Подумав, я понял, почему начальник ГлавПУ так поступил: он счел неудобным переносить визит на другой, не праздничный, день, да и в госпитале ждали; не имея возможности навестить раненого лично, посчитал необходимым проявить внимание к бойцу хотя бы коротким письмом.

Ныне этот документ, подписанный А. С. Щербаковым 1 мая 1944 года, и золотые часы с выгравированной надписью «Храброму солдату СССР от американца» хранятся в краеведческом музее города Черновцы — родины отважного разведчика.

Вернувшись из госпиталя, генерал-майор Н. А. Романов доложил мне, что для старшины И. Ф. Козачука письмо и часы были полной неожиданностью, что раненые расценили подарок журналиста как проявление американцами чувства солидарности с нашим народом. Но тут же один из них сказал: «Солидарность — это хорошо. А когда они второй фронт откроют? Уж два года отсиживаются». И посыпались в разных вариантах вопросы, суть которых сводилась к одному: когда союзники выполнят обещание?

— А ведь верно сказал боец — отсиживаются, — заметил А. С. Щербаков, когда я поздно вечером рассказал ему о поездке заместителя начальника управления кадров в госпиталь. — Правящие круги США и Великобритании намеренно затягивают открытие второго фронта, ждут взаимного истощения СССР и Германии. Но никуда они не денутся — откроют второй фронт. И скоро откроют.

— Снова придумают отговорки и нарушат обязательства, как было уже не раз, — сказал я.

— Наши победы их заставят. Они уже поняли, что Красная Армия одна, без помощи союзников, способна разгромить гитлеровцев и освободить Европу от фашизма. Кроме того, в США и Англии борьба народных масс за открытие второго фронта приобрела такой размах, что правящие круги не могут не считаться…

Спустя месяц после этой беседы, 6 июня, англо-американские войска начали высадку десанта на северо-западе Франции, в Нормандии. Это известие вызвало смешанное чувство удовлетворения и досады. «Ну наконец-то!» — была первая мысль, а вторая: «Ведь сколько тянули!» Но как бы то ни было, все твердо надеялись, что мощные удары Советских Вооруженных Сил с востока и наступление американцев, англичан и канадцев с запада ускорят окончание войны.

Эта надежда еще больше окрепла, когда появилось сообщение о том, что Красная Армия начала крупное стратегическое наступление. 10 июня сильные удары нанесли группировки Ленинградского, а 21 июня — Карельского фронтов.

В это же время полным ходом шла подготовка Белорусской стратегической наступательной операции, которая войдет в историю как одна из самых крупнейших в годы Великой Отечественной войны.

Военные советы, командиры, политорганы и партийные организации широко пропагандировали яркие успехи Красной Армии, раскрывали принципиальные основы этих успехов: направляющую и организующую роль Коммунистической партии, непрерывное совершенствование стратегии и тактики, высокий моральный дух личного состава, оснащение войск первоклассной военной техникой, растущее боевое мастерство воинов всех родов войск. Вся военная, идеологическая и политическая работа направлялась к одной цели — очистить всю советскую землю от фашистских захватчиков, восстановить государственные границы Советского Союза по всей линии от Черного до Баренцева моря.

Белоруссия… Командиры и бойцы ее фронтов настойчиво учились воевать в лесисто-болотистой местности, эффективно использовать в этих условиях боевую технику, форсировать водные преграды. На эти темы политорганы выпускали памятки и листовки. Были приняты меры к укреплению батальонных и ротных партийных организаций. С 1-го Белорусского фронта докладывали, что лишь за июнь 1944 года в партийные ряды принято 17 632 бойца и офицера.[83] Примерно такая же картина была и на других фронтах.

За несколько часов до начала атаки в войска поступили листовки с обращениями военных советов фронтов. Они призывали к решительному и беспощадному удару по врагу.

Наступление началось 23 и 24 июня и развивалось успешно. Войска героически преодолевали ожесточенное сопротивление противника и продвигались в высоком темпе. Наступательный порыв был необычайно высок, бойцы и офицеры проявляли массовый героизм. Уже после войны, работая в архивах, я сделал выписки из нескольких донесений. Начальник политуправления 1-го Белорусского фронта генерал-майор С. Ф. Галаджев доносил Главному политическому управлению: «За период с 24 по 30 июня в стрелковых соединениях 65-й армии вручены на поле боя правительственные награды (ордена и медали) 699 бойцам, сержантам и офицерам, награжденным за образцовое выполнение боевых заданий командования в наступательных боях. На митинге 47-го стрелкового полка 73-й стрелковой дивизии награду вручили санинструктору сержанту Грышковцу, который во время переправы через водный рубеж, не дожидаясь, когда подойдут саперы, в течение 15 минут обезвредил и снял с заминированного фашистами моста 8 противотанковых и 3 противопехотных мины и этим обеспечил продвижение полка вперед».[84]

Начальник политуправления 3-го Белорусского фронта генерал-майор И. М. Казбинцев 10 июля также докладывал о массовом героизме и приводил такой пример: «В бою за г. Витебск отважно действовал стрелковый взвод коммуниста лейтенанта Удасского. Взводу была поставлена боевая задача — внезапно атаковать противника, оборонявшего подступы к городу на важном направлении. Фашисты открыли по нашим бойцам сильный огонь из минометов и автоматического оружия. Взвод залег. В критическую минуту коммунист Удасский поднялся во весь рост и с возгласом „Вперед, за Родину!“ смело бросился в атаку. Все бойцы взвода, следуя примеру своего командира, дружно пошли вперед. Гитлеровцы, сидевшие в укрытии, не выдержали, начали отступать. Бойцы этого взвода выполнили поставленную боевую задачу — заняли важную позицию, уничтожили 24 гитлеровца и шестерых захватили в плен».[85]

Начальник политуправления 1-го Прибалтийского фронта генерал-майор Д. Ф. Дребеднев сообщал о высоком наступательном порыве воинов. Он сослался, в частности, на подвиг казаха-комсомольца рядового Садыка Абдужаббарова, который, форсировав реку Западная Двина, во главе группы бойцов под сильным огнем противника ворвался в населенный пункт Стрелка. Воины уничтожили несколько гитлеровцев, а офицера и двух солдат захватили в плен. «Передав пленных конвоирам, Абдужаббаров лег за станковый пулемет, отбитый у противника, и огнем из него истребил до десяти гитлеровцев, в том числе расчет вражеского пулемета, засевший в церкви. Действуя смело и бесстрашно, верный сын казахского народа рядовой Абдужаббаров обеспечил на этом участке успех своему подразделению. Абдужаббаров представлен к присвоению звания Героя Советского Союза».[86]

Это лишь отдельные примеры. Всего же в ходе операции было награждено орденами и медалями более 402 тысяч бойцов и офицеров.

Как известно, Белорусская операция закончилась разгромом основной фашистской группировки войск — группы армий «Центр». Враг понес колоссальные потери: 17 дивизий и 3 бригады были полностью разгромлены, а 50 дивизий потеряли более половины своего состава. В результате этой операции были освобождены Белорусская ССР, часть Латвийской и Литовской ССР и восточные районы Польши.

Запомнился разговор в кабинете А. С. Щербакова, состоявшийся в те дни. Александр Сергеевич сообщил, что скоро москвичи станут очевидцами редкостной картины: по улицам столицы под конвоем пройдут десятки тысяч немцев, взятых в плен на полях сражений многострадальной Белоруссии.

Да, Гитлер кричал на весь мир, что устроит парад на Красной площади, уничтожит Москву. 17 июля немцы (57 тысяч!) действительно прошли по улицам города, но не парадным шагом победителей, а в жалких колоннах пленников.

Зрелище, конечно, это было потрясающее: в безмолвной тишине шаркающие шаги поверженных врагов и пристальные взоры москвичей, в которых было все — и презрение, и ненависть, и удивление, и жалость… Потом машины вымыли улицы, чтоб и духу немецких вояк не осталось.

Разгром вражеских сил на центральном направлении создал благоприятные условия для наступления на южном крыле советско-германского фронта. Еще в конце марта, преследуя отступающего врага в ходе Уманско-Ботошанской операции, советские войска вступили на территорию Румынии. Армии Германии и Румынии откатились на рубежи, с которых они начали вероломное нападение на Советский Союз на этом направлении. По указанию Ставки дальнейшее наступление было приостановлено. Румынскому правительству были направлены условия перемирия, на которые оно не ответило. А немецко-фашистское командование, воспользовавшись передышкой, срочно укрепляло оборону. В этой обстановке войска 2-го и 3-го Украинских фронтов получили директиву начать подготовку к Ясско-Кишиневской операции.

В конце июля Главное политуправление направило на эти фронты группы работников, в их числе начальников отделов М. А. Миронова, В. В. Золотухина, С. А. Месропова. Беседуя с отъезжающими на фронт, А. С. Щербаков говорил, что надо разъяснить бойцам и командирам суть предложения нашего правительства о перемирии, не принятого румынскими правителями. В этих условиях нам ничего не остается, как решительно подавить сопротивление врага. Важно, однако, добиться, чтобы личный состав руководствовался не чувством слепой мести за злодеяния румынских войск на советской земле, а стремлением быстрее покончить с германским фашизмом и освободить румынский народ от гитлеровской тирании.

— В массово-политической работе, — говорил Александр Сергеевич, — надо разъяснить личному составу устремления американских и английских империалистов на Балканы, в том числе и в Румынию, чтобы не допустить здесь победы демократических сил. Господин Черчилль спит и видит Балканы.

В ходе подготовки этой операции, как отмечали позднее представители ГлавПУ, особенно активно в разъяснительной работе участвовали командующие фронтами генералы армии Р. Я. Малиновский и Ф. И. Толбухин, члены военных советов генерал-полковники И. З. Сусайков и А. С. Желтов. Они в окопах переднего края беседовали с бойцами и командирами об опыте прошлых сражений, о поведении воинов за рубежами нашей страны, интересовались настроением личного состава, качеством питания, получением газет, писем. Р. Я. Малиновский и И. З. Сусайков побывали также в румынской бригаде добровольцев.

Как всегда, в подготовительный период в окопах и блиндажах проходили партийные и комсомольские собрания, на которых звучали слова клятвы — не пожалеть сил, а если надо, и жизни для достижения победы над врагом. Проводились беседы об уважении нравов и обычаев румынского народа, о нормах поведения советского воина за рубежами Родины. Для офицеров работники ГлавПУ прочитали лекции о Румынии, о политике Советского государства в отношении этой страны.

25 августа, уже в ходе Ясско-Кишиневской операции, было опубликовано заявление Советского правительства. В нем говорилось, что Советский Союз не имеет намерения приобрести какую-либо часть румынской территории, изменить существующий социальный строй или ущемить каким-либо образом независимость Румынии. Наоборот, Советское правительство считает необходимым восстановить совместно с румынами независимость страны путем освобождения Румынии от немецко-фашистского ига. В документе обращалось внимание на необходимость участия румынской армии в освобождении своей страны. «Советское Верховное Командование считает, — указывалось в заявлении, — что если румынские войска прекратят военные действия против Красной Армии и если они обяжутся рука об руку с Красной Армией вести освободительную войну против немцев за независимость Румынии… то Красная Армия не будет их разоружать, сохранит им полностью все вооружение и всеми мерами поможет им выполнить эту почетную задачу».[87]

Политорганы, разъясняя содержание этого заявления, подчеркивали великий советский гуманизм: в апреле румынские руководители не приняли наше предложение о перемирии и, несмотря на это, Советское правительство, имея подавляющее превосходство в силах, вновь призывает их к благоразумию.

Александр Сергеевич с пристальным вниманием следил за ходом операции. В политдонесениях с фронтов он выделял сообщения о взаимоотношениях наших бойцов с местным населением, по телефону напоминал членам военных советов внимательно изучать первый опыт партийно-политической работы в войсках, действующих за рубежами нашей Родины. Он с явным удовлетворением отмечал, что солдаты и офицеры проявляют полное понимание интернациональных задач и повсеместно устанавливают нормальные отношения с жителями сел и городов Румынии.

Ясско-Кишиневская операция продолжалась всего 10 суток, с 20 по 29 августа, и завершилась уничтожением 22 немецких и почти всех румынских дивизий, находившихся на фронте. Крах немецкой обороны на южном крыле советско-германского фронта повлек изменение всей военно-политической обстановки на Балканах. Румыния вышла из войны на стороне фашистской Германии и объявила ей войну.

Разбитый враг отступал в Венгрию и Болгарию. Румыния и Венгрия, как известно, открыто воевали против нас. Наше отношение к правительствам этих стран было предельно ясно. Другое дело — отношение к Болгарии. Формально она не была в состоянии войны с нами. Но ее фашистское правительство пособничало гитлеровской Германии. Болгарские войска несли оккупационную службу в Греции и Югославии, высвобождая германские силы для действий на советско-германском фронте.

А. С. Щербаков как-то рассказывал И. В. Шикину, В. В. Золотухину и мне о внутриполитическом положении Болгарии. В стране было закончено создание Отечественного фронта, возглавляемого Болгарской рабочей партией и поддерживаемого патриотически настроенными рабочими, крестьянами, военными, интеллигенцией, прогрессивной молодежью. Отечественный фронт ставил перед собой такие задачи: разрыв с гитлеровской Германией и ее союзниками; вывод болгарских войск из Греции и Югославии; восстановление в стране политических свобод и роспуск фашистских организаций; свержение прогерманских правителей и создание правительства, опирающегося на доверие народа; обеспечение дружбы и сотрудничества с СССР.

— Для нас представляет большой интерес и то, — продолжал Александр Сергеевич, — что в Болгарии широко развернулось организованное партизанское движение, что там существует повстанческая Народно-освободительная армия. По-видимому, небольшой численности, но существует. Георгий Димитров заверял, что болгарский народ с нетерпением ждет Красную Армию, чтобы с ее помощью установить власть Отечественного фронта.

Александр Сергеевич подчеркнул, что особенности внутриполитической обстановки в Болгарии необходимо учитывать при организации партийно-политической работы в войсках 3-го Украинского фронта, и просил В. В. Золотухина, выезжавшего на этот фронт, проинформировать об этом Военный совет.

5 сентября болгарскому посланнику в Москве была вручена нота, в которой указывалось, что «Советское правительство не считает дальше возможным сохранять отношения с Болгарией, рвет всякие отношения с Болгарией и заявляет, что не только Болгария находится в состоянии войны с СССР, поскольку на деле она и ранее находилась в состоянии войны с СССР, но и Советский Союз отныне будет находиться в состоянии войны с Болгарией».[88]

Войска 3-го Украинского фронта перешли болгарскую границу.

Вспоминая то время, член Военного совета генерал-полковник А. С. Желтов рассказывал мне:

— Исходя из общей политики нашего государства, Военный совет обратился к болгарскому народу. Мы писали, что Красная Армия не имеет намерения воевать с болгарским народом и его армией, так как считаем болгарский народ братским народом. У Красной Армии одна задача — разбить фашистов и ускорить срок наступления всеобщего мира. Для этого необходимо, чтобы болгарское правительство прервало немедленно всякие отношения с нацистской Германией и перешло на сторону коалиции демократических сил.

Политорганы, продолжал А. С. Желтов, организовали разъяснение заявления Советского правительства, а также обращения Военного совета к болгарам. Агитаторы, лекторы, инструкторы политуправления фронта и политотделов армий — все были в войсках. Готовились мы активно, но испытывали недостаток людей, хорошо знающих болгарский язык, быт и нравы в стране…

Я напомнил А. С. Желтову, что он по поводу кадров обращался с просьбой в ГлавПУ и что в связи с этим я, по поручению А. С. Щербакова, связывался с Георгием Михайловичем Димитровым, оказавшим нам содействие. Словом, люди, владеющие болгарским языком, были найдены. Это — преподаватель Военной академии имени М. В. Фрунзе Черкасов, болгарин по национальности, Коларов, сын видного болгарского коммуниста, и еще один товарищ, фамилию которого я не запомнил. Все они охотно согласились немедленно вылететь на 3-й Украинский фронт.

— Черкасова и Коларова я помню, — оживившись, сказал А. С. Желтов. — Они хорошо помогли нам. Когда наши войска перешли румыно-болгарскую границу, западная печать сразу же подняла шумиху, клевеща на Красную Армию: она-де на своих штыках несет революцию в Болгарию. Вскоре мне позвонил начальник ГлавПУ. Я доложил, что мы строго соблюдаем все указания Государственного Комитета Обороны и Главного политуправления. Ни в какие вопросы государственной и общественной жизни страны не вмешиваемся. Болгарский народ встречает нас как своих освободителей, как братьев — цветами и хлебом-солью. Вместе с тем я доложил, что в освобожденных районах партизанские отряды, как нас информировали, действительно сметают старые порядки и устанавливают народную власть. Но это их дело, мы не вмешиваемся во внутренние дела. Александр Сергеевич Щербаков еще раз предупредил о необходимости безусловного соблюдения войсками всех норм поведения за рубежами Родины, спросил о других делах на фронте, пожелал успеха и тепло попрощался.

В ночь на 9 сентября в Софии началось народное восстание, закончившееся победой Отечественного фронта. Было сформировано новое правительство, которое назначило делегацию для заключения перемирия с СССР.

Делегация Болгарии вела переговоры с Военным советом 3-го Украинского фронта и приняла все выдвинутые им условия.

Необычное задание пришлось выполнять в эти дни начальнику политуправления этого фронта И. С. Аношину. Об этом рассказал мне сам Иван Семенович.

— Не помню числа, — говорил он, — но это было где-то в середине сентября. Позвонил Александр Сергеевич Щербаков и спросил: «Вам известно, где находится состав немецко-фашистского представительства, живший в Софии?» Я ничего ответить не мог. Он тогда как-то мягко сказал: «Толбухин по этому вопросу будет посылать своего представителя в Софию, хорошо бы с ними выехать и вам». «Есть, выехать», — ответил я. И мы поехали с начальником штаба фронта Бирюзовым. Удивительно, но германские дипломаты бесследно исчезли, ищи их как иголку в сене. Были приняты меры, подключили даже авиацию. И нашли. Состав посольства взяли под стражу десантники уже на железнодорожной станции Раковская, недалеко от греческой границы.

Когда И. С. Аношин докладывал начальнику ГлавПУ подробности этой истории, Александр Сергеевич рассмеялся и сказал:

— Не сумели улизнуть…

Как только была ликвидирована окруженная группировка немецко-фашистских войск под Яссами и Кишиневом, войска 2-го Украинского фронта двинулись к венгерской границе. Это явилось памятным событием. Все мы были в приподнятом настроении: после выхода из фашистского блока Румынии, Финляндии и Болгарии у Гитлера оставался один союзник — Венгрия.

— Разобьем гитлеровцев в Венгрии, а там уж и до Берлина недалеко, — говорили в войсках.

Запомнилась беседа А. С. Щербакова с руководящим составом ГлавПУ, состоявшаяся в те дни. Александр Сергеевич говорил, что англичане стремятся войти в Венгрию раньше Красной Армии и сохранить там реакционный режим. Их планы должен знать личный состав 2-го Украинского фронта. Позднее об этих планах У. Черчилль писал: «Я очень хотел, чтобы мы опередили русских в некоторых районах Центральной Европы. Венгры, например, выразили намерение оказать сопротивление советскому продвижению, но они капитулировали бы перед английскими войсками, если бы последние могли подойти вовремя».

— Надо предупредить политорганы, — говорил А. С. Щербаков, — о необходимости серьезной моральной и психологической подготовки войск к решительным, бескомпромиссным действиям. Фашистский режим Хорти, готовый капитулировать перед англичанами, окажет ожесточенное сопротивление Красной Армии, он уже призвал на помощь немецко-фашистские войска…

Политорганы 2-го Украинского фронта конечно же были предупреждены и, как доносил начальник политуправления А. Н. Тевченков, провели огромную политическую и организаторскую работу.

6 октября 2-й Украинский фронт, усиленный артиллерией, танками и механизированными корпусами, при содействии 4-го Украинского фронта начал Дебреценскую операцию, в результате которой после упорных боев были освобождены восточные районы Венгрии и северная часть Трансильвании, 20 октября был очищен от вражеских войск город Дебрецен.[89]

Мне хорошо запомнился этот период, потому что за прошедшие недели А. С. Щербаков не раз говорил о боевых действиях в Венгрии, а также в Закарпатской Украине. И вот известие о том, что одновременно с Дебреценской операцией закончилась и Карпатско-Ужгородская. А с месяц спустя произошло знаменательное событие. 26 ноября состоялся 1-й съезд делегатов народных комитетов Закарпатской Украины в городе Мукачево, который принял исторический манифест, выразивший волю трудящихся Закарпатской Украины воссоединиться с Советской Украиной. Завершался наконец процесс воссоединения всех исконных украинских земель. Об этом событии политорганы всех фронтов широко известили воинов.

В конце октября А. С. Щербаков информировал руководящий состав Главного политуправления о том, что освобождение Красной Армией восточных районов Венгрии и северной части Трансильвании вынудило находившуюся в Москве венгерскую военную делегацию принять наши условия соглашения о перемирии между Венгрией и СССР и его союзниками. Венгрия, оставаясь независимым государством, должна была порвать связи с фашистской Германией и вступить с ней в войну. Однако Гитлер отстранил от власти старых правителей и на их место посадил главаря венгерских фашистов Ф. Салаши.

— Красной Армии теперь придется драться не только с немецко-фашистскими войсками, но и против венгерской армии, — говорил А. С. Щербаков. — Надо готовить войска к упорным сражениям, не допускать какой-либо расслабленности, притупления бдительности. — И он поручил И. В. Шикину сориентировать политуправления 2-го и 3-го Украинских фронтов.

Любопытна одна деталь. Венгерскую военную делегацию в Москве возглавлял генерал, владевший у себя на родине поместьем и огромной свинофермой. Так вот этого генерала, как рассказывал нам Александр Сергеевич, интересовала не столько судьба соотечественников, сколько спасение фермы и поместья. Только его заботы оказались тщетными. Позднее стало известно, что фашисты сожрали всех свиней, а поместье перед отступлением разорили.

Мы были осведомлены, что Коммунистическая партия Венгрии обратилась к своему народу с воззванием. В нем выдвигалась задача борьбы за независимую Венгрию путем изгнания немецко-фашистских оккупантов и создания подлинно демократического государства. Эти призывы усилили позицию рабочего класса. В стране нарастало движение Сопротивления. Многие офицеры венгерской армии считали бессмысленной борьбу с Красной Армией, начали переходить на нашу сторону, сдаваться в плен.

К тому времени в тылу немецких войск были высажены 10 партизанских групп, в которые наряду с нашими бойцами входили и венгры. В страну возвратилась из Советского Союза часть политэмигрантов, в том числе А. Апро и Я. Кадар.

Политорганы широко разъясняли среди венгерского населения постановление Государственного Комитета Обороны от 27 октября 1944 года, в котором излагалась политика нашего государства по отношению к Венгрии: не для завоевания пришла Красная Армия, а с целью освобождения венгерского народа от фашистского гнета. Военный совет 2-го Украинского фронта обратился к населению с воззванием, в котором разъяснялись цели Красной Армии.

29 октября 2-й Украинский фронт начал Будапештскую операцию — важный этап освобождения Венгрии. Развернулись упорные, кровопролитные бои. Против будапештской группировки противника Ставка подключила войска 3-го Украинского фронта. 26 декабря Будапешт был окружен. Салаши и его министры сбежали в Австрию.

2 декабря по инициативе коммунистов был создан Венгерский национальный фронт независимости. Программа возрождения страны, разработанная компартией, стала его платформой. В программе предусматривались помощь советским войскам в изгнании фашистов, роспуск антинародных организаций, ликвидация феодальной системы землевладения, установление тесной дружбы с СССР и соседями…

В декабре же местные комитеты Национального фронта провели демократические выборы во Временное национальное собрание. Было образовано Временное правительство, которое 28 декабря объявило войну Германии. Так создавались условия для действительно независимой Венгрии.

Во всех странах, освобожденных Красной Армией от немецко-фашистских захватчиков, устанавливались добрые отношения с местным населением. Было приятно сознавать, что напряженная работа коллектива ГлавПУ РККА, военных советов, командиров, политорганов и партийных организаций по выполнению указаний Центрального Комитета партии принесла свои плоды.

После взятия Будапешта начальник политуправления 2-го Украинского фронта генерал А. Н. Тевченков докладывал, что жители города с восторгом встречают наши войска, предлагают командирам свои услуги, приглашают в гости… А к гитлеровцам открыто проявляют ненависть. В разрушении столицы обвиняют только фашистов. Наблюдается массовое стремление венгров с оружием в руках воевать против гитлеровской Германии. Наши бойцы и офицеры ведут себя достойно, как и подобает советским воинам.

Начальник политуправления 1-го Белорусского фронта генерал-майор С. Ф. Галаджев сообщал, что отношение бойцов к польскому населению хорошее, сочувственное. Никаких отрицательных фактов не зафиксировано. В свою очередь поляки относятся к Красной Армии благожелательно, часами стоят на улицах и площадях, приветствуя наши проходящие части, красноармейцев и командиров забрасывают цветами, многим прикалывают цветы на грудь.

Шла информация и с 3-го Украинского фронта о лояльном отношении к Красной Армии населения Австрии. Командиры частей получают много предложений о готовности оказать ту или иную услугу. Австрийцы по своей инициативе помогают восстанавливать дороги, выделяют специалистов для строительства разрушенных мостов…

Иная обстановка была на территории Германии. Член Военного совета 1-го Украинского фронта генерал-лейтенант К. В. Крайнюков докладывал, что в занятых городах немцы, одурманенные геббельсовской пропагандой, враждебно относятся к Красной Армии, имелись случаи вооруженного нападения на наших бойцов и офицеров.[90]

Этого нужно было ожидать. Ведь антисоветизм и антикоммунизм — стержень фашистской пропаганды. Населению Германии изо дня в день вдалбливалась клевета о «большевистском терроризме», о «неполноценности славянских народов» и т. д. Людей буквально одурачивали. И потребуется какое-то время, чтобы немцы поняли суть этой клеветы, лично убедились, что руководители рейха их преднамеренно обманывали.

Надо сказать, что наши войска сравнительно быстро сумели установить добрые взаимные связи и контакты и с населением Германии, показали на деле свой интернационализм и советское благородство.

Напряженный рабочий день подходил к концу. Я просмотрел запись неотложных дел и с удовольствием зачеркнул еще одну строку в пометках на календаре. Оставался не выполненным один пункт — встреча с начальником оргинструкторского отдела полковником В. В. Золотухиным, о которой мы договорились накануне. Однако в условленное время он не зашел и не позвонил. Это и удивляло, и немного настораживало — Валентин Васильевич был человеком пунктуальным и обязательным. Я снял трубку и набрал его номер. Дежурный офицер ответил:

— Полковник Золотухин выехал к начальнику Главного политуправления по его вызову часа два назад.

Не успел я опустить трубку телефона, как в дверях показался с папкой в руках Валентин Васильевич.

— Прошу извинить меня, — начал он с порога, — что не смог даже позвонить. Я к вам прямо от Александра Сергеевича.

Он коротко рассказал о задании, которое только что получил:

— Нашему отделу предстоит объемная работа: в ближайшее время Оргбюро ЦК партии намерено рассмотреть вопросы роста партийных организаций в армии.

И хотя Валентин Васильевич стремился говорить неторопливо и ровно, было заметно, что он волнуется, поминутно перебирая исписанные листы в папке подрагивающими пальцами. Я попытался его поддержать дружеским участием, понимая, что не каждый на его месте мог оставаться спокойным, зная о предстоящем отчете перед ЦК за порученный участок работы.

— Не волнуйтесь, Валентин Васильевич. Все должно быть хорошо. Насколько мне помнится, армейские парторганизации с начала войны выросли почти в пять раз. И это несмотря на большие потери коммунистов в боях!

— Большие потери — не то слово, — заметил собеседник. — Я бы сказал — огромные. В прошлом году, например, в тяжелейших боях под Курском только в парторганизациях Воронежского фронта за июль — август выбыло из строя 25 тысяч коммунистов. Правда, эти же парторганизации за то же время приняли в свои ряды свыше 40 тысяч лучших бойцов и командиров.

— Значит, количество принятых в партию значительно превышает боевые потери?

— Да, превышает. И это характерно не только для Воронежского фронта, но и для Красной Армии в целом.

В. В. Золотухин любил свое дело, отлично его знал и отдавался работе целиком. Он с увлечением начал говорить об аспектах партийного строительства в армии, словно уже отчитывался о деятельности своего отдела. Полковник обладал цепкой памятью и приводил в доказательство высказанных мыслей немало цифр и примеров. Из его рассказа складывалась впечатляющая картина целенаправленных усилий громадного числа армейских парторганизаций для достижения постоянного роста рядов партии. Невольно напрашивался вывод: забота о непрерывном пополнении партийных организаций является не самоцелью, а важнейшим фактором повышения боеспособности частей и соединений, что увеличение удельного веса красноармейцев и сержантов среди принятых в партию позволяет усилить большевистское влияние на массу бойцов в самые ответственные моменты боев и сражений.

— Как я понял, — продолжал В. В. Золотухин, — начальника ГлавПУ беспокоит не общее состояние работы по приему в партию, а ее качественная сторона, строжайшее соблюдение принципа индивидуального отбора…

Валентин Васильевич рассказал, что А. С. Щербаков подчеркнул необходимость повышения взыскательности к вступающим в партию в новых условиях, когда наиболее критический период войны миновал, когда явно видна наша победа.

Невольные нотки восхищения прозвучали в голосе В. В. Золотухина, как только он заговорил о том, что начальник ГлавПУ привел поучительную историческую параллель. В наиболее тяжелый период становления Советской власти ЦК проводил «партийные недели», облегчая условия для вступления в ряды большевиков рабочим, крестьянам и красноармейцам. В это труднейшее время тысячи и сотни тысяч наиболее самоотверженных сторонников Советской власти пополнили партию, придав ей новые силы. Но после разгрома белогвардейских армий Деникина и Юденича создалась угроза проникновения в партию мелкобуржуазных, карьеристских, короче — вражеских элементов. Вот почему, выступая в декабре 1919 года на VIII партийной конференции, В. И. Ленин говорил: «После того, как мы произвели такое расширение партии, мы должны ворота запереть, должны быть особенно осторожны. Мы должны сказать: „теперь, когда партия побеждает, новых членов партии нам не нужно“».[91]

Ленинские слова, как утверждал В. В. Золотухин, Александр Сергеевич привел на память, не заглядывая ни в записи, ни в собрание его сочинений. Что ж, это еще одно свидетельство феноменальной памяти А. С. Щербакова.

В те дни по указанию А. С. Щербакова на фронты были направлены группы работников аппарата ЦК и ГлавПУ, глубоко изучивших положение дел с приемом в партию.

Политорганы проводили большую работу по росту партийных организаций. Однако, как показала проверка, кое-где в погоне за количеством стали нарушать принцип индивидуального отбора в ряды партии, а установленный ЦК партии порядок приема отличившихся в боях воинов начали распространять на всех военнослужащих.

— Конечно, — говорил А. С. Щербаков, — многие из фронтовиков, самоотверженно работающих и образцово выполняющих свои обязанности, заслуживают чести быть принятыми в партию. Однако если они не участвовали непосредственно в боях, то на них нельзя распространять преимущества, установленные ЦК для тех, кто отличился на поле брани. Нельзя смешивать и боевую характеристику со служебной. Это разные документы. Проверка же показала, что, например, в одной воинской части в течение года в партию приняли на основе положения об отличившихся в боях 900 воинов, а на общих основаниях — только двух.

14 октября 1944 года вопрос о приеме в ряды партии лучших воинов рассматривался в Центральном Комитете. Отмечалось, что бурный приток в партию отличившихся в боях бойцов и командиров позволил организационно укрепить парторганизации в войсках, особенно в стрелковых подразделениях, которые несли наибольшие потери в наступательных операциях. В то же время указывалось, что молодость коммунистов по партийному стажу стала характерной особенностью армейских парторганизаций. Среди главных недостатков были отмечены: нарушение принципа индивидуального отбора и распространение установленного ЦК порядка приема в партию отличившихся в боях воинов на всех военнослужащих действующей армии.

В тот же день А. С. Щербаков подписал директиву Главного политуправления Красной Армии «О крупных недостатках по приему в члены и кандидаты ВКП(б)». Этот документ был утвержден Оргбюро ЦК партии.

Политорганы Красной Армии провели большую работу по выполнению указаний ЦК ВКП(б). Повышалась ответственность коммунистов за дачу рекомендаций и за поведение рекомендованного после вступления в партию, а также ответственность политорганов за строгое соблюдение принципа индивидуального отбора и порядка приема. Заявления о вступлении в партию тщательно рассматривались на собраниях ротных партийных организаций, на заседаниях бюро первичных организаций и парткомиссиях. Одновременно повышались требования к политорганам за воспитание молодых коммунистов. Создавались политшколы для изучения Устава ВКП(б) и истории партии. Партийные организации регулярно проводили с кандидатами в члены партии беседы, лекции, доклады, давали партийные поручения. Делалось все, чтобы вступившие в партию быстрее, как того требовало постановление Оргбюро ЦК, «усваивали всю ответственность перехода от беспартийности к большевистской организованности, воспринимали традиции нашей партии и овладевали большевизмом».[92]

В годы войны Главное политическое управление основное внимание сосредоточивало на организации партполитработы в действующей армии. И это естественно. Однако деятельность политорганов Дальневосточного фронта, созданного для отражения японской агрессии, а также внутренних округов не выпадала из поля нашего зрения.

Многие политработники частей и соединений, находившихся в глубоком тылу, стремились во что бы то ни стало попасть на фронт. Их рапорта поступали и командованию округов, и в Главное политуправление. Получая отказ, люди обращались во второй, третий и четвертый раз. Желание офицеров из учебных заведений и частей внутренних округов, как правило, удовлетворялось, а на их место назначались раненые фронтовики, закончившие лечение в госпиталях. А вот поддержать просьбы офицеров с Дальнего Востока и Забайкалья было сложнее.

Однако рапорта и письма по-прежнему шли, и работники управления кадров оказывались перед необходимостью их рассматривать. У нас еще в 1942 году родилась идея: производить замену дальневосточников и фронтовиков. Посоветовавшись в управлении, я решил доложить А. С. Щербакову. Он, как всегда, внимательно выслушал, но предложение отклонил.

— Еще не время, надо подождать. Да и пойдет ли на пользу дела эта замена? Может, следует подумать о стажировке?

Где-то в начале 1944 года на одном из совещаний начальник ГлавПУ вернулся к этому вопросу и предложил подготовить предложения об организации, как он выразился, «боевой стажировки политработников» из забайкальских и дальневосточных соединений.

Возникла мысль: хорошо бы изучить состояние работы с кадрами на месте, тем более что около двух лет в этих краях наши представители не были. Александр Сергеевич предложение принял. Вскоре группа наших работников, возглавляемая начальником отдела управления кадров полковником В. Я. Карпеевым, выехала в командировку.

Я не сомневался, что Василий Яковлевич справится с заданием. Он возглавлял отдел уже давно, обладал опытом партийно-политической работы в войсках. Умел налаживать взаимоотношения с людьми, не уступая принципиальных позиций. В коллективе слыл острословом. Несмотря на большую загруженность делами, находил время для чтения художественной литературы, был в курсе книжных новинок, помнил литературных героев и любил в разговоре к месту привести сравнение.

Группа работала в войсках полтора месяца. Ознакомилась с подбором и расстановкой политработников начиная с замполита полка и выше. В итоге мы получили полное представление о состоянии дел и подобрали кандидатов для стажировки в действующей армии.

В это же время другая группа нашего управления находилась в Киевском военном округе, сформированном на территории, недавно освобожденной от гитлеровских захватчиков.

Проверка в Забайкалье, на Дальнем Востоке и Украине показала в целом-то неплохие результаты работы с кадрами. Однако и серьезных недостатков, требующих незамедлительного устранения, выявилось немало. Определенную ответственность за них несло и наше управление. И хотя было крайне неприятно, я доложил начальнику Главного политуправления все как есть, не пытаясь смягчить своей вины. Александр Сергеевич внимательно выслушал и после паузы, показавшейся мне крайне длинной, сказал, что, учитывая самокритичную оценку, о наказании речи не будет. Однако он предложил собрать офицеров управления, пригласить представителей управления агитации и пропаганды и организационно-инструкторского отдела и сделать глубокий анализ сложившегося положения в Забайкалье и на Дальнем Востоке, чтобы это стало уроком для всех работников ГлавПУ. А затем, немного подумав, добавил:

— Начинайте подготовку к совещанию с начальниками отделов кадров внутренних округов и Дальневосточного фронта. В июне мы их вызовем в Москву.

Мы подготовили для Александра Сергеевича справку к этому совещанию. Он ее взял, а с докладом предложил выступить мне. Тут же высказал совет, на что следовало бы обратить основное внимание в докладе:

— Во-первых, несмотря на благоприятно складывающуюся на фронтах обстановку, нельзя ослаблять бдительность и предаваться идиотскому благодушию, будь то на Дальнем Востоке или во внутренних округах. Во-вторых, чтобы более успешно вести обучение и воспитание воинов, мы будем укреплять войска Забайкалья и Дальнего Востока политработниками с боевым опытом. Возможности теперь у нас есть. Условьтесь, как это лучше осуществить, не обижая тех, кто не успел еще побывать на войне. В-третьих, много у нас в работе с людьми бюрократизма. Надо объявить решительную борьбу с этим пороком. Фактов у вас достаточно. Подумайте и выступайте.

Действительно, фактов по принципиальным положениям доклада хватало. Бюрократизм и формализм, можно сказать, свили гнездо в отделах кадров некоторых округов. Волокита сплошь и рядом: назначат политработника на должность, а известят его об этом через месяц, даже два месяца; присвоят очередное воинское звание, а объявить забудут; вызовут офицера на беседу сегодня, а встречаются с ним день спустя… Это не мелочи, тем более что они касаются людей. Или такой факт: в отделе кадров лежали нераспечатанные письма от инвалидов войны, которые нуждались в разъяснении многих, жизненно важных для них вопросов. Это же явное бездушие к людям, которые вернулись к родному очагу, честно выполнив воинский долг. А ведь политорганы были обязаны по решению ЦК партии заботиться об инвалидах.

Иные руководители политорганов плохо знали кадры. В Киевском военном округе, например, назначили заместителем начальника отдела агитации и пропаганды политуправления одного майора. Через три месяца его решили снять, посчитав недостаточно компетентным пропагандистом. Стали разбираться на месте. Человек окончил Восточный институт, Институт красной профессуры, на недостатки в работе замечаний ему никто не делал. Оказалось, что начальник политуправления его ни разу не видел и даже по телефону не разговаривал. Можно ли в таком случае рассчитывать на внимательное и бережное отношение к людям? А работник-то, кстати сказать, оказался дельным, грамотным и умелым организатором.

На совещании шел серьезный разговор об объективной оценке политработников, исключающей какую бы то ни было поспешность и несправедливость. Приводился, в частности, такой факт: в январе 1944 года оценка политработнику дается положительная, а через три месяца — отрицательная, хотя автор характеристики один и тот же. В первой говорилось: и нацеливает, и обеспечивает, и трудолюбив, и подготовлен; во второй — все наоборот. Участникам совещания я напомнил указание начальника Главного политуправления о том, что выдвигать надо людей принципиальных, прямых, обладающих высокими деловыми и политическими качествами, решительно избавляться от угодников и подхалимов.

Во время совещания нам удалось в рабочем порядке заменить часть политработников — забайкальцев и дальневосточников на офицеров с боевым опытом, а написавших рапорта послать в действующую армию.

Позднее, после капитуляции фашистской Германии, на Восток было направлено более трех тысяч политработников, прошедших суровую школу войны. Среди них — генералы Т. Ф. Штыков, А. Н. Тевченков, Д. С. Леонов, А. Е. Хмель, В. Р. Бойко и другие. Туда же выехал генерал И. В. Шикин, назначенный членом Военного совета при Главном командовании советских войск на Дальнем Востоке. Скажу лишь одно: в трудных, специфических условиях борьбы с вооруженной до зубов Квантунской армией политработники оказались на высоте положения.

С событиями на Дальнем Востоке у меня связано еще одно воспоминание. Однажды дежурный по управлению передал мне толстый пакет, в котором оказался исторический роман писателя А. Степанова «Порт-Артур». Книга пахла еще типографской краской. Мне было приятно держать в руках это произведение еще и потому, что я по стечению обстоятельств встречался с автором, косвенно был причастен к его переизданию.

А дело было так. Как-то в конце 1943 года А. С. Щербаков спросил меня, лукаво улыбнувшись при этом:

— Вы читали роман Степанова «Порт-Артур»?

— Нет, Александр Сергеевич, не довелось, и даже названия не слышал.

Он рассмеялся. Я, грешным делом, подумал, что поводом для смеха было мое невежество, но вышло совсем другое.

— Книгу эту, — сказал начальник ГлавПУ, — отыскал товарищ Сталин. Издана она в Краснодаре, вышла очень маленьким тиражом, и ее с трудом нашли лишь в Библиотеке имени Ленина. Товарищ Сталин на днях показал мне этот роман и спросил, не читал ли я его. Я признался, что, хотя читаю достаточно много, это произведение как-то прошло мимо меня. Вот он и дал мне прочесть.

Затем Александр Сергеевич помолчал и продолжил:

— Далеко смотрит товарищ Сталин, далеко…

И вот роман оказался у меня с наказом — прочесть в течение одного-двух дней, а ведь в нем страниц пятьсот, не меньше! А когда читать? Не успел я одолеть книгу до конца, как раздается телефонный звонок начальника ГлавПУ:

— Товарищ Сталин считает необходимым «Порт-Артур» немного переработать, подсократить то, что касается любви, и переиздать большим тиражом. Нужно бы поскорее разыскать автора.

Вот теперь-то и дошла до меня реплика Александра Сергеевича: «Далеко смотрит товарищ Сталин, далеко…» Переиздание этой книги большим тиражом на переломе войны с немецко-фашистскими захватчиками продиктовано своего рода заботой о морально-психологической подготовке армии, да и страны в целом, к неизбежной схватке с японским милитаризмом…

Нам удалось установить, что автор романа «Порт-Артур» перед войной жил где-то на юге, а в начале войны добровольцем ушел в армию. Отыскали мы его на Карельском фронте. Вызвали. Явился к нам пожилой (на вид, во всяком случае), усталый старшина. Убедившись в том, что это действительно тот Александр Николаевич Степанов, который нам нужен, приодели его и представили Александру Сергеевичу.

Беседа была довольно продолжительной. Писатель рассказал о себе, о том, как двенадцатилетним мальчиком во время русско-японской войны был связным у отца, который командовал батареей в Порт-Артуре. Затем плен, возвращение на родину, только закончил Петербургский технологический институт, а тут снова война. Был с первого дня на фронте, а в гражданскую сражался с немецкими оккупантами под Нарвой, с колчаковцами — на Урале, с белогвардейцами Юденича — под Питером.

— Значит, своими глазами вы четвертую войну видите? — спросил я Степанова.

— Выходит, так, если не считать еще и штурм мятежного Кронштадта в марте 1921 года. Когда мы наступали по льду, рядом разорвался снаряд и я оказался в ледяной купели. Спасли товарищи.

Он рассказывал о своей жизни без всякой рисовки, а о боях — как о делах обыденных.

— Болезнь надолго приковала меня к постели. Лечился в Краснодаре. Здесь перечитал свои дневники, которые вел с раннего детства, и пришел к мысли написать книгу о защитниках Порт-Артура. Взялся за изучение исторической литературы, документов того времени. Когда здоровье пошло на поправку, начал преподавать в институте, а вечерами сидел над рукописью, которая буквально поглотила все мои помыслы. Всегда буду благодарен Сергееву-Ценскому и Новикову-Прибою за советы и помощь.

Затем речь пошла о напечатанном романе. Александр Сергеевич высказал предложение о частичном его сокращении, а также задал кое-какие вопросы по тексту. А. Н. Степанов внимательно выслушал пожелания и замечания А. С. Щербакова, выразил полное согласие с ними и готовность немедленно приступить к работе. Запомнилась такая деталь: генерал-полковник (это звание ему было присвоено в начале 1943 года) тепло попрощался с писателем в форме старшины и, бережно взяв за локоть, проводил до двери.

Устроили его в гостинице, предоставив отдельный номер. Александр Сергеевич постоянно интересовался ходом дела и два-три раза встречался с писателем, который работал с большим вдохновением, выкраивая на сон три-четыре часа. В середине 1944 года, когда появилось новое издание романа «Порт-Артур», А. С. Щербаков лично подготовил список адресов, куда направить книгу. Ее послали персонально каждому командующему фронтом, члену Военного совета и начальнику политуправления, командарму, члену Военного совета и начальнику политотдела армии.

Везде, на фронте и в тылу, читали эту книгу, которая сразу стала популярной. Она сыграла большую роль в формировании общественного мнения и вошла в число лучших исторических романов. И не случайно в 1946 году Александра Николаевича Степанова удостоили Государственной премии.

Здесь будет, пожалуй, уместно заметить, что привлечение внимания руководящего командного и политического состава к историческим произведениям было не единичным случаем. Когда в 1942 году Госполитиздат выпустил в свет монографию К. Осипова «Суворов», А. С. Щербаков сразу ее приметил и прочитал. Книга произвела сильное впечатление. Александр Николаевич Крапивин рассказывал мне, что начальник Главного политуправления, рекомендуя прочитать книгу, говорил ему:

— Время теперь иное, но задуматься над тем, что было когда-то, очень полезно. К Суворову приходили разные войска: екатерининских времен, павловских — с буклями и пудрой. Он сам их готовил, горячо любя солдата, и всегда побеждал. Суворов все делал во имя своего Отечества. Суворов — не просто полководец, он — реформатор в области военного дела.

А. Н. Крапивин показывал мне книгу, где на полях Александр Сергеевич поставил десятки восклицательных знаков и пометок: «Интересно», «Важно», «Звучит современно». А в предисловии автора Александр Сергеевич подчеркнул синим карандашом фразу: «Суворов — эти три слога звучат как апофеоз русского военного искусства, как победный клич и военное напоминание о непобедимой мощи русского оружия».[93]

Начальник ГлавПУ пришел к выводу, что этот труд принесет несомненную пользу, если его послать в войска. Но, очевидно, по своей скромности посчитал свою оценку недостаточно компетентной и обратился к специалистам — военным историкам с просьбой подготовить объективную рецензию. 30 августа 1942 года он направил Наркому обороны монографию К. Осипова, рецензию специалистов с запиской, в которой писал: «Этот труд об опыте великого русского полководца, не имевшего ни одного поражения, может многому научить командиров и политработников Красной Армии». А. С. Щербаков также просил И. В. Сталина разрешить распределить эту книгу «исходя из следующего расчета:

― на управление фронта · · · · · · · 30 экземпляров

― на управление военного округа · 30

― на управление армии · · · · · · · · 15

― на управление корпуса · · · · · · · 10

― на стрелковую дивизию · · · · · · · 20

― на военное училище · · · · · · · · · 30

― на академию · · · · · · · · · · · · · · · 70»[94]

И. В. Сталин поддержал это предложение, написав всего одно слово: «Согласен».

Слова А. В. Суворова «Мы русские, мы все одолеем» А. С. Щербаков нередко употреблял как пословицу. Он хорошо знал и любил историю. Как-то в беседе с руководящим составом ГлавПУ Александр Сергеевич выразил сожаление, что в агитации очень мало используется героическое прошлое страны, что политработники еще не научились «черпать силы в лучших традициях русской армии». Мне врезались в память и мысли о необходимости широкой пропаганды боевых традиций и традиций передового русского офицерства.

— Я не профессионал-историк, — говорил А. С. Щербаков, — но я хорошо знаю, что еще со времен Петра I, а затем Румянцева, Суворова, Кутузова передовые офицеры русской армии были преданы интересам Отечества, стремились к широкому образованию, обладали высоким чувством чести и долга, завоевывали расположение солдатского сердца отеческой заботой о воинах. Они старательно учили солдата военному делу и меньшими силами в труднейших условиях побеждали врага. Это глубоко национальная черта, характер русского народа.

Признаться, для нас в какой-то мере такая постановка вопроса была неожиданной. Ведь и само понятие «офицеры» только начинало входить в обиход.

По указанию начальника ГлавПУ управление агитации и пропаганды разработало тематику бесед и лекций о боевых традициях, подготовило материалы для агитаторов и пропагандистов. В этих материалах, а также в материалах, опубликованных в военных журналах, приводилось немало примеров из истории русской и Красной Армии, поучительных высказываний полководцев Суворова, Кутузова, Фрунзе. Изложение боевых эпизодов как прошлого, так и настоящего увязывалось с требованиями уставов и наставлений.

В «Красной звезде», фронтовых, армейских и дивизионных газетах появились статьи и очерки о боевых традициях, о верности Знамени части и военной присяге, о боевой дружбе и товариществе, о чести и доблести офицера. Воспитание на боевых традициях русского народа не было кратковременной кампанией. Оно являлось составной частью идеологической работы и велось на протяжении всей войны.

На заключительном этапе войны Главное политическое управление сосредоточило усилия политорганов и партийных организаций на дальнейшем улучшении идеологической и организаторской работы. А. С. Щербаков предупреждал нас о необходимости пресекать в войсках зазнайство, шапкозакидательство, не допускать беспечности, напоминал, что враг еще силен. Беседуя с генерал-майором М. В. Краскевичем, выезжавшим с группой офицеров ГлавПУ на 1-й Белорусский фронт, он говорил:

— Посмотрите на месте, быть может, следует обсудить задачи повышения бдительности и борьбы с зазнайством на партийных собраниях?

В те дни в войсках 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов началась подготовка Висло-Одерской наступательной операции, которая имела политической целью завершение освобождения Польши от гитлеровской оккупации, а стратегической — разгром группы армий «А» и выход на рубеж реки Одер, что создавало благоприятные условия для последующего решающего удара по Берлину. Наступлению должны были содействовать также войска левого крыла 2-го Белорусского и правого крыла 4-го Украинского фронтов.

Подготовка к операции впервые велась за пределами Родины, на польской земле, где шла острая классовая борьба между силами демократии и буржуазной реакции. В случае же успешного наступления наши войска выходили на территорию фашистской Германии. Все это надо было учитывать в партийно-политической работе. Мне запомнилась такая деталь. Беседуя с группой работников Главного политуправления, А. С. Щербаков взял в руки том сочинений В. И. Ленина со вложенной закладкой, раскрыл и прочитал:

— «Ненависть к немцу, бей немца» — таков был и остался лозунг обычного, т. е. буржуазного, патриотизма. А мы скажем: «Ненависть к империалистическим хищникам, ненависть к капитализму, смерть капитализму» и вместе с тем: «…Оставайся верен братскому союзу с немецкими рабочими».[95] Нам надо учиться у вождя классовой оценке, партийному определению сущности явлений, — говорил Александр Сергеевич, закрывая книгу…

Обычно Александр Сергеевич цитаты классиков марксизма-ленинизма приводил по памяти, зачитывал лишь в том случае, когда выступал с докладами. И я понял, что том сочинений В. И. Ленина остался у него на столе после работы над каким-то очень важным документом. И это предположение позже подтвердилось. Память у А. С. Щербакова, как уже говорилось, была блестящей. Я часто поражался, что он помнил по имени и отчеству огромное количество людей, с кем хоть раз ему приходилось встречаться, великолепно знал историю СССР, международного рабочего движения и, конечно, историю ВКП(б).

Однажды зашел разговор о Всероссийском бюро военных комиссаров — первом политическом органе в Вооруженных Силах. И он тут же спросил меня:

— На каком съезде партии обсуждался военный вопрос?

Это было неожиданно. Смутившись, я подумал и ответил:

— Если не ошибаюсь, на восьмом, Александр Сергеевич.

— А в каком году был съезд?

— В 1919 году.

— В каком месяце?

— Не помню, кажется, весной.

— Съезд проходил 18―23 марта, можете проверить.

Позднее мы с помощником Александра Сергеевича посмотрели Краткий курс истории партии. Месяц и дата были названы точно.

Наши товарищи из ГлавПУ, приехав на 1-й Белорусский фронт, которым командовал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, убедились, насколько был прав начальник Главного политуправления, говоря об особенностях партийно-политической работы в предстоящей операции. Военному совету и политуправлению фронта приходилось, в частности, много заниматься созданием военных комендатур в гминах (волостях), повятах (уездах) и городах. Эти комендатуры являлись связующим звеном между командованием и местными органами власти. Они активно помогали польским административным и культурно-просветительным организациям, содействовали укреплению дружбы между советскими и польскими людьми. Впервые офицеры ГлавПУ познакомились с работой политотдела управления военных комендатур, созданного при Военном совете фронта. В штате каждой комендатуры имелся заместитель коменданта по политической части. Их подбирали из числа политработников, которые знали польский язык, знакомы с местными обычаями, нравами и традициями, общительных и энергичных по характеру.

Одновременно политорганы подбирали кадры для большого количества комендатур, предназначенных для работы в западных районах Польши, которые еще предстояло освободить. Политуправление фронта провело с руководителями комендатур семинар, снабдило инструкциями, где излагались их права и обязанности, составило программу занятий и с бойцами комендантских подразделений. Затем комендатуры распределили по армиям и подчинили их военным советам.

В подготовительный период политорганы 1-го Белорусского фронта и представители ГлавПУ отдали много сил организации политического обеспечения сосредоточения войск на плацдармах. Достаточно сказать, что на небольшом участке на левом берегу Вислы, в районе Магнушева, сосредоточивались четыре общевойсковые, две танковые армии и кавалерийский корпус, а на пулавском плацдарме — две общевойсковые армии, усиленные двумя танковыми и одним кавалерийским корпусами.

Сосредоточение и перегруппировка войск проводились скрытно, только в ночное время. Оперативная маскировка, строжайшее сохранение военной тайны, соблюдение дисциплины на марше, и особенно на переправах, — все это приобретало громадное значение. И к чести командиров и политорганов, они успешно справились с задачами.

Корпуса и армии были насыщены артиллерией и танками как никогда. В связи с этим член Военного совета фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, начальник политуправления генерал-майор С. Ф. Галаджев большое внимание уделяли политическому обеспечению взаимодействия родов войск. Во всех соединениях состоялись совещания замполитов стрелковых, артиллерийских и танковых частей, на которых обсуждались конкретные вопросы партийно-политической работы, связанные с взаимодействием в бою.

Начало операции намечалось на 20 января 1945 года, но Верховный Главнокомандующий решил сократить сроки подготовки на 7—10 дней. Это было вызвано тем, что в Арденнах у союзных армий, особенно у американской, сложилось критическое положение и У. Черчилль запросил о помощи.

Как рассказывал М. В. Краскевич, за 4―5 часов до наступления в войсках закипела, именно закипела, работа с личным составом. В траншеях, землянках, на огневых позициях бойцы слушали обращение Военного совета фронта. Там, где это было возможно, состоялись митинги с выносом развернутых Боевых Знамен. Воины поклялись мужественно и смело выполнить приказ Родины.

На первом этапе операции советские войска мощным ударом прорвали оборону противника, неприступностью которой так много хвалились гитлеровцы. 17 января была освобождена Варшава. На следующий день А. С. Щербаков сказал мне, что в донесении 1-го Белорусского фронта говорится о варварском разрушении Варшавы фашистами, с жестокостью изощренных вандалов… Лицо его было мрачно, широкая спина ссутулилась. Таким я его давно не видел. В ходе преследования отступающего врага политорганы и партийные организации перестраивали свою работу. Центр ее тяжести переносился на пропаганду личного примера, развитие мужества, физической выносливости воинов. В устной агитации, в листовках, газетных статьях провозглашались лозунги: «Слава и честь тому, кто первый вступит на территорию фашистской Германии!», «Вперед! Освободим наших братьев из фашистской каторги!», «Вперед! На Берлин, в логово фашистского зверя!». Сила ударов советских войск нарастала. Они «висели у противника на плечах», не давая закрепиться на заранее подготовленных рубежах.

Вечером 26 января передовой отряд 5-й ударной армии первым из войск 1-го Белорусского фронта с ходу переправился в районе Чарникау через речку Нетце и вышел на территорию Германии. Вышел без единого выстрела. Как потом выяснилось, войска противника не успели занять долговременные укрепления на этом участке.

Агитаторы первым делом установили на границе щиты-плакаты, которые хорошо отражали мысли воинов: «И вот она, Германия!», «Добьем фашистского зверя в его берлоге!», «Бойцы и командиры! Мы вступили на территорию Германии. Вперед — на Берлин!».

В конце января и начале февраля войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов вышли на Одер и захватили несколько плацдармов на левом берегу, в том числе в районе Кюстрина, от которого до Берлина было рукой подать — менее 70 километров. Задачи, поставленные Ставкой, были решены блестяще.

Я помню, какое оживление царило в Москве в те дни. За прошедший год люди вошли во вкус победных наступлений. И все же известие о начале боев на немецкой земле было по-особому радостным и долгожданным. Наконец-то сбылись мечты тех, кто еще в 1941 году верил: вернется война туда, откуда фашистской чумою навалилась на мир.

Конечно, советские воины испытывали сложные и противоречивые чувства при вступлении в Германию. Это и гордость за мощь родной армии, и радость победителей. Но в то же время они не могли забывать пролитую в боях кровь товарищей, замученных и сожженных мирных людей, пепелища на месте сел и деревень, развалины городов. Жгучая ненависть, ярый и справедливый гнев вызывали желание отомстить за кровь, слезы и муки.

Потребовалась повседневная и неустанная работа командования, политорганов, партийных и комсомольских организаций, чтобы этот справедливый гнев направить только на противника с оружием в руках и добиться осознания каждым воином разницы между вооруженными гитлеровцами и мирным немецким населением.

В приказе Народного комиссара обороны от 19 января 1945 года с исчерпывающей ясностью разъяснялись цели и задачи Красной Армии в Германии, указывалось, что мы не мстим немецкому народу, обманутому фашистскими главарями, отравленному ядом человеконенавистнической расистской пропаганды, а хотим помочь ему сбросить с себя это чудовище — фашизм. Когда я прочитал приказ Наркома обороны, то понял, что накануне беседы с группой наших товарищей Александр Сергеевич работал над этим документом.

По указанию А. С. Щербакова уже на следующий день в войска ушла директива ГлавПУ. «Красная звезда» в передовой статье дала развернутые пояснения основных требований приказа, а вскоре «Правда» опубликовала передовую статью «Советский человек за рубежом родной страны».

Требования приказа, выступления «Правды» и «Красной звезды» обсуждались на совещаниях командного и политического состава частей и соединений, на собраниях партийного актива, партийных и комсомольских собраниях, семинарах агитаторов. Сотни тысяч коммунистов и комсомольцев выполняли в те дни одно поручение — довести до всех без исключения воинов веление Родины, помочь им осознать свою историческую освободительную миссию. Особый упор в разъяснительной работе делался на индивидуальные беседы, особенно с теми воинами, которые в годы войны потеряли родных и близких, чьи семьи оказались на временно оккупированной территории. И хотя на сердце многих из них лежал тяжелый груз переживаний, зовущих к мести, они глубоко поняли политику ленинской партии и Советского правительства, свою освободительную миссию и давали волю чувствам лишь в бою с фашистскими захватчиками.

В наступательных боях, в том числе в Висло-Одерской и Восточно-Померанской операциях, отличились части и соединения Войска Польского, сформированного на территории СССР. Воины-поляки рука об руку с советскими воинами мужественно и самоотверженно сражались за родную землю, освобождая ее от немецко-фашистских захватчиков. А на завершающем этапе войны они примут участие в Берлинской и Пражской наступательных операциях Красной Армии. Это приятно сознавать еще и потому, что мне приходилось оказывать помощь в формировании 1-й польской дивизии имени Т. Костюшко. Это было весной 1943 года. Меня вызвал А. С. Щербаков и спросил:

— Помните, как мы помогали в формировании чехословацких частей?

Я конечно же помнил. Главное политуправление выделило для чехословацкого корпуса кадры политсостава, обеспечивало его политпросветимуществом…

— Так вот ныне нам предстоит помочь полякам, желающим вместе с нами бороться против фашизма. Государственный Комитет Обороны дал согласие сформировать на территории СССР польскую дивизию и обеспечить ее всем необходимым, в том числе офицерскими кадрами и оружием.

У меня мелькнула мысль: у нас есть немало политработников польской национальности. Словно угадав, о чем я думаю, Александр Сергеевич продолжал:

— Надо незамедлительно учесть всех поляков-политработников, выяснить знание ими языка, разобраться с должностным положением и воинскими званиями.

Эти данные управление кадров могло подготовить за несколько часов (вот где вновь пригодился налаженный учет). Но сведения по знанию языка требовалось уточнить, следовательно, нужно было побеседовать с каждым поляком-политработником. И я попросил разрешения поручить эту работу политуправлениям фронтов. Начальник ГлавПУ согласился, но предупредил, чтобы опрос не возбуждал излишнего интереса.

— Пусть просто, между делом, поинтересуются, в какой мере человек владеет родным языком.

Надо сказать, что Главное политуправление выполнило все просьбы командования польской дивизии и установило с ним отношения, как в свое время и с чехословаками.

Политорганы фронта, куда входили чехословацкие и польские части, относились к ним с большим вниманием и уважением, как к братьям по оружию. Разумеется, они не вмешивались в вопросы воинского и политического воспитания. Но при проявлении интереса с их стороны охотно делились своим опытом. Их просьбы о текущем обеспечении политпросветимуществом, в том числе типографиями и бумагой, полностью удовлетворялись.

На заключительном этапе войны такие же братские отношения устанавливались у нас с болгарской, югославской, румынской и венгерской армиями. Главное политическое управление требовало от политорганов фронтов пристального внимания к воспитанию личного состава Красной Армии в духе интернационализма, в духе взаимной выручки в бою. Наши бойцы и офицеры были широко информированы о боевых успехах воинов братских частей и соединений, о их героических подвигах, о награждении офицеров и бойцов, а также частей и соединений советскими орденами и медалями.

Плечом к плечу с Красной Армией шли в бой наши друзья — чехи, поляки, болгары, югославы, румыны и венгры. Они твердо знали, что их сила в дружбе с нашей армией. Так в огне сражений рождалось братство по оружию.

В дни всеобщего подъема, когда все понимали, что конец войны не за горами, Александр Сергеевич слег: обострилась болезнь сердца. Врачи не позволяли ему покидать дом и разрешали ограниченно пользоваться телефоном. Мы через помощника А. Н. Крапивина докладывали начальнику ГлавПУ лишь самые неотложные и крайне важные вопросы.

Бытует мнение, что о начальнике можно судить по тому, как действуют подчиненные, когда он долго отсутствует. Аппарат Главного политуправления, накопивший под руководством А. С. Щербакова огромный опыт, продолжал работать с большим напряжением и выполнял возложенные задачи четко.

Партийно-политическая работа в войсках проводилась под лозунгом «Завершить разгром фашистского зверя в его логове!». Особый размах она получила в Берлинской операции, которая проводилась силами трех фронтов — 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского. На подступах к столице рейха противник создал мощную оборону, стянул для ее защиты крупные силы. И каждый наш солдат должен был знать о неизбежности ожесточенного сопротивления врага.

Группа офицеров ГлавПУ выехала в начале апреля на 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты. Очевидно, нет необходимости детально рассказывать о всем комплексе мер по мобилизации личного состава на выполнение боевой задачи. Ныне все это нашло отражение и в исторической, и в военно-мемуарной литературе. Остановлюсь лишь на отдельных моментах, которые, на мой взгляд, были характерны для этой операции.

В ходе наступления войскам предстояло прорвать мощную и глубоко эшелонированную оборону от Одера до Берлина, вести тяжелые бои среди каменных зданий в лабиринте улиц и перекрестков, в городах с развитой сетью подземных коммуникаций, преодолеть многочисленные каналы и озерные дефиле. А все это требовало всесторонней подготовки. Политорганы и партийные организации оказывали помощь командирам, выводившим ночью в плановом порядке части и соединения на восточный берег Одера для организации учебных занятий. В течение нескольких суток с воинами проводились тактические учения на местности. Особое внимание уделялось действиям штурмовых групп, отработке взаимодействия пехоты, танков и артиллерии в ночных условиях. В дивизиях состоялись показательные учения для командиров стрелковых батальонов и рот.

В те дни и ночи приводились в действие все средства богатейшего арсенала партийно-политической работы — от собрания накоротке до индивидуальной беседы и партийного поручения. Поддерживалась боевая инициатива, и каждый коммунист и комсомолец показывал личный пример в дисциплине, в совершенствовании боевого мастерства, в смелых, решительных бросках.

Политуправления фронтов издали свыше 30 памяток пехотинцу, артиллеристу, танкисту, пулеметчику, саперу, огнеметчику, в которых объяснялись особенности ведения боя в большом городе. Армейские и дивизионные газеты публиковали статьи и заметки ветеранов, делившихся опытом ведения боевых действий в городах, форсирования водных преград. Партийные и комсомольские организации устраивали встречи бывалых солдат с молодыми воинами.

Политорганы особую заботу проявляли об укреплении партийных организаций рот и батальонов первого эшелона. В этих целях по согласованию с командирами производились перемещения коммунистов по ротам и батареям с учетом их боевого опыта, воинской специальности и политической зрелости. Партийные организации пополнялись также за счет фронтовиков, отличившихся в боях. Работа по приему в партию и комсомол проходила в преддверии 75-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина. В своих заявлениях бойцы и командиры писали, что на решительный штурм фашистского логова они хотят идти коммунистами. За месяц до начала наступления в партийных организациях трех фронтов, участвовавших в Берлинской операции, было принято в кандидаты и члены партии 17 тысяч лучших воинов, а всего к началу операции в составе этих фронтов насчитывалось 723 тысячи коммунистов и 433 тысячи комсомольцев,[96] что составляло почти половину всего личного состава полков и дивизий. Это была огромная сила!

Политорганы делали все для того, чтобы в ходе наступления боевой порыв нарастал. Были заранее продуманы многие вопросы, в том числе и такие, как своевременное рассмотрение заявлений о вступлении в партию, вручение вновь принятым партийных документов. Больше обычного создавались резервы партийно-политических работников. Так, на 1-м Белорусском фронте в резерве находились на каждую армию один начальник политотдела корпуса, два начальника политотдела дивизии, девять-десять замполитов полков, до тридцати замполитов батальонов и на каждую дивизию не менее сорока парторгов.

Одной из форм мобилизации личного состава на ратный подвиг явилось поручение лучшим воинам прорваться в ходе боя к объекту атаки и водрузить на нем красный флаг как символ доблести подразделения, части, соединения. Политорганы заблаговременно подготовили и направили в части флаги и флажки.

Чрезвычайно повышало моральный дух личного состава вручение орденов и медалей. На 1-м Белорусском фронте командиры и политработники частей и подразделений с помощью политотделов внимательно изучили, как каждый воин действовал в последних боях и сражениях, определили тех, кто достоин наград Родины, и оперативно оформили представления. Только в 5-й ударной армии с 10 по 15 апреля было награждено 8500 рядовых, сержантов и офицеров.

На каждом этапе операции командиры и политорганы творчески подходили к определению форм и методов политической работы. Сошлюсь хотя бы на такой пример. В ходе наступления на 1-м Белорусском фронте армейские газеты напечатали географическую карту Германии с коротким текстом: «До Берлина осталось 70 километров». Но какое воздействие оказала эта публикация на читателей! В последующие дни во всех газетах и листовках непременно указывалось расстояние, оставшееся до Берлина: 40, 30, 15 километров и т. д. Это был призыв быстрее двигаться вперед.

Сергей Игнатьевич Руденко, командовавший в то время 16-й воздушной армией, ныне маршал авиации, рассказал мне одну любопытную историю. Дело было так. В эскадрилье Героя Советского Союза И. Н. Белавина 9-го штурмового авиационного корпуса зародилась идея сбросить войскам, прорывавшим оборону противника, символические ключи от Берлина. Военный совет поддержал это предложение. Тогда в армейской мастерской сделали несколько больших ключей, сходных с тем ключом, который был добыт русскими войсками при взятии Берлина в Семилетнюю войну. На них нанесли две даты: «1760―1945 гг.». По договоренности с политотделом 8-й гвардейской армии летчики сбросили ключи на парашютах над боевыми порядками 29-го гвардейского стрелкового корпуса, который в то время вел тяжелые бои по прорыву Зеловских высот. К ключам привязали металлическую пластинку с надписью: «Гвардейцы, друзья! К победе, вперед! Шлем вам ключ от берлинских ворот. С вами гвардейцы-штурмовики Героя Советского Союза Белавина».

Боевой призыв летчиков вызвал новый прилив сил у наступавших стрелков, и к исходу следующего дня они во взаимодействии с 1-й гвардейской танковой армией прорвали вражескую оборону, устремились к Берлину. Добавлю, что один из этих ключей (длина 95 см) ныне экспонируется в зале Победы Центрального музея Вооруженных Сил СССР.

В ходе операции Главное политуправление поддерживало постоянную связь с фронтами. По ВЧ велись переговоры с представителями ГлавПУ, с членами военных советов фронтов К. Ф. Телегиным, Н. Е. Субботиным и К. В. Крайнюковым, с начальниками политуправлений С. Ф. Галаджевым, А. Д. Окороковым, Ф. В. Яшечкиным. Заслушивалась их информация, давались советы.

Помнится, у нас было огромное желание порадовать Александра Сергеевича Щербакова добрыми вестями, которые начали поступать одна за одной: штурмовые группы ворвались в пригород Берлина, красный флаг взвился над Силезским вокзалом и Берлинской ратушей, войска замкнули кольцо окружения всей берлинской группировки, и наконец пришло сообщение — Красное знамя взвилось над рейхстагом!

Работники Главного политического управления, как всегда, были в гуще боевых событий. С войсками 1-го Украинского фронта они дошли до Эльбы и на ее берегах встретились с союзниками. Начальник отдела управления кадров полковник С. А. Месропов, участник этих встреч, рассказывал:

— Часть наших товарищей находилась в 5-й гвардейской армии, наступавшей южнее Берлина. Я был в 173-м гвардейском стрелковом полку 58-й гвардейской дивизии. Продвигались вперед с непрерывными боями. И вот 25 апреля в районе города Торгау наш 173-й полк встретился на Эльбе с частями 69-й американской пехотной дивизии.

30 апреля командующий 5-й гвардейской армией генерал-полковник А. С. Жадов, члены Военного совета А. М. Кривулин и П. Е. Сухарев, начальник политотдела Ф. А. Катков, представитель Главного политуправления С. А. Месропов, а также журналисты, в том числе Совинформбюро, ТАСС, «Красной звезды», встретились с офицерами 1-й американской армии во главе с командующим генералом К. Ходжесом.

— После горячих рукопожатий и приветствий, — продолжал С. А. Месропов, — все сели за столы, строго соблюдая порядок рассаживания: один офицер советский, рядом с ним — американский, и так все застолье. Разговоры длились до поздней ночи. Было сказано много теплых и добрых слов, провозглашались здравицы за дружбу и сотрудничество, за вечный мир.

Кто бы мог подумать, что правящие круги Соединенных Штатов сразу же после окончания второй мировой войны начнут раздувать пожар войны холодной?..

Глава шестая. Ценить людей действия

КАК А. С. ЩЕРБАКОВ УЧИЛ АППАРАТ ГЛАВПУ. — ОБЩЕНИЕ С БОЙЦАМИ ОБОГАЩАЕТ ЛЮБОГО НАЧАЛЬНИКА. — ВИДЕТЬ ЛЮДЕЙ В ДЕЛЕ. — «ПОДОЖДИТЕ, ПОГОВОРЮ С КАЛИНИНЫМ». — КОГДА РАБОТАТЬ ЛЕГКО И ТРУДНО. — ПАРТИЙНОЕ БЮРО ГЛАВПУ. — «ВЫ — СЕКРЕТАРЬ, И Я — СЕКРЕТАРЬ». — ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР. — БРОНЕПОЕЗД «МОСКВИЧ». — РАЗНЫЕ ПОДХОДЫ К ДЕЛУ. — СЫНОВЬЯ, КОТОРЫМИ МОЖНО ГОРДИТЬСЯ. — «НАДО БЫТЬ ГОТОВЫМ… ВЫПОЛНИТЬ СВОЙ ДОЛГ ПЕРЕД РОДИНОЙ». — ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВОЙНЫ

Это было еще осенью 1943 года. Вернувшись из войск, старший инспектор докладывал об итогах проверки работы политорганов фронта. Он привел, казалось бы, немало примеров — и положительных, и отрицательных, сказал и о той помощи, которую он и его группа оказали на месте. Но доклад, как говорится, был без изюминки.

— Какие же выводы следует сделать для работы Главного политического управления в целом? Какие вопросы нам необходимо поставить перед ЦК партии или ГКО? — спрашивал его А. С. Щербаков.

Увы, кроме общих фраз, докладчик ничего не сказал.

— Надо вначале все взвесить, продумать, а уж потом предлагать то, что считаете действительно полезным и нужным, — заметил Александр Сергеевич с оттенком недовольства.

Я преднамеренно не называю фамилии старшего инспектора — в последующем он проявил себя с самой лучшей стороны. Сам этот факт, однако, показывает, с какой требовательностью А. С. Щербаков подходил к оценке работы того или иного сотрудника ГлавПУ. Он не выносил длинных докладов, тем более без деловых выводов и конкретных предложений.

При тех многих обязанностях, которые были возложены партией на А. С. Щербакова, он тем не менее находил время и много работал с аппаратом ГлавПУ, учил и воспитывал его. По инициативе Александра Сергеевича два раза в год с генералами и офицерами ГлавПУ проводились совещания, на которых обсуждалось состояние партийно-политической работы в действующей армии. Совещания проходили в зале МГК партии, были сугубо деловыми, непродолжительными и очень полезными. Для всех нас они стали настоящей школой партийности.

Начальник ГлавПУ стремился прежде всего послушать инспекторов, лекторов, агитаторов — тех, кто чаще бывал в войсках и с кем он не мог лично встречаться из-за постоянной занятости. Уже на первых совещаниях А. С. Щербаков стал приглашать на трибуну товарищей, выступления которых не предусматривались планом, и задавать им конкретные вопросы. Это заставило готовиться к совещанию всех. Пустых словословий Александр Сергеевич не терпел, требовал излагать суть вопроса кратко, давать четкую оценку и вносить конкретные предложения. Выступающим нередко задавал уточняющие вопросы, вступал с ними в дискуссию. Приведу для примера одно такое совещание, состоявшееся еще весной 1943 года. Открывая его, Александр Сергеевич сказал:

— Мы собрались затем, чтобы откровенно, по-партийному поговорить о недостатках в деятельности Главного политуправления и выслушать ваши предложения о ее улучшении. У нас немало положительного, его никто не отберет. Главное — добиваться лучшего. Я, к сожалению, не имею времени встречаться с каждым начальником отдела, с каждым инспектором, лектором, агитатором, выслушивать их. Надеюсь, что на этой встрече они поделятся своими соображениями.

Выступления начались, как говорят, без раскачки. В них отмечались, в частности, промахи в работе политуправлений фронтов с приданными Верховным Главнокомандованием танковыми и механизированными корпусами, танковыми армиями и артиллерийскими дивизиями РВГК. Нельзя допустить, говорили участники совещания, чтобы эти войска оставались «беспризорными», когда Ставка выводит их в резерв. Предлагалось также усилить контроль за работой политорганов авиационных соединений. Вносились предложения об издании специального бюллетеня по обобщению опыта партполитработы, о расширении практики стажировки политработников с Дальнего Востока и Забайкалья в действующих частях и соединениях, о повышении политического образования начальников политорганов…

А. С. Щербаков не только высказал свое отношение ко всем предложениям, но по некоторым из них тут же принял решения.

— Представители политуправлений фронтов, — говорил он, — должны встречать танковые армии и корпуса, а также соединения и части РВГК, придаваемые фронтам, выяснять все их нужды и особо заботиться о них. Они этого заслуживают.

Начальник ГлавПУ тотчас дал поручение полковнику В. В. Золотухину подготовить соответствующее указание и отправить его политуправлениям.

Я уже рассказывал, что при выводе войск в резерв Верховного командования всю ответственность за партполитработу в них ГлавПУ брало на себя. Решение на этот счет также было принято на совещании, о котором идет речь.

— За время нахождения в резерве, — продолжал А. С. Щербаков, — бойцу и офицеру выпадает редкое счастье немножко отдохнуть. И организовать этот отдых, сделать его культурным и полезным — наш прямой долг.

Начальник ГлавПУ поддержал предложения о проведении семинаров политработников резервных частей, о разработке тематики и организации лекций и докладов для личного состава силами нештатной группы агитаторов. А вот замысел об издании специального бюллетеня для обобщения опыта партполитработы отклонил.

— Мы издаем сборник «Партийно-политическая работа», журнал «Агитатор и пропагандист Красной Армии». Есть у нас и другие издания. Нужно с большей эффективностью их использовать. Они должны быть интересными, чтобы читатель их ждал…

Подводя итоги совещания, начальник ГлавПУ обратил внимание на все еще большую текучесть кадров политработников в войсках. Основной причиной этого он считал плохое знание людей, то, что «ставим их не на те полочки». Изучать людей — дело всех работников Главного политуправления, подчеркивал А. С. Щербаков. Он остро ставил вопрос, связанный с заботой о политработниках. Обращаясь к участникам совещания, он говорил:

— Вы бываете в войсках часто. А о жалобах и недовольствиях политработников ничего не говорите. А ведь случается, что к людям относятся неправильно. Почему это происходит? Одна из причин — не перевелись бюрократы. Вместо того чтобы вникнуть в дело, разобраться с человеком, понять, что два года он воюет в самых сложных условиях, поистрепался, да и нервишки накалились, бюрократ большое и малое толкает в бумагу, а человека — под бумагу. Надо решительно вести борьбу с бюрократическим отношением к людям.

В этой связи зашла речь о приеме посетителей. В то время нас посещали многие фронтовики, да и не только они.

— Надо организовать прием посетителей так, чтобы они чувствовали себя как в родном доме, нашли бы внимательное к себе отношение, — указывал А. С. Щербаков.

Я подробно рассказал об одном совещании. А они, повторяю, проводились два раза в год. На них всегда была непринужденная, благожелательная обстановка. Не скрою: иногда высказывались и неверные оценки, вносились неприемлемые предложения. Но не было случая, чтобы А. С. Щербаков оборвал чье-то выступление, осмеял или унизил человеческое достоинство оратора. Всякий раз все ценное и полезное горячо поддерживалось начальником Главного Политуправления и усилиями всего коллектива претворялось в жизнь. К упущениям и недоработкам А. С. Щербаков относился с большой взыскательностью. Он по-партийному относился к критике, прямо говорил: «В этом виновато Главное политуправление», а значит, и ответственность принимал на себя. «А вот тут — ваша вина, вы и отвечайте, почему так произошло». Такая постановка вопроса у каждого повышала чувство ответственности. Александр Сергеевич не терпел формализма, волокиты, бездушного отношения к людям. Помнится, на одном из совещаний выяснилось, что в течение недели танковая армия, уходившая в прорыв, плохо обеспечивалась центральными и фронтовой газетами. Работник управления агитации и пропаганды, пытаясь оправдаться, сказал:

— Политотдел армии сам виноват, с него и спрашивать надо.

Реплика вызвала резкую отповедь со стороны А. С. Щербакова:

— Вместо того чтобы сделать для себя вывод, вы еще и отмахиваетесь — не наше, мол, это дело. А ведь надо посмотреть, может быть, там имеются и другие недостатки в политработе. Разве не наша обязанность подумать, как не допустить их? Так, как вы рассуждаете, может подходить к делу формалист, бюрократ, а не партийный работник…

Все три года, которые Александр Сергеевич работал в ГлавПУ, он учил нас по-партийному подходить к делу и нетерпимо относиться к бюрократизму, невзирая на лица. Приведу один пример. Он не умалит достоинств того работника, о котором пойдет речь. Генерал-майор В. С. Веселов написал на имя А. С. Щербакова докладную записку о пребывании на фронте и вручил ее своему начальнику — начальнику управления агитации и пропаганды 19 сентября 1943 года. Но тот доложил ее начальнику ГлавПУ лишь 1 октября. А. С. Щербаков на докладной написал: «Что это у Вас за манера? Докладные на мое имя валяются у Вас неделями».

Под руководством А. С. Щербакова аппарат ГлавПУ становился вое более работоспособным и сплоченным, действовал оперативно, с инициативой. Возрастала его организованность, совершенствовалось взаимодействие управлений и отделов. Александр Сергеевич опирался на аппарат, доверял ему и заботился о его росте, своим примером учил работать творчески, с огоньком.

Знакомясь с работой политорганов, он выражал озабоченность по поводу того, что фронтовой да и армейский руководящий состав недостаточно связан с бойцами и младшими командирами. Неоднократно повторял, что начальнику любого ранга нельзя ограничиваться лишь чьей-то информацией о положении в войсках. Нужно и самому стремиться все видеть своими глазами. Непосредственное общение с бойцами обогащает начальника, дает возможность самому почувствовать и понять их жизненный тонус, политико-моральное состояние, готовность к решению боевой задачи. Встреча с воинами поднимает авторитет начальника и повышает настроение бойцов и офицеров. И всегда А. С. Щербаков ставил в пример А. В. Суворова и М. И. Кутузова, которые любили солдата и умели говорить с ним.

Помнится, на Калининском фронте мы вскрыли довольно неприятную картину. В политотделах некоторых армий из 30―35 офицеров непосредственно в войсках бывают 15―17 человек. Я честно признался Александру Сергеевичу:

— Такой результат для нас полная неожиданность.

Он поднял голову от докладной записки, внимательно посмотрел на меня и ответил:

— Вот видите, а я так и предполагал: остальные занимаются писаниной. Бюрократизм кое у кого, к сожалению, в крови.

Посидел, посмотрел еще раз на докладную записку и сказал:

— В этом виновато Главное политуправление. Не откладывая, соберите инспекторов и инструкторов, лекторов и агитаторов и на опыте этого фронта поставьте задачу: по крайней мере две трети работников политуправлений фронтов и политотделов армий должны работать непосредственно с бойцами и командирами. Передайте это указание начальникам политуправлений фронтов и организуйте его проверку.

Я доложил, что орготдел подготовил проект директивы.

— Зачем бумагу? — помолчав, сказал Александр Сергеевич. — Меньше надо писать директив, больше заниматься живой работой. А смысл директивы, с учетом нашего разговора, напечатайте в «Красной звезде».

И так было не впервые. В одной беседе Александр Сергеевич говорил:

— У нас нередко плохой бумажный приказ подменяет живую работу. А как готовится приказ, директива или мероприятие? Некоторые считают: раз я начальник, стало быть, и кладезь мудрости. Я все знаю, все могу, все, что пишу, — умно, хорошо. Дело остальных — исполнить. Так ли на самом деле?

Следует отметить одно обстоятельство в практике работы А. С. Щербакова. Не располагая временем, он нередко отдавал распоряжения управлениям и отделам не через соответствующих начальников, а через тех, с кем сегодня имел встречи. Так как мне по характеру работы приходилось бывать у него почти ежедневно, то распоряжений мне довелось записывать много. Начальники отделов и управлений правильно понимали обстоятельства и все указания начальника ГлавПУ беспрекословно и быстро выполняли. Сколоченность, взаимодействие управлений и отделов у нас были на высоком уровне.

Вернемся, однако, к практике подписания документов. Не так легко было убедить А. С. Щербакова направить в войска директиву. Он непременно спросит:

— Почему нужна бумага? С кем говорили и советовались по директиве? Нельзя ли обойтись без нее? Может быть, напечатать статью в «Красной звезде»?

В беседе с группой работников ГлавПУ, состоявшейся осенью 1942 года, Александр Сергеевич говорил:

— Чтобы руководить через печать, надо научить политработников и командиров пониманию актуальности публикуемых материалов в «Правде» и «Красной звезде», чтобы они, прочитав газету, умели делать выводы для работы. К сожалению, кое-кто не думает, что и к чему. Я спрашиваю одного военного товарища: «Как вы смотрите на то, что „Правда“ печатает пьесу Корнейчука „Фронт“? Ведь раньше она пьес никогда не публиковала?» Он, к сожалению, даже не задумался над этим и не знал, что сказать.

Раз «Правда» публикует, — говорил А. С. Щербаков, — значит, вопрос злободневен. Центральный орган партии объявляет о решительной борьбе с косностью в военном деле. Все начальники должны без особых указаний это понять, привлечь к пьесе внимание командиров, политработников, и не только привлечь внимание, но и подумать, к чему подобная публикация их обязывает.

Как-то после одного из совещаний с офицерами A. С. Щербаков задержался, и началась непринужденная беседа. Зашла речь о том, каким требованиям должен отвечать работник Главного политуправления. И. В. Шикин, B. В. Золотухин и я назвали немало необходимых качеств: и высокую партийность, и стремление общаться с людьми, и умение вести себя на поле боя. Мне запомнилось, что Александр Сергеевич к партийным качествам отнес морально-нравственную чистоту, честность, принципиальность, скромность, нетерпимость к проявлению бюрократизма.

— Конечно, работник руководящего партийного органа должен обладать широкой культурой, — продолжал он. — Ему необходима партийная деловитость: знание дела, умение с классовых позиций оценивать явления и поступки, исполнительность и инициатива. И еще: мне трудно представить работника нашего аппарата, который не являлся бы активным, я бы даже сказал, страстным пропагандистом идей и политики партии.

Да, Александр Сергеевич видел в партийном органе огромную организующую силу. Он лично занимался подбором кадров в Главное политуправление и не раз говорил, что без хорошо слаженного аппарата невозможно осуществить руководство партийно-политической работой в войсках. Сила организаторского таланта А. С. Щербакова заключалась в том, что он умело опирался на группу инспекторов, на управления и отделы, давая продуманные задания и контролируя их исполнение. Именно эти качества, по моему мнению, позволяли ему успешно справляться с беспрерывным потоком дел, с многочисленными обязанностями.

А. С. Щербаков доверял работникам аппарата и советовался с ними. Нередко он приглашал И. В. Шикина, В. В. Золотухина и спрашивал их, чем ГлавПУ могло бы помочь жителям Ленинграда и воинам Ленинградского фронта, советовался с агитаторами о том, как злободневнее и острее сделать нашу агитацию в действующей армии. При назначении политработника на новую должность, представленного Военным советом фронта, он часто спрашивал: какое мнение офицеров управления кадров по этой кандидатуре, кто из них знает этого товарища? Бывало ведь и так: наши взгляды расходились с предложением Военного совета фронта. И тут он приглашал из управления кадров начальника отдела, чтобы заслушать его суждение о кандидатуре. Порой мне казалось, что этим он время от времени проверял и объективность моего доклада.

Однажды Военный совет Южного фронта представил документы на офицера для назначения его на должность члена Военного совета армии, занимающегося вопросами работы тыла. Управление кадров выступило против. При докладе Александр Сергеевич согласился с нашими доводами, однако предложил вызвать начальника отдела южного направления полковника С. А. Месропова.

— Вы знаете кандидата на должность?

— Хорошо знаю, многократно встречался и видел его в боевой обстановке, — доложил Месропов.

— Вы против его повышения?

— Товарищ генерал, не один я, весь отдел возражает.

— Почему?

Полковник доложил доводы и закончил словами:

— К тому же по натуре он вялый, инертный, безынициативный человек.

— А что у него положительного?

— Сильные стороны отмечены в справке. Не повторяясь, добавлю: покладист, с окружающими людьми приветлив. Но ведь этого мало.

— Верно. Улыбкой бойцов не накормишь, боеприпасов не увеличишь, — закончил А. С. Щербаков. И он тут же позвонил члену Военного совета Южного фронта, сообщил, почему кандидатура отклонена. Член Военного совета с ним согласился и обещал убедить в этом командующего.

Советуясь по кадровым вопросам, начальник ГлавПУ стремился получить как можно больше объективной информации о политработнике, о руководителе политоргана. Особенно он ценил данные о том, как действует начальник политоргана в боевой обстановке и как он воспринимает критические замечания. Напутствуя офицеров, выезжавших в войска, он говорил:

— Если ваши замечания политработник необоснованно оспаривает, тут, что называется, гляди в оба. Вряд ли такой руководитель будет активно бороться с недостатками. За подобными людьми нужен двойной контроль. Вместе с тем встречаются люди, которые как будто все признают. Но после проверки ничего не делают. Надо уметь разбираться в людях, изучать их и расставлять по заслугам. Помните, как говорил Ильич?

И он по памяти привел слова В. И. Ленина: чтобы знать людей, «надо везде бывать, летать, всех видеть на самом деле, на работе».[97]

О том, как сам Александр Сергеевич изучал людей, с которыми ему приходилось работать, как принимал близко к сердцу их удачи и промахи, рассказывал мне как-то генерал-лейтенант в отставке Николай Михайлович Миронов, возглавлявший в первые годы войны политуправление Московского военного округа и Московской зоны обороны:

— После проверки инспекторами Главного политуправления состояния партийно-политической работы в частях Московской зоны обороны в «Красной звезде» появилась небольшая статья, автор которой, отметив ряд положительных моментов, критиковал работу политорганов. Досталось, честно говоря, и мне лично. Надо сказать, что на критику мы отреагировали оперативно — в тот же день, утром, я пригласил к себе начальников отделов политуправления. Мы обстоятельно обсудили статью и наметили меры по устранению недостатков, которые были в ней отмечены. Ну а потом, — продолжал Н. М. Миронов, — пошел я к члену Военного совета Гапановичу и доложил о нашей реакции на критику в «Красной звезде». Прошло несколько дней. Гапанович мне рассказывает: «Не прошло и часа после нашей с тобой беседы, как звонит начальник ГлавПУ: „Как там Миронов?“ „Да ничего, — говорю, — только что докладывал о мерах, принимаемых политуправлением по статье в „Красной звезде““. „Вот это хорошо“, — сказал А. С. Щербаков с каким-то, как мне показалось даже, облегчением». Беспокоился, значит, переживал.

Чутко откликался А. С. Щербаков на все наши трудности в работе, помогал управлениям и отделам. Поняв с полуслова существо вопроса, он начинал действовать с заинтересованностью, не откладывая дела в долгий ящик. И, как правило, эта помощь была конкретной и ощутимой. Приведу один пример. В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 21 августа 1943 года в стране начали создавать суворовские военные училища для устройства, обучения и воспитания детей воинов Красной Армии, ВМФ, партизан, а также детей советских и партийных работников, рабочих и колхозников, погибших в годы Великой Отечественной войны. Это было новым проявлением заботы партии о семьях воинов, погибших на войне. Вместе с тем создавались условия для дальнейшего совершенствования дела подготовки командных кадров Красной Армии: предопределялось, что, получив среднее образование, суворовцы продолжат обучение в военных училищах и станут офицерами.

Предстояло провести большую организаторскую работу по созданию новых учебных заведений, в том числе подобрать надлежащие кадры и обучить их. А чему учить? Как подойти к решению этой задачи?

И пошел я к Александру Сергеевичу. Он выслушал, помолчал и ответил:

— Чему учить — вопрос важный, но в данном случае не основной. Главное — кто и как будет воспитывать ребятишек, которые уже ой как лиха хватили. Давайте поищем среди фронтовых политработников тех, кто учительствовал до войны, был воспитателем в детском доме. Найти бы людей добрых сердцем и отзывчивых душой, чтобы не сиротским приютом, а домом родным стали училища…

Записав его указания по штатной структуре училищ, я собрался было уходить, но начальник ГлавПУ жестом задержал меня:

— Я попытаюсь поговорить с Михаилом Ивановичем Калининым. Может быть, он согласится выступить перед товарищами, которым предстоит работать с суворовцами…

Мы приступили к подбору кадров политработников, участвовали в комплектовании административного и преподавательского состава. Все проводилось в сжатые сроки, а в ноябре — декабре 11 суворовских военных училищ приняли первых питомцев и начали занятия.

Начальник ГлавПУ не забыл своего обещания. Выступление М. И. Калинина состоялось 10 мая 1944 года в Кремле. Зал заседаний Верховного Совета СССР заполнили офицеры-воспитатели, начальники училищ, преподаватели — словом, те, кто обучал и воспитывал суворовцев.

В 16 часов М. И. Калинин и А. С. Щербаков появились в президиуме. После нескольких выступлений участников совещания, которые поделились первым опытом, Александр Сергеевич предоставил слово Михаилу Ивановичу и с какой-то особой предупредительностью подвел его к трибуне.

Позволю себе сделать некоторое отступление и хотя бы очень кратко изложить основные мысли, высказанные Михаилом Ивановичем Калининым в этой беседе.

Он начал с того, что перед политработниками стоит очень сложный вопрос — как воспитывать суворовцев? У истории тут мало чему можно поучиться. Немецкая военная школа, говорил М. И. Калинин, очень формальная, очень кастовая. Это питомник для выращивания бездумной военщины… В английских школах воспитание другого порядка. Там больше обращается внимания на спорт, на физическое воспитание, на выработку ловкости. Это хорошо, но мы должны воспитывать иначе… «Мне кажется, что нужно поставить задачу и добиваться, чтобы ваши воспитанники — суворовцы — были прежде всего настоящими представителями нашего социалистического общества, верными сынами своего народа. Наша задача — создать советского гражданина, воспитать человека жизнедеятельного, по-настоящему советского, сознательно борющегося за советскую жизнь».

М. И. Калинин подчеркивал, что мы побеждаем искусством. Побеждает советский человек, советское социалистическое воспитание, советский строй… Военный человек должен быть безукоризненно честным, храбрым, понимающим, что он должен показывать пример своим красноармейцам, воинам, физически выносливым, сильным, прошедшим хорошую физическую подготовку, хорошо спортивно натренированным.

Говорил М. И. Калинин и о том, что в суворовских училищах много сирот. Тогда их было до 85 процентов от общего состава. Это серьезная трудность в работе. Надо так организовать дело, чтобы они не чувствовали своего сиротства, а видели отеческую заботу. Важнейшим условием разумного воспитания, по мысли М. И. Калинина, должна быть чуткость, умение воспитателя расположить к себе воспитанников.

Политическое воспитание суворовцев — дело трудное. И тут, философски рассуждая, Михаил Иванович говорил, что любовь к Родине надо воспитывать не абстрактно, а предметно, на конкретных бытовых примерах, путем изучения исторических мест, привития любви к природе, к тому, что нас окружает. Обобщения же придут с возрастом.

«Вы должны… — указывал М. И. Калинин, — прививать вашим ребятам чувство дружбы, товарищества, чтобы они не предавали своих товарищей, чтобы не хитрили с ними. И тут правило: хитрость к врагу допустима, а по отношению к товарищу нет, подставить товарищу ножку — позор».

Не раз за время выступления Михаил Иванович подчеркивал, что воспитание суворовцев — дело сложное, трудное, но для государства очень нужное. Воспитатель должен быть авторитетным, чтобы его суворовцы не боялись, не тряслись бы перед ним, а уважали бы его.

Михаил Иванович советовал серьезно готовиться к занятиям, к политическим беседам с суворовцами. Вот государство выпускает заем. По этому поводу нужна агитация. «Если бы мне пришлось выступать по этому вопросу, то я прежде всего привел бы в пример Минина, рассказал его историю, как этот нижегородский купец во имя спасения Отечества призвал своих сограждан заложить жен и детей и собрать средства на отпор врагу. Конечно, рассказать это надо покрасочнее, поярче».

Михаил Иванович советовал обучать суворовцев иностранному языку, говорил о воспитании трудовых навыков. И в заключение сказал: «Вы из своих воспитанников будете вырабатывать не только военных специалистов (это само собой), а и политиков».[98] И пожелал успеха в почетной работе.

Стоит ли говорить о том, что все присутствующие были благодарны Михаилу Ивановичу Калинину.

А Александр Сергеевич говорил мне:

— Вот и руководствуйтесь. Соберите работников Главного политуправления, имеющих отношение к этому делу, и расскажите о содержании беседы.

Можно было бы привести много фактов, примеров, когда мы не могли сами решить вопроса и вынуждены были обращаться к А. С. Щербакову. Он всегда охотно откликался — и либо сам помогал, либо давал совет, как преодолеть затруднения. Такое отношение руководителя армейских большевиков воодушевляло работников ГлавПУ, поднимало настроение, вызывало желание трудиться как можно лучше.

Многому можно было поучиться, работая с Александрам Сергеевичем. Каждая беседа с ним была настоящей школой, учила думать шире, масштабнее. Про себя скажу — легко с ним было работать и трудно. Приходилось всегда быть, что называется, начеку — и днем и ночью. Он мог спросить о самом неожиданном. Как-то пришел я ночью с докладом, а он, положив принесенный мною документ, спрашивает:

— Читали, что союзники в Эль-Аламейне? Где он, смотрели на карте?

— Читал, Александр Сергеевич, но по карте не смотрел, знаю, что в Африке.

— Не сердитесь, но это ответ ученика третьего класса, Африка велика, — и показал карандашом Эль-Аламейн.

Каково мне было? Урок на будущее: встречаешь новое — посмотри на карте.

Нередко звонил Александр Сергеевич из Кремля по разным вопросам, возникавшим в ГКО, в Ставке. То дает указание на завтра (а это уже сегодня), то хочет получить какую-нибудь справку. Помню такой случай. Часа в три-четыре утра звонит и говорит:

— Формируется танковая армия, нужен член Военного совета, чтобы сейчас включить в постановление ГКО.

Надо было сообразить. Подумав, я сказал:

— Предлагаю генерал-майора Туманяна. Он уже был членом Военного совета танковой армии и неплохо себя проявил, а сейчас — на общевойсковой армии, которая находится не на активном направлении. Завтра мы доложим вам кандидата на эту должность вместо Туманяна.

— Согласен, — и трубку положил.

Трудно ли так работать? Нелегко. Но необходимость постоянной готовности мобилизует, заставляет думать, заглядывать вперед: а что можно ожидать хотя бы в ближайшее время? И это не может не вызвать большого удовлетворения.

Александр Сергеевич учил и воспитывал всех нас быть организованными, исключительно внимательными, всегда собранными. И о его требовательности я вспоминаю только с глубокой благодарностью. Он весьма болезненно реагировал, когда к нему поступали недостаточно грамотные документы. Приведу некоторые факты. Однажды я докладывал на подпись Александру Сергеевичу длинную, почти на десятке листов, справку в ЦК ВКП(б) о количестве переданных на командную работу политработников. Он быстро прочитал документ. Видно было, что содержанием справки он удовлетворен. Однако, укоризненно посмотрев на меня, поставил синим карандашом на последнем листе запятую и сказал, что надо перепечатать страницу, а затем, улыбаясь, добавил:

— Сталин посоветовал одному генералу грамотную секретаршу иметь.

Очень прозрачный намек. А я-то думал, что знаю, где запятые ставят. Или еще один пример. Мой заместитель полковник Ф. М. Константинов докладывал начальнику ГлавПУ представление в ГКО о назначении члена Военного совета армии (я в это время выполнял задание на 1-м Прибалтийском фронте). А. С. Щербаков быстро прочитал и, как потом говорил мне Константинов, ни слова не говоря, взял красный карандаш и написал: «Прежде чем визировать документ, его надо внимательно прочитать. Подписавшим представление объявляю замечание».

Позже Константинов рассказывал:

— Я ничего не понял, но спрашивать не стал, а возвратившись к себе, еще раз внимательно прочитал документ и обнаружил пропущенную букву.

Возвратившись в Москву, я при встрече с Александром Сергеевичем передал ему извинения товарищей, допустивших ошибку. Он без досады и даже с каким-то сочувствием сказал:

— Это ведь правительственная бумага — документ государственный, разве в нем можно допускать ошибки?

Александр Сергеевич постоянно напоминал и требовал от всех самого продуманного и глубокого подхода к подготовке любых материалов.

Однажды он рассказывал нам с В. В. Золотухиным, как И. В. Сталин взыскательно относится к содержанию документов, считая необходимым при их подготовке советоваться со специалистами, обсуждать коллективно.

— Вчера в Ставке, — говорил Александр Сергеевич, — товарищ Сталин отменил приказ Жукова об утверждении уставов артиллерии.

Он рассказал, что Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов представил Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, как заместителю Народного комиссара обороны, на утверждение Боевой устав зенитной артиллерии Красной Армии и Боевой устав артиллерии Красной Армии. Товарищ Г. К. Жуков указанные уставы утвердил. Впоследствии оказалось, что в них имеются серьезные пробелы. И. В. Сталин посчитал, что это произошло в результате поспешности в работе, что уставы написаны без всестороннего обсуждения с фронтовыми специалистами и утверждены без доклада Ставке. Отменив приказ, он обязал маршала Г. К. Жукова впредь не допускать торопливости в решении серьезных вопросов, а товарищу Н. Н. Воронову поставил на вид.

— Надо делать выводы, — закончил Александр Сергеевич.

Что и говорить, такие факты учат и запоминаются на всю жизнь.

Вспоминается такой случай. В справке на одного политработника было написано, что по национальности он — мариец. Александр Сергеевич прочитал и говорит:

— Из чувства уважения к этому народу лучше писать «мари». Да и звучит прекрасно — м-а-р-и.

Вернувшись к себе, мы с полковником Б. Н. Георгиевским посмотрели энциклопедию и ничего подобного не нашли, лишь в толковом словаре обнаружили разъяснение — действительно, оказалось, «мари».

Еще один курьезный, я бы сказал, случай. Начальник политуправления Западного фронта, заручившись согласием члена Военного совета, обратился с просьбой передать одного политработника в распоряжение начальника тыла. Мы и так уже передали много политработников на командную работу, и при докладе А. С. Щербакову я высказался, что вряд ли целесообразен такой перевод. Он согласился и стал писать: «Тов. Макарову, передавать не…» — и почему-то остановился. Я не задумываясь выпалил:

— Александр Сергеевич, «не разрешаю» пишется отдельно.

Он посмотрел на меня — дескать, вот незадачливый учитель нашелся, — написал: «не следует» — и от души рассмеялся.

Долго не мог я забыть эту необдуманную подсказку, как и горькую пилюлю о грамотной секретарше.

Работа Главного политического управления проводилась планово, насколько позволяла боевая обстановка. Планы составлялись по управлениям и самостоятельным отделам на три, иногда на два месяца. Управление агитации и пропаганды, оргинструкторский отдел и управление кадров всегда согласовывали между собой работу в войсках. Если обстановка изменялась, силы работников перегруппировывались оперативно, без волокиты. Приверженность к букве плана отвергалась, но, если позволяла обстановка, все мероприятия обязательно проводились, план выполнялся неукоснительно. Многое, конечно, зависело от начальников отделов и управлений, которых именно в этом духе воспитывал Александр Сергеевич.

В решении задач, стоявших перед ГлавПУ РККА, большую роль играла партийная организация аппарата, во главе которой стояло партийное бюро, работавшее на правах парткома. В управлениях и отделах были первичные организации. Возглавлял бюро освобожденный от других обязанностей секретарь (с мая 1943 года парторг) — полковой комиссар, потом полковник Павел Петрович Голышев. В то время это был человек лет тридцати, среднего роста, с пытливым взглядом и всегда с доброй улыбкой на лице. Он был приветлив и при встречах быстро-быстро высказывал свои мысли. Складывалось впечатление, будто он боялся, что собеседник оставит его и не дослушает до конца, но это впечатление было обманчиво: Павел Петрович берег свое время и ценил время встретившегося коммуниста.

Работал Голышев с огоньком, постоянно общался с людьми, имел хорошие контакты с начальниками управлений и отделов. Он умел разговаривать с любым работником ГлавПУ. До избрания секретарем партийного бюро Павел Петрович в самое трудное время находился на фронте. И теперь нередко выезжал в части действующей армии в составе наших групп. Под Старой Руссой был контужен. Вел себя смело, стремился на передовую, беседовал с бойцами в окопах и блиндажах. После полугодовых совещаний работников ГлавПУ партбюро всегда разрабатывало мероприятия по устранению недостатков в работе аппарата и решению задач, выдвинутых А. С. Щербаковым.

Партийная организация постоянно сплачивала коллектив, заботилась о плодотворном взаимодействии управлений и отделов. На партийных активах, которые проводились раз в квартал, на собраниях первичных партийных организаций обсуждались задачи, вытекающие из решений ЦК ВКП(б), приказов Народного комиссара обороны, директив начальника Главного политуправления, вопросы практики работы коммунистов на фронтах, военной учебы аппарата и другие.

Когда А. С. Щербаков подписал приказ о военной подготовке политсостава, партийное бюро сразу же обсудило задачи, вытекающие из приказа, и проделало большую работу по его выполнению. В течение полугода этот вопрос не снимался с повестки дня партбюро. Учебу работников аппарата спланировало управление кадров. При активном участии партбюро план успешно претворялся в жизнь. Для занятий привлекались квалифицированные специалисты и использовалась самая современная боевая техника.

Большое внимание партийное бюро уделяло изучению коммунистами опыта партийно-политической работы в действующей армии. Приведу некоторые из тем, обсуждавшихся на наших семинарах: «Работа первичных и ротных партийных организаций в наступлении» (по опыту Сталинградского фронта), «Организация работы политотдела армии в наступлении» (по опыту Западного и Калининского фронтов), «О росте партии и комсомола в период наступательных боев» (по опыту южных фронтов), «О работе фронтовых и армейских агитаторов в обороне» (по опыту Центрального и Воронежского фронтов) и другие.

Перед нами выступали руководящие политработники действующей армии. Например, об особенностях партийно-политической работы в Ясско-Кишиневской операции рассказал начальник политуправления 2-го Украинского фронта генерал-майор А. Н. Тевченков. Постоянно делали сообщения и руководители групп ГлавПУ, возвращавшихся с фронтов.

Хорошо помню, с каким интересом обсуждались на семинарах эти доклады и сообщения. Было видно, как выросли наши люди, какой богатый боевой опыт накопили политорганы. Благодаря настойчивой и энергичной работе партбюро коммунисты аппарата ГлавПУ стремились все то новое, что появилось в войсках, творчески довести до всех политорганов.

Обобщению опыта партийно-политической работы в наступательных операциях, тщательному анализу деятельности командиров, политорганов и партийных организаций стала уделять постоянное внимание военная печать. Журнал «Агитатор и пропагандист Красной Армии» опубликовал в 1944 году такие, например, обобщающие статьи: «О непрерывности агитационно-пропагандистской работы в наступлении» (по опыту нескольких операций), «Политическое обеспечение великой победы под Ленинградом», «Политработа в битве за Прибалтику», «Особенности политработы» (на территории освобожденных стран). Со статьями выступали руководящие политработники фронтов и армий А. П. Пигурнов, А. А. Лобачев, Н. И. Ряпосов, Г. К. Цинев и другие.

По рекомендации Главного политуправления в начале 1945 года на фронтах и в армиях проводились семинары политработников по опыту политического обеспечения наступательных операций в частях и подразделениях. На всех фронтовых и многих армейских семинарах выступали работники Главного политуправления.

Хотелось бы отметить, что партийное бюро аппарата ГлавПУ умело проводило и идейно-воспитательную, пропагандистскую работу. Для чтения лекций приглашались известные экономисты, историки, государственные и партийные деятели. Мне запомнились выступления академика Е. С. Варги. Он садился сбоку стола и всегда выступал с оптимизмом, приводя интересные данные о ближайших перспективах восстановления и развития народного хозяйства СССР, о приближении экономического краха фашистской экономики.

21 января 1943 года, в день памяти В. И. Ленина, ровно в 6 часов 50 минут вечера работники ГлавПУ собрались в зале, чтобы послушать Д. З. Мануильского, который назвал свой доклад «Слово о Ленине». Он вспоминал о жизни и работе Владимира Ильича, о его титанической деятельности по повышению сознания масс, созданию Коммунистической партии и Советского государства. Очень доходчиво говорил ветеран ленинской гвардии о том, как надо воевать, если в сердце носишь образ Ленина. Закончил выступление Дмитрий Захарович так: «Смерть и Ленин — слова несовместимые. Ленин жив!»

Партийная организация воспитывала коммунистов в духе добросовестного отношения к порученному делу. Подчеркивалось, что трудиться в таком авторитетном органе, как Главное политическое управление Красной Армии, работающем на правах военного отдела ЦК ВКП(б), — это и почетно, и ответственно.

Александр Сергеевич не имел возможности бывать на наших собраниях или активах, но работой партийной организации постоянно интересовался. Он был в курсе того, что делает партбюро по организации военной учебы работников ГлавПУ, а позже по ее итогам подписал специальный приказ, в котором отметил положительные результаты.

Павел Петрович Голышев в беседе со мной с доброй улыбкой вспоминал одну из встреч с Александром Сергеевичем.

— Мы все знали, — говорит он, — что Щербаков перегружен делами, и оберегали его, старались без крайней надобности не отвлекать. Но ведь информировать начальника ГлавПУ я был обязан. Вот и позвонил его помощнику Крапивину. Вскоре вызвали меня к начальнику. С волнением шел к нему. Но как только закрыл за собой дверь кабинета, сразу успокоился. Он встретил меня словами: «Ну, секретарь, смелее. Вы — секретарь, и я — секретарь. Объемы задач у нас разные, но ответственность перед ЦК — у обоих большая!»

Вот так просто и начался разговор. Щербаков расспрашивал о коммунистах ГлавПУ, интересовался, чем занимается партийная организация, спросил о моих контактах с начальниками управлений и отделов. Свыше сорока лет прошло, а помню, как он тогда говорил о повышении требовательности партийной организации к коммунистам, о воспитании ответственности у работников аппарата. А затем как-то неожиданно для меня говорит: «Ну, секретарь, попьем чайку?»

Я понял, что пора уходить. Поблагодарил и попросил разрешения уйти. Прощаясь, он сказал: «Имейте в виду, для секретаря двери моего кабинета всегда открыты. В секретариате вам будут говорить, что я занят. Я действительно занят, но для вас время найду».

Роль партийной организации ГлавПУ была высока. Она активно влияла на коммунистов, повышала их ответственность за выполнение возложенных обязанностей. Было непреложным требованием особенно серьезно готовиться к выездам. Наши товарищи, как правило, выступали в армиях и соединениях с докладами, лекциями и беседами, в том числе по вопросам партийного строительства, о международном положении, о борьбе с буржуазной идеологией, обобщали и распространяли положительный опыт воспитания и обучения воинов, словом и делом помогали командирам и политработникам успешно решать боевые задачи.

Военные советы фронтов отмечали заслуги многих работников Главного политуправления, которые длительное время трудились в войсках первого эшелона, на переднем крае и нередко участвовали непосредственно в боевых действиях. На фронте погибли смертью храбрых начальник отдела управления кадров полковник Александр Васильевич Борисов, заместитель начальника седьмого отдела полковник Александр Афанасьевич Самойлов, инспектор подполковник Мариев и другие.

Это были скромные люди с высокими морально-нравственными качествами, настоящие коммунисты, отдавшие свою жизнь за Родину. Характерно, что, находясь некоторое время в госпитале, Александр Афанасьевич Самойлов в письме к товарищам в Главное политуправление не счел нужным даже упомянуть о тяжелом ранении, он лишь высказал большое сожаление, что ему не удалось полностью выполнить задание.

Военные советы фронтов с согласия начальника ГлавПУ наградили орденами несколько наших товарищей, проявивших в боях храбрость и отвагу. Награды был удостоен, в частности, подполковник Мокрицын Иван Иванович, отличившийся в оборонительных боях на Курской дуге. И все же, надо сказать, в первое время работников аппарата Главного политуправления награждали очень редко. Так было до января 1943 года.

А в январе однажды поздно вечером А. С. Щербаков по телефону пригласил меня в МГК. Я немедленно выехал и, когда вошел в кабинет, понял, что он ждет меня: у него никого нет, на столе никаких бумаг, сидит, откинувшись на спинку кресла. Поздоровались. Он посмотрел прямо в глаза и сказал:

— Надо представить к награждению орденами и медалями работников Главного политуправления. — Он сделал небольшую паузу и как-то по-отечески тепло продолжил: — Необходимо подойти очень внимательно, чтобы необоснованно не обидеть кого-либо. Конечно, в первую очередь представить тех товарищей, которые много и плодотворно работали в действующей армии.

— К подготовке представлений придется привлечь начальников управлений и отделов, — вставил я.

— Хорошо, привлекайте, но предупредите о том, чтобы не было лишних разговоров.

В ту же ночь подготовительная работа была завершена. А во второй половине следующего дня мы собрались для обсуждения кандидатур. При всей взыскательности в списке оставалось около 80 человек.

А. С. Щербаков просмотрел характеристики на каждого, согласился и предложил подготовить проект Указа Президиума Верховного Совета СССР.

Мы предполагали, что награждение будет приурочено к 25-й годовщине Красной Армии. И вдруг в ночь на 8 февраля, часа в 3―4 утра, мне позвонил из Кремля Александр Сергеевич и поздравил с награждением орденом Ленина. Что и говорить, это было неожиданно и тем более радостно. Читатель поймет, что в списке кандидатов на награждение, естественно, не было начальников управлений. Мы предложили наградить орденом Ленина двух товарищей: Н. А. Лосикова — участника гражданской войны, офицера, свыше двадцати лет работавшего в Главном политуправлении, и начальника лекторской группы Н. А. Федорова, также старейшего политического работника, профессора.

А утром из радиопередачи узнали, что орденом Ленина награжден также генерал-майор М. М. Пронин, в то время начальник оргинструкторского отдела. Генерал-майор И. В. Шикин, полковник М. И. Бурцев были награждены орденом Красного Знамени. Стало ясно, что всех нас представил к этим наградам А. С. Щербаков.

Многих награжденных в Москве не было. Им послали поздравительные телеграммы. Остальных собрали по управлениям и отделам и поздравили от имени А. С. Щербакова.

Награждение орденами и медалями работников ГлавПУ стало большим событием в коллективе. Мы все знали строгое отношение начальника Главного политуправления к тем или иным поощрениям партийно-политических работников, его партийное напоминание: скромность и еще раз скромность во всем. Работая с полной отдачей сил, мы не думали ни о каких наградах.

11 февраля раздался телефонный звонок из Президиума Верховного Совета СССР:

— Завтра в 11.00 Михаил Иванович Калинин будет вручать награды Родины…

Я сразу же доложил Александру Сергеевичу. Он улыбнулся и сказал:

— Это я попросил Михаила Ивановича.

К сожалению, к этому времени в Москве находилось всего 30―35 человек из числа награжденных.

В 10 часов 45 минут 12 февраля мы сидели в Свердловском зале Кремля. Вскоре в зал вошел А. Ф. Горкин — секретарь Президиума Верховного Совета, поздравил нас и доверительно попросил: получая награды, не очень усердно пожимать руку М. И. Калинину.

Ровно в 11 часов мы тепло и дружно приветствовали его. После вручения наград он поздравил нас. Мы пригласили Михаила Ивановича сфотографироваться с нами. Он охотно согласился. Для всех памятным был этот день еще и потому, что многие в Кремле оказались впервые.

В годы войны, как известно, работало и Главное политическое управление Военно-Морского Флота. Так вот, оба Главных политических управления — Красной Армии и Военно-Морского Флота — работали в тесном контакте. Начальник ГлавПУ ВМФ генерал-полковник береговой службы Иван Васильевич Рогов был членом Совета военно-политической пропаганды при Главном политическом управлении Красной Армии и принимал в его работе активное участие. Выводы Совета всегда доводились до политорганов ВМФ. Иван Васильевич часто находился на флотах, постоянно общался с командирами, политработниками и рядовыми моряками. Был требовательным к себе и подчиненным. Его выступления на заседаниях Совета военно-политической пропаганды всегда свидетельствовали о глубоком знании состояния партийно-политической работы на флотах. Замечу, что уже после войны, в 1950―1953 годах, мне пришлось работать в Военно-Морском Флоте. И тогда еще моряки вспоминали высокую партийность и требовательность Ивана Васильевича.

В повседневной работе мы постоянно общались с руководящим составом ГлавПУ ВМФ. Контр-адмирал И. И. Азаров, генерал-майоры А. А. Муравьев, В. А. Лебедев, П. Е. Рябов, капитаны 1 ранга А. Н. Филаретов, Н. Н. Сальников были у нас нередкими гостями. На все мероприятия всеармейского характера — совещания пропагандистов, агитаторов фронтов, редакторов военных газет, кадровых работников, руководителей организационно-инструкторских отделов — они получали приглашение. Словом, был повседневный деловой контакт, по-дружески делились опытом. Уж раз я начал об этом, хочу сказать несколько слов о бригадном комиссаре, а позднее вице-адмирале Н. М. Кулакове. Запомнилось, что он был более активным из перечисленных товарищей в общении с нами. Как-то по-свойски, с широкими жестами, громовым голосом заходил и почти всегда спрашивал:

— Ну, чем поделитесь?

Н. М. Кулаков в Великую Отечественную войну перенес немало боевых испытаний на Черном море, в том числе при обороне Одессы и Севастополя. Проявил себя мужественным политработником, умевшим общаться с моряками и воодушевлять их на ратные дела.

Можно без преувеличения сказать, что для стиля работы Главного политуправления Красной Армии под руководством А. С. Щербакова были характерны такие черты, как живая повседневная связь с войсками, с командирами и политорганами, знание обстановки, постоянное стремление глубже проникнуть во фронтовую жизнь, принципиальность и непримиримость к недостаткам. Высокая требовательность сочеталась с уважением к людям, значительно возросла оперативность и четкость в работе аппарата.

Влияние А. С. Щербакова на окружающих было огромным, а воздействие личным примером — повседневным и мобилизующим. Казалось, что ему по плечу любые задачи и нет таких обстоятельств и трудностей, которые бы не преодолела его волевая натура для достижения цели. И все же трудно себе представить, как мог один человек справляться со столь масштабными обязанностями. Однако могу утверждать: работал он с полной отдачей сил день и ночь.

За три года работы под руководством А. С. Щербакова я ни разу не заметил, чтобы он при такой загруженности куда-то спешил, оставил начатое дело, отвлекался. Мне он казался образцом выполнения совета В. И. Ленина: «…освободить себя от суматохи и сутолоки, кои всех нас губят…».[99] Всегда Александр Сергеевич был деловит, немногословен и приветлив. Усталость, правда, была заметна на его лице, чувствовалась даже и в походке, особенно в конце войны, когда начало прихватывать сердце.

По роду деятельности А. С. Щербаков принимал у себя массу людей. И, несмотря на это, за три года не помню случая, когда пришлось ждать у него в приемной хотя бы несколько минут. Помнится, один раз меня задержал на 2―3 минуты в приемной помощник Александра Сергеевича. Когда вошел я в кабинет начальника ГлавПУ, он характерным жестом поправил очки, посмотрел на меня и холодно заметил:

— Вы опоздали.

Я извинился, понимая справедливость его замечания.

Постоянное общение с А. С. Щербаковым приводило к мысли, что он пользуется большим уважением и полным доверием Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. И в этом мне приходилось убеждаться не раз. Один случай особенно врезался в память. К Первому мая 1945 года готовился поздравительный приказ Верховного Главнокомандующего. В ГлавПУ подготовили проект, согласовали с Генеральным штабом, обсудили у Н. А. Булганина, бывшего тогда заместителем Наркома обороны, и послали в Кремль. Через два-три дня раздался телефонный звонок. Меня спрашивали:

— Видел ли проект первомайского приказа товарищ Щербаков?

— Нет, не видел, — ответил я. — Он еще болеет, и решено его не тревожить.

— Потревожьте, этим интересуется товарищ Сталин.

Позвонил Александру Сергеевичу и послал ему проект приказа. Он внес некоторые поправки. Первого мая приказ был опубликован в той редакции, в какой он представлялся после замечаний А. С. Щербакова.

В этом смысле большой интерес представляют воспоминания Маршала Советского Союза А. М. Василевского «Дело всей жизни», в которых он пишет: «…хочу отметить особенно теплые отношения между мною и начальником Главного политического управления Красной Армии А. С. Щербаковым. Он всегда согласовывал со мной принципиальные вопросы, требующие мнения Генерального штаба. Почти каждое утро Александр Сергеевич звонил мне в Генеральный штаб, а если я находился на фронте, — туда, и спрашивал, какова обстановка, что нового в развитии военных действий. Как-то Александр Сергеевич сказал мне:

— Вы берете трубку, и я уже по вашему голосу догадываюсь, каковы дела на фронтах.

И. В. Сталин очень доверял А. С. Щербакову. Материалы, согласованные с Александром Сергеевичем или завизированные им, он подписывал без задержки».[100]

И в то же время я не помню ни одного случая, когда бы Александр Сергеевич говорил или как-то отметил особое доверие и уважение к нему И. В. Сталина.

Скромность у А. С. Щербакова проявлялась во всем: и в оценках своей деятельности, и во взаимоотношениях с окружающими, и в быту. Он не терпел лестных слов в свой адрес, выпячивания заслуг. И когда ему приходилось слышать это, то испытывал неловкость, хмурился, и было видно, как ему неприятно.

За время войны Александра Сергеевича награждали орденами Суворова, Кутузова и Отечественной войны (все первой степени). Все, кто соприкасался с ним по работе, искренне стремились его поздравить с заслуженными наградами. Я видел, как с этой целью к нему заходили наркомы, командующие фронтами и члены военных советов. И мне казалось, что это для него самые мучительные минуты. Он старался скорее перевести разговор в другое русло, используя визит высоких посетителей для обсуждения насущных задач.

Бывший секретарь Раменского горкома партии по промышленности Г. В. Капырин рассказывал, что рабочие завода решили назвать бронепоезд, построенный на средства трудящихся Раменского района Московской области, «Щербаков Александр Сергеевич». Обратились к нему за согласием. Он поблагодарил за внимание и посоветовал присвоить бронепоезду имя «Москвич». Рабочие этот совет приняли и 5 апреля 1942 года крепость на колесах передали представителям Красной Армии.

Александр Сергеевич умело сочетал высокую партийную принципиальность, требовательность к людям с бережным и внимательным отношением к ним. Вспоминается такой факт. Однажды возникла необходимость наказать одного политработника. Был подготовлен приказ. Александр Сергеевич прочитал его, подумал и предложил подписать документ мне.

— Накажу я, — сказал он, — и человеку не будет хода.

Затем, помолчав, поправил очки и продолжил:

— Рука у нас тяжелая, обижаем, наверное, кое-кого. На фронте политработник имеет меньше возможностей пожаловаться на несправедливое к нему отношение. Иного крепко обидели, но он скажет: «Ладно, черт с вами, не пойду жаловаться, когда-нибудь потом…» И мы должны это учитывать.

Мне уже приходилось говорить о том, что, когда решался вопрос о наказании или понижении в должности политработника, он обязательно стремился разобраться в деле, докопаться, так сказать, до истоков и вынести справедливое решение. И если он видел напраслину, умышленное преувеличение ошибок человека, то не поддерживал предложение — от кого бы оно ни исходило. Генерал-лейтенант интендантской службы в отставке Д. В. Павлов, работавший в годы войны в органах Тыла Красной Армии и хорошо знавший А. С. Щербакова, при встрече у Кремлевской стены по случаю 10-летия со дня смерти Александра Сергеевича вспоминал, что он ценил людей действия и не давал их в обиду. Дмитрий Васильевич рассказал мне очень характерный эпизод.

Осенью 1941 года в районе станции Икша в сторону Дмитрова строились оборонительные сооружения. Руководителем участка был малоизвестный по тому времени инженер И. И. Наймушин. Под его руководством велись работы по созданию противотанковых рвов и разрабатывались гравийные карьеры для заводов, изготовляющих бетон. Как опытный строитель, Наймушин пришел к выводу, что работы могут быть завершены быстрее, если прорыть обходные канавы для стока воды. Все шло по задуманному им плану. Но кто-то усмотрел в его действиях умысел задержать строительство основных оборонительных сооружений. Дело попало к Берия, и над Наймушиным нависла беда. И возможно, не быть бы ему прославленным строителем Братской и других гидроэлектростанций, если бы в дело не вмешался А. С. Щербаков. Объезжая оборонительные рубежи, Александр Сергеевич узнал о том, что случилось на участке Икша, Дмитров.

Напомню читателю, что этот факт произошел в то время, когда решалась судьба Москвы. И случай с Наймушиным в тех условиях был песчинкой в бурю. Пройти мимо, забыть о нем человеку, обремененному огромной ответственностью за оборону столицы, не трудно было. Однако А. С. Щербаков не забыл о доложенном ему эпизоде с неизвестным инженером. Он заинтересовался его делом и, убедившись в целесообразности поступка Наймушина, вмешался и добился возвращения строителя на свое рабочее место.

Читателю, по-видимому, небезынтересна дальнейшая судьба И. И. Наймушина. Так вот, он успешно завершил начатую работу в районе Икши, затем построил еще немало объектов, а после войны стал признанным организатором строительства крупнейших гидроэлектростанций в стране и был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Он с искренней благодарностью и теплотой вспоминал А. С. Щербакова, хотя лично им встречаться не приходилось.

Когда Александр Сергеевич принимал посетителей или слушал доклад, он наклонялся немножко вперед и руки клал на стол. Перед ним обычно лежал лист чистой бумаги. Но если он хотел поговорить на темы, не связанные с работой, а допустим, вспоминал что-то, то садился глубже в кресло, поправлял очки и, поднимая голову, начинал разговор. Речь у него была богатой, насыщенной, образной. Любил иногда вставить словечко из местного диалекта.

Один раз я докладывал решение по жалобе офицера-интенданта о задержке в присвоении ему очередного воинского звания. Жалобу мы отклонили как необоснованную, но доложить надо было. А. С. Щербаков выслушал, откинулся на спинку кресла и, рассмеявшись, произнес: «Не скаля маля, а требует». Я не понял. Он еще больше засмеялся и сказал:

— Так у нас в Рузе говорили о незадачливых людях.

Другой раз, подписывая приказ о назначении политработников, А. С. Щербаков задержал свое внимание на одной фамилии. Я это заметил, но молчал. Он посмотрел на меня и сказал:

— Очень знакомые фамилия и имя. Это, наверное, мой однокашник по «Свердловке». Не виделись мы после учебы, но вот фамилию и имя помню. Может быть, однофамилец?

Мы посмотрели личное дело и установили, что предположения Александра Сергеевича правильны. Он заметил: вот бы встретиться. Но было поздно — офицера уже откомандировали на фронт. Дня через два Александр Сергеевич говорит:

— Я рассказал своей жене, Вере Константиновне, о том товарище, личное дело которого мы смотрели. Она же училась вместе с нами. Но не помнит его. Я ей и так и этак, но помнит — и все. Тогда я ей говорю: «Послушай, ты же рассказывала мне, что он пытался за тобой ухаживать». «А…» — мгновенно вспомнила она. Так что, видите, разные могут быть подходы к делу, в данном случае — женский, — и от души рассмеялся.

С женой Александра Сергеевича — Верой Константиновной мне довелось познакомиться на дне рождения А. Н. Крапивина, моего земляка-архангелогородца. Я вошел в комнату, где находились гости, которых я не знал. Общим поклоном поздоровался со всеми и замешкался, не зная, что предпринять дальше. Одна из женщин встала со стула, подошла ко мне и подала маленькую руку. Она была небольшого роста, в аккуратно облегающем талию платье из синей шерстяной ткани с белым кружевным воротничком. На меня прямо смотрели серо-голубые открытые глаза. Я представился. Она ответила:

— Щербакова Вера Константиновна, — и добавила: — Я вас знаю.

Откуда и как она меня знала, было не ясно, я встретился с ней впервые, но спрашивать воздержался. Лицо у Веры Константиновны было свежее, молодое, без признаков косметики. Очень красила ее мягкая, добрая улыбка. Ни серег, ни колец, ни брошей на ней не было. Пока мы обменивались двумя-тремя фразами, комната наполнилась гостями. Слышались приветствия, поздравления, как бывает в таких случаях. Начались общие разговоры, и, конечно, в ту пору прежде всего о войне. Вера Константиновна, я бы сказал, скромно участвовала в этих разговорах, вела себя просто и непринужденно.

Она была образованным человеком: окончила Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова, затем инженерно-техническую академию. В «Свердловке», как называли между собой студенты это учебное заведение, она и познакомилась с А. С. Щербаковым.

Родилась Вера Константиновна в 1902 году в рабочей семье в Донбассе. Семнадцатилетней вступила в партию большевиков. Работала в партийных органах, заведовала губернским женотделом, принимала участие в борьбе с бандитизмом в районе города Лисичанска. Как выяснилось в беседе, теперь она работала инструктором Московского городского комитета партии, в отделе оборонной промышленности.

Заговорили об Алексее Толстом. Видимо, потому, что он был членом Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний фашистов на нашей земле, и к тому же тогда вышло в свет новое издание его романа-трилогии «Хождение по мукам». Довольно оживленно говорили о том, что начал он его писать еще в эмиграции, в Париже.

Вера Константиновна внимательно слушала. Видно было, что она готова включиться в разговор, но никого не перебивала. Выждав паузу, она очень интересно объяснила, почему А. Н. Толстой взял к трилогии эпиграф: «Жить победителями или умереть со славой». Речь у В. К. Щербаковой была с мягким и приятным для слуха донбасским говором.

Вера Константиновна хорошо понимала, какой груз ответственности лежит на плечах мужа, видела, как много ему приходится трудиться, и помогала чем могла. В семье росли три сына, и присматривать за малолетними помогали родные бабушки.

Александр Сергеевич питал нежные отцовские чувства к детям, и убеждаться в этом мне приходилось не раз. Иногда ночью, закончив текущие дела, он изредка позволял себе несколько минут разрядки. Любил вспоминать молодость, годы учебы, чаще рассказывал о сыновьях, особенно о старшем — Александре. И надо было видеть, как теплели его глаза, как преображалось лицо от удивительно застенчивой улыбки! Перед самым началом войны Саша окончил среднюю школу, когда ему еще не исполнилось 17 лет. С согласия родителей он поступил в Военный институт иностранных языков, который осенью эвакуировался из Москвы. В это время отец писал сыну коротенькие письма. И одно из них сохранилось в семейном архиве. При встрече Александр Александрович любезно разрешил опубликовать это письмо:

«Мой родной Шурочка!

Мне очень приятно было услышать, что ты хорошо учишься и с дисциплиной у тебя в порядке. Я очень прошу тебя и в смысле учебы, и в смысле дисциплины быть лучшим… Стенография в той специальности, какую ты для себя избираешь, безусловно, необходима, и ее надо изучать. Но еще более необходимо изучать военное дело. Не исключено, что вас призовут в ближайшее время в армию, надо будет пойти на какие-либо курсы или в школу младших командиров (артиллерийскую, гвардейских минометных частей и др.), и надо быть готовым в любое время к тому, чтобы выполнить свой долг перед Родиной. Книги „Мемуары Наполеона“ нет. Догадываюсь, что имеется в виду книга Тарле „Наполеон“, которую тебе и посылаю. Если все просимые тобой книги не будут посланы с предстоящей оказией, то постараюсь послать позже. Пьеса „Генерал Брусилов“ в ближайшие дни будет напечатана в одном из журналов, а затем и поставлена на сцене. Как только выйдет в свет — пришлю.

Желаю тебе всякого успеха и крепко целую… Пиши почаще и побольше, буду отвечать. Привыкай писать письма. Шлет тебе привет братишка, он уже декламирует „Левый марш“… Посылаю карточки (лежат в книге)».

Александр Александрович, вспоминая время, когда он учился в средней школе, рассказывал:

— Отец не часто интересовался моими успехами в школе. Он знал, что я учился серьезно, и главную роль в подготовке к занятиям играла мать. Зато отец много говорил с ней и со мной о прочитанных им книгах. А читал он почти все, что издавалось в стране, читал быстро и всегда анализировал прочитанное: «Вот эта книга дает новые знания по истории, эта — полезна для молодых людей и учит, как надо относиться к жизни». Ему приходилось читать очень много рукописей книг, и отец с грустью потом говорил: «Как жаль, что не все хорошие произведения можно печатать из-за ограниченных возможностей полиграфической базы и нехватки бумаги». А когда я учился в девятом классе, отец спросил меня: «Сколько раз в этом году ты был в театре?» «Один раз», — ответил я. «Ну зачем же быть таким неучем, — сказал он с сожалением. — Надо больше смотреть спектаклей, слушать оперу, интересоваться искусством. Я специально ходил не только в Большой, Малый и Художественный театры, но и посещал в молодости разные варьете — не для развлечений, а для изучения жизни…»

После этого разговора отец стал предлагать мне посмотреть тот или иной новый спектакль и подробно расспрашивал о постановке, об игре артистов. И когда наши мнения не совпадали, то терпеливо пояснял мне. Новые пьесы он знал хорошо, в чем я убедился, посмотрев «Ивана Грозного». И хотя думал, что литература и театр его интересовали главным образом как одно из важнейших средств воспитания масс, эрудиция отца в этих областях искусства меня удивляла. Знал он и все новые кинофильмы. Помню, как досадовал и огорчался, что боевая казачья песня «Любо, братцы, любо» в кинофильме «Александр Пархоменко», как он сказал, «досталась» Махно, и считал, что ее нужно было использовать иначе.

В марте 1943 года Саша по совету отца поступил в Вязниковскую военно-авиационную школу пилотов на ускоренный курс. Александр Сергеевич часто писал сыну, давал советы, рекомендовал познакомиться с новыми пьесами Симонова, Корнейчука… Сын успешно закончил учебу и стал летчиком-истребителем. Служил в частях противовоздушной обороны, защищая небо Москвы.

— Наш полк базировался на Центральном аэродроме, — рассказывал он, — и поэтому изредка удавалось бывать дома и видеться с родителями. Отец иногда приезжал обедать домой, как правило, в 7―8 часов вечера. Для всех родных это было большой радостью, и особенно для младшего брата Кости. Всей семьей собирались за столом и делились новостями, обсуждали положение на фронте. Отец подробно расспрашивал о моих успехах в технике пилотирования, о высотных полетах. Мне казалось тогда, что он хотел выполнить родительские обязанности так же старательно, как делал это, когда смотрел и подписывал мой школьный дневник.

Летчики нашего полка освоили высотные «яки» и «миги». Отец интересовался реальным потолком этих истребителей, возможностями перехвата немецких высотных разведчиков, полеты которых на Москву продолжались. И разговаривая с ним, я невольно снова поражался его знаниям тактико-технических данных самолетов как наших ВВС, так и авиации противника.

После обеда отец сразу уезжал на работу и возвращался поздно, почти на рассвете — в 4―5 часов утра. Перед сном около часа читал. На прикроватной тумбочке и письменном столе всегда лежали новые журналы, сигнальные экземпляры книг и брошюры разных издательств. В 9―10 часов утра он уже снова спешил в МГК.

— За год службы в столице, — продолжал рассказывать А. А. Щербаков, — нам с отцом один раз удалось вместе сходить в кино. Смотрели фильм «Небо Москвы». О событиях, которые легли в основу сценария, мне рассказали раньше летчики-однополчане. А отец еще дополнил увиденное на экране многими подробностями Московской битвы. Этот день сохранился в памяти на всю жизнь.

В сентябре 1944 года, когда полностью миновала угроза столице с воздуха, лейтенант А. А. Щербаков получил назначение в истребительный полк 1-го Белорусского фронта и участвовал в заключительных операциях войны, в том числе и Берлинской. Забегая вперед, скажу, что после войны он окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Е. Жуковского, более 30 лет «учил летать самолеты», получил звание заслуженного летчика-испытателя СССР и Героя Советского Союза, был делегатом XXVI съезда КПСС.

Александр Александрович поднял на ноги двух братьев, которые после смерти родителей (отца — в 1945 г. и матери — в 1947 г.) остались малолетними: Константину было 9 лет, а Ивану — 2 года. Константин Александрович окончил Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. Ныне он — известный журналист-искусствовед, член Союза писателей, автор публицистических книг «Обретение мужества», «Проверка на деле», «Герой, время, художник». Самый младший — И. А. Щербаков окончил Московский энергетический институт, стад доктором физико-математических наук, профессором, лауреатом премии Ленинского комсомола. Им опубликовано более 150 научных работ, часть которых посвящена проблеме лазерных кристаллов. Все братья — члены Коммунистической партии Советского Союза. Своими делами они активно участвуют в коммунистическом строительстве, о котором так мечтал их отец в тяжелые годы схватки с фашизмом.

9 мая 1945 года от имени всего коллектива Главного политуправления мы послали письмо Александру Сергеевичу Щербакову, которого болезнь приковала к постели. Вот это письмо: «В исторический день всенародного торжества, в день великой Победы над фашистской Германией, мы посылаем Вам от всего сердца горячее поздравление! То, чего четыре долгих года ждал наш советский народ, свершилось — враг поставлен на колени. И мы горды тем, что под Вашим руководством за три военных года внесли свой скромный вклад в дело укрепления политического сознания личного состава нашей доблестной Армии! От всей души желаем Вам, дорогой Александр Сергеевич, доброго здоровья на долгие и долгие годы.

Шикин, Пупышев, Золотухин, Бурцев, Романов…»[101]

В радостном порыве мы хотели отметить большую роль А. С. Щербакова в разгроме фашизма. Но, поразмыслив, решили не делать этого: Александр Сергеевич всегда отрицательно относился к возвеличиванию личных заслуг. А теперь, когда после тех столь памятных событий минули десятилетия, когда время отсеяло все наносное и субъективное, можно с уверенностью сказать, что, скажи тогда о его достойном вкладе в Победу, мы не погрешили бы против истины.

Марксизм-ленинизм, как известно, исходит из того, что народ — решающая сила истории, ее творец. При этом не умаляется значение и отдельной личности. Личность всегда играла и играет значительную роль в историческом процессе, ускоряя или замедляя ход событий, облегчая или затрудняя решение назревших задач. Выдвижение личности в условиях войны, с одной стороны, определяется общественной потребностью, а с другой — способностью, одаренностью людей, нужных обществу в данный момент. Высокие личностные качества обусловливают авторитет и политического, и военного деятеля, который способствует объединению и сплочению людей, поддержанию организованности масс, их дисциплины.

А. С. Щербаков — партийный и государственный деятель, проявивший себя в годы войны крупным организатором партийно-политической работы в армии. Высокие личные качества — глубокое знание марксистско-ленинской теории, организаторский талант, энергия и воля — позволили ему вынести на своих плечах огромную ношу ответственности и выполнить колоссальный, без преувеличения, объем работы.

За что бы ни брался, он мыслил широко и масштабно. Из всех его достоинств мне хотелось бы выделить одно — высочайшую личную организованность. Я уже говорил, что феноменальная работоспособность Александра Сергеевича просто-таки поражала всех, знавших его и трудившихся рядом с ним. Замечу только, что это было не какое-то врожденное качество, но прежде всего проявление самодисциплины, умения максимально мобилизовать свои духовные и физические возможности.

Думается, что для полноты освещения многогранной деятельности Александра Сергеевича необходимо хотя бы вкратце сказать о выполнении каждой из тех обязанностей, что были возложены на него в годы Великой Отечественной войны.

Секретарь ЦК ВКП(б)… Общаясь с А. С. Щербаковым, я оказывался в роли невольного свидетеля его постоянных забот о состоянии идеологической работы в стране. Ныне опубликовано много документов, которые убедительно раскрывают титаническую деятельность партии по идейно-политическому воспитанию советских людей в годы войны. Наше поколение на себе ощущало результаты этой деятельности и активно ее поддерживало.

ЦК ВКП(б) направлял всю идеологическую работу на укрепление духовных сил советского народа, на дальнейшее повышение политической сознательности и ответственности каждого гражданина Страны Советов за судьбу Родины, на борьбу против фашистской идеологии. Партия руководствовалась ленинским положением: «Во всякой войне победа в конечном счете обусловливается состоянием духа тех масс, которые на поле брани проливают свою кровь».[102] Идеологическая работа велась с учетом задач, ставших перед советским народом на фронте и в тылу. Через многомиллионную армию агитаторов, печать и радио партия разъясняла рабочим, крестьянам, интеллигенции, воинам армии и флота, какие задачи стоят перед страной, как противостоять вражеским войскам, как лучше и быстрее выполнить производственные планы, на что должны направить свои усилия деятели науки и культуры, чтобы максимально помочь фронту.

Важнейшим звеном всей идеологической работы стала массовая агитация и пропаганда. Стараниями ЦК ВКП(б), ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, райкомов к концу войны в стране насчитывалось 28 тысяч нештатных лекторов, более 120 тысяч докладчиков, и 1,3 миллиона агитаторов — и это не считая агитаторов Вооруженных Сил. За первые три года войны ЦК ознакомился с состоянием агитации и пропаганды и оказал помощь в 82 областях и краях, организовал учебу идеологических кадров. Только в течение года (март 1943 — март 1944) в ЦК были заслушаны отчеты более 30 секретарей крайкомов и обкомов по пропаганде. А. С. Щербаков непосредственно проводил большую работу по пропаганде политики партии. Только за период с 1942 по 1944 год он выступал 69 раз с докладами, речами, со статьями в газетах и журналах.[103]

Большое внимание уделялось издательской работе. За 1941―1945 годы в стране вышло в свет более 500 изданий трудов Маркса, Энгельса и Ленина. Опубликована книга «Ленин Владимир Ильич. Краткий очерк жизни и деятельности».

Агитацию и пропаганду активно вело в годы войны советское радио, которое вещало 18 часов в сутки. Ежедневно передавалось 14 выпусков «Последних известий», 4 выпуска «Писем с фронта и на фронт». Передачи велись более чем на 70 языках народов СССР и на 28 иностранных языках.

В идейной закалке советских людей большое место отводилось литературе и искусству. Партия призывала деятелей культуры воспитывать во всем нашем народе беззаветную любовь к Родине, чувства священной ненависти к врагу, бесстрашия и презрения к смерти. ЦК ВКП(б) за время войны неоднократно рассматривал вопросы литературы и искусства, обращал внимание на повышение идейно-художественного уровня произведений.[104]

Секретарь МГК и МК ВКП(б)… В годы войны мне довелось участвовать в работе собраний городского партийного актива, с докладами на которых выступал Александр Сергеевич. Я нередко видел у него в кабинете секретарей райкомов Москвы и области. Остался в памяти острый разговор А. С. Щербакова с Г. М. Поповым о неотложных мерах по обеспечению населения города продовольствием и топливом.

Читатель может себе представить круг забот секретаря МК и МГК партии, если учесть, что накануне войны продукция предприятий Москвы и Московской области составляла 22,6 процента валовой продукции всей страны. Московские предприятия производили 49 процентов автомобилей, 98 процентов подшипников, около 40 процентов продукции текстильной промышленности.

В Москве и Московской области к началу войны было 330 тысяч коммунистов, а в 1942 году их осталось 96,4 тысячи. Число первичных партийных организаций сократилось в два раза.[105] Произошло массовое выдвижение нового партийного актива — секретарей райкомов, горкомов, первичных парторганизаций. Среди инструкторов райкомов партии стало около 80 процентов женщин.

На заводы вместо ушедших на фронт пришли пенсионеры, юноши и девушки. Почти 60 процентов всех рабочих составляли женщины. И тем не менее партийные организации Москвы и области в необычно короткий срок перестроили промышленность, сельское хозяйство и транспорт на военный лад. Неоценим вклад А. С. Щербакова в дело мобилизации тружеников промышленности и сельского хозяйства на ударный труд под лозунгом «Все для фронта, все для победы!». Коллектив 1-го государственного подшипникового завода обратился ко всем рабочим Москвы: «Двойным и тройным выполнением норм будем помогать Красной Армии бить врага».

За годы войны предприятия Москвы дали фронту свыше 16 тысяч самолетов, 3,5 миллиона автоматов, несколько тысяч танков и самоходных артиллерийских установок, 72 тысячи минометов, 4 тысячи реактивных установок («катюш»), 10 миллионов шинелей.[106]

В январе 1943 года в докладной записке Государственному Комитету Обороны А. С. Щербаков указывал, что трудящиеся Москвы и области собрали «на строительство своей родной Красной Армии 390 миллионов рублей».[107]

Каких усилий стоила забота о быте москвичей, о снабжении их продовольствием, овощами! Только на заготовку топлива было направлено 257 тысяч человек. Ни один вопрос жизни и быта людей не оставался без внимания партийной организации. Вспоминается такой случай. Ночью, во время моего доклада, раздается звонок правительственного телефона. А. С. Щербаков взял трубку, произнес:

— Слушаю вас, товарищ Сталин.

Я немедленно вышел из кабинета. Через две-три минуты он меня вернул и сказал:

— Товарищ Сталин высказал недовольство тем, что в Москве чрезмерно захлорирована вода, пить невозможно.

Пока я заканчивал доклад, в кабинете появился председатель Моссовета В. П. Пронин. Невольно думалось: чем только не приходится заниматься Александру Сергеевичу!

После разгрома немецко-фашистских войск под Москвой усилия коммунистов, всех трудящихся города и области направлялись на восстановительные работы, на более активное обеспечение Красной Армии всем необходимым. И душой этого был А. С. Щербаков. В одном из своих выступлений на партийном активе он говорил: «…Не позволяйте кружиться голове от успехов, умейте видеть, распознавать недостатки… умейте бороться с этими недостатками, а не замазывать их, почаще оглядывайтесь на то, что сделано, оценивайте проделанную работу, даже если она сделана неплохо, с одной точки зрения — как можно было бы сделать ее еще лучше».[108]

Так он воспитывал коммунистов Москвы, так он учил и нас: работать еще лучше, делать еще больше!

Начальник Совинформбюро… С целью оперативной информации о событиях, происходящих в мире, на фронтах Великой Отечественной войны и в тылу, ЦК ВКП(б) и СНК СССР 24 июня 1941 года приняли постановление об образовании Советского информационного бюро во главе с секретарем ЦК ВКП(б) А. С. Щербаковым.

Сводки Совинформбюро с начала войны были утренними и вечерними, а с июля 1943 года стали выходить один раз в день. Они печатались в газетах и передавались по радио. Их с волнением ждали и слушали все советские люди, в том числе находившиеся на временно оккупированной врагом территории. Сводки были не только источником оперативной информации, но и серьезным средством воспитания советских людей, мобилизации их на беззаветную борьбу с фашистами, на ударный труд во имя победы.

За время войны опубликовано свыше двух тысяч сообщений Совинформбюро. В этой огромной работе и труд, каждодневный и целенаправленный, Александра Сергеевича. Как руководитель Совинформбюро, он выступал в газетах с разоблачением лживой фашистской пропаганды. Совинформбюро ежедневно обеспечивало информацией прессу и радиовещание союзных и нейтральных стран, вело контрпропаганду против идеологических диверсий врага.

В материалах для зарубежных агентств освещались гигантские усилия всех народов Советского Союза во имя скорейшего разгрома врага, показывались их жертвы ради достижения этой цели. Совинформбюро откровенно сообщало прогрессивной общественности о недовольстве советских людей политикой тех кругов США и Великобритании, которые умышленно затягивали открытие второго фронта.

Статьи и очерки Совинформбюро рассылались в посольства, миссии и консульства нашей страны в разных частях света, передавались в редакции зарубежных газет и журналов. В Англии, например, выходила газета Совинформбюро «Совьет уор ньюс уикли».

Совинформбюро снабжало материалами 32 телеграфных и газетных агентства, 18 радиостанций во многих странах, в том числе в США, Англии, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Китае, Мексике, Уругвае, Кубе. В 1944 году за границу было направлено около 60 тысяч статей.[109]

Как-то осенью 1942 года в беседе с группой работников ГлавПУ А. С. Щербаков рассказал, какое впечатление произвело в США «Письмо к неизвестному американскому другу» Леонида Леонова.

— Это письмо передавали по радио для миллионов американцев. И каждому радиослушателю была понятна взволнованность советских людей, обличающих тех, кто стремится «отсидеться в своих убежищах». Это хорошо! Таких материалов надо посылать больше, — говорил он.

Начальник ГлавПУ РККА… Выполняя указания ЦК партии, опираясь на его помощь и поддержку, А. С. Щербаков в короткий срок добился коренной перестройки партийно-политической работы в армии в интересах разгрома врага, активизации роли военных советов в идейно-политическом воспитании войск.

Я уже, как мог, рассказал о подборе, воспитании и расстановке кадров политработников, о мерах по усилению партийного влияния в войсках, о развертывании массовой политической агитации, о повышении роли партийных и комсомольских организаций и реорганизации их структуры, о примерности коммунистов и комсомольцев. Хотелось бы подчеркнуть, что во всех этих и многих других делах военные советы и политорганы чувствовали направляющую руку Александра Сергеевича. Руководитель армейских большевиков глубоко вникал в жизнь войск, их боевую деятельность, в обучение и воспитание личного состава, улавливал и поддерживал все интересное и полезное, заботился о том, чтобы опыт, добытый кровью и потом, немедленно становился достоянием всех.

Военные советы, командиры, политорганы и партийные организации сплачивали воинов армии и флота вокруг родной ленинской партии. Связи партии с воинами крепли изо дня в день. Ярким показателем этого был непрекращающийся приток заявлений бойцов и командиров о желании вступить в партийные ряды. Люди хотели идти в бой коммунистами. Уместно напомнить, что в 1942―1944 годах кандидатами в члены ВКП(б) ежемесячно принималось в среднем 125 тысяч человек.[110] Из года в год увеличивалось в войсках количество первичных партийных организаций. Если в июле 1941 года их было 14 751, то в 1945 году их стало 80 423.[111]

Партия заботилась об идейно-политическом воспитании молодых коммунистов, всех советских воинов. Политической агитацией и пропагандой занимались политработники и командиры, члены военных советов и командующие. В этом, как и во всем, пример показывал Александр Сергеевич Щербаков, которого все мы знали как страстного пропагандиста идей и политики партии. Благодаря общим усилиям идеологическая работа в войсках поднялась на новую ступень. Моральный дух личного состава был незыблемым. И в этом — источник массового героизма бойцов и командиров Красной Армии.

Генерал-полковник А. С. Щербаков все свои силы и талант отдал своему народу, делу разгрома ненавистных захватчиков. Он, можно сказать, сгорел на работе в расцвете творческих сил, сражался (иного слова не найти) буквально до самого последнего дня войны, до Дня Победы. Как мне рассказывала Вера Константиновна Щербакова, 8 мая Александру Сергеевичу стало лучше и он поехал вечером посмотреть готовность Москвы к празднику, полюбоваться видом вечерней столицы с Поклонной горы. Он успел порадоваться окончанию войны вместе со всем народом, а 10 мая 1945 года его пламенное сердце остановилось — на сорок четвертом году жизни.

Александр Сергеевич выполнил поручение ЦК партии. Как настоящий коммунист, он сделал все, что было в его силах, для Победы, и еще многое сверх того. В те дни «Правда» писала: «Жизнь товарища Александра Сергеевича Щербакова — одного из виднейших руководителей партии Ленина и Красной Армии — будет служить примером для трудящихся нашей страны в их борьбе за дальнейший расцвет Союза Советских Социалистических Республик».[112]

События майских дней 1945 года сохранились в памяти как время напряженной работы и противоречивых чувств: и радость победы, и горечь утраты многих друзей и товарищей, утраты дорогого человека. Говорят, что людей незаменимых нет. Возможно, это и так. Но первое время мы в ГлавПУ очень остро переживали и чувствовали, что из жизни ушел талантливый руководитель.

После окончания войны в Европе дел у нас не убавилось. И среди неотложных задач на первое место вышла одна главная — политическое обеспечение перегруппировки войск, выделенных Ставкой ВГК для уничтожения японского милитаризма. Предстояло в короткий срок подготовить морально и психологически к боевым действиям большую массу воинов. Непростая это была задача, ведь бойцы и командиры, пройдя горнило кровопролитных боев с гитлеровцами, с нетерпением ждали возвращения к родным очагам…

Офицеры и генералы Главного политуправления в те дни работали очень дружно, напряженно и организованно. Сказывалась большая школа, которую прошел каждый из них под руководством Александра Сергеевича. Традиции, которые сложились в этом высоком органе в годы войны, продолжают жить, действовать, наполняться новым содержанием.

Знаменательным в этом отношении стал XXVII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Он явился историческим событием в жизни партии, всего советского народа, имеет мировое значение. В духе ленинских партийных традиций съезд ответил на коренные вопросы, которые поставила жизнь перед партией и страной на современном, переломном этапе, вооружил советский народ четкой программой ускорения экономического и социального развития, совершенствования всех сторон жизни общества, укрепления обороноспособности нашей Родины, боевой мощи Советских Вооруженных Сил.

Осуществляя решения XXVII съезда, молодое поколение командиров и политработников, несомненно, воспользуется богатым опытом Великой Отечественной войны. В этом зримое воплощение преемственности, неразрывной связи времен и поколений.

Примечания

1

ЦПА ИМЛ при ЦК ВКП(б), ф. 88, оп. 1, д. 96, л. 1.

2

ЦПА ИМЛ при ЦК ВКП(б), ф. 88, оп. 1, д. 15, л. 1.

3

См.: Советская Военная Энциклопедия (далее СВЭ). М., 1978, т. 6, с. 584.

4

В документах и в печати этот отдел в годы войны назывался седьмым.

5

Генерал-майор В. С. Веселов вскоре после окончания войны в расцвете сил погиб в авиационной катастрофе при исполнении служебных обязанностей. — Здесь и далее примечания автора.

6

В Военно-политической академии имени В. И. Ленина в 1943 году был восстановлен трехгодичный срок обучения.

7

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11296, д. 251, л. 48, 146.

8

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 45, с. 383.

9

См.: История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1970, т. 5, кн. 1, с. 170.

10

Кандидаты на выдвижение подбирались из следующего расчета: на комиссара полка — по одному политработнику на каждую дивизию фронта; на начальника политотдела дивизии — по одному, а на заместителя начальника политотдела — по два политработника на армию; на начальника политотдела корпуса — по два кандидата на фронт.

11

ЦАМО, ф. 32, оп. 11309, д. 121, л. 3.

12

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 47, с. 54.

13

В состав антифашистской коалиции входило 26 государств, подписавших 1 января 1942 года Декларацию о совместной борьбе против членов Берлинского пакта: Германии, Японии, Италии и присоединившихся к ним стран. Эту декларацию подписали: СССР, США, Великобритания, Китай, Австралия, Греция, Индия, Канада, Куба, Норвегия, Польша, Чехословакия, Югославия и другие.

14

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 1139, д. 6/36, ч. 1, л. 58―60.

15

Там же.

16

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11309, д. 162, л. 19.

17

Подписав договор, английское правительство информировало США о том, что оно не считает возможным ни открыть второй фронт, ни осуществить значительные поставки в Советский Союз военных материалов. Но «ввиду нажима со стороны английского общественного мнения, Англия вынуждена заключить этот договор с СССР в качестве политической замены материальной и военной помощи». (См.: Вторая мировая война. Краткая история. М., 1984, с. 189.)

18

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 1139, д. 6/36, ч. 1, л. 31―37.

19

Агитатор и пропагандист Красной Армии, 1942, № 13, с. 6.

20

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11302, д. 228, л. 34.

21

Все письма цитируются без редакционной правки, с небольшими сокращениями.

22

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11302, д. 120, л. 141, 142.

23

См.: Кондакова Н. И. Идеологическая победа над фашизмом. М., 1982, с. 60.

24

История второй мировой войны 1939―1945, т. 5, с. 166―167.

25

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1984, с. 187.

26

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 920265, д. 5, л. 551.

27

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 920265, д. 5, л. 564.

28

Центральный музей Вооруженных Сил (далее — ЦМВС), ф. А—4/968.

29

ЦМВС, ф. 4/21428.

30

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11309, д. 126, л. 6.

31

ЦМВС, ф. 4/26860.

32

См.: История второй мировой войны 1939―1945, т. 5, с. 314.

33

См.; История второй мировой войны 1939―1945. М., 1982, т. 12, с. 78.

34

Политработники на фронте. Сборник статей. М., 1982, с. 95.

35

Красная звезда, 1942, 6 ноября.

36

Агитатор, 1963, № 2, с. 16.

37

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 22151, д. 25, л. 156.

38

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11309, д. 126, л. 10―11.

39

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11296, д. 256, л. 1.

40

См.: История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, кн. 1, с. 320.

41

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11039, д. 192, л. 326, 327.

42

Ответственными редакторами национальных газет являлись ответственные редакторы фронтовых газет на русском языке.

43

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге. М., 1967, с. 582.

44

Правда, 1941, 17 июля.

45

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза. Документы. 1917―1981. М., 1981, с. 327.

46

Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 2, 1942―1945 годы. М., 1977, с. 196―198.

47

Там же, с. 198.

48

Красная звезда, 1942, 6 ноября.

49

Правда, 1943, 30 июня.

50

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941―1945 гг. М., 1976, т. 2, с. 56.

51

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 1139, д. 6/36, ч. 1, л. 145.

52

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 56.

53

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11302, д. 185, л. 29.

54

См.: Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге, с. 577―581.

55

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 13, с. 376.

56

ЦАМО СССР, ф. 208, оп. 2526, д. 315, л. 224.

57

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11392, д. 128, л. 77.

58

ЦАМО СССР, ф. 208, оп. 108052, д. 4, л. 21―22, 123.

59

История второй мировой войны 1939―1945. М., 1976, т. 6, с. 28.

60

См.: История второй мировой войны 1939―1945. М., 1976, т. 7, с. 137―138.

61

См.: Вторая мировая война. Краткая история, с. 299.

62

Военно-исторический журнал, 1983, № 6, с. 77―78.

63

См.: СВЭ. М., 1977, т. 4, с. 539.

64

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 1440031, д. 121, л. 206.

65

ЦАМО СССР, ф. 201, оп. 22163, д. 18, л. 40, 41.

66

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11309, д. 129, л. 260.

67

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 140031, д. 26, л. 84.

68

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 1139, д. 6/36, ч. 1, л. 214―228.

69

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге, с. 586.

70

См.: История второй мировой войны 1939―1945. М., 1976, т. 7, с. 356.

71

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11309, д. 192, л. 186.

72

Военная энциклопедия, изд. Сытина, т. 17, с. 45―46.

73

Архив семьи Александра Александровича Щербакова — старшего сына А. С. Щербакова.

74

Горький М. Собр. соч. М., 1955, т. 30, с. 366.

75

Там же, с. 389.

76

Шолохов М. А. Полн. собр. соч. М., 1956, т. 8, с. 151.

77

Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 2, 1942―1945 годы, с. 105―110.

78

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 99.

79

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 11, с. 328.

80

См.: Правда, 1944, 22 января.

81

См.: Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге, с. 624―630.

82

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11302, д. 223, л. 3.

83

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 41694, д. 1, л. 293.

84

ЦАМО СССР, ф. 233, оп. 2374, д. 22, л. 68―71.

85

ЦАМО СССР, ф. 241, оп. 2656, д. 51, л. 383―387.

86

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11289, д. 582, л. 245; Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 22 июля 1944 года Садыку Абдужаббарову присвоено звание Героя Советского Союза.

87

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы, т. 2, с. 172.

88

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы, т. 2, с. 183.

89

В ходе 23-дневного наступления войска 2-го Украинского фронта нанесли тяжелое поражение группе армий «Юг», продвинулись на правом крыле на 230―275 километров, в центре и на левом крыле — на 130―150 километров и создали выгодные условия для разгрома противника в районе Будапешта. (См.: СВЭ, т. 3, с. 119―120.)

90

ЦАМО СССР, ф. 32, оп. 11309, д. 240, л. 203, 207, 225, 285.

91

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 361.

92

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 44, ед. хр. 2072, л. 109.

93

Осипов К. Суворов. М., 1942, с. 3.

94

ЦПА ИМЛ, ф. 88, оп. 1, д. 941, л. 3.

95

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 82.

96

См.: Вторая мировая война. Краткая история, с. 520.

97

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 46, с. 213.

98

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и воинском долге, с. 622.

99

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 366.

100

Василевский А. М. Дело всей жизни, с. 410.

101

ЦПА ИМЛ, ф. 88, оп. 1, д. 111, л. 1.

102

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 121.

103

ЦПА ИМЛ, ф. 88, оп. 1, д. 111, л. 1.

104

См.: История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, кн. 1, с. 406―422.

105

См.: Беспримерный подвиг. Материалы научной конференции, посвященной 25-летию разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. М., 1968, с. 201―202.

106

См.: Беспримерный подвиг, с. 215.

107

ЦПА ИМЛ, ф. 88, оп. 1, д. 113, л. 19―25.

108

Цит. по: Временем мобилизованный. — Правда, 1981, 10 октября.

109

См.: От Советского информбюро 1941―1945. М., 1984, с. 460, 471.

110

См.: История второй мировой войны 1939―1945, т. 12, с. 79.

111

Там же, с. 80.

112

Правда, 1945, 11 мая.