### Мартин Гилберт
Первая мировая война

© Martin Gilbert, 1994

© Бавин С., перевод на русский язык, 2015

© Гольдберг Ю., перевод на русский язык, 2015

© Кунарев П., перевод на русский язык, 2015

© Курт А., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016

КоЛибри®

##### * * *

> …Не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа… но время и случай для всех их.

> > Екк. 9: 11

### Предисловие к новому изданию

Первая мировая война закончилась в 1918 г. 11 ноября 2008 г., в День примирения, были живы только три британских ветерана Первой мировой. Младшему из них исполнилось 106 лет.

Когда в конце 1940-х – начале 1950-х гг. я учился в школе, трое моих учителей были участниками Первой мировой войны, а позже – несколько моих университетских преподавателей. В 1960 г., занявшись историческими исследованиями, я встречался со многими ветеранами войны, моряками, пехотинцами и летчиками. Фельдмаршал Монтгомери и фельдмаршал Александер, прошедшие окопы Первой мировой, поддержали мою работу, как и адмирал Ричард Белл Дэвис, награжденный Крестом Виктории за бои на Галлипольском полуострове.

Разные аспекты той войны, которая должна была покончить с войнами, я отразил в книгах «Атлас Первой мировой войны» (Atlas of First World War) и «Битва на Сомме: героизм и ужас войны» (The Somme: The Heroism and Horror of the War). Я побывал на полях сражений Западного фронта и Палестины, Северной Италии и Балкан, читал надписи на мемориалах Первой мировой войны в Газе и Иерусалиме, на Галлиполи и на Суэцком канале, в Нью-Дели, на Ипре и на хребте Вими, на Сомме и в Компьене, в Риме и Берлине, а также в музеях войны в Брюсселе, Белграде, Оттаве и Канзас-Сити.

Воспоминания, биографии, романы, пьесы и фильмы познакомили послевоенные поколения со многими ликами той войны. Несмотря на последовавшую за ней Вторую мировую и другие войны, которые велись до конца столетия и позже, образы и отзвуки Первой мировой войны продолжали влиять на общественное сознание – как и подвиги солдат на земле, на море и в воздухе. Спустя десятки лет после окончания Первой мировой крестьяне и строители все еще находят ржавые снаряды и изуродованные скелеты.

Это новое издание книги предназначено поколению, для которого Первая мировая война уже почти история, хотя на ней сражались их отцы и деды. Та война продолжает жить в журнальных статьях, книгах, на сайтах в интернете, в музеях, памятниках, военных кладбищах, в экскурсиях на поля сражений, которые постоянно напоминают нам о четырех страшных годах. В течение этих четырех лет бо́льшая часть «цивилизованного» мира – из лучших, худших и неизвестных побуждений – сошла с ума, а более 8 600 000 человек (многим еще не исполнилось двадцати или было чуть за двадцать) погибло на полях сражений.

> > Мартин Гилберт

> > 11 ноября 2008 г.

### Введение

В Первую мировую войну было убито более 9 миллионов солдат, моряков и летчиков, свыше 5 миллионов гражданских лиц погибло во время оккупации, от авианалетов, голода и болезней. Двумя другими разрушительными последствиями войны стали геноцид армян в 1915 г. и эпидемия гриппа, начавшаяся во время боевых действий. Бегство сербов из родной страны в конце 1915 г. – еще один жестокий эпизод, сопровождавшийся массовой гибелью мирных жителей, как и морская блокада Германии, приведшая к смерти более 750 000 немцев.

Создается впечатление, что в 1914–1918 гг. происходили две очень разных войны. Первая – война солдат, матросов и летчиков, торговых флотов и гражданского населения во время оккупации, когда страдания и беды отдельных людей превосходили все мыслимые пределы, особенно в окопах на передовой. Другую вели главы государств и министры, пропагандисты и идеологи, в тесном сплетении идеологий и политических и территориальных амбиций определяя будущее империй, народов и целых наций так же неотвратимо, как и на полях сражений. В определенные моменты, особенно в 1917 и 1918 гг., война армий соединялась с войной идеологий, приводя к революциям и капитуляциям, вызывая к жизни новые политические и национальные силы. Война изменила карту мира и судьбу Европы, оставив шрамы на ее теле и страх в ее душе.

В конце Второй мировой войны я был школьником, но многое постоянно напоминало мне о Первой мировой, хотя она и закончилась 27 лет назад. Школьный швейцар, «Джонсон-дворник», бывший королевский морской пехотинец, ветеран морского десанта в Зебрюгге в 1918 г., как рассказывали, за проявленную храбрость был представлен к награде. Директор школы, Джеффри Белл, воевал на Западном фронте и получил Военный крест, но при этом отличался пацифистскими взглядами, которые прививал и нам, мальчишкам. Один из первых моих учителей истории, Э. П. Уайт, тоже прошел окопы: бывало, он маршировал по классу со шваброй на плече, распевая строевые песни. Когда я начинал работу над этой книгой, были опубликованы его эмоциональные, исполненные страдания письма с фронта. Старший брат моего отца, дядя Ирвинг, сражался на Сомме. Он был настолько потрясен и напуган тем, через что ему пришлось пройти, что нам, детям, строго-настрого запретили его об этом расспрашивать. Он умер, когда я работал над этой книгой, в возрасте 93 лет.

И в 1954–1955 гг., когда я служил в армии, Первая мировая война не давала о себе забыть. Полк, форму которого я носил, Уилтширский пехотный, в октябре 1914 г. потерял целый батальон в Рётеле, на Ипрской дуге, когда 1000 человек было убито, а немногие выжившие оказались в плену. Другой батальон был практически уничтожен за несколько минут на склонах Чунук-Баира на полуострове Галлиполи в 1915 г. Еще один батальон уилтширцев в 1917 г. попал под обстрел германской корабельной артиллерии на Салоникском фронте. Какую бы тему я ни исследовал – британское господство в Индии на стыке веков или установление советской власти на Украине в 1920-х гг., – Первая мировая война напоминала о себе при каждом удобном случае. C. C. Дэвис, мой наставник по истории Индии, все еще страдал от ранения, полученного на Западном фронте. В начале 1960-х гг. исследования в области исторической географии привели меня в лондонскую квартиру Арнольда Тойнби. На камине стояли фотографии полудюжины молодых людей в военной форме, и я спросил, кто на них изображен. Он ответил, что это его близкие университетские друзья – все они погибли в окопах.

За годы странствий я побывал во многих местах боевых действий или так или иначе связанных с войной. В 1953 г. по совету Алана Палмера, одного из моих преподавателей истории, я посетил различные военные мемориалы, чтобы увидеть события с разных точек зрения. Я побывал в Вене, где Хофбург и Балльхаусплац напомнили мне о стареющем императоре и министре иностранных дел, в Любляне, в годы войны еще называвшейся Лайбахом, славянское население которой боролось за независимость от Австрии, а солдаты больше не желали поддерживать власть Габсбургов, и в Венеции, в 1917 г. охваченной страхом перед возможным вторжением австрийцев.

В июне 1957 г. в Сараево я стоял на том самом месте, где в июне 1914 г. Гаврило Принцип сделал свой роковой выстрел. Даже при советской власти в Югославии Принципа почитали как одного из борцов за национальную независимость. Две бетонных плиты увековечили два шага, которые привели Европу к страшному четырехлетнему конфликту. В том же году в Белграде я смотрел через реку туда, откуда в первый день войны по сербской столице била австрийская артиллерия. Десять лет спустя мы с отцом побывали у границы Западного фронта: мы останавливались в Аррасе, к востоку от которого бесчисленные военные кладбища служили безмолвным напоминанием о сражениях 1917 и 1918 гг., и в Ипре, где каждый вечер в восемь часов слушали вечернюю зарю, которую два музыканта Ипрской пожарной бригады играли у Мененских ворот.

Когда под сенью огромной арки звучит горн, останавливаются все проезжающие машины. Работа горнистов частично оплачивается из наследства Редьярда Киплинга, чей единственный сын пал в битве при Лосе. На стенах и колоннах монументальных ворот запечатлены имена 54 896 британских солдат, погибших на Ипрском выступе между октябрем 1914 г. и серединой августа 1917 г. и не похороненных. На резьбе видны следы от осколков снарядов – память о Второй мировой войне. Имена погибших в 1914–1918 гг. еще не закончили вырезать, когда в мае 1940 г. снова пришли немцы. Тогда плиты вывезли в Британию.

Мы с отцом шли по Ипрской дуге от Мененских ворот с картами траншей в руках, останавливаясь на месте каждого боя и читая заметки из многотомной официальной истории генерала Эдмона, письма и воспоминания солдат, стихи. Мы стояли в тишине, как и все посетители, на мемориальном кладбище Тайн-Кот в Пасхендале, где высечены имена еще 34 888 солдат, погибших с середины августа 1917 г. до окончания войны в ноябре 1918 г., и где захоронены останки, которые не удалось идентифицировать. На надгробиях более чем 11 000 могил указаны имена погибших. Даже свежескошенная трава, тщательно ухоженные клумбы и пятидесятилетние деревья не могут смягчить шок от такого количества имен и захоронений. Неподалеку отсюда, в Менене, который немцы удерживали всю войну за исключением одного месяца, мы посетили военное кладбище, где похоронено 48 049 немецких солдат.

Спустя 15 лет после моей поездки в Сараево, на место убийства эрцгерцога Франца Фердинанда – убийства, с которого, можно сказать, и началась Первая мировая война, я посетил лесную поляну близ Ретонда во Франции, чтобы увидеть копию железнодорожного вагона, где в ноябре 1918 г. немцы подписали перемирие. По настоянию Гитлера в том же вагоне в 1940 г. была принята капитуляция Франции. Множество связующих нитей между двумя войнами напоминают о том, что их разделял всего лишь 21 год. Некоторые из тех, кто прошел через окопы Первой мировой, во Второй мировой возглавили воюющие стороны – Гитлер, Черчилль и де Голль. Другие оказались среди их ближайших сподвижников и командующих высшего ранга – Роммель, Жуков, Монтгомери и Гамелен. Некоторые, такие как Хо Ши Мин, в Первую мировую служивший добровольцем-санитаром во французской армии, или Гарольд Макмиллан, сражавшийся и раненный на Западном фронте, стали влиятельными фигурами уже после Второй мировой войны.

В 1957 г. я посетил места боев на русско-турецкой границе и села, в которых в первый год войны были убиты сотни тысяч армян. Десятью годами позже я побывал на военном кладбище в Газе, где невысокие, из-за постоянной опасности землетрясения, надгробные камни хранили имена тысяч солдат, погибших в одном из самых жестоких конфликтов, когда-либо происходивших между англичанами и турками. Я стоял на том самом месте близ Иерусалима, где ранним утром двое британских солдат, искавших птичьи яйца, увидели приближавшихся к ним сановников и священнослужителей, в том числе христианских священников, имамов и раввинов, предложивших им вместо еды сдачу Святого города. Начиная с 1969 г. я три года подряд путешествовал по Галлипольскому полуострову, читая вслух куски из двухтомной официальной истории войны Эспиналя-Огландера и других работ, побывал на местах высадок, поднимался на холмы и спускался в овраги. Контраст между нынешней красотой и спокойствием здешних мест и тем ужасом и страданиями, которые они видели в 1915 г., никогда не переставал преследовать меня.

Исследуя жизнь Уинстона Черчилля, мне довелось читать вслух его ежедневные письма жене с Западного фронта во дворах разрушенных ферм, где они были написаны. В них он восхищался выносливостью тех, кто не мог, как он, вернуться спустя полгода к комфорту гражданской жизни в Лондоне. За восемь лет до начала войны в письме жене из-под Вюрцбурга, где проходили маневры германской армии, на которые его пригласил сам кайзер, Черчилль писал: «Чем больше война привлекает и завораживает меня своим многообразием и непредсказуемостью, тем глубже я с каждым годом ощущаю – и это чувство особенно сильно здесь и сейчас, когда вокруг меня столько оружия и техники, – насколько ее природа омерзительна и жестока, все это – страшная глупость и варварство».

В 1991 г., несколько месяцев спустя после падения железного занавеса, я посетил недавно обретшую независимость Украину, где прошелся по бывшим австрийским казармам приграничного городка Броды, через который в 1914 г. так уверенно маршировали русские войска во время своего первоначального триумфа и откуда они были выбиты всего год спустя. Несмотря на решение Ленина и большевистской партии выйти из войны в 1918 г., боевые действия на Восточном фронте не прекращались еще два года после окончания Первой мировой: сначала здесь шла Гражданская, затем – советско-польская война. По дороге из Брод во Львов я проезжал мимо огромного бронзового всадника, который с воодушевлением указывал в сторону Варшавы (прежде чем советские памятники были демонтированы). Впечатляющая статуя напоминала о попытке большевиков захватить Польшу в 1920 г. Эта кампания, как и старания России сохранить Польшу в составе империи шестью годами ранее, потерпела крах. В Варшаве я несколько раз стоял перед Могилой Неизвестного Солдата. В отличие от Вестминстерского аббатства или Триумфальной арки в Париже, она не увековечивает память погибших в Великой войне 1914–1918 гг., а посвящена жертвам советско-польской войны 1920 г.

В течение четырех десятилетий многие ветераны рассказывали мне о том, как они сражались на различных фронтах. В 1954–1955 гг., будучи молодым военным, я посетил множество семей, где доживали свой век на всю жизнь искалеченные окопными буднями старики. В период своих изысканий, начавшихся в 1960 г., я встретился с большим количеством пехотинцев, моряков и летчиков всех воевавших армий. Их воспоминания, письма и документы, бережно хранимые с тех суровых дней, были настоящим порталом в прошлое. Мне также очень помогли личные беседы с одним из историков Первой мировой войны, сэром Джоном Уилером-Беннетом, и с тремя старшими коллегами, с которыми мне довелось работать в 1962 г. в Мертон-колледже в Оксфорде, – Алистером Харди, Хьюго Дайсоном и Майклом Поланием: каждому из них пришлось повидать и благородные, и самые грязные и уродливые лики той далекой войны. Харди и Дайсон воевали на Западном фронте, Поланий служил медиком в австро-венгерской армии.

Работая над книгами о Черчилле, я встречался с 80-летним генералом Сэйвори, воевавшим на Галлиполи. Он предложил мне пощупать след от турецкой пули у него на голове. Его боевой путь продолжился в Месопотамии и Сибири. Летчик, сэр Ричард Белл Дэвис, также сражавшийся на Галлиполи, где он был награжден Крестом Виктории, достал из бумажника кусок туалетной бумаги, на которой был изображен германский кайзер с подписью «Подотри мной задницу».

Двое других солдат, воевавших на Западном фронте с самого начала боевых действий, поразили меня рассказами о своей дружбе и воспоминаниями. Один из них – французский художник Поль Маз, кавалер ордена «За боевые заслуги», Воинской медали с планкой (Великобритания) и Военного креста, после войны переехал в Англию. Он чудом вырвался из Парижа, когда в июне 1940 г. его уже заняла немецкая армия. Все четыре года войны Маз служил в военной разведке и был участником всех крупнейших операций британской армии. Второй ветеран – британский политик генерал-майор сэр Эдвард Льюис Спирс, кавалер Военного креста (Британия), после Первой мировой войны избранный в парламент, а в июне 1940 г. переправивший генерала де Голля в Англию. И Маз и Спирс в своих военных мемуарах и рассказах старались воссоздать достоверную картину боевых действий во Фландрии, описать настроения и надежды солдат, показать трудности и лишения, через которые им пришлось пройти за долгие четыре года от объявления войны в 1914 г. до подписания мирного договора в 1918 г.

Я до сих пор отчетливо помню 3 сентября 1976 г., когда я обедал с Энтони Эденом, впоследствии графом Эйвоном, в его доме в Уилтшире. Он рассказывал о различных эпизодах Второй мировой, начавшейся ровно 37 лет тому назад. Его сыну Саймону, пилоту и офицеру Королевских ВВС, был 21 год, когда в июне 1945 г. он погиб в небе Бирмы. Мы говорили о решении Британии в 1941 г. прийти на помощь Греции, об угрозе поражения СССР в 1942 г. и даже о возможности сепаратного мира между Германией и СССР.

Многие эпизоды напоминали подобные ситуации во время Первой мировой: решение Великобритании в 1915 г. оказать военную помощь Сербии, высадившись в том же порту Салоники, где в 1941 г. будут разгружаться британские транспортные суда, отправленные в поддержку грекам, и выход России из войны в 1917 г. А Николасу Эдену, командиру расчета артиллерийской башни на линейном крейсере Королевских ВМС «Индефатигебл», на момент гибели было всего 16 лет.

В работе над исследованиями жизни Черчилля мне помогал и Гарольд Макмиллан, и долгое время я не догадывался, почему у него такой неразборчивый почерк, все время трясутся руки, а походка нервная и дерганая. Все это были последствия ранений, полученных в 1916 г.

Путешествия убедили меня, что в Европе не найти региона, где не было бы памятников и мемориалов, посвященных Первой мировой войне. Варшава и Лилль, Брюссель и Белград ощутили всю тяжесть оккупации во время обеих мировых войн. Солдаты уходили на войну из Праги и Будапешта, Берлина и Вены, Парижа и Рима, Лондона и Нью-Йорка, Кейптауна и Бомбея. Те, кто вернулся, подавленные и усталые, видели, как горе и лишения пришли на смену энтузиазму и воодушевлению первых дней войны. Памятники в каждом из этих городов напоминают об огромных человеческих потерях.

Я изучил надписи и иконографию огромного количества военных мемориалов. Все они – свидетельства уничтожения живого, от могил отдельных солдат и гражданских лиц до надписей на памятниках, говорящих о гибели более чем полумиллиона лошадей во время боевых действий и 15 000 утонувших на пути к фронту: эти памятники составляют потрясающий воображение, местами красивый, а иногда гротескный ансамбль, напоминающий о разрушении и смерти. Открытие каждого памятника, например канадского мемориала на хребте Вими в 1936 г., всякий раз оживляет память о прошлом. Даже после Второй мировой войны, на парадах в честь ее окончания, всеобщее внимание привлекали ветераны Первой мировой, все в медалях. В 1974 г. в Булони я наблюдал за марширующими солдатами обеих войн и за согбенным стариком, шестьдесят лет назад выжившим в битве на Марне и занимавшим почетное место во главе колонны.

Конечно же во время войны боевые действия занимали первые полосы газет во всем мире, но не меньше места отводилось известиям о мятежах, забастовках и революциях, происходивших в тылу, как и трудовым подвигам миллионов людей на фабриках и в трудовой армии. Горчичный газ стал новой и неожиданной угрозой для солдат. Подводные лодки потопили не одну сотню кораблей, оставив покоиться на дне морском тысячи моряков, военных и гражданских. Воздушные налеты и бомбардировки были постоянным кошмаром для мирного населения. Голод и лишения выпали на долю миллионов простых людей далеко за линией фронта.

Мои исследования легли в основу нескольких книг, в которых центральное место занимала Первая мировая война. Среди них «Сэр Хорас Рамбольд, портрет дипломата» (Sir Horace Rumbold, Portrait of a Diplomat) – свидетельство британского дипломата в Берлине о самом начале войны; третий и четвертый тома биографии Черчилля, где говорится о боевых действиях в Дарданеллах, на Западном фронте и создании Министерства вооружений; а также «Атлас Первой мировой войны» (Atlas of First World War), наглядно и детально показывающий обстановку на каждом из фронтов и ее изменения в ходе боевых действий. Влиянию войны на взаимоотношения арабов и евреев на Ближнем Востоке посвящены три главы в труде «Изгнание и возвращение: борьба евреев за родную землю» (Exile and Return, Struggle for a Jewish Homeland). Письма, которые я опубликовал в 1964 г. в книге «Великобритания и Германия между двумя мировыми войнами» (Britain and Germany Between Wars), говорят о том, как ход войны отразился на итоговых мирных соглашениях и межвоенных годах.

В том же 1964 г., вскоре после того, как рукопись «Европейских держав в 1900–1945 гг.» (European Powers 1900–1945) была сдана в оксфордскую типографию, меня пригласила на встречу миссис Ваверка, глава издательства. В своей книге я возложил на Австрию часть ответственности за начало боевых действий в 1914 г., что и вызвало ее озабоченность и недовольство. Она родилась и получила образование в Вене. Как еврейка, в 1938 г. она была вынуждена уехать из страны, но не сомневалась в невиновности Австрии в событиях 1914 г. По ее мнению, вина полностью лежала (и мне следовало отметить это в книге) на русских и сербах.

Этот эпизод произвел на меня сильное впечатление, как и рассказ миссис Ваверки о страшных голоде и нищете в послевоенной Вене и о политических событиях после войны, поставивших крест на империи Габсбургов.

Для кого-то эта война начиналась как акт наказания и возмездия. Для других она обернулась войной за то, чтобы покончить с войнами. Само ее название – Великая война – говорит о невиданных доселе ее масштабах, но за ней последовала другая, еще более разрушительная, война, а затем бесчисленные «малые» конфликты по всему миру. На январь 1994 г. насчитывалось тридцать два очага боевых действий, разбросанных по всей планете. О Первой мировой войне продолжают вспоминать в дискуссиях даже о самых современных конфликтах. 26 декабря 1993 г., когда я писал эту книгу, британский репортер, говоря о том, что рождественское перемирие в Боснии так и не наступило, стоя перед камерой на фоне глубокой траншеи, сказал: «Оборонительные сооружения вокруг Витеза напоминают окопы Первой мировой, они такие же грязные». Траншея была не так уж грязна, залита водой или разрушена артиллерийским огнем, но этот образ отпечатался в памяти и всплыл через 80 лет после Первой мировой, пережив несколько поколений. Небольшой отрезок времени, когда длилась война – всего 4 года и 3 месяца, – вдохновил, озадачил и взбудоражил целое последующее столетие.

Первая мировая привела к политическим изменениям, не менее разрушительным для жизни и свободы, чем сама война, и ставшим причиной более чем полувековой тирании. Некоторые новые границы, проведенные на мировой карте после войны, спровоцировали многолетние конфликты и до сих пор дают повод к спорам и вооруженным столкновениям.

В 1923 г. Редьярд Киплинг в предисловии к книге «Ирландская гвардия в Великой войне» (Irish Guards in Great War) написал: «Единственное чудо для автора этого исследования – немногие подлинные факты, выловленные им в водоворотах войны». С первых выстрелов, прозвучавших 80 лет назад, исследователи вели поиски как среди главных и крупнейших событий, так и среди незначительных эпизодов, а также пытались разгадать многие головоломки и нестыковки. Эта книга представляет собой попытку передать результаты моих изысканий, прочтений, а также мои чувства и взгляды на события, которые, как и холокост в последующие годы, наложили уродливое клеймо на весь западный мир. Кроме того, это попытка рассказать истории отдельных людей на фоне глобальной стратегии командующих самого высокого ранга и операций, в которых были задействованы сотни тысяч солдат.

Если бы каждому из 9 миллионов погибших в Первой мировой войне можно было посвятить хотя бы одну страницу, описать их деяния и страдания, их чаяния, предвоенную жизнь и любовь, пришлось бы написать 20 тысяч таких книг, как эта. Боль и лишения отдельного человека теряются на фоне исторического процесса, но именно ему уделяют внимание все историки. 3 декабря 1993 г. я был потрясен тремя короткими фразами в написанном Мейром Ронненом обзоре двух книг по истории Первой мировой войны. Статья вышла в Jerusalem Post, слова Роннена звучали так: «В 1914–1918 гг. миллионы людей страдали и погибли в грязи во Фландрии. Кто помнит их? Даже те, на чьих могилах есть имена, сейчас стали неизвестными солдатами».

Никакая книга не способна восстановить справедливость, отдав должное всем, кто на своих плечах вынес тяжесть войны, хотя было сделано несколько достойных попыток. Среди последних – книги Лин Макдональд в Великобритании и Стефани Одуен-Рузо во Франции (первую рецензировал Мейр Роннен, вторая – биография поэта Исаака Розенберга, павшего в бою 1 апреля 1918 г.). В своей книге я попытался рассказать о страданиях людей как о неотъемлемой части повествования об одной из величайших войн в нашей истории.

> > Мартин Гилберт

> > Мертон-колледж, Оксфорд

> > 20 июня 1994 г.

### Глава 1
Прелюдия к войне

Война между великими державами активно обсуждалась в первой четверти XX в. политиками, писателями, учеными и философами, и тем не менее природа европейского конфликта, в отличие от столкновений во времена колониальной экспансии, казалась малопонятной. Все привыкли к ограниченным, но неизменно успешным и быстрым военным кампаниям против слабого противника, где пулемет противостоял копьям, а мощь корабельных орудий – древним пушкам. Впрочем, эти конфликты способны были напугать лишь их непосредственных участников, широкая общественность имела смутное представление о том, что происходило за тысячи километров.

С чего Европе было бояться войны? В 1914 г., перед самым началом Первой мировой, французский полковник, бывший подростком, когда в 1870 г. Германия напала на Францию, услышал разговор молодых офицеров, выпивавших за скорейшее начало войны и смеявшихся над такой возможностью. Он оборвал их смех вопросом: «Думаете, война – это toujours drôle, всегда забавно?» Полковника звали Анри-Филипп Петен. Двумя годами позже под Верденом он стал свидетелем жесточайшей бойни XX столетия.

Французы, чей смех прервал Петен, разделяли ненависть большинства соотечественников к Германии, возникшую больше 40 лет назад, 2 мая 1871 г. Тогда в отеле «Шван» во Франкфурте-на-Майне германский канцлер Отто фон Бисмарк подписал соглашение, по которому Эльзас и бо́льшая часть Лотарингии перешли во владение Германии. В тот день германские войска вошли в Мец под залпы победного салюта. В классных комнатах иезуитского колледжа Святого Климента, как в 1931 г. писал британский историк Бэзил Лиддел Гарт, «послание, переданное пушками, не требовало перевода. Мальчишки вскочили на ноги. Директор, поднявшись вслед за ними, воскликнул: «Дети мои!» – затем, не в силах сказать больше ни слова, склонил голову и сложил руки, как для молитвы. Память об этом ужасном моменте оставила несмываемый след в душах учеников». Одним из этих молодых людей был 19-летний Фердинанд Фош, который не смирился с тем, что его родина потерпела поражение до того, как он смог пойти на фронт.

Не все в только что объединенной Германии были удовлетворены результатами победы. Амбиции немцев возрастали с ростом промышленной мощи страны. Стремление к колониальной экспансии, не меньшему, чем у Великобритании, морскому могуществу, влиянию на азиатских мусульман, доминирующей роли в Европе постоянно подпитывало чувство неполноценности немцев. Очевидно, Германия, объединившаяся лишь в 1871 г., слишком поздно для империи вступила в борьбу за власть, влияние и уважение на международной арене. Необходимость дальнейшей войны и необходимость накопить достаточное военное могущество для безоговорочной победы – таковы были главные выводы книги «Германия и будущая война» (Deutschland und der nächste Krieg), опубликованной в 1912 г. кавалерийским офицером в отставке Фридрихом фон Бернгарди. В 1871 г. Бернгарди побывал в Париже в числе победителей, и в своей книге он подчеркивал, что Германии необходимо начать войну, чтобы не проиграть битву за мировое господство. «Единственный закон природы, перед которым ничего не значат все остальные ее законы, – пишет он, – это борьба за существование». Война была «биологической необходимостью». Немецким солдатам на сорок лет моложе его вскоре предстояло испытать эту уверенную теорию на поле боя и умереть, проверяя ее на практике.

Франко-прусская война 1870–1871 гг. стала последней войной между европейскими державами в XIX в. В битве при Седане с каждой стороны погибло три тысячи солдат, а во время гражданских волнений в Париже было казнено более 25 000 коммунаров. Этот жестокий пример показал, как дорого обходятся большие войны и насколько непредсказуемыми по своему разрушительному эффекту могут быть их последствия. После 1871 г. Германская, Французская, Бельгийская и Британская империи продолжали расширять свои заокеанские владения, празднуя блестящие победы и испытывая горечь редких, но ощутимых поражений. Среди нескольких сотен британских солдат, в 1879 г. погибших от рук зулусов у Исландваны, был и сын Наполеона III. В 1894 г. полковник-лейтенант Жоффр вел свою колонну по пескам Сахары на штурм Тимбукту. На стыке веков германский полковник Эрих фон Фалькенхайн в составе командования иностранного экспедиционного корпуса создал себе репутацию безжалостным подавлением восстания боксеров в Китае. Именно тогда кайзер Вильгельм II сравнил германских солдат с гуннами, не подозревая, что случайно оброненная фраза спустя короткое время приобретет прямо противоположное значение. «Как тысячу лет назад гунны под предводительством Аттилы завоевали славу, запечатлевшую память о них в мировой истории, – сказал он, – Германия должна запомниться Китаю, чтобы ни один китаец не смел даже косо посмотреть на немца»[1].

Эти, как правило, далекие, но всегда кровавые войны послужили предостережением тем, кто был способен услышать. В 1896 г. британский классик A. Э. Хаусман писал о жестокости войны в поэтическом сборнике «Парень из Шропшира» (A Shropshire Lad):

В волнах летнего дурмана
Был ручьем я усыплен.
Слышу: грохот барабана
Пробивается сквозь сон.
То звучнее он, то тише
Раздается там и тут.
Для мортир готова пища —
Юноши на смерть идут.
На полях былых сражений
Кости белые лежат.
Все они – добыча тленья,
Нет для них пути назад.
В горн трубит трубач отважный,
Флейта звонкая поет.
Все готовы к бою. Каждый
В Воскресенье оживет[2].

Пятью годами позже тревожным рифмам Хаусмана вторил голос 26-летнего члена палаты общин, консерватора Уинстона Черчилля. Участвовавший в боевых действиях в Индии, Судане и в Англо-бурской войне Черчилль услышал предложения некоторых политиков о создании армии, способной воевать на равных с европейским противником. «В последнее время я часто удивляюсь, слыша бойкие и хладнокровные высказывания членов парламента и даже министров о европейской войне», – заявил он 13 мая 1901 г., через три месяца после вступления в парламент. Далее он развил свою точку зрения, рассуждая о том, что прошлые войны велись «малыми регулярными армиями, состоящими из профессиональных солдат», в будущем же, когда «друг на друга пойдут целые народы», война в Европе закончится лишь «полным истреблением побежденных с едва ли менее фатальным истощением и экономическим коллапсом победителей».

Демократия, предупреждал Черчилль, будет гораздо «более мстительна», чем королевская власть и правительства старых формаций: «Войны народов окажутся куда ужаснее, чем войны королей». Десятью годами позже, 9 августа 1911 г., когда охваченная военной лихорадкой Германия пошла на открытый конфликт с Британией и Францией, захватив на Атлантическом побережье порт Марокко, лидер немецких социал-демократов Август Бебель высказал рейхстагу предостережение: война может привести к революции. Его осмеяли, назвали паникером, один из парламентариев ответил ему, что «после войны положение вещей всегда улучшается!».

Соперничество, порождающее войны, не способна смягчить логика антивоенных настроений. Первое десятилетие ХХ в. ознаменовалось множеством проявлений такого соперничества и различными обидами между народами, чьи истинные потребности, стремления и возможности должны были бы заключаться в мире, торговле, промышленности и росте национального благосостояния. Целых четыре десятилетия во Франции копилось раздражение против Германии из-за потери территорий, аннексированных в 1871 г. Совет французского патриота Леона Гамбетта «Никогда не говорите об этом, но всегда помните» постоянно звучал в ушах французов. Статуя Страсбурга на площади Конкорд, затянутая черной тканью, служила им вечным напоминанием о потере двух восточных провинций. В путеводителе по Парижу Карла Бедекера, вышедшем в 1900 г. в Лейпциге, о задрапированной статуе говорится: «В память об утраченном Эльзасе «Страсбург» затянут крепом и покрыт траурными венками». Со своей стороны, Германия лелеяла неуемные территориальные амбиции, особенно за пределами восточной границы. Немцы надеялись присоединить западные польские губернии Российской империи, а также расширить немецкое влияние в Центральной Польше, Литве и вдоль Балтийского побережья. Империя Вильгельма II стремилась восстановить баланс сил, впервые нарушенный двести лет назад Петром I, а через сорок лет после его смерти – Екатериной Великой.

Амбициозные планы Николая II распространялись прежде всего на Балканы, где Россия выступала в роли защитника славян и союзника славянской Сербии, неустанно боровшейся за увеличение своей территории и выход к морю. Российская империя также считала себя поборником прав славянских народов под австрийским правлением. У самой русской границы на территории Австро-Венгрии жили три славянских меньшинства, которым покровительствовала Россия: украинцы, русины и поляки.

Австро-Венгрия, которой с 1848 г. правил Франц Иосиф, пыталась сохранить собственную громоздкую имперскую структуру, балансируя между многочисленными национальными меньшинствами. В 1867 г., желая найти компромисс между требованиями немцев и венгров, Франц Иосиф принял титул императора Австрии и короля Венгрии. Австрийцы разработали сложную парламентскую систему, целью которой было предоставить место в законодательном органе каждому из народов[3]. Но само нежелание Габсбургов что-либо менять столкнулось со стремлением обуздать возмутителя спокойствия, угрожавшего австрийскому господству на юге, – постоянно растущее (по крайней мере, по мнению Австрии) Сербское государство.

В Великобритании писатели и журналисты, равно как и адмиралы с парламентариями, били тревогу, твердя о растущей военно-морской мощи Германии. В начале лета 1914 г. эти опасения подогрело известие о грядущем расширении Кильского канала, что позволило бы безопасно и стремительно перебрасывать немецкие корабли из Балтийского моря в Северное. Антинемецкий пафос господствовал на страницах популярных изданий, настоятельно рекомендовавших правительству ввести всеобщую воинскую повинность, чтобы в случае войны не зависеть от маленькой профессиональной армии. Либеральный кабинет жестко отклонял все подобные предложения.

Схема европейских альянсов отражала стратегические опасения всех государств. Две Центральные державы, Германия и Австро-Венгрия, были связаны как формальными, так и теплыми дружественными отношениями. С 1892 г. все больше сближались Франция и Россия, с обеими Британия достигла соглашения с целью сократить вероятность конфликта. Англия и Франция, не заключая формального союза, в 1904 г. подписали Entente cordiale (фр. «Сердечное согласие»), урегулировавшее их взаимные претензии в Египте и Марокко, а с 1906 г. начали совместные совещания по военным вопросам. Благодаря этим соглашениям и переговорам и возникла Антанта, союз Англии, Франции и России, создавший для Центральных держав угрозу вражеского окружения. Особенно этого опасался кайзер Вильгельм II. Он мечтал о Германии, которую бы уважали, боялись и одновременно восхищались. Внук королевы Виктории, он возмущался тем, что в мире господствуют ее сын Эдуард VII и внук Георг V, короли, чья империя включала Индию с ее сотней миллионов подданных.

Во дворце Вильгельма в Потсдаме его окружали реликвии, напоминавшие о предке, Фридрихе Вильгельме I, создателе прусской армии. «В наши дни, – писал Карл Бедекер в 1912 г., – характерной чертой городских улиц стали бесчисленные военные, особенно отборные солдаты гвардейских полков». В Потсдаме находилась и бронзовая конная статуя Вильгельма I, установленная в 1900 г. Вильгельмом II, с богиней Победы перед пьедесталом. Богиню, во времена Римской империи покровительницу цезарей, окружали рельефы, изображавшие юного принца в битве при Бар-сюр-Об в 1814 г., во время войны с Наполеоном, и триумфальное вступление немецкой армии в Париж в 1871 г.

Ирония заключается в том, что первое известное упоминание о Потсдаме, символе военного могущества и имперского статуса Германии, относится к X в. и, по словам Бедекера, свидетельствует о «древнеславянском происхождении» города. С тех пор ни о каких славянах в Потсдаме не слышали, хотя в 1945 г. русские встретились там с союзниками как победители, завоеватели и миротворцы. Впрочем, карта Европы после 1900 г. с ее четко очерченными границами, бо́льшая часть которых не менялась с 1815 г. или по крайней мере с 1871 г., скрывала немало серьезных разногласий, в основном этнического характера.

Сербия, несколько десятилетий назад обретшая независимость и территориальную целостность и ставшая первым самостоятельным славянским государством современности, пыталась получить выход к Адриатическому морю, но в этом ей препятствовала Австрия, в 1908 г. аннексировавшая бывшую турецкую провинцию Босния и Герцеговина. Эта аннексия не только очевидно противоречила Берлинскому соглашению 1878 г., подписанному в том числе и Великобританией, но и позволяла Австрии контролировать Адриатическое побережье, протянувшееся более чем на 500 километров. К тому же в случае нападения Австрии на Сербию Босния могла служить ей военной базой.

Каждое из национальных меньшинств Австро-Венгрии мечтало присоединиться к одной из соседних стран, таких как Сербия, Италия или Румыния, или, как в случае чехов, словаков, словенцев и хорватов, получить некую форму автономии или даже образовать независимое государство. Поляки, находившиеся под властью Германии, Австро-Венгрии и России, никогда не оставляли своего стремления к независимости, подкрепленного обещаниями Наполеона, но на протяжении столетий успешно подавляемого кайзерами, царями и императорами.

14 декабря 1912 г. на опасность стремлений славянских народов для Австро-Венгрии в письме престолонаследнику империи Габсбургов, племяннику императора эрцгерцогу Францу Фердинанду, указал начальник австрийского Генерального штаба, барон Конрад фон Гётцендорф. «Воссоединение южных славян, – писал он, – одно из мощнейших национальных движений, которое невозможно ни игнорировать, ни остановить. Вопрос в том, состоится ли это воссоединение под эгидой монархии, и тогда ценой этого станет потеря независимости Сербией, или же Сербия послужит для него основой, и тогда мы потеряем монархию». Фон Гётцендорф ясно дал понять, что объединение славян вокруг Сербии для Австрии будет означать потерю всех южнославянских провинций, то есть почти всего побережья. Утрата территорий и престижа в угоду Сербии «низведет статус монархии до средней европейской державы».

Страхи и желания многих государств и народов пока еще не привели к европейской войне, но стали пороховой бочкой, к которой оставалось лишь поднести спичку, чтобы грянул взрыв. Война дала бы прекрасную возможность осуществить давно вынашиваемые планы или посчитаться по старым счетам. Германию, несмотря на развитую промышленность и уверенность в своей военной мощи, встревожил тесный союз между ее западными и восточными соседями, Францией и Россией. В поисках союзника она ухватилась за громоздкую и внутренне неупорядоченную Австро-Венгрию, ставшую ее партнером по необходимости. А в 1882 г. Германия вовлекла в свою орбиту и Италию, создав Тройственный союз.

В 1898 г. визит кайзера к султану Абдул-Хамиду в Константинополь и его помпезное паломничество в Иерусалим, где представители всех трех монотеистических религий возвели для его проезда особые праздничные арки, продемонстрировал Османской империи и всему мусульманскому миру, что они смело могут искать в Германии друга. К 1914 г. на Масличной горе высились три впечатляющих каменных здания с видом на Мертвое море: русский Вознесенский монастырь, с 1888 г. символ восточных интересов Санкт-Петербурга; дом англичанина сэра Джона Грея Хилла, той же весной приобретенный сионистами для еврейского университета, символа зарождающихся национальных устремлений; благотворительная больница Августы-Виктории, построенная в 1909 г. и названная в честь жены кайзера, – памятник уверенному утверждению немецких интересов и амбиций.

В 1907 г. Великобритания подписала соглашение с Россией. Хотя главной целью соглашения было урегулирование затяжных англо-российских споров о разделе сфер влияния в далеких Персии и Афганистане, для Германии оно стало еще одним подтверждением обоснованности ее опасений по поводу возможного стратегического окружения. В знак серьезности своих намерений Германия с 1899 г. продвигала проект железной дороги от Берлина до Багдада и далее, планируя использовать Константинополь как место перехода из Европы в Азию. Паром должен был принимать путешественников, грузы и железнодорожные вагоны на станции Сиркеджи на европейском берегу Босфора и перевозить их на станцию Хайдарпаша на азиатском берегу, что стало бы символом немецкого предпринимательства.

Планы немцев предусматривали продолжение железной дороги через всю Турцию далеко на юг, до портов Газа в Восточном Средиземноморье, Акаба на Красном море и Басра в Персидском заливе. Дополнительная ветка должна была вести на восток от Багдада, достигая персидских нефтяных месторождений, что стало бы прямым вызовом британскому и российскому влиянию, установленному в регионе всего 7 лет тому назад. В 1906 г., желая помешать возможной постройке немецкого терминала в Акабе на Красном море, Британия, доминировавшая в то время в Египте, присоединила к своим египетским владениям восточные области Синайской пустыни, отобрав их у Турции. Это позволяло молниеносно перебросить британскую артиллерию из Египта в крошечную бухту Табы, откуда она могла бы обстреливать железнодорожный терминал и портовые сооружения Акабы при возникновении угрозы интересам англичан со стороны немцев.

Немецкие страхи перед окружением основывались на наблюдениях за постоянно растущей сплоченностью Франции, России и Великобритании, о которой свидетельствовали договоренности и постоянные переговоры. В январе 1909 г. Альфред фон Шлиффен, бывший начальник немецкого Генерального штаба, ушедший в отставку несколькими годами раньше, опубликовал статью о будущей войне, в которой он говорил о Великобритании, Франции, России и даже Италии: «Очевидно стремление к объединению этих держав, цель которого – концентрация достаточной мощи для нападения на Центральные державы. Вскоре опустятся разводные мосты, границы откроются и миллионные армии ринутся разорять и разрушать, перейдя Вогезы, Мёз, Неман, Буг и даже Изонцо и Тирольские Альпы. Опасность представляется огромной». Зачитывая эту статью вслух своим генералам, кайзер произнес: «Браво!»

В 1911 г., через пять лет после того, как англичане обеспечили себе возможность при необходимости быстро уничтожить хотя бы один из терминалов находящейся под контролем немцев железной дороги Берлин – Багдад, Великобритания и Франция объединили действия с целью помешать закреплению Германии в Агадире, порте на Атлантическом побережье Марокко. Немецкая канонерка вошла в порт, англичане пригрозили начать военные действия, если она откажется покинуть гавань. Угроза подействовала, но напряжение лишь усилилось.

Общественное мнение не всегда основывалось на реальных фактах. Британские коммерсанты пользовались железной дорогой Берлин – Багдад не меньше немецких, к тому же этой дорогой в дополнение к одиннадцати немцам управляли восемь французских директоров. Но Великобритания не могла смириться с самой мыслью о контролируемой немцами транспортной артерии протяженностью почти 3000 километров, пересекающей Европу, Анатолию и доходящей до арабских провинций Османской империи: ее существование представлялось британцам угрозой империи и ее интересам в Персидском заливе и Индийском океане.

Лишь около 300 километров этой дороги, проходившие по Сербии, выпадали из сферы влияния Германии и ее союзников. Британская и Французская колониальные империи были для Германии неиссякаемым источником зависти и негодования, хотя собственные владения Германской империи включали несколько крупных регионов в Африке и обширные пространства Тихого океана. Впрочем, эти регионы никогда не подвергались активной колонизации и эксплуатации. Колониальные владения для Германии были скорее символами власти, чем значимым подспорьем в достижении экономического развития и процветания.

Еще одной причиной англо-германских трений, подогреваемых ярыми националистами по обе стороны Северного моря, стало желание кайзера сравняться с Великобританией в военно-морской мощи, хотя заморские владения Германии не нуждались в столь же значительном флоте, как британский. В 1912 г. специальным указом правительства, четвертым за 12 лет, и без того внушительный личный состав ВМФ Германии был увеличен на 15 000 солдат и офицеров. Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль предложил обеим сторонам взять паузу в наращивании военно-морских сил, но этот шаг был отклонен Германией. Его соображения о том, что сильный флот, необходимый Британии, учитывая ее индийские и другие далекие владения, для Германии является «роскошью», верные по существу, оскорбили немцев, стремившихся сравняться в могуществе с Великобританией, так как предполагали, что они ей в чем-то уступают. В свою очередь, британцы, опасаясь растущей немецкой угрозы в Северном море, приветствовали морскую экспансию России: 12 мая 1914 г. британский кабинет министров с удовлетворением констатировал, что «предположительно существенное увеличение русского Балтийского флота безусловно облегчит наше положение по отношению к Германии в собственных территориальных водах».

В 1912 г. победа Сербии в Первой балканской войне с Турцией нанесла серьезный удар по престижу Германии. Военный успех и территориальные приобретения маленького славянского государства не только угрожали австрийскому господству на Балканах, но и мешали германским планам добиться наибольшего среди европейских стран влияния в Турции. Территориальные потери турок в Европе в пользу Сербии также сыграли на руку России. Российская империя, сильнейшая из славянских государств и к тому же владевшая польскими и балтийскими территориями на границе с Германией, была рада возможности подогреть антигерманские настроения. Само противопоставление тевтонов славянам было серьезным поводом для конфликта, который никак нельзя назвать нежеланным. 8 декабря 1912 г., беседуя с начальником Генерального штаба графом фон Мольтке, главой морского кабинета адмиралом фон Мюллером и гросс-адмиралом фон Тирпицем, кайзер произнес слова, занесенные Мюллером в дневник: «Австрия должна действовать жестко против славян вне своих границ (сербов), иначе она утратит контроль над сербами в Австро-Венгерской империи. Если Россия поддержит сербов, война станет для нас неизбежной». Немецкий флот, добавил кайзер, «встретится в бою с британским».

На встрече Мольтке высказал предположение, что «столь желанная, по словам кайзера, война с Россией потребует серьезной подготовки». Кайзер согласился и выразил пожелание, чтобы пресса начала «объяснять немецкому народу», что война, которая станет следствием австро-сербского конфликта, затронет «основные национальные интересы» Германии. Инструкция, переданная адмиралом Мюллером канцлеру, Теобальду фон Бетман-Гольвегу, не присутствовавшему на совете, гласила: «На пороге великой европейской войны народ не должен задаваться вопросом, за что воюет Германия. Люди должны заранее привыкнуть к необходимости такой войны»[4].

Мольтке также придавал большое значение готовности общества принять войну. В начале 1913 г. он последовал примеру Бетман-Гольвега и предостерег своих австрийских коллег от войны с Сербией, несмотря даже на намерение сербов оккупировать Албанию. Мольтке не сомневался в своей правоте; 10 февраля 1913 г. он сказал генералу Конраду фон Гётцендорфу, начальнику австрийского Генштаба, что «рано или поздно начнется европейская война, в которой столкнутся германские и славянские народы», и «хорошо подготовиться к этому противостоянию – долг и первоочередная задача государств, являющихся главными носителями немецких национальных идей и культуры». Но «необходимое условие такой войны – готовность людей жертвовать собой и своими интересами и всеобщий энтузиазм», предупредил Мольтке. Это время еще не пришло.

В июне 1913 г. Черчилль в частной беседе с капитаном Э. фон Мюллером, немецким военным атташе в Лондоне, вновь озвучил предложение о паузе в наращивании военно-морской мощи обеими сторонами. Мюллер недолюбливал британцев и не горел желанием отправляться в Министерство иностранных дел в Берлин или даже напрямую к кайзеру, чтобы сообщить о мирной инициативе Черчилля. Он запросил инструкций у гросс-адмирала Тирпица. Тирпиц посоветовал доложить о разговоре с Черчиллем как можно скорее, причем представить дело так, будто Черчилль рассчитывает затормозить рост германского морского могущества, опасаясь, что в противном случае Великобритания не сохранит свое традиционное первенство на море. Таким образом, инициатива Черчилля была намерено искажена с целью настроить против нее кайзера. Почти год спустя министр иностранных дел Германии Готлиб фон Ягов жаловался немецкому послу в Лондоне: «Хуже всего тенденциозные отчеты вашего военно-морского атташе. Неужели вы не в состоянии его приструнить? Вечная травля и клевета на английскую политику весьма огорчительны, особенно когда используются в высших кругах [то есть кайзером] как довод против моих действий».

Между тем растущая мощь Германии была очевидна всем и каждому. Весной 1913 г. численность ее постоянной армии, возросшей к прошлому году до 544 000 человек, увеличилась до 661 000. В октябре того же года канцлер объяснил этот рост следующим образом: «Не подлежит сомнению, что, если однажды разгорится общеевропейский пожар, который приведет к прямому конфликту славянских народов с германским миром, мы окажемся в невыгодном положении, так как часть Европы, до последнего времени находившаяся под турецким владычеством, теперь принадлежит славянским государствам».

Сразу после окончания Балканских войн на защиту германских ценностей от славянского посягательства встала не Германия, но ее соседка и союзница Австрия. Под давлением Австрии Турция согласилась на создание независимой Албании, тем самым надежно отрезав Сербию от выхода к Адриатике. В то же время Греция, король которой был женат на сестре кайзера, закрыла Сербии доступ к Эгейскому морю, аннексировав прибрежную Фракию, ранее также бывшую турецким владением.

Одни нации испытывали обиду, недовольство, страх, другие были слишком самоуверенными. Газеты раздували угрозы и напоминали о потерях, правительства играли на националистических предрассудках, чувствах патриотизма и воинской доблести. Тем временем пустыни и болота далеких континентов, казалось, сулили процветание, а в свете конкуренции соперничающих держав даже железная дорога, проложенная через пустыню, выглядела провокацией. Ни одна спорная территория или регион по отдельности не могли стать поводом для войны, но в совокупности все они становились достаточно серьезным раздражителем, поначалу позволившим допустить вероятность, а затем и возможность и даже необходимость войны. «Я сыт по горло войной, призывами к войне и многолетней гонкой вооружений, – в приступе откровенности жаловался другу Бетман-Гольвег в июне 1913 г. – Настало время, когда великим народам хорошо бы наконец успокоиться и заняться мирными делами, иначе произойдет взрыв, которого никто не хочет и который всем нанесет ущерб».

Территориальная алчность и успешные завоевания сыграли свою роль в укреплении теорий о необходимости войны. После победы над Турцией в 1912 г. Италия захватила крупную турецкую североафриканскую провинцию Ливия. Годом позже Болгария, также нанеся поражение туркам, получила доступ к Эгейскому морю с выходом в Средиземноморье. Отрезанная от моря Сербия, убежденная в том, что контроль Австрии над Боснией и побережьем Далмации являлся неприкрытой попыткой закрыть ей выход к Адриатическому морю, во время Второй балканской войны оккупировала Албанию и таким образом приобрела значительный участок побережья Адриатики.

В октябре 1913 г. отмечалась 100-летняя годовщина величайшей военной победы в истории Германии, разгрома Наполеона Пруссией, Австрией, Россией и Швецией в Битве народов под Лейпцигом[5]. В память об этом триумфе кайзер открыл посвященный победе монумент церемонией, призванной подчеркнуть воинскую доблесть Германии, ставшую исторической традицией. На открытии присутствовал начальник австрийского Генштаба генерал Конрад, которому кайзер без обиняков высказал готовность поддержать любые действия Австрии, направленные на выдворение сербов из Албании. Другие державы были к этому не готовы. «Я целиком на вашей стороне, – уверял он. – Вы будете в Белграде через пару дней. Я всегда был сторонником мира, но у всякого терпения есть пределы. Я много читал о войне и знаю, что это такое. Но в конце концов складывается ситуация, когда великая держава не может оставаться сторонним наблюдателем и должна обнажить меч».

Оккупация Албании Сербией оказалась коротким триумфом. 18 октября 1913 г. австрийское правительство предъявило Белграду ультиматум с требованием в течение 8 дней вывести из Албании войска. Сербы подчинились. В тот день британский дипломат Айра Кроу справедливо и прозорливо заметил, что «Австрия выбилась из общего хора держав, чтобы в одиночку решить вопрос, до сих пор считавшийся общей проблемой». На следующий день исполняющий обязанности министра иностранных дел Германии Альфред Циммерман сказал послу Великобритании в Берлине, сэру Эдварду Гошену: «Он был удивлен тем, что император Австрии одобрил политический шаг, который при определенных обстоятельствах мог привести к серьезным последствиям, но это произошло, и стало ясно, что ни о каких претензиях к Вене со стороны Германии речь не идет».

В этой последней фразе и кроются предпосылки европейской войны. После того как австрийский ультиматум был отправлен сербам, кайзер послал императору Францу Иосифу и его наследнику, эрцгерцогу Францу Фердинанду, поздравительные телеграммы. Одобрение Германии, прокомментированное Айрой Кроу в конце октября 1913 г., «подтверждает наши предположения, что Германия, притворяясь, будто она не одобряет действия Австрии и глубоко огорчена ими, на самом деле все это время поощряла своего союзника». Несомненно, в Австрии не прошло незамеченным и то, что ни в одной русской газете не прозвучало призыва выступить в поддержку Сербии, что привело бы к конфликту между Австрией и Россией.

Внешне Австро-Венгрия выглядела вполне стабильной и уверенной в себе. «Сложно не принимать в расчет Австрию, – сказал Бисмарк в 1888 г. – Австрия как государство никуда не делась». 2 декабря 1913 г. Рождество в Вене совпало с торжествами по случаю 65-й годовщины правления императора Франца Иосифа. Ни один из прежних европейских государей не находился у власти так долго. Но он не мог ни обуздать стремление народов, которыми правил, к национальной независимости, ни помешать внешним факторам, подпитывавшим эти настроения. Россия была самой активной из крупнейших держав, раздувавших огонь под кипящим котлом национальных страстей. 19 января 1914 г. австрийский губернатор Галиции сообщил в Министерство внутренних дел в Вене: «В последнее время агитация русофильской партии усилилась еще больше… русификация Галиции, поддерживаемая православием, требует большего внимания со стороны административных органов, если они хотят быть готовыми противостоять этому процессу».

В первые месяцы 1914 г. Великобритания в постоянном поиске нефтяных месторождений, необходимых для производства топлива, без которого не могло передвигаться большинство современных боевых кораблей, перехватила инициативу у немцев, договорившись о преобладающей доле в персидских нефтяных разработках, к которым стремилась Германия, строя свою железную дорогу. В то же самое время Уинстон Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, дважды предлагавший Германии и Англии взять паузу в постройке новых кораблей, выступил перед правительством с новой инициативой: начать секретные переговоры со своим немецким коллегой, адмиралом Тирпицем, с целью положить конец «нездоровой концентрации флотов в собственных территориальных водах». Министр иностранных дел, сэр Эдуард Грей, отклонил это предложение, аргументировав свой отказ тем, что, если какая-либо информация о переговорах просочится наружу, «пойдут самые невероятные слухи, и мы будем вынуждены постоянно объясняться с послами в Министерстве иностранных дел, а также давать опровержения прессе, отрицая то, что, несомненно, будет нам приписываться». Позиция Грея встретила одобрение большинства министров.

Несмотря на отказ от англо-германских переговоров, ничто не говорило о том, что война может начаться весной или летом 1914 г. Спорные вопросы между государствами могли быть вынесены на обсуждение Международного трибунала в Гааге, основанного в 1900 г. и ставшего символом того, что цивилизованный мир не позволит втянуть себя в самоубийственные конфликты. Социалисты по всей Европе осудили саму идею войны и повсюду призвали рабочий класс отказываться от участия в капиталистических военных инициативах. Банкиры и финансисты, как и земельная аристократия, с которой они конкурировали, ощущали себя членами большой международной группировки, которая, будучи повязана торговыми отношениями или браками, ничего не выиграла бы от войны, в то время как потери для бизнеса были бы значительными. Некоторые достигнутые соглашения превратили соперничество в кооперацию: 13 августа 1913 г. Великобритания и Германия тайно договорились о создании потенциальных сфер влияния в португальских владениях в Африке. Соглашение, устанавливавшее последующий англо-германский контроль над Анголой и Мозамбиком, было подписано 20 октября 1913 г., через два дня после ультиматума, предъявленного Австрией Сербии. Казалось, не существовало никаких причин для того, чтобы Балканский кризис, пусть даже спровоцированный европейской державой, близкой к Германии, мог препятствовать англо-германским отношениям.

На уровне политической мысли британский писатель Норман Энджелл в книге «Великая иллюзия» (Great Illusion) высказал идею, что даже победоносная воюющая держава в результате военных действий неизбежно страдает от чрезвычайных экономических и финансовых потерь. Его предупреждение, впервые опубликованное в 1909 г., было переведено на французский, немецкий, итальянский и русский языки, к 1913 г. выдержав более десяти только англоязычных переизданий. Энджелл подчеркнул, что великие индустриальные державы, Великобритания, США, Германия и Франция, «утрачивают психологическую склонность к войне, так же как мы утратили психологическое стремление убивать своих соседей из-за религиозных разногласий». «Неужели современная жизнь, в которой основное место отводится промышленной деятельности, а военному делу – бесконечно малое, способна разжигать воинственные инстинкты в противоположность тем, что выработаны мирным образом жизни?» Даже прусский юнкер «уже не такой оголтелый фанатик, в нем появились черты ученого».

Энджелл был далеко не одинок, когда указывал на то, что державы, чье соперничество сделало их в общественном мнении столь воинственными, на самом деле тесно связаны между собой узами свободной торговли и промышленной взаимозависимости. В июне 1914 г. существовала компания, принадлежавшая британским и немецким инвесторам и получившая эксклюзивные права на разведку нефти в Месопотамии. Корабли всех европейских стран перевозили в своих трюмах товары, произведенные на полях и фабриках от Атлантического океана до Берингова пролива. Немецкие, французские, британские и российские легковые и грузовые автомобили, которые в случае войны должны были бы перевозить войска и грузы, работали благодаря магнето фирмы Bosch, производившихся исключительно в Германии и импортируемых автопроизводителями всей Европы. В случае войны поставки магнето были бы прекращены, и эту небольшую, но важную часть двигателя пришлось бы изобретать заново и налаживать производство с нуля.

Ацетон – растворитель, используемый в производстве кордита, основного компонента артиллерийских снарядов, – еще один пример взаимозависимости европейских государств. В то время ацетон получали практически исключительно коксованием древесины. Основными поставщиками необходимого сырья были Германия и Австрия, двумя другими – Канада и США. Для производства одной тонны ацетона требовалось не менее восьмидесяти тонн березы, бука или клена. Леса всей Британии не смогли бы обеспечить сто тонн, необходимые на каждый год ведения войны. Импортное дерево было важным компонентом военного производства. В первые полгода после начала военных действий нужда Великобритании в синтетическом ацетоне стала критической, и науке выпала честь решить этот вопрос, хотя производство было налажено только в феврале 1916 г. Одной из областей, в которой Германия являлась безоговорочным монополистом, было производство биноклей. В августе 1915 г. Великобритании пришлось через швейцарских посредников приобрести 32 000 пар немецких биноклей для Западного фронта.

Не только международная торговля и туристический бум начала нового века, но и то, что почти все европейские монархи в результате династических браков стали родственниками, казалось бы, гарантировало нерушимые связи между государствами. Германский кайзер и русский царь были связаны родственными узами и состояли в регулярной дружеской переписке, называя друг друга «Вилли» и «Ники». Письма, которыми они обменивались, вовсе не преисполнены ненависти. И тем не менее постоянное наращивание армии и флота, появление военной авиации и соперничество европейских держав стали причиной растущей напряженности, которая пересилила дружескую переписку, свободную торговлю и здравый смысл.

В начале 1914 г. кайзер привел русских в бешенство, направив в Турцию военного советника генерала Лимана фон Сандерса, представителя высшего командного состава. 12 мая 1914 г. в Карлсбаде начальник немецкого Генерального штаба граф Мольтке сказал своему австрийскому коллеге, барону Конраду, что любая задержка в войне с Россией «снизит наши шансы на победу, мы не в состоянии соперничать с людскими резервами русских». Через неделю, во время автомобильного переезда из Потсдама в Берлин, Мольтке поделился с министром иностранных дел Готлибом фон Яговом своими соображениями о том, что Россия в течение двух или трех лет достигнет максимальной военной мощи и у Германии не остается другого выхода, как «нанести превентивный удар, чтобы разгромить противника, пока это еще возможно». В дорожном разговоре Мольтке с фон Яговом прозвучал и прозрачный намек министру иностранных дел «направлять нашу политику таким образом, чтобы как можно раньше спровоцировать войну».

29 мая полковник Хаус, эмиссар президента Вильсона, писал ему из Берлина: «Ситуация выходит из-под контроля. Это милитаризм на грани помешательства. Если не заставить их взглянуть на вещи под другим углом, рано или поздно катастрофы не избежать». «Никто в Европе не способен это понять, – предупреждал Хаус. – Слишком много ненависти, слишком много зависти. Даже если успокоится Англия, на Германию и Австрию набросятся Франция и Россия. Англия не хочет полного разгрома Германии, потому что тогда ей придется в одиночку столкнуться со своим давним врагом, Россией; но если Германия будет продолжать наращивать флот, у Англии не останется выбора». Приехав в Лондон, Хаус заявил британскому министру иностранных дел, что в Берлине «слышно бряцание оружия, в воздухе ощущается готовность нанести удар».

Даже в тот момент, когда полковник Хаус устно и письменно делился своими предчувствиями, Великобритания и Германия вели переговоры о Багдадском железнодорожном соглашении, чтобы распределить экономические преимущества и избежать территориальных конфликтов в Малой Азии. Но экономические преимущества мирного сосуществования были не единственными выгодами, которые обсуждались тем летом. В начале июня канцлер Бетман-Гольвег сказал министру-президенту Баварии графу Гуго фон Лерхенфельду, что в Германии есть силы, которые ожидают войны, чтобы изменить внутреннюю ситуацию «в консервативном направлении». Но Бетман-Гольвег полагал, что «мировая война с ее непредсказуемыми последствиями лишь укрепит огромное влияние социал-демократии, проповедующей мир, и повергнет престолы во прах».

11 июня в Кенвуд-хаусе[6], в одном из самых зеленых районов Северного Лондона, специально привезенный из Вены оркестр играл для гостей на великолепном балу и званом ужине. Хозяином вечера был великий князь Михаил, праправнук Екатерины Великой и двоюродный дядя царя, а его гостями – аристократы и знатнейшие люди Европы во главе с королем Георгом V и королевой Марией. У гостей и развлекавших их музыкантов не было никаких причин для беспокойства, они чувствовали себя совершенно непринужденно. Но даже в эту минуту покоя и умиротворения над ними нависла угроза.

Славян под властью Австро-Венгрии, как и сербов в их независимом королевстве, влекла надежда на покровительство царской России, которой правил родственник великого князя. В мае 1914 г. доктор Карел Крамар, глава чешской фракции австрийского парламента, в письме поведал русскому другу о своих соображениях по поводу «славянской конфедерации, управляемой из Санкт-Петербурга», которая возникнет после войны между Россией и Австрией, когда рухнет империя Габсбургов.

Ощущение нестабильности витало над всей громоздкой структурой Австро-Венгерской монархии. Ее главе, императору Австрии и королю Венгрии Францу Иосифу, было восемьдесят три года. Поговаривали, что его племянник и наследник, эрцгерцог Франц Фердинанд, не желая мириться с преобладанием венгерской части в государстве, рассчитывал разделить империю таким образом, чтобы венгерская половина утратила свой особый статус, а сербы и хорваты получили бо́льшую самостоятельность. Весной 1914 г. эрцгерцог планировал, по крайней мере на бумаге, будущий «народный парламент», чтобы обуздать мононациональное влияние за счет увеличения в Венгрии значимости невенгерских меньшинств, в том числе двух крупных славянских групп, словаков и хорватов.

12 июня 1914 г. кайзер отправился в Конопишт под Прагой, чтобы провести выходные с Францем Фердинандом. Они отдыхали и развлекались охотой. Главной темой серьезного разговора было благоволение кайзера венгерскому премьер-министру, графу Тисе, чья популярность претила Францу Фердинанду. Кайзер и наследник престола также обсудили визит русского царя к румынской королевской чете в Константе на Черном море. Эрцгерцог как будто бы также спросил кайзера, но очень вскользь, по-прежнему ли готова Германия, как и намекал кайзер во время Албанского кризиса восемь месяцев назад, поддержать Австро-Венгрию в уничтожении сербского «осиного гнезда», которое, в чем Австрия убеждена, способствует нагнетанию антиавстрийских настроений в Боснии и Герцеговине. Кайзер ответил, что Австрия должна что-то предпринять, прежде чем ситуация ухудшится. Он сомневался, что Австрии надо бояться российского вмешательства для защиты Сербии, так как русская армия еще не готова к войне. Из чего следует, что австрийские действия против Сербии получали полную поддержку Германии.

Кайзер покинул Конопишт и уехал в свой дворец в Потсдаме. Девять дней спустя он отправился в Киль на ежегодную Эльбскую регату, Кильскую неделю, время гонок, танцев и удовольствий. Хотя недавно открытый Кильский канал представлял для Великобритании немецкую военно-морскую угрозу, эскадра британских военных кораблей присутствовала в качестве почетных гостей, ее четыре линейных корабля и три крейсера были пришвартованы бок о бок с кораблями императорского флота открытого моря Германии. Матросы и офицеры обоих флотов обменивались восторженными комплиментами и поднимались на борт судов другой державы, чтобы насладиться зрелищем. Вместе они с непокрытыми головами стояли на похоронах британского летчика, погибшего в авиакатастрофе во время торжеств.

На палубе своей гоночной яхты «Метеор V» кайзер находился в центре событий регаты. 26 июня, надев форму британского адмирала флота, он поднялся на борт линкора «Король Георг V». Технически он был старшим среди присутствующих офицером британского Королевского военно-морского флота. Во время его визита произошел забавный инцидент: консул британского посольства в Берлине, сэр Хорас Рамбольд, специально надел в тот день фрак и цилиндр. «Адмирал флота» решил, что дипломат одет неправильно. Указав на цилиндр, он сказал: «Если увижу снова, я его сплющу. Неприлично носить цилиндр на борту военного корабля».

Вечером 27 июня командующий британской эскадрой устроил на борту «Короля Георга V» прием для немецких офицеров. Несколько недель спустя Рамбольд вспоминал, как во время регаты его «невольно впечатлила необычайная сердечность, царившая между немцами и нашими матросами». На следующий день, 28 июня, состоялась яхтенная гонка, за которой с азартом следили немецкие и английские зрители. Сам кайзер участвовал в ней на своем «Метеоре». В то время как он находился в Кильской бухте, на его имя пришла телеграмма, которую положили в портсигар и перебросили на борт яхты. Кайзер прочитал ее: наследник империи Габсбургов, эрцгерцог Франц Фердинанд, принимавший его в Конопиште двумя неделями раньше, был убит в боснийской столице Сараеве вместе с женой. Гонку пришлось отменить, сама Кильская неделя подошла к концу, и кайзер поторопился вернуться во дворец в Потсдаме.

### Глава 2
«Вне себя от радости»

##### 28 июня – 4 августа 1914 г.

Убийство наследника Габсбургов произошло в годовщину унизительного для всех сербов события – победы турок в битве на Косовом поле в 1389 г. Официальный визит в Сараево 28 июня 1914 г., в день столь торжественных и скорбных воспоминаний, который, кроме того, был и национальным днем Сербии, выглядел особенно бестактным. Среди публики, собравшейся поглазеть на эрцгерцога и его супругу, проезжающих через город к резиденции губернатора, оказался вооруженный пистолетом 19-летний боснийский серб Гаврило Принцип. Он был одним из шести вышедших на улицы молодых заговорщиков, одержимых мечтой о дне, когда Босния освободится от австрийского ярма и станет неотъемлемой частью Сербии.

В то утро один из сообщников Принципа бросил бомбу в автомобиль эрцгерцога. Бомба отскочила и взорвалась рядом со следующим автомобилем, ранив двух офицеров свиты. Убедившись, что потерпевшие доставлены в больницу, а преступник пойман, эрцгерцог настоял на продолжении поездки в мэрию. Оказавшись на месте, он заметил с досадой: «У вас принято встречать гостей бомбами?» Затем его официально приветствовал мэр города. После церемонии эрцгерцог пожелал поехать в больницу, чтобы навестить раненных утром офицеров. Во время этой незапланированной части пути водитель, Франц Урбан, не знавший города, свернул на узкую улицу, где не было возможности развернуться. Поэтому он сбросил скорость, чтобы сдать назад.

Гаврило Принцип, раздосадованный тем, что его сообщники не справились с заданием (а возможно, и тем, что не ему выпал шанс его выполнить), случайно оказался на тротуаре всего в десяти метрах от места, где автомобиль замедлил ход. Внезапно он осознал, что «потерянная» цель сама движется навстречу. Шагнув вперед, он дважды выстрелил. Поначалу показалось, что никто не пострадал, и Урбан быстро двинулся в нужную сторону. Но оба его пассажира были смертельно ранены. Эрцгерцог, утром избежавший смерти и сердившийся на плохую охрану, умер от потери крови. Его жена скончалась вместе с ним.

Принципа и двух его сообщников подготовили в Сербии члены террористической националистической организации ультрарадикального толка «Черная рука», которую пыталось ликвидировать сербское правительство. Задание заговорщикам дал лидер «Черной руки», полковник Дмитриевич (известный также как Апис), заклятый враг Австрии. Получивших оружие в Белграде убийц тайно переправили через австрийскую границу обратно в Боснию. Целью террористов было нанести удар по австрийской правящей верхушке. В 1878 г. турок, несколько столетий господствовавших над этими землями, изгнали из Боснии, но последующая аннексия провинции Австрией серьезно ущемила национальные интересы Сербии. То, что Франц Фердинанд приехал в Боснию, чтобы командовать маневрами двух австрийских армейских корпусов, расквартированных в провинции, которые в случае необходимости могли возглавить австрийскую агрессию против Сербии, было явным подстрекательством и провокацией. Маневры проходили в течение двух дней перед визитом эрцгерцога в Сараево.

Заговорщики не знали, что их жертва была более чем благосклонна к национальным чаяниям всех народов, населявших империю, в том числе и сербов. В дворцовых и политических кругах Франц Фердинанд заслужил репутацию человека, желающего изменить двойственную природу Австро-Венгрии на тройственную, включив в союз Австрии и Венгрии южных славян и предоставив им такую же автономность и права, какими с 1867 г. пользовались венгры. Симпатии к славянским национальным идеям и выбор супруги за пределами круга представительниц королевских семей и высшей аристократии уже значительно отдалили эрцгерцога от дяди, императора Франца Иосифа. Тот, узнав об убийстве племянника, по слухам, произнес: «Высшей силе было угодно восстановить порядок, который я не смог удержать». Ему, видимо, казалось, что не убийца, но само Провидение предотвратило возможные последствия брака его племянника с особой некоролевской крови.

Замечание Франца Иосифа о «высших силах» услышал граф Парр и передал их своему заместителю, полковнику Маргутти, который десять лет спустя описал этот эпизод в своих воспоминаниях. Один из биографов Франца Иосифа пишет: «Столь суровый комментарий, отражавший опасения императора, что морганатический брак посягает на предопределенную, как он полагал, свыше династическую линию, выглядит настолько искусственным и высокопарным, что, скорее всего, является апокрифом. С другой стороны, только что полученное известие о трагедии, возможно, смутило его разум, внушив мысли о непостижимых путях Провидения»[7].

Четырнадцать лет назад в этот же день Франц Фердинанд был вынужден принести своему дяде присягу, исключающую его детей из очереди престолонаследников. Император всегда боялся, что племянник откажется от этой клятвы, когда унаследует трон. Опасность наконец была предотвращена. Новым наследником престола, пятым за время его правления, стал его же внучатый племянник эрцгерцог Карл. «Это принесло мне большое облегчение», – признался император.

Широкая общественность и не догадывалась о том, что известие об убийстве в каком-то смысле успокоило императора, да это и не могло никак повлиять на последствия произошедшего. Всеобщее возмущение, страх перед более обширным сербским заговором привели к вспышке антисербских настроений и беспорядкам в Вене и Брюнне (Брно). Британский генеральный консул сообщал из Будапешта: «Волна слепой ненависти к Сербии и всему сербскому прокатилась по всей стране». Граф Бертольд, министр иностранных дел Австрии, и барон Конрад фон Гётцендорф, начальник австро-венгерского Генерального штаба, считали убийство эрцгерцога подходящим поводом, чтобы решить сербский вопрос. Неясно, что именно они собирались предпринять: аннексировать часть Сербии, подчинить ее полностью или нанести военное поражение, чтобы потребовать крупную компенсацию. Франц Иосиф не был сторонником активных действий, опасаясь, что австрийское нападение на Сербию вовлечет в конфликт другие державы, в частности Россию, которая будет вынуждена прийти на помощь Сербии, ссылаясь на принципы панславянского братства. Так же нерешительно вел себя премьер-министр Венгрии граф Тиса. 1 июля Конрад заметил: «Тиса был против войны с Сербией, он колебался, опасаясь, что Россия нанесет нам удар, а Германия не станет вмешиваться».

Кайзер вернулся из Киля в Берлин в воинственном настроении. «Сербы должны быть повержены в самое ближайшее время!» – написал он на полях телеграммы немецкого посла в Вене от 30 июня. На замечание консула о том, что Сербия заслуживает «мягкого наказания», кайзер ответил: «Надеюсь, что нет». Тем не менее они полагали, что единственный возможный вариант развития событий – стремительная победа Австрии над Сербией без какого-либо широкого резонанса. В этот же день британская эскадра покидала Киль, британский адмирал просигналил германскому флоту: «Друзья в прошлом, друзья навсегда». 30 июня сэр Артур Николсон, один из высших чинов Министерства иностранных дел Великобритании, писал британскому послу в Санкт-Петербурге: «Сараевская трагедия не приведет, я надеюсь, к дальнейшим осложнениям».

3 июля Берлин заявил, что железная дорога Берлин – Багдад продолжится на юг, до Басры, предоставляя Германии выход на Персидский залив и сухопутный доступ к Индийскому океану. Этим же летом Англия собиралась в течение нескольких месяцев заключить с Германией соглашение, по которому железная дорога не станет причиной конфликта между двумя странами.

Позиция немцев по отношению к Австрии имела решающее значение. 4 июля посол Германии в Лондоне, князь фон Лихновски, только что вернувшийся из Берлина, сказал бывшему британскому военному министру, лорду Холдейну, что он «очень обеспокоен» отношением Германии к происходящему. «Настроения в Берлине таковы, – сообщал фон Лихновски, – что нельзя допускать, чтобы Сербия продолжала интриги и агитацию против Австрии, а Германия должна полностью поддержать Австрию вне зависимости от того, что она предпримет». В тот же день посол Германии в Вене, граф фон Чширски, сказал представителю австрийских властей, что Германия поддержит Австро-Венгрию «и словом и делом», и добавил: «Чем раньше Австрия атакует, тем лучше. Лучше напасть вчера, чем сегодня, а сегодня лучше, чем завтра».

5 июля кайзер дополнил этот совет важным замечанием, подтвердив активную поддержку со стороны Германии и сказав послу Австрии в Германии, графу Согени, что Россия «совершенно не готова к войне» и австрийцы пожалеют, если, признавая необходимость войны с Сербией, «мы упустим настоящий момент, вполне для нас благоприятный». Кайзер добавил: «В случае, если война между Австро-Венгрией и Россией окажется неизбежной», Германия будет на стороне Австрии.

В тот же день в Потсдаме кайзер сказал канцлеру Германии Бетману-Гольвегу и военному министру Пруссии генералу Фалькенхайну, что он «не верит в возможность крупных столкновений. Царь не встанет на сторону убийц эрцгерцога, а Россия и Франция не готовы к войне». Вот почему, объяснил кайзер, «нет никакой необходимости принимать какие-либо особые меры». Затем он вернулся в Киль и утром 6 июля отбыл на императорской яхте Гогенцоллернов в ежегодный трехнедельный летний круиз по норвежским водам.

После убийства эрцгерцога прошло больше недели. Гнев венцев, задержания в Белграде и невозмутимость Берлина были на повестке дня. С отбытием кайзера в круиз Европа стала оправляться от случившегося. В Вене, однако, продолжались тайные дебаты, касавшиеся дальнейшей судьбы Сербии. 7 июля восемь членов австро-венгерского кабинета встретились, чтобы обсудить предложение кайзера о помощи. Председательствовавший Бертольд считал, что следует немедленно напасть на Сербию без объявления войны.

Звучали в основном воинственные предложения, в частности – урезать территорию Сербии и сделать ее зависимой от Австрии. Только граф Иштван Тиса выразил императору протест, написав ему на следующий день, что австрийское нападение на Сербию, «учитывая человеческую природу, способно развязать мировую войну», которая, был уверен Тиса, приведет к конфликту не только с Россией, но и с соседней Румынией, поставив империю перед «очень неблагоприятной» перспективой.

Немцы проигнорировали опасения Тисы. Посол Германии в Вене, граф фон Чширски, при встрече с Берхтольдом подтвердил готовность немцев к военным действиям против Сербии. «Он сказал мне, – сообщил Берхтольд Тисе, – что получил телеграмму из Берлина, согласно которой его император поручил ему официально заявить, что Берлин ожидает действий против Сербии, и, если удар по ней нанесен не будет, в Германии это вызовет непонимание». У немцев по-прежнему вызывала опасения позиция России. 7 июля Бетман-Гольвег говорил: «Будущее связано с Россией, она усиливается день ото дня, обступает нас подобно кошмару». На следующий день он сообщил князю фон Лихновски, что «не только экстремисты» в Берлине, «но даже умеренные политики встревожены ростом российской мощи и неизбежностью нападения России».

8 июля, через десять дней после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, высокопоставленный британский генерал сэр Хорас Смит-Дорриен на торжественном ужине заявил своим старым, еще школьным друзьям, что всем им следует готовиться «к грядущей борьбе». Позже он вспоминал, как «по-доброму подшучивали надо мной приятели, спрашивая, что именно так омрачило мое настроение тем вечером». Три дня спустя на встрече в Аппингемской школе директор произнес речь, при которой присутствовали Вера Бриттен, ее брат Эдвард и друг Роланд Лейтон. Позднее она вспоминала, как «мертвую тишину медленно прорезал торжественный и полный почти религиозного пафоса голос директора: «Если человек не может быть полезным своей стране, лучше ему умереть».

9 июля, через одиннадцать дней после убийства, Эдвард Грей попросил немецкого посла в Лондоне, князя фон Лихновски, встретиться с ним в Министерстве иностранных дел. Он сказал послу, что Великобритания «пытается убедить российское правительство сохранять спокойствие по отношению к Австрии, даже если венский кабинет займет самую жесткую позицию из-за убийства в Сараеве». Тем не менее меры, на которые может пойти Австрия, предупредил Грей, «возможно, вызовут взрыв славянских чувств», который сделает «невмешательство русских» невозможным. О каких мерах идет речь, Грей не уточнял. В тот же день его главный дипломатический советник, сэр Артур Николсон, с определенной уверенностью писал британскому послу в Вене: «У меня есть сомнения относительно того, что Австрия предпримет какие-либо серьезные шаги, и я ожидаю, что буря пройдет мимо».

Николсон убедился бы в правомерности такого оптимистичного прогноза, узнай он о секретном докладе, 13 июля поступившем из Сараева в Вену, в котором сообщалось, что доказательств причастности сербского правительства к убийству не обнаружено. Желание Австрии наказать Сербию все еще было сильным, но подкреплялось лишь уверенностью в том, что Германия поддержит карательную акцию. Когда Берхтольд окончательно убедил Франца Иосифа, что Австрия сможет свершить возмездие без вмешательства каких-либо других держав, принявших сторону Сербии, старик неохотно согласился на ультиматум. Первый шаг к войне был сделан. Надежды Николсона не оправдались.

В Вене продолжались тайные и открытые дебаты: нужно ли принять меры против Сербии? Оптимистичный комментарий Николсона был написан в ответ на предупреждение одного из его подчиненных, что «явная глупость бездумной антисербской политики для Австрии совершенно не очевидна, и таково реальное положение дел в сильно накалившейся обстановке». Молодой чиновник был прав. Его звали Роберт Ванситарт. Двадцать лет спустя он сам стал министром иностранных дел и был жестким противником политики умиротворения Германии.

Никакого ультиматума из Австрии в Сербию отправлено не было, и ощущение кризиса стало спадать. 16 июля в Лондоне в беседе по поводу международной обстановки и опасности «большого костра войны» Норман Энджелл перед большой аудиторией, состоявшей в основном из социалистов, сказал: «Молодое поколение, я верю, решительно настроено против того, чтобы стать бессмысленной жертвой произвола властей».

Пока Норман Энджелл выражал уверенность в «молодом поколении», последние сомнения у представителей старшего поколения в Вене рассеялись. 14 июля австрийский совет министров решил предъявить ультиматум в течение недели. Два дня спустя немецкий посол в Лондоне, князь фон Лихновски, в письме канцлеру Германии не без язвительности заметил, что австрийские власти должны винить себя в убийстве Франца Фердинанда, раз уж отправили его в Сараево, на «аллею бомбометателей». Даже министр иностранных дел Сербии написал австрийскому министру финансов, имевшему обязательства перед Боснией и Герцеговиной, что этот визит был неразумным шагом. Но теперь все это осталось в прошлом: в строжайшей секретности высшим властям в Берлине сообщили о дате предъявления австрийского ультиматума Сербии. Никаких возражений со стороны Германии не последовало. Руководство немецкой армии было готово к войне. 17 июля заместитель начальника Генерального штаба, генерал Вальдерзее, писал из Берлина министру иностранных дел фон Ягову: «Я буду здесь и готов к действию, весь Генеральный штаб к этому готов».

Ягов, как и кайзер, верил, что Россия не станет вмешиваться. 18 июля он сообщил Лихновски в Лондон: «Чем решительнее ведет себя Австрия и чем энергичнее мы ее поддерживаем, тем скорее прекратит возмущаться Россия. Чтобы не потерять лица, Санкт-Петербург конечно же поднимет шум, но все это никак не отменяет того факта, что Россия сейчас не готова к войне».

Условия австрийского ультиматума были сформулированы в Вене к 19 июля. Возлагавший на Белград ответственность за убийство Франца Фердинанда, он содержал пятнадцать требований, в том числе обязательное осуждение сербскими властями антиавстрийской пропаганды, создание совместной австро-сербской комиссии по расследованию убийства, арест пограничников, помогавших террористам пересечь границу, твердое обещание прекратить любые посягательства на Боснию. Сербам также вменялось в обязанность наказывать всех, причастных к распространению антиавстрийской пропаганды, везде, от школ до различных националистических обществ. Кроме того, австрийские офицеры и чиновники должны были участвовать в расследованиях, судебных разбирательствах, а также в определении наказаний и приведении их в исполнение.

19 июля на заседании австрийского Совета министров всем, в том числе и генералу Конраду фон Гётцендорфу, было ясно, что Сербия отвергнет эти требования и последуют карательные военные действия со стороны Австрии. Гётцендорф, ярый сторонник войны, определил, что ее цель – контроль Австрией боснийских границ.

21 июля Франц Иосиф согласился с условиями ультиматума под влиянием сведений о том, что в заговоре участвовали некоторые организации в Сербии, и из страха перед сербской экспансией. На следующий день министр иностранных дел России, Сергей Сазонов, призвал австрийцев воздержаться от радикальных мер. Предупреждение явно запоздало, к тому же его не подкрепляла какая-либо угроза военных действий со стороны России.

Но австрийский ультиматум еще не был предъявлен. 23 июля британский министр финансов, Дэвид Ллойд Джордж, заявил в палате общин, что благодаря «цивилизованному подходу» трудности в урегулировании споров между народами легко преодолеваются с помощью «здравого и взвешенного арбитража». «Отношения с Германией сейчас лучше, чем когда-либо за последние несколько лет», – отметил он. В бюджете на следующий год были серьезно урезаны расходы на военные нужды. Между тем вечером 23 июля австрийский ультиматум доставили в Белград. Ответ ожидался в течение следующих сорока восьми часов.

На следующий день, ознакомившись с австрийским ультиматумом Сербии, Грей назвал его «самым чудовищным документом, когда-либо направленным одним государством другому». В тот же день российский Совет министров в обстановке строжайшей секретности согласовал мобилизацию тринадцати армейских корпусов, которые «планировалось» в случае боевых действий использовать против Австрии, публично заявив, что Россия «не останется равнодушной». Следующий день, омраченный развитием австро-сербского кризиса, продемонстрировал и грядущие осложнения для Великобритании: первый немецкий военный корабль проследовал через недавно расширенный Кильский канал, на деле доказав способность Германии быстро и безопасно перебрасывать корабли из Балтийского моря в Северное.

Стало ясно, что последствия австрийского ультиматума могут оказаться весьма серьезными для континентальной Европы. Однако кое-кто в Великобритании дистанцировался от европейских неурядиц. Премьер-министр, Г. Г. Асквит, сказал Георгу V, что Европа «находится в шаге от Армагеддона», но, как бы ни была обеспокоена Великобритания, «к счастью, нет, кажется, никаких причин, почему нам не остаться простыми наблюдателями происходящего». Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль писал жене, что Европу «лихорадит в преддверии всеобщей войны» и что австрийский ультиматум был «самым наглым из когда-либо написанных документов подобного рода». Британский атташе в Берлине, сэр Хорас Рамбольд, писал жене: «Через два часа истекает срок ультиматума, и австрийцы, вероятно, будут в Белграде в понедельник. Господь знает, что будет потом, и, между нами, нам крупно повезет, если удастся выйти из положения, не увязнув в долгой и страшной войне в Европе, и вообще если все не передерутся».

Сербия совершенно не хотела соглашаться на возмутительные требования Австрии, но еще сильнее она желала избежать нападения могущественного соседа. Стремление защитить свои права и инстинкт самосохранения едва ли можно было согласовать между собой. Император Франц Иосиф отдал приказ о частичной мобилизации, но она не начиналась еще три дня и оказалась так плохо организована, что затянулась более чем на две недели.

25 июля в 15:00 Сербия объявила мобилизацию. Три часа спустя она ответила на ультиматум, согласившись, как того требовала Австрия, с тем, что все лица, причастные к распространению антиавстрийской пропаганды, будут наказаны, а подрывные элементы задержаны. Все замешанные в убийстве эрцгерцога будут привлечены к ответственности. Наиболее вызывающий из десяти основных пунктов ультиматума – требование «согласиться с участием органов императорского и королевского правительства в преследовании на территории Сербии движения, направленного на подрыв целостности монархии» – предлагалось обсудить в Международном трибунале в Гааге.

Через полчаса после сербского ответа Австрии, оцененного внешними наблюдателями как примирительный и даже унизительный, посол Австрии, барон Гисль, покинул Белград. Правительство Сербии, опасаясь немедленного нападения на столицу, которую от Австрии отделял только Дунай, поспешно перебралось на юг, в провинциальный город Ниш. Неожиданной проблемой, привлекшей всеобщее внимание и даже насмешившей мировое сообщество, стало то, что начальник Генерального штаба сербской армии генерал Путник, возвращаясь на поезде с богемского бальнеологического курорта, в Будапеште был задержан полицией. Франц Иосиф, возмущенный тем, что генерал был арестован венграми, приказал принести ему извинения и предоставить специальный поезд для возвращения в Сербию.

Австрия и Сербия все еще не находились в состоянии войны. Обе страны оказались к ней не готовы: 26 июля Конрад объяснял Берхтольду, что полномасштабное австрийское вторжение в Сербию будет невозможно в течение нескольких недель. В России все обстояло еще плачевнее, и царь, подчеркивая, что Россия не может оставаться равнодушной к судьбе Сербии, 27 июля пожелал начать переговоры с Веной, чтобы обсудить ультиматум. Австрийцы ответили отказом. Предложение Британии созвать в тот же день конференцию четырех держав – Великобритании, Германии, Франции и Италии – «с целью изыскания возможности предотвратить осложнения» Германия отвергла на том основании, что такая конференция не принесет практической пользы. В тот же день британское Военное министерство поручило генералу Смит-Дорриену обеспечить охрану «всех уязвимых пунктов» на юге Великобритании.

Перспектива общеевропейской войны вынудила тех, кто до сих пор не определился или не высказал свое отношение к происходящему, сформулировать свою позицию по отношению к назревающему кризису. 27 июля член либерального правительства, выходец из рабочей среды Джон Бернс, записал в дневнике: «Почему четыре великие державы должны сражаться из-за Сербии, никто понять не в силах. Войну надо предотвратить любыми доступными средствами». Он считал «своим особым долгом отделить самого себя, свои принципы и свою ответственность перед рабочим классом от такого вселенского преступления, каким станет эта война».

В тот же день Бернс выразил свои чувства на заседании кабинета министров. Когда совещание закончилось, Ллойд Джордж сообщил ведущим либеральным журналистам, что «о нашем участии в войне на ведущих ролях не может быть и речи». Он не знал ни одного министра, который «поддержал бы подобную идею». Участники заседания, однако, согласились, что 1-й и 2-й флоты, по стечению обстоятельств сосредоточенные близ Портленда в Ла-Манше, по окончании назначенных полугодом ранее учений не следует распускать по портам приписки. Черчилль, сознававший, что Великобритания может оказаться втянутой в войну в силу своих союзнических обязательств перед другими странами, во второй половине дня получил одобрение Асквита на создание специальных вооруженных отрядов охраны и распределение их по складам боеприпасов и хранилищам топлива, а также известил всех командиров флотов: «Европейская политическая ситуация делает войну между Тройственным союзом и Антантой вполне вероятной. Это не предупреждение, но будьте готовы к возможному появлению вражеских кораблей».

Опасаясь, что кризис будет разрешен, прежде чем австрийские войска окажутся в Белграде, германское командование добивалось от Австрии активных действий против Сербии и требовало начать наступление в максимально короткие сроки, чтобы исключить возможность вмешательства других сторон. В Берлине все еще рассчитывали, что более масштабного конфликта удастся избежать. «Война пока не началась, – сказал кайзер другу 27 июля, – и если я смогу, то предотвращу ее». На следующий день австрийский посол в телеграмме из Берлина сообщил графу Берхтольду: «Нам настоятельно рекомендуют действовать быстро и поставить мир перед свершившимся фактом». Сербию следовало наказать до того, как война распространится на другие страны. Германскому Верховному командованию так не терпелось увидеть нападение прежде, чем остальной мир успеет среагировать, что оно призывало Австрию не ждать окончания мобилизации, для завершения которой требовалось еще около двух недель.

Через пять дней после австрийского ультиматума ведущую роль среди европейских государств, пытавшихся предотвратить агрессию против Сербии, взяла на себя Великобритания. Она также разработала проект по сближению Австрии и России. Но посол Австрии в Берлине, докладывая в Вене о предложениях Британии и ее посредничестве, подчеркнул, что правительство Германии «не берет на себя никаких обязательств, а, напротив, выступает решительно против рассмотрения этих предложений и обсуждает их лишь для удовлетворения просьбы Британии». 28 июля британский посол в Вене предупредил Лондон, что «австрийцы вне себя от радости при одной лишь мысли о войне, и попытка отсрочить или предотвратить войну с Сербией, несомненно, станет для них огромным разочарованием».

Затем произошел странный эпизод, который держался в тайне до конца войны. Кайзер, впервые читая утром того дня полный текст австрийского ультиматума и сербский ответ, вообще не увидел никаких причин для объявления войны и написал на полях: «Великая моральная победа для Вены, но с ней исчезают все основания для войны, и Гисль может спокойно оставаться в Белграде. На таком основании я никогда бы не отдал приказ о мобилизации». Он предложил, чтобы «для восстановления чести Австрии ее армия в качестве залога временно оккупировала Белград». Тогда и могли бы начаться переговоры об окончании краткого военного конфликта. «Я уверен, – писал кайзер Ягову, – что в целом пожелания монархии на Дунае удовлетворены. Оговорки по отдельным пунктам, на которых настаивает Сербия, можно прояснить в процессе переговоров. Но ее ответ содержит фактическое признание orbi et urbi[8] капитуляции самого унизительного рода и устраняет повод к войне».

Но время для мирных переговоров уже истекло: в полдень того же дня, менее чем через час после того, как Вильгельм выразил свои столь миролюбивые помыслы, Австрия, уверенная в поддержке Германии при условии дальнейшей эскалации конфликта, объявила войну Сербии. Так начался первый военный конфликт Первой мировой. Всего две страны находились в состоянии войны – Австрия и Сербия. Россия и Германия, несмотря на приготовления, не торопились вступать в схватку. Охватит ли война всю Европу? Узнав об объявлении войны австрийцами, Уинстон Черчилль, отвечавший за военно-морской флот Великобритании, писал жене: «Неужели эти безголовые короли и императоры не могли собраться и спасти народы от ада? Но все впали, похоже, в какое-то тупое оцепенение. Словно все это не их дело».

То были не праздные полночные размышления, лишенные практического смысла: утром 29 июля Черчилль предложил британскому правительству созвать правителей Европы «ради сохранения мира». Но, несмотря на запоздало высказанное кайзером удовлетворение сербским ответом, европейским государям не хватало силы воли, чтобы попытаться остановить надвигающуюся бойню, а тем временем каждое военное и военно-морское ведомство стремилось как можно лучше подготовиться к войне. В тот день, когда немецкий флот начал мобилизацию, британский флот был направлен к его военным базам в Северном море, обозначив готовность Великобритании отразить германское нападение на море или прикрыть войска, которые будут переправляться во Францию через Ла-Манш.

29 июля у Берлина появилась надежда на невмешательство Великобритании в разгоравшийся конфликт. Несколькими днями раньше брат кайзера, принц Генрих Прусский, принимавший участие в Коузской регате в Великобритании, навестил в Букингемском дворце своего кузена Георга V, после чего сообщил, что король заверил его: «Мы постараемся сделать все возможное, чтобы держаться в стороне от происходящего и сохранить нейтралитет». Один из биографов кайзера в этой связи заметил, что «хотя, судя по прошлому опыту, принц Генрих, возможно, из-за непонимания языковых тонкостей, весьма неточно передавал высказывания своих английских родственников, кайзер уделял его сообщениям больше внимания, чем любым другим докладам из Лондона или донесениям военно-морской разведки»[9]. Когда адмирал Тирпиц усомнился в том, что Великобритания сохранит нейтралитет, кайзер ответил: «У меня есть слово короля, и этого для меня вполне достаточно».

Утром 29 июля, когда над приграничными фортами Сербии нависла неотвратимая угроза артиллерийского обстрела, Россия официально объявила о частичной мобилизации своего огромного населения. Хотя в тот день объявления войны Австрии не последовало, в армию были призваны почти шесть миллионов человек. Русские солдаты и артиллерия отправлялись в армейские лагеря и на укрепления вдоль австрийской границы. Военный министр России генерал Сухомлинов настаивал на всеобщей мобилизации, но царь отклонил его предложение. По крайней мере один из суверенов еще надеялся, что войны удастся избежать. Но теперь на первый план вышли армии и флоты, и власть повсеместно сосредоточилась в руках глав военных ведомств и генеральных штабов.

29 июля в Берлине сэр Хорас Рамбольд оказался возле дворца кронпринца в момент, когда тот подъезжал на машине к своей резиденции. «Толпа зашлась от восторга, воздух был буквально наэлектризован. Все понимали, что вскоре должно произойти нечто очень важное. Повсюду сновали оливково-серые автомобили Генерального штаба».

И Россия, и Франция настаивали на том, чтобы Англия подтвердила свои союзнические обязательства, публично заявив, что в случае нападения Германии на Францию выступит на стороне последней. Но Грей отказывался от любых обязательств, хотя Сазонов, его российский коллега, считал, что это необходимо не для ведения боевых действий, а для сдерживания агрессора. Сазонов утверждал, что если Великобритания займет твердую позицию бок о бок с Францией и Россией, то никакой войны не случится. В противном случае прольется море крови, и Великобритания тоже будет втянута в конфликт. Итальянское правительство поддержало эти требования, но британское правительство не собиралось связывать себя обещаниями, и 29 июля Грей заявил французскому послу в Лондоне: «Если Германия и Франция готовы вступить в схватку, то нам еще предстоит решить, как следует поступить».

29 июля Германия в обмен на британский нейтралитет тайно обещала не посягать ни на какие французские территории, за исключением колоний. Грей отклонил это предложение, а когда позже предал его гласности, все увидели в нем проявление немецкого цинизма, и возмущению англичан не было предела.

В Санкт-Петербурге ходили слухи, что планы Австрии, возможно, распространяются «далеко за рамки» карательной оккупации сербской территории. Сама независимость Сербии была под угрозой. 29 июля частичная мобилизация в России совпала с первым обстрелом Белграда австро-венгерской артиллерией и мониторами[10] на Дунае. Русская общественность негодовала. Напуганный перспективой войны с Германией, царь обратился непосредственно к кайзеру, с которым более двадцати лет состоял в дружеской переписке. «Чтобы попытаться избежать такой беды, как европейская война, – телеграфировал царь по-английски, – прошу вас во имя нашей старой дружбы сделать все возможное, чтобы остановить ваших союзников, пока они не зашли слишком далеко». Эта телеграмма, подписанная «Ники», пересеклась с телеграммой от кайзера, также на английском и с подписью «Вилли»: «Я использую все свое влияние, чтобы побудить австрийцев достичь с вами соглашения».

Во второй половине того же дня, получив телеграмму кайзера, царь, в свою очередь, телеграммой отдал военному руководству приказ отменить всеобщую мобилизацию, ограничившись частичной. Затем он предложил кайзеру для разрешения австро-сербского конфликта обратиться в Гаагский суд. Позже в тот же вечер кайзер посоветовал царю не вмешиваться в австро-сербский конфликт и не вовлекать Европу в самую ужасную из возможных войн. Он также обещал свою помощь в укреплении взаимопонимания между Россией и Австрией. Взволнованный царь попытался отменить свой предыдущий приказ о частичной мобилизации, но министр иностранных дел Сазонов и начальник Генерального штаба Янушкевич убедили его, что это уже невозможно: мобилизация идет полным ходом по всей территории Российской империи. После полуночи царь вновь телеграфировал кайзеру: «Необходимо, чтобы вы оказали на Австрию сильное давление для достижения полного взаимопонимания между нами».

Между тем Австрия вовсе не намеревалась выносить конфликт с Сербией на рассмотрение Гаагского суда, равно как и кайзер не в силах был помешать своему Генеральному штабу принять меры в ответ на объявленную в России мобилизацию. Как только известие о мобилизации в Германии достигло Санкт-Петербурга, Сазонов и Янушкевич стали настаивать на подписании приказа о всеобщей мобилизации. В противном случае польские губернии оставались незащищенными.

30 июля в 4 часа царь подписал приказ о всеобщей мобилизации. Русская общественность приветствовала подобное выражение солидарности с братьями славянами. Но надежды России на то, что объявление мобилизации помешает началу войны, не оправдались. Австрия на Русском фронте могла противопоставить российским шести три миллиона человек. Утром 31 июля немецкий канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег отправил Берхтольду в Вену телеграмму, в которой просил Австрию не проводить мобилизацию для войны с Россией. Одновременно генерал Мольтке, начальник Генерального штаба, посоветовал своему австрийскому коллеге, генералу Конраду фон Гётцендорфу, безотлагательно начать всеобщую мобилизацию. Берхтольд заметил по этому поводу: «Кто же у них в Берлине главный? Мольтке или Бетман?» Уверенная в поддержке Германии в случае вступления России в войну, Австрия начала всеобщую мобилизацию. Во второй половине дня Германия направила России ультиматум с требованием в течение двенадцати часов «прекратить любые военные действия, направленные против Германии и Австро-Венгрии». Россия ответила отказом.

Не сомневаясь в быстрой победе над тяжеловесной, неуклюжей русской военной машиной, Германия была готова объявить войну России. Прежде всего она обратилась к Франции с настоятельной просьбой сохранять нейтралитет в конфликте между Россией и Германией. Франция отказалась: с 1894 г. французы были союзниками русских. Во Франции, не откладывая, приступили к мобилизации, и вот уже около трех миллионов солдат толпились на перронах и собирались в казармах. В этом подготовительном маневре было задействовано ровно 4278 железнодорожных составов. Но, несмотря на приказ о мобилизации, Франция медлила с объявлением войны Германии. «Всегда остается надежда, хотя тучи над головой сгущаются, – пишет Черчилль жене 31 июля, а затем излагает мнение кабинета министров о предполагаемом развитии событий: – Германия осознает, насколько велики противостоящие ей силы, и попытается, хотя бы с опозданием, сдержать своего неразумного союзника – Австро-Венгрию. Со своей стороны, Британия постарается унять Россию».

Но и дипломатия, и колебания отдельных лиц не в силах были сдержать стремительное движение к катастрофе. 31 июля Жюль Камбон, французский посол в Берлине, и барон Эжен Бейанс, бельгийский государственный министр, призвали своего американского коллегу, Джеймса У. Джерарда, предпринять какие-то шаги для предотвращения войны. Джерард не получил пока никаких инструкций из Вашингтона, но он немедленно написал Бетман-Гольвегу: «Ваше превосходительство, чем моя страна может помочь? Могу ли я как-то остановить эту ужасную войну? Я уверен, что президент США одобрит любые мои действия, направленные на сохранение мира». Ответа Джерард не получил.

Тем временем во Франции мобилизация вызвала волну энтузиазма. Десять лет Социалистическая партия призывала пролетариев всех стран к солидарности. Лидер социалистов Жан Жорес и главная газета партии Humanité стремились создать антивоенную коалицию французских и австрийских социалистов. Напрасно Жорес апеллировал к единству интересов рабочего класса Европы и от лица рабочих требовал остановить все приготовления к войне и отменить мобилизацию. 31 июля, когда патриотическая лихорадка охватила все общество, он был убит фанатиком-националистом.

Жорес был не единственным, кто видел опасность милитаризма. 31 июля в Берлине один из ведущих немецких промышленников, Вальтер Ратенау, выступил в газете Berliner Tageblatt с критикой безоглядной поддержки, которую Германия оказывала Австрии. «Без этой поддержки, – писал он, – Австрия, возможно, не решилась бы на этот шаг». По его мнению, вопрос об участии австрийских властей в расследовании заговора в Сербии не должен был стать «причиной международной войны». Ратенау был убит семь лет спустя, но после окончания войны эта статья навлекла на него обвинения в предательстве, хотя Ратенау, когда война все же началась, отдал ей весь свой опыт промышленника и всю свою энергию.

Те немцы, которые считали, что победоносная война с Россией откроет для страны новые перспективы, столкнулись с серьезной проблемой. Если Франция соберет все силы и объявит Германии войну, пока немецкая армия будет наступать на Востоке, на Западе Германию может ждать сокрушительный удар, а возможно, и поражение. Чтобы предотвратить такое развитие событий, уже давно был разработан план, подробности которого знал каждый немецкий генерал, – сначала стремительно разгромить Францию, а затем всей мощью обрушиться на Россию. Этот план был детищем Альфреда фон Шлиффена, с 1891 по 1905 г. начальника немецкого Генерального штаба: двенадцать лет, потраченные на его усовершенствование, должны были гарантировать успех.

План Шлиффена, завершенный в 1905 г., предполагал немецкое наступление через Бельгию и Голландию на север Франции в обход укрепленной французской границы и удар по Парижу в результате стремительного броска с севера. Даже после отставки Шлиффен продолжал дорабатывать свой план: последние изменения он внес в декабре 1912 г., незадолго до смерти. Его преемник на посту начальника Генерального штаба, генерал Мольтке, сократил маршрут наступления, исключив Голландию (в 1940 г. Гитлер восстановил этот этап), но по мере того как война с Россией становилась неотвратимой, появился модифицированный план Шлиффена, позволявший избежать войны на два фронта и одержать двойную победу.

На захват Парижа и разгром Франции отводилось шесть недель. Затем Германия могла начать войну против России. Это были скрупулезные, точные и успокаивающие расчеты. 31 июля Британия потребовала от Франции и Германии ответа на вопрос, намерены ли они уважать нейтралитет Бельгии, гарантом которого выступала Британия. Франция пообещала, Германия ничего не ответила.

Лихорадочная деятельность охватила все европейские столицы. «Весь австрийский персонал, годный к военной службе, сразу же уехал, – вспоминала события 1 августа в Константинополе Бетти Канлифф-Оуэн, муж которой был там британским военным атташе. – Я особенно жалела маркизу Паллавичини (супругу посла). Она была англичанкой, и ее сердце, наверное, разрывалось. Оба ее сына служили в австрийской армии. Она немедленно отправилась в Вену, желая увидеться с ними, пока они не уехали на фронт». В тот день первый секретарь немецкого посольства граф Краниц заметил в разговоре с мужем Бетти Канлифф-Оуэн: «Друг мой, долгие годы главными проблемами Британии были ирландский вопрос и женское равноправие – какой смысл переживать из-за ссор других народов? Сначала нужно навести порядок в собственном доме».

В Мюнхене на многолюдном митинге, состоявшемся 1 августа на Одеонплац, восторженная толпа приветствовала новости о надвигающейся войне громкими криками. Среди фотографий участников митинга, запечатленных в момент всеобщего ликования, есть снимок австрийца Адольфа Гитлера, который в то время едва сводил концы с концами, продавая свои акварели. Французский художник Поль Маз в тот же день в Париже слышал доносившиеся отовсюду крики: «На Берлин!» На площади Конкорд он наблюдал, как французская кавалерия «очень красиво» проезжала по площади – офицеры были в белых перчатках, а «стук копыт смешивался с криками толпы, бросавшей военным цветы». Весь день солдаты маршировали через Париж к железнодорожным вокзалам. «Когда проезжала артиллерия, пушки украшали цветами, и женщины вскакивали на передки орудий, чтобы поцеловать солдат». В тот день глава русской военной миссии в Париже граф Игнатьев телеграфировал в Санкт-Петербург, что французское Военное министерство «всерьез предлагает, чтобы Россия вторглась в Германию и начала наступление на Берлин». Подобная просьба, заметил генерал Головин, «была равносильна предложению России совершить самоубийство в полном смысле этого слова».

В тот день царь отправил кайзеру еще один призыв, пытаясь не допустить войны между Россией и Германией. «Наша давняя крепкая дружба должна, с Божьею помощью, предотвратить кровавую бойню», – телеграфировал он. Однако кайзер, который поощрял Австрию, тем самым способствуя развитию кризиса, теперь был намерен выполнить данное австрийцам обещание, если они подвергнутся нападению со стороны России. В пять часов пополудни он отдал приказ о мобилизации. Затем, через несколько минут, в надежде избежать широкомасштабной войны кайзер ухватился за соломинку – телеграмму из Лондона от Лихновски, в которой тот предполагал, что Британия, возможно, предпочтет сохранить нейтралитет и гарантирует невмешательство Франции в русско-немецкую войну, если Германия не атакует Францию. «Теперь мы можем начать войну только с Россией. Мы просто отправим всю нашу армию на Восток!» – с торжеством заявил кайзер начальнику Генерального штаба Гельмуту фон Мольтке.

Мольтке тут же возразил, что в план нападения на Францию невозможно внести какие-либо изменения – он уже приведен в действие. Немецкая дивизия, двигавшаяся на запад от Трира, вот-вот должна была захватить железные дороги Люксембурга – это была часть плана Шлиффена и важный этап в подготовке к войне на Востоке, чтобы избежать действий на два фронта. Ему не удалось убедить кайзера, и тот отправил в Трир телеграмму, чтобы остановить войска. Но к одиннадцати часам он передумал и сказал Мольтке, что гарантии нейтралитета Британии и Франции, на которые он надеялся, иллюзорны, и операцию на Западе необходимо довести до конца. Войскам в Трире было приказано двигаться дальше.

«Триста миллионов человек сегодня оказались во власти страха и слепой судьбы, – писала 1 августа лондонская вечерняя газета и далее вопрошала: – Неужели никто не сможет снять это заклятие, неужели ни один луч света не упадет на эту холодную и мрачную сцену?» Не читавший газету король Георг V, кузен и русского царя, и немецкого кайзера, в тот же день телеграфировал Николаю II: «Мне остается только предположить, что это безвыходное положение возникло в результате недоразумения. Я всеми силами стараюсь не упустить ни одной возможности предотвратить страшное бедствие, угрожающее ныне всему миру».

Георг V просил царя, чтобы тот «оставил открытым путь для переговоров и сохранения мира». Сэр Эдвард Грей надеялся, что королевская инициатива способна оказать определенное воздействие. «Если удастся выиграть время, прежде чем великие державы развяжут войну, – телеграфировал он британскому послу в Берлине, – возможно, удастся сохранить мир». Телеграмма Грея в Берлин и телеграмма Георга V в Санкт-Петербург достигли адресатов вечером 1 августа. Но они, как и телеграмма царя кайзеру, пришли слишком поздно. В тот вечер посол Германии в России граф Пурталес явился к русскому министру иностранных дел Сазонову и вручил ноту с объявлением войны.

«Вы совершаете преступное дело, – сказал Сазонов послу. – Проклятие народов падет на вас». – «Мы защищаем нашу честь!» – ответил посол. «Ваша честь не была затронута, – возразил Сазонов. – Вы могли одним словом предотвратить войну, но вы не желаете этого». Немецкий посол заплакал, и министр иностранных дел проводил его до дверей кабинета.

Германия объявила войну России. «Жены и матери с детьми сопровождали резервистов на сборные пункты, оттягивая момент расставания, и повсюду разыгрывались душераздирающие сцены, – вспоминал впоследствии полковник Нокс, британский военный атташе в Санкт-Петербурге, – но женщины плакали молча, без истерик. Мужчины были мрачными и притихшими, но отряды новобранцев, встречаясь на улицах, приветствовали друг друга». Бросая вызов Германии и всему немецкому, Санкт-Петербург, названный в честь святого покровителя основавшего его Петра Великого, переименовали в Петроград[11].

Вечером 1 августа русский министр иностранных дел ужинал с британским послом, сэром Джорджем Бьюкененом, дочь которого Мэриел впоследствии вспоминала: «Четыре раза за вечер господина Сазонова вызывали, телефон звонил непрерывно, а площадь на улице была заполнена народом, распевавшим национальный гимн. До позднего вечера толпа осаждала двери посольства, выкрикивая здравицы британскому флоту и задавая один и тот же вопрос: поможет ли Англия, встанет ли на их сторону?»

В тот же вечер немецкие войска вошли в Люксембург – это был давно подготовленный стратегический удар по Франции. Военная операция больше походила на небольшую стычку. Ее целью был захват железнодорожного и телеграфного узла.

Началась борьба из-за военных поставок. Во Франции власти конфисковали пятьдесят монопланов, построенных по заказу турецкого правительства. Британия оставила себе два линкора, также построенные для Турции: один из них должен был присоединиться к немецкому океанскому флоту, как только будет спущен на воду. В Данциге немецкие власти намеревались реквизировать два легких крейсера, строившиеся по заказу России. «Все это было и остается весьма захватывающим, – писал утром 2 августа Хорас Рамбольд из британского посольства в Берлине, – но страшно представить, что готовят нам следующие несколько месяцев».

2 августа немецкие военные патрули впервые с 1871 г. пересекли французскую границу. В Жоншере, близ немецко-швейцарской границы, был убит французский капрал Жюль Андре Пежо – он стал первой жертвой войны, стоившей жизни более чем миллиону французов. В тот же день была объявлена всеобщая мобилизация британского флота, который получил приказ преследовать два немецких военных корабля, следовавшие через Средиземное море в Турцию. Британия также дала секретное обещание Франции, что, если немецкий флот войдет в Северное море или Ла-Манш, угрожая французскому судоходству, британский флот окажет французским судам «всевозможное содействие».

Однако немецкий план ведения войны был основан не на морской победе над Францией в Северном море или Ла-Манше, а на стремительном сухопутном броске через Бельгию. Для достижения этой цели в семь часов вечера 2 августа Германия предъявила властям Бельгии ультиматум, срок которого истекал через двенадцать часов: Бельгия должна была предоставить немецким войскам свободный проход через свою территорию. Бельгийцы отказались. Согласно Лондонскому договору 1839 г. Британия, Австрия, Пруссия, Франция и Россия признавали Бельгию независимым государством с постоянным нейтралитетом. Этот договор еще действовал. «Если бельгийское правительство примет переданные ему предложения, – сообщил Брюссель Берлину, – оно пожертвует честью нации и предаст свои обязательства перед Европой».

3 августа Германия объявила войну Франции. В качестве первого шага к победе ее войскам предстояло вторгнуться в Бельгию. В тот же день Бетман-Гольвег сказал, выступая в рейхстаге: «Зло – я говорю откровенно, – которое мы совершаем, обернется добром, как только наши военные цели будут достигнуты». Предполагалось, что после завоевания Франции Бельгия снова станет свободной. Во Франции патриотическая горячка охватила все классы общества: Эльзас и Лотарингия должны быть возвращены, за унижения 1870 и 1871 гг. следует отомстить. В тот день в Мюнхене австрийский подданный Адольф Гитлер обратился к королю Баварии, испрашивая позволения записаться в Баварский полк. На следующий день прошение было удовлетворено.

Британия пока оставалась в стороне. В кабинете министров сторонники войны с Германией не имели явного большинства – даже в случае нападения Германии на Францию. У Британии не было официального договора с Францией – только «Сердечное согласие», подписанное в 1904 г., чтобы разрешить давние споры в Египте и Марокко. Камнем преткновения стал бельгийский вопрос. По договору 1839 г. Британия выступала гарантом нейтралитета Бельгии. Из Лондона в Берлин был направлен ультиматум: никаких враждебных действий против Бельгии.

Вероятность, что Германия подчинится этому требованию, была невелика: план войны на два фронта уже приводился в исполнение. 3 августа на заседании прусского кабинета министров в Берлине Бетман-Гольвег сказал коллегам, что вмешательство Британии теперь неизбежно. «Тогда все пропало!» – воскликнул адмирал Тирпиц, чем встревожил присутствующих.

В Британии тоже были люди, предчувствовавшие те ужасы, которые им предстояло пережить. В деревне Радстон 16-летняя школьница Уинифред Холтби[12] стала свидетельницей эпизода, который навсегда запечатлелся в ее памяти. «Над прилавком крошечного газетного киоска вокруг подвешенной к потолку керосиновой лампы неуклюже порхали большие мотыльки. Под лампой на стуле устроилась пьяная старуха. «Война – это мерзость, – довольно дружелюбно заметила она. – Богом клянусь. Двое моих парней были в Южной Африке. Мерзость. Вот что это такое».

Высшее командование Германии было настолько уверено в военной мощи страны, что 3 августа, еще до начала марша через Бельгию, немецкие войска перешли российскую границу и заняли три города в русской Польше: Бендзин, Калиш и Ченстохов[13].

Британское правительство потребовало, чтобы немецкая армия не вторгалась в Бельгию. Это не было блефом. Срок ультиматума, отправленного из Лондона в Берлин, истекал 4 августа в одиннадцать часов вечера. В Ла-Манше началась установка мин, чтобы предотвратить внезапное вторжение немецких военных кораблей. В числе пассажиров судна из Южной Африки, задержанного из-за минирования, был 44-летний адвокат М. К. Ганди, который вопреки мнению многих индийских националистов, считавших, что граждане Индии не должны вмешиваться в конфликт колонизаторов, призывал живущих в Британии индийцев внести «свой вклад в войну».

За семь часов до истечения британского ультиматума немецкие войска вторглись на территорию Бельгии. В одиннадцать часов вечера Британия объявила войну Германии. В Берлине у британского посольства быстро собралась толпа, швырявшая в окна камнями и выкрикивавшая оскорбления. Утром посланник кайзера, извиняясь за нападение, тем не менее заметил, что это должно продемонстрировать британскому послу, «как глубоко немцы оскорблены действиями Британии, выступившей против Германии и забывшей, как они плечом к плечу сражались при Ватерлоо». Посланник добавил, что кайзер раньше гордился званием британского фельдмаршала и адмирала флота, но теперь «слагает с себя эти почетные титулы». Посол и его сотрудники приготовились покинуть Берлин. Хорас Рамбольд впоследствии вспоминал, как трое немецких слуг из посольства, которым было выплачено жалованье за месяц вперед, при расставании выразили свое презрение – они «сняли ливреи, плевали на них, топтали ногами и отказались помочь отнести чемоданы к кебам». Век дипломатического этикета, уважения и соблюдения приличий подошел к концу.

Британия и Германия вложили в войну больше энергии, чем прежде вкладывали в торговлю и промышленность, расширение империи, культуру и построение более справедливого общества. Сэр Эдвард Грей, который старался удержать Австрию от нападения на Сербию и чье правительство отказалось дать Франции официальные гарантии, теперь защищал идею войны с Германией, приводя в качестве аргумента не только нарушение суверенитета Бельгии. Он говорил американскому послу в Лондоне: «Для нас вопрос в том, что, если Германия победит, она подчинит себе Францию. Независимость Бельгии, Голландии, Дании и, возможно, Норвегии и Швеции будет просто видимостью, а их статус независимых государств – фикцией; все их порты окажутся в распоряжении Германии, которая будет доминировать во всей Западной Европе, и это сделает наше положение неприемлемым. В таких условиях мы не сможем существовать как государство первого ряда».

В августе Италия, Португалия, Греция, Румыния и Турция не вмешивались в конфликт, наблюдая за происходящим со стороны, но планируя будущее участие в войне, если это будет сулить им выгоду. Другие европейские страны твердо придерживались нейтралитета. Голландия, Швейцария, Испания, Дания, Норвегия и Швеция не принимали участия в возникновении и развитии кризиса и не были втянуты в него в качестве противоборствующих сторон, хотя для некоторых война стала источником доходов и способствовала подъему торговли. Первые выстрелы из винтовок, пулеметов и пушек ознаменовали новую эру в торговле оружием, а также изменили представления о товариществе, храбрости, страданиях и муках.

К полуночи 4 августа 1914 г. в войне участвовали пять империй: Австро-Венгерская империя против Сербии, Германская империя против Франции, Британии и России, Российская империя против Германии и Австро-Венгрии, Британская и Французская империи против Германии. Если война закончится к Рождеству, во что верили очень многие, или в худшем случае к Пасхе 1915 г., то прежде, чем смолкнут пушки, на поле боя сложат головы десятки тысяч солдат. Каждая из сторон не сомневалась, что может сокрушить противника за несколько месяцев. Немцы планировали пройти маршем по Елисейским Полям в Париже, а французы – по Унтер-ден-Линден в Берлине. Бетти Канлифф-Оуэн вспоминала утро 5 августа в Константинополе: «У немцев, уезжавших домой, глаза уже светились предвкушением победы, а агрессивнее всех был сам граф Краниц, который обещал через несколько недель прислать открытку из Парижа, но, когда эти несколько недель истекли, он оказался пленником на Мальте!»

Немецкие дипломаты покидали Константинополь, ожидая скорой победы, а тем временем немецкие пацифисты собрались вместе со своими европейскими единомышленниками в тихом южногерманском городке Констанце на учредительную конференцию Всемирного альянса международной дружбы через посредство церквей. 4 августа делегатам, среди которых были священнослужители из Британии, Франции и Германии, питавшие отвращение к войне, пришлось в срочном порядке завершить дискуссии и разъехаться по домам.

### Глава 3
Борьба начинается

##### Август – сентябрь 1914 г.

Утром 4 августа 1914 г. миллионы солдат, составлявшие авангарды нескольких армий, собирались в казармах или готовились к переброске. Согласно плану боевых действий, русская армия на границе с Восточной Пруссией должна была двигаться прямо на Берлин. На границе Эльзаса и Лотарингии французские войска вторглись на территорию Германии, уверенные, что им удастся отвоевать отобранные у Франции провинции и отомстить за прежние унизительные поражения, дойдя до Рейна. Севернее, на границе Бельгии и Германии, немецкие войска рвались вперед, чтобы в кратчайшие сроки достичь Северной Франции, стремительно пройдя через Бельгию. В 1870 г. прусская армия, в которую входили баварские, саксонские и вюртембергские полки, с боями пробилась к Парижу. В 1914 г., впервые с момента объединения Германии, немецкая армия вознамерилась последовать ее примеру.

Британия, 4 августа объявившая войну Германии, не располагала войсками на территории континентальной Европы, и ей еще только предстояло сформировать, вооружить и переправить через Ла-Манш британские экспедиционные войска под командованием сэра Джона Френча, но решение об их отправке пока не было принято. В тот день, зная о нежелании британцев вмешиваться в конфликт на территории Европы, сэр Эдвард Грей заверил парламент, что у страны нет никаких обязательств, вынуждающих ее куда-либо посылать войска. В Адмиралтействе Германии были уверены, что британские войска не появятся ни в портах на севере Франции, ни в бельгийских портах на Северном море. Но когда немецкие адмиралы сообщили начальнику Генерального штаба генералу Мольтке, что сумеют быстро подготовиться к сражению, когда британские войска будут пересекать море, Мольтке ответил: «В этом нет необходимости, нам даже будет на руку, если наши армии на Западном фронте расправятся с французами, бельгийцами, а заодно и с 160 000 англичан».

4 августа в Ахене уверенность немцев в непобедимости своей военной машины выразилась в отданном кайзером «приказе дня», когда он призвал 1-ю армию Германии «уничтожить вероломную Британию и раздавить презренную маленькую армию генерала Френча»[14].

С первой же ночи после вторжения Германии бельгийские франтиреры, или вольные стрелки, вели из окопов и хозяйственных построек снайперский огонь по немецким солдатам, которые с самоуверенностью и видимой легкостью захватывали деревни в Восточной Бельгии. Этот непрерывный обстрел приводил в ярость немцев, считавших, что подло было стрелять в них после того, как они заставили бельгийцев отступить в открытом бою. Обер-квартирмейстер 2-й армии Эрих Людендорф позже вспоминал, как в самую первую ночь войны его разбудила «интенсивная стрельба, причем часть выстрелов пришлась по нашему расположению». Инцидент произошел в небольшом бельгийском городе Эрве. Британский историк Джон Террейн писал: «До 4 августа Эрв оставался целым и невредимым». Немецкий журналист, оказавшийся в городе через пару дней, обнаружил, что город «сровняли с землей». По его словам, из 500 домов в Эрве «уцелело только девятнадцать. Повсюду лежат трупы, везде пахнет гарью. От церкви остались одни развалины».

На Эрв возложили коллективную ответственность за ночные снайперские обстрелы. Немцы утверждали, что бельгийцы использовали гражданское население в военных целях, чтобы вызвать беспорядки за линией фронта. Бельгийцы ответили, что в ночных нападениях участвовали армейские подразделения, отставшие солдаты или ополченцы. По их словам, это были правомерные действия против захватчика. Международный закон был на стороне франтиреров. 5-я Гаагская конвенции 1907 г. запрещала воюющим сторонам проводить войска по территории нейтральных стран, а немцы именно это и делали на территории Бельгии. К тому же, согласно конвенции, сопротивление подобным действиям не расценивалось как акт агрессии.

После карательных акций со стороны Германии бельгийское правительство запретило населенным пунктам оказывать сопротивление захватчику. Поскольку правительство Бельгии не могло защитить своих граждан с помощью международного законодательства, оно приняло решение хотя бы не ставить их под угрозу физического уничтожения. Немцы, обозленные упорным вооруженным сопротивлением Бельгии, решили, что карательные меры против мирных граждан – единственный способ подавить беспорядки за линией фронта. 5 августа из замечания первого секретаря немецкого посольства в Брюсселе, барона фон Штумма, стало ясно, что Германия расценивает сопротивление Бельгии как досадную и бессмысленную помеху. Фон Штумм сказал своему американскому коллеге Хью Гибсону: «Жалкие глупцы! Ну зачем им лезть прямо под паровой каток? Мы не намерены причинять им вред, но, если они будут нам мешать, мы их раздавим».

5 августа немцы начали штурм первого серьезного препятствия, крепости города Льеж, гарнизон которой составлял 35 000 солдат. В ходе атаки немцам не удалось захватить ни один из двенадцати фортов. Солдаты запаниковали, но на следующий день Людендорф своим эффективным командованием сумел подавить панику. Он повел в бой 1500 человек, прорвал линию обороны между фортами и вошел в город. 7 августа бельгийцы сдали цитадель, но форты продолжали сопротивление. Немцам предстояло либо взять их один за другим, либо отступиться и продолжить запланированное наступление.

В то время как многочисленные армии других стран состояли из призывников и пополнялись благодаря воинской повинности, Британия обладала хоть и небольшой, но профессиональной и хорошо подготовленной армией, которая по числу солдат все же не могла равняться с армиями Европы. 6 августа британское правительство обсуждало, стоит ли отправить во Францию все шесть дивизий. Премьер-министра Асквита и министра иностранных дел Грея тревожило то, что Великобритания, отправив все войска, сама останется беззащитной. Грей предлагал оставить экспедиционные силы в Британии. Вечером на заседании военного совета лорд Китченер шокировал всех предположением, что война может затянуться надолго. Он настаивал на отправке во Францию четырех дивизий, оставив две для обороны Британии. Его предложение было принято. Вклад Британии в войну на территории Европы, хотя туда было отправлено больше половины всех войск, все равно оказался незначительным: 50 000 солдат в начале войны, в то время как Австро-Венгрия поставила под ружье более трех миллионов человек, Франция – четыре миллиона, Германия – четыре с половиной и Россия около шести миллионов.

В начале войны лидер движения за независимость Ирландии Джон Редмонд предложил создать ирландскую армию, чтобы сражаться бок о бок с англичанами, уэльсцами и шотландцами. Не желая менять уже существующий план действий, Китченер отверг предложение Редмонда, проигнорировав патриотический подъем в Ирландии. Направив этот порыв в нужное русло, можно было бы существенно укрепить британскую армию за счет ирландцев и, по мнению некоторых из них, отвлечь их от восстаний и террора. В итоге 160 000 ирландцев стали добровольцами и 49 000 из них погибло в рядах британской армии. Некоторых ирландских патриотов отказ от предложения Редмонда привел в ярость: Хьюберт Гоф, один из старших генералов британских экспедиционных сил, спустя сорок лет говорил: «Отказ Китченера открыл еще одну кровавую страницу в истории Ирландии».

7 августа Китченер, стремясь увеличить численность британской армии, обратился к британцам с призывом набрать 100 000 добровольцев. В тот день в Times так описывали один из призывных пунктов: «Желающих оказалось так много, что конной полиции пришлось сдерживать их натиск. Ворота быстро открывали и закрывали, пропуская каждый раз не больше шести человек». По словам Times, люди не выражали радости и восторга, «но ощущался какой-то затаенный подъем: те, кто не прошел отбор, открыто выражали досаду». В мирное время в армию вступало в среднем меньше ста человек в день, теперь это число превысило 1500 человек. Через четыре дня после начала военных действий в Лондоне к присяге приводили по сто добровольцев в час, и на Плац-параде конной гвардии пришлось выставить заграждения, чтобы сдержать людской поток.

До начала войны в Либеральной партии, Лейбористской партии и профсоюзах были сильны антивоенные настроения, но в августе они пошли на спад. 6 августа, за день до обращения Китченера к народу, Labour Leader, орган Лейбористской партии, пытаясь поднять антивоенные настроения, опубликовала призыв: «Рабочие Великобритании, долой войну! Вам нечего делить с рабочими Европы. Им нечего делить с вами. Дележом занимаются правящие классы Европы. Вам ни к чему их ссоры». Тем не менее 7 августа главный редактор Manchester Guardian, влиятельный либерал Чарльз Скотт, прежде выступавший против войны, так объяснил, почему он не намерен присутствовать на общем собрании против участия Британии в войне: «Я твердо придерживаюсь мнения, что этой войны не должно было быть и нам не следовало в нее вступать. Но теперь, когда под угрозой оказалось наше будущее, нам остается только сделать все возможное, чтобы его сберечь».

То же желание – сделать все возможное – овладело всеми воюющими сторонами. 7 августа в Вене 25-летний австрийский философ Людвиг Витгенштейн, едва вернувшись из Кембриджа, где он преподавал, вступил в армию добровольцем, чтобы стать пулеметчиком, несмотря на двойную грыжу, из-за которой он не подлежал призыву. «Поначалу ему удалось добиться лишь перевода в Галицию в ремонтную мастерскую военной техники, – вспоминала позже его сестра Гермиона, – но он не прекращал попыток пробиться ближе к фронту». По ее словам, он то и дело попадал в комичные ситуации: военное командование, к которому он обращался, неизменно предполагало, что он стремится оказаться подальше от фронта, хотя все обстояло как раз наоборот.

Во всех воюющих странах арестовывали и сажали в тюрьму тех, кого считали «опасными иностранцами». 8 августа в Ноймаркте[15] в Западной Галиции, в 65 километрах от российской границы, австрийская полиция задержала русского эмигранта Владимира Ленина. Он жил в городе уже несколько лет, и австрийская полиция заподозрила в нем русского шпиона. Лидер австрийских социал-демократов Виктор Адлер был в хороших отношениях с властями, поскольку его партия выступила за войну: он поспешил убедить влиятельных людей в Вене, что Ленин будет вести активную пропаганду против царя и Антанты. Ленина освободили и выдали разрешение на въезд в нейтральную Швейцарию.

8 августа в Германии промышленник Вальтер Ратенау, еще недавно подавленный перспективой войны, пришел к начальнику центрального военного департамента в Берлине полковнику Шёйху с предложением внести свой вклад в военную экономику. Отметив, что страна располагает лишь «ограниченным количеством» сырья, необходимого для военной промышленности, Ратенау хотел «спасти Германию от жесткой экономии». Через пару дней он был назначен главой специально созданного военно-сырьевого отдела, наделенного полномочиями реквизировать металлы, химикаты, джут, шерсть, резину и хлопок на территории Германии, как и на оккупированных территориях, а также покупать сырье у других стран или производить самостоятельно или при необходимости добывать его из имеющихся ресурсов. В задачи Ратенау входило обеспечить Германии возможность вести войну, но, как гражданское лицо, к тому же еврей, он постоянно сталкивался с враждебным отношением со стороны военного начальства.

Ратенау сознавал, что удовлетворять потребности Германии в сырье в случае затяжной войны окажется невозможным. То, что война может затянуться, беспокоило даже кайзера. 10 августа он вызвал к себе американского посла Джерарда, который позже вспоминал: «Кайзер говорил о войне в довольно мрачном тоне. Я попытался подбодрить его, сказав, что германские солдаты скоро войдут в Париж, но он ответил: «Участие англичан все меняет. Своенравная нация. Они будут подливать масла в огонь и не дадут нам быстро завершить войну».

С грохотом пушечных выстрелов пацифистские настроения никуда не делись. Социалисты выступали против войны в июле и в августе не изменили свою позицию. В России против войны особенно рьяно боролись и меньшевики и большевики из Социал-демократической партии. Дума проголосовала против выделения средств на войну. 10 августа Морис Палеолог, французский посол в Санкт-Петербурге, уверял Антанту, что «народ святой Руси не сплачивался так крепко с 1812 года», что, впрочем, не умерило беспокойства союзников по поводу антивоенных настроений в России. 11 августа правительство Бельгии убедило нового государственного министра, социалиста Эмиля Вандервельде, отправить социал-демократам телеграмму с призывом поддержать военные действия. Эмиля Вандервельде, председателя Международного социалистического бюро, в России уважали. В июне он был в Санкт-Петербурге и пытался примирить партийные фракции русских социалистов. Его телеграмма в поддержку войны была опубликовала в российской прессе, перепечатанные экземпляры распространялись на фабриках.

Телеграмма Вандервельде, которой он хотел разжечь патриотический пыл, на деле еще больше разобщила социалистов. К тому же она подтолкнула Ленина после прибытия в Швейцарию напечатать «Апрельские тезисы» и распространить их в России, призывая рабочих выступать против войны. Ленин был возмущен, прочитав в швейцарской газете, что депутаты-социалисты в рейхстаге поддержали войну. Сначала он не поверил этим новостям, решив, что их сфабриковал Генеральный штаб, чтобы обманом заставить рабочий класс Германии не выступать против войны. Смирившись с непоколебимым патриотизмом немцев, он направил все свои усилия на русский пролетариат.

С началом войны Австрия призвала австрийских поляков поддержать военные усилия империи во имя защиты собственных национальных интересов. 6 августа небольшой отряд польских стрелков из австрийской Галиции пересек русскую границу и направился к городу Кельце. Кавалеристы несли седла на голове, рассчитывая раздобыть лошадей у русских. В Кельце «освободительную армию» с цветами встречали польские женщины. Прочие горожане, опасаясь карательных мер русских, сидели по домам. После скоротечной стычки с русским патрулем, остудившей пыл этой «армии», она вернулась в Галицию.

Антивоенные настроения в России, которые Ленин разжигал во имя революции, всячески поддерживали Австрия и Германия: любые беспорядки внутри страны были им на руку. 6 августа правительство Австрии приняло решение выделить средства для антирусской и сепаратистской пропаганды Союзу освобождения Украины. Армянских и грузинских социалистов убеждали в том, что для них путь к независимости лежал через поражение российского царя.

С первых же недель войны обострились расовые и политические противоречия. 11 августа на митинге перед берлинской ратушей профессор фон Гарнак, директор Королевской библиотеки, говорил о том, что цивилизации Запада угрожает «цивилизация орды, собранная и управляемая деспотами, монгольская цивилизация московитов». По его словам, «этой опасной цивилизации не коснулся прогресс ни XVIII, ни XIX столетия, а теперь, в XX веке, она остервенела и готова нас уничтожить. Беспорядочная, словно песок в пустыне, азиатская орда мечтает захватить наши плодородные поля».

Недавно назначенный директором Института физики имени кайзера Вильгельма Альберт Эйнштейн жил тогда в Берлине. «Европа в порыве безумия положила начало чему-то немыслимому, – писал он другу 19 августа. – В такое время человек сознает, что он всего лишь неразумное животное. Я тихо и мирно занимаюсь своими исследованиями и наблюдениями, и все происходящее вызывает у меня лишь жалость и отвращение».

10 августа германский подполковник Кресс, находившийся вдали от разгоравшейся в Европе войны, но неразрывно с ней связанный, был на аудиенции у турецкого военного министра Энвер-паши. Кресс рассказал Энвер-паше о двух германских боевых кораблях, линейном крейсере «Гебен» и легком крейсере «Бреслау», которые британскому флоту, несмотря на все усилия, так и не удалось перехватить. Крейсеры находились у Дарданелл и запрашивали разрешение на проход через пролив. Понимая, что Британия расценит это как акт агрессии и Турция окажется вовлеченной в военные действия Германии, Энвер-паша дал разрешение. Кресс спросил, подверглись бы британские корабли обстрелу, если бы стали преследовать германские корабли? Энвер-паша ответил утвердительно. Германский офицер Ганс Канненгиссер, присутствовавший на аудиенции, позже вспоминал: «Мы слышали лязг опускных решеток… никто из нас не шевельнулся. Кресс ушел, а я как ни в чем не бывало продолжил составлять рапорт».

Для сохранения турецкого нейтралитета было заявлено, что корабли проданы Турции. Их переименовали в «Явуз Султан Селим» и «Мидилли», а командующий адмирал Сушон поднял на кораблях турецкий флаг. Британия на все требования прекратить выполнение германской военной миссии в Турции получила отказ и от немцев, и от турок. Тем не менее сражений не последовало, все ограничилось попыткой спровоцировать два германских боевых корабля, вставшие на якорь в Константинополе.

На вторую неделю августа немцы потерпели военную неудачу в Северном море. Их подводную лодку U-15 протаранил британский корабль, и она затонула. Для Германии потеря этой подлодки стала первой за время войны: в дальнейшем та же участь постигла 180 немецких подводных судов. На той же неделе на озере Ньяса в Центральной Африке капитан Э. Л. Родс вышел на своей канонерке «Гвендолин» с одним трехфунтовым орудием из английского порта Нхата-бей и достиг небольшого немецкого порта Сфинксхафен в 50 километрах от него. Он открыл огонь по германскому пароходу «Герман фон Висман» и захватил его. Командующий «Висманом» капитан Берндт еще не знал, что между Англией и Германией началась война. В Times вскоре появился заголовок «Победа на озере Ньяса».

Бои в Европе принимали все более затяжной и ожесточенный характер. 13 августа у Динана французы попали под интенсивный артиллерийский огонь немцев. Передвижения противника немцы отследили с помощью самолета-разведчика. Командир французского взвода получил приказ не допустить захвата моста немецкой пехотой и выдвинулся с солдатами под огнем неприятеля. На подходе к мосту он был ранен в колено и упал. Спустя секунду на него рухнул сержант. Лейтенант позже вспоминал «глухие удары пуль, впивавшихся в тела погибших, и стоны раненых, лежавших рядом с трупами». Он с трудом отполз в сторону. Для Шарля де Голля это стало боевым крещением. Он выбыл из строя и был отправлен в госпиталь в Париже, но рвался на фронт.

12 августа австрийская армия вторглась в Сербию. На сербском берегу Савы у города Шабац открывалась чудовищная картина: мужчин, как скот, сгоняли в одно место и расстреливали, детей убивали, а женщин насиловали. Продвижение германских войск по территории Бельгии также сопровождалось проявлениями варварства, которое шокировало англичан и французов и еще сильнее ожесточало их против врага. 10 августа в деревне Ленмо одиннадцать мужчин были согнаны в одно место и расстреляны. Через десять дней пострадала деревня Анденн близ Намюра. Заявление генерала фон Бюлова, отпечатанное 22 августа и развешанное на стенах домов в Льеже, гласило: «Жители деревни Анденн, поначалу продемонстрировав мирные намерения, коварно напали на наших солдат. С моего разрешения генерал, который командовал этими солдатами, сжег деревню дотла и расстрелял 110 человек».

В деревне Сей были расстреляны пятьдесят жителей. 22 августа немцы, взбешенные упорным сопротивлением французских войск у шахтерского городка Тамин, собрали у городской церкви 384 человека, выстроили их в ряд и расстреляли из винтовок и пулеметов. Младшему из убитых было тринадцать лет, старшему – восемьдесят четыре. На следующий день в Динане произошла еще более масштабная расправа. Заявив, что бельгийские гражданские лица открыли огонь по германским солдатам, ремонтировавшим мост, немцы в качестве карательной меры расстреляли 612 человек – мужчин, женщин и детей. Среди убитых был трехлетний ребенок, которого мать держала на руках.

Два дня спустя, утром 25 августа, немецкий дирижабль сбросил бомбы на Антверпен. Всего за час шесть горожан погибли в своих постелях. Эти медлительные громоздкие летательные аппараты появились в небе над Европой еще до войны. Тогда людям, привыкшим передвигаться на наземном транспорте, они казались едва ли не более удивительным изобретением, чем аэроплан, а после начала войны мирные жители боялись, что во время воздушного налета один такой дирижабль без труда уничтожит целый город. По словам одного из специалистов по истории авиации, «в то время дирижабль был таким же чудом науки и техники, как в наши дни водородная бомба. Устрашающий дамоклов меч, занесенный над склоненными головами врагов Германии»[16]. В первые месяцы войны французский карикатурист Р. Дельвиль изобразил кайзера верхом на дирижабле. Его сопровождал ангел смерти в немецком шлеме, несущий подушку, на которой лежал Железный крест – награда за роль «мрачного воздушного жнеца».

Американский корреспондент Э. Александер Пауэлл во время первого налета дирижабля находился в Антверпене. В записях, опубликованных спустя три месяца в Англии, он рассказывал о «слабости и тошноте», которые испытал, когда вошел в один из домов и осмотрел комнату, где спала женщина. «Взрывом ее буквально разнесло на куски. Пол, стены, потолок – все в пятнах и брызгах. В общем, достаточно сказать, что останки несчастной женщины можно было собрать только с помощью лопаты». Неподалеку на площади один полицейский был убит наповал, а другому оторвало ноги». Женщине, которая проснулась от взрыва первой бомбы и «высунулась из окна посмотреть, что происходит, оторвало голову». В конечном счете погибли десять человек, еще двое вскоре скончались от полученных ран.

В тот же день после успешной контратаки бельгийцев в направлении от Антверпена к Лёвену в германских оккупационных войсках в Лёвене вспыхнула паника. Все началось с того, что одна из лошадей вырвалась и понеслась прочь. Немецкие часовые, не поняв причину суматохи, открыли огонь. Раздались крики «Французы атакуют!», «Англичане атакуют!» и полные угрозы для горожан вопли «Франтиреры атакуют!». После чего пять дней подряд немцы жгли в Лёвене дома и расстреливали мирных жителей. Когда 28 августа в Лёвен приехал американский дипломат Хью Гибсон, немецкий офицер сказал ему: «Мы сровняем город с землей! От него камня на камне не останется! Слышите? Ни единого камня! Мы научим их уважать Германию. Веками сюда будут приезжать люди, чтобы посмотреть, что мы сделали!»

Каждое пятое здание в Лёвене было разрушено, а церковь Святого Петра сильно повреждена огнем. «Тевтонское варварство» потрясло англичан и французов, его широко использовали в пропагандистских целях. В рассказах о чудовищной жестокости, преувеличенных и приукрашенных, звучали слова о «зверствах, не поддающихся описанию», «реках крови» и «горах трупов невинных людей», их сопровождали возгласы и призывы к мести. Намеренное разрушение бельгийских церквей дало повод для новых обвинений в адрес германских правителей. На старых французских почтовых открытках изображен Иисус, который с презрением отталкивает кайзера и уходит от него прочь. Кайзер, стоя на коленях, тщетно пытается удержать Спасителя за руку. На заднем плане виден изуродованный собор.

12 августа, когда германские войска пытались подавить последние очаги сопротивления в Льеже, первые отряды экспедиционных сил Англии пересекли Ла-Манш, пробившись сквозь оборонную линию из 19 кораблей. За десять дней 120 000 человек были переброшены без единой потери. Операция проводилась настолько секретно, что даже через десять дней непрерывной переброски немецкое высшее командование не знало наверняка, что немало британских солдат уже во Франции, а германский флот так и не обнаружил достигшие цели британские транспортные суда. Желание Мольтке столкнуться с англичанами на поле боя исполнилось.

В те дни, когда первые британские солдаты достигли Франции, англичанка Эдит Кэвелл возглавляла школу медсестер в Бельгии. Она обратилась в Times с просьбой направлять в медицинский институт, где она работала, «пожертвования британской общественности», поскольку «раненых придется лечить на континенте, а точнее в Брюсселе. Наш институт, располагающий многочисленным штатом медсестер, готов оказывать помощь сотням раненых, и наши возможности постоянно растут». Эдит Кэвелл обращалась к соотечественникам с призывом «делать пожертвования». Ее письмо было опубликовано 15 августа под заголовком «Английская медсестра в Брюсселе».

Между Францией и Великобританией, с одной стороны, и Австро-Венгрией – с другой никаких разногласий не существовало. Сын одного из богатейших австрийцев являлся членом английского парламента. Генеральный инспектор британских войск в Судане, сэр Рудольф фон Слатин, был австрийцем. Австрийский посол в Лондоне, граф Менсдорф, приходился кузеном и близким другом королю Георгу. Но 12 августа, через восемь дней после того, как Британия объявила войну Германии, и в тот самый день, когда британские экспедиционные силы приступили к переброске через Ла-Манш, Британия и Франция объявили войну Австро-Венгрии, заявив, что ограниченный контингент австрийских войск, находившийся в тот момент на франко-германской границе, представляет «прямую угрозу для Франции».

Английский посол в Вене, обеспокоенный тем, что две страны без объективных причин вступили в войну, попросил графа Берхтольда выразить императору свое «глубокое сожаление», а также пожелать ему «пережить эти тяжелые времена, сохранив силы и крепкое здоровье». Австрийский посол в Лондоне, сильно расстроенный, в присутствии своего американского коллеги во всем винил Германию и кайзера и «расхаживал по комнате заламывая руки». В Брюсселе Хью Гибсон 15 августа записал в своем дневнике: «Вчера газеты сообщили, что Франция объявила войну Австрии. Этим утром пишут, что Черногория заявила о намерении стереть Австрию с лица земли. Вопрос на повестке дня: «Кто еще и кому объявил сегодня войну?»

Объявления войны способствовали разрастанию конфликта, но объявить войну ничего не стоило, а вот действительно воевать оказалось довольно накладно, куда более накладно, чем могли представить противники. Следуя правилам этикета, послы воюющих сторон собрали чемоданы и вернулись на родину. Британские политические и дипломатические круги сожалели об отъезде австрийского посла, который прекрасно справлялся со своими обязанностями и многих устраивал, зато народ негодовал: послу не только предоставили эсминец для переправы через Ла-Манш, но и отправили с ним двести австрийцев, вместо того чтобы их интернировать. В то время еще придерживались правил приличия, но очень скоро они устарели.

Сперва вяло, затем с растущим энтузиазмом Британия примеривала на себя роль поборницы прав славянских меньшинств в Австро-Венгрии, кроме того, она выступала в защиту чехов. 19 августа в Санкт-Петербурге вышли два манифеста. В одном из них русские обещали после войны возродить в Польше «свободу вероисповедания, использования родного языка и самоуправление», во втором призывали народы Австро-Венгрии к борьбе за национальную независимость. 20 августа русский царь на аудиенции с чешским лидером Карелом Крамаржем сказал, что Россия благосклонно относится к идее «свободной и независимой короны Вацлава», которая после поражения Австрии будет сиять «в лучах, исходящих от короны Романовых».

20 августа Times, явно извращая факты, объявила, что в Праге вспыхнула революция и вода во Влтаве «стала красной от чешской крови». Газета также опубликовала не содержащее ни слова правды известие о том, что несколько чешских политиков, включая лидера движения за независимость Томаша Масарика, были казнены в Пражском Граде. На самом деле Масарик находился на свободе, более того, не прошло и пяти месяцев, как он перебрался в Швейцарию. Через два месяца после начала войны ведущая газета британских консерваторов высказала предположение, что «пестрая многонациональная мозаика Австро-Венгерской монархии рассыплется, и на карте Европы возникнут новые и, как мы надеемся, более стабильные и удачные государственные образования». Тем временем в Вене возможная победа Австрии над Россией вдохновила сторонников имперской экспансии. 12 августа, когда Британия объявила войну Австрии, австрийские дипломаты заговорили о присоединении к владениям Габсбургов польских губерний, входивших в Российскую империю, включая Варшаву.

В конфликт оказались вовлечены не только войска, но и сами имперские системы. Не прошло и недели, как Российская империя стала поддерживать идею послевоенного польского самоуправления, а Габсбургская империя – возможность своего рода политического управления Польшей. Чтобы укрепить свои позиции, 16 августа австрийские власти позволили польскому лидеру Юзефу Пилсудскому создать в Кракове, на территории Австрии, Высший национальный комитет. Его задачей была подготовка к тому дню, когда поляки и австрийцы вместе войдут в Варшаву. Польский легион стал первым результатом, который Пилсудский продемонстрировал своим соотечественникам и австрийским покровителям. Он лично вел в бой против русских 1-ю бригаду численностью 10 000 человек.

В России все еще верили в скорую победу, по крайней мере, верил Верховный главнокомандующий великий князь Николай. 21 августа Морис Палеолог сообщал из Петрограда в Париж: «Великий князь твердо намерен наступать на Берлин и Вену, и наступать быстро, проведя войска между Торном, Позеном и Бреслау. Берлин для него приоритетнее Вены».

23 августа по приказу генерала Конрада австрийские войска пересекли границу и 280-километровым фронтом вторглись в польские губернии на территории России. Среди них был философ Витгенштейн, которому пришлось управлять прожектором на захваченной русской канонерке. Его внезапно разбудили и приказали направлять прожектор. «Я кинулся к мостику почти голый, – писал он в своем дневнике, – в полной уверенности, что меня вот-вот убьют». Но тревога оказалась ложной. «От страха меня трясло, я не мог удержаться от стона. Я на себе ощутил весь ужас войны».

В то утро в Москве царь присутствовал на торжественном богослужении в Успенском соборе, где возносились молитвы о победе. Более чем за тысячу километров к юго-западу, рядом с русско-польским городом Красник, шли бои: стремительное наступление австрийской кавалерии было внезапно подавлено русской пехотой и пулеметами. Австрийский солдат Фридрих Фохтингер вспоминал, как это произошло. Его резервный полк, выдвинувшийся вперед через три дня после начала наступления, в тот самый момент, когда был отдан приказ атаковать, подвергся артобстрелу со стороны русских. «Справа от меня был молодой барабанщик, глаза у него покраснели и лихорадочно бегали, дрожащие губы побелели, он едва не срывался на крик. Это был уже не тот парень, чья барабанная дробь так часто придавала сил нашим усталым ногам. Я снова взглянул на него и увидел выпученные глаза и распяленный рот, из которого текла кровь. Захлебываясь, он произнес «мама» и упал замертво. И вот мы мчимся задыхаясь – вокруг валяются убитые и раненые, а мы их даже не замечаем».

Полк Фохтингера достиг окопов, в которых засели русские солдаты. Увидев австрияков, русские побежали. Одного из них почти настигли, а он, видимо, был безоружен. Вдруг он остановился, развернулся, вытянул правую руку вверх, а левую сунул в карман. Фохтингер тут же вонзил в него штык. «Я видел, как его одежда краснеет от крови, как он корчится, видел торчащий из него штык и слышал его стоны. Меня парализовало от ужаса. Я спрыгнул с лошади и подполз к нему, желая помочь, но он уже был мертв. Я вытащил из тела окровавленный штык. Хотел сложить ему руки и увидел, что в левой он держит смятую фотографию жены и ребенка».

Австрийские солдаты сражались у Лемберга, где русские отбросили их обратно в крепость. В отступлении участвовал скрипач Фриц Крейслер. «Двадцать один день подряд, – вспоминал он позже, – я не раздевался, спал на мокрой траве, в грязи или у болота». Как-то раз на двадцать минут установилось перемирие. После обмена криками через ничейную землю безоружный русский вышел на середину и взял у подошедшего к нему безоружного австрийца сигару, дав взамен пачку табака.

Перспектива попасть на фронт действовала на призывников удручающе. 30 августа художник Оскар Кокошка писал из Вены другу: «Эти простые мужчины и парни, изголодавшиеся, сбитые с толку, в жизни не знали ничего, кроме страданий. И теперь их посылают туда, где их ждет смерть или увечье, а потом никому до них не будет дела. Улицы полны жалких женщин, больных и бледных, но при этом стойких и не показывающих вида, до чего им плохо. Сегодня на моей улице одна женщина, словно у нее помутился разум, повисла на шее у мужа, которому приходилось покидать ее с какими-то пожитками, завязанными в кусок дерюги. Тем не менее новобранцы ведут себя смирно и благодарны за дружеский взгляд».

23 августа военный конфликт расширился – Япония объявила Германии войну. В Берлине рестораны отказывались обслуживать японцев, а через несколько дней многих японских граждан вывезли в Рулебен, ипподром в окрестностях Берлина, который превратили в лагерь для интернированных; остальным удалось добраться до безопасной Швейцарии. После того как Япония вступила в войну, группа островов в Тихом океане, вдали от Германии и ее военной мощи, стала добычей японцев. Когда сэр Эдвард Грей попытался ограничить зону японской активности, Черчилль написал ему: «Вы легко можете нанести смертельное оскорбление… которое не забудется… нам предстоит пережить нелегкие времена. Буря еще разразится».

С первых дней войны происходили многочисленные столкновения на море. 6 августа британский крейсер «Амфион» наткнулся на немецкую мину и сразу же затонул. Погиб и английский экипаж, и немецкие пленные, захваченные на минном заградителе, который и поставил роковую мину. Всего утонуло 150 человек. 12 августа были установлены две морские блокады: британцы блокировали немецкие порты на Северном море, не допуская туда грузовые суда, а французы отрезали австрийские порты на Адриатическом море.

Война началась и в воздухе: каждая из противоборствующих сторон стремилась использовать свою немногочисленную авиацию для разведки и бомбардировок. 12 августа первые потери понесли британские, французские и немецкие летчики, хотя никто из них не погиб в бою. Старший лейтенант немецкой армии Яхнов, во время Первой балканской войны 1912 г. служивший летчиком у турок, погиб в авиакатастрофе на севере Франции. Французский сержант Бриду разбился при возвращении на базу. Два английских пилота, лейтенант Скин и механик Барлоу, по пути во Францию погибли в результате крушения их двухместного аэроплана в окрестностях Дувра.

На Восточном фронте 14 августа немецкие войска теснили русских и были уже в 80 километрах от Варшавы. На следующий день на Западном фронте Льеж наконец капитулировал перед Людендорфом. Газетные заголовки «Льеж пал!» вызвали радость в Германии и страх в Британии и Франции. И, хотя на следующий день французские войска, в полном соответствии с довоенным Планом-17, разработанным на случай войны с Германией, вошли в Эльзас, это не могло компенсировать потерю Льежа. Французам удалось захватить приграничные города Тан и Альткирш, но через несколько дней их попытка развить наступление на Мюлуз была пресечена[17]. Немцы выполнили искусный маневр и заманили противника на позиции, где он оказался беззащитным перед плотным огнем артиллерии и пулеметов. «Поразительные изменения в военном деле», – заметил генерал Фош, когда безжалостный огонь посеял панику в рядах наступающих французов. «Растерянные, потрясенные многочисленными потерями, они откатились назад, и это отступление удалось остановить только через десять дней».

В боях участвовали все регулярные армии. Кроме того, в каждой из воюющих стран в армию вступали добровольцы. «Вы нужны вашему королю!» – этот призыв, впервые опубликованный в Британии 7 августа, был затем повторен и приукрашен в тысячах публичных выступлений. В Германии уроженец Австрии Адольф Гитлер, которого годом раньше по медицинским причинам отвергла австрийская армия, 16 августа вступил добровольцем в Баварский пехотный полк. На Западном фронте немецкий офицер-резервист Вальтер Блюм с восторгом рассказывал о своем первом бое: «Это было изумительно, прямо как сон. Может, война – это просто игра, что-то вроде спорта? Может, бельгийская армия – стая зайцев?»

Во французских штабах высмеивали приказ Китченера британским войскам, направлявшимся во Францию. Военный министр рекомендовал британцам, которые ступят на землю союзника, «быть неизменно вежливыми, деликатными и доброжелательными, не предпринимать действий, способных повредить или уничтожить собственность, и всегда рассматривать грабеж как постыдный поступок». Солдатам следовало постоянно помнить «о таких искушениях, как вино и женщины, решительно противиться этим искушениям и, обращаясь со всеми женщинами с величайшей вежливостью, избегать близости». Памятка была вручена каждому солдату, чтобы он хранил ее в армейской расчетной книжке. 17 августа капитану Эдварду Спирсу, британскому офицеру связи при французском Генеральном штабе, рассказали самую «популярную шутку»: «Мы везем не армию, а школу для девочек».

Немецким войскам везде сопутствовал успех. 17 августа две русские армии, одна под командованием генерала Ренненкампфа, а другая – генерала Самсонова, начали наступление в Восточной Пруссии. На 56-километровом фронте Самсонову противостоял командир 1-го германского корпуса, генерал с необычной для немца фамилией Франсуа[18], который вопреки приказу командования вынудил Самсонова принять бой. В сражении у Шталлупёнена Франсуа взял в плен 3000 русских, а затем отступил на более выгодные позиции.

Несмотря на победу немцев на своей территории, Генеральный штаб осознавал, что Восточной Пруссии, откуда еще до вторжения в Россию войска были переброшены на запад ради обеспечения победы над Францией, угрожает серьезная опасность. 19 августа Ренненкампф подошел к Гумбиннену. Генерал Притвиц, главнокомандующий немецкой группировкой в Восточной Пруссии, запаниковал. «Я вынужден отойти за Вислу», – сообщил он по телефону генералу Франсуа. Такое отступление означало сдачу противнику всей Восточной Пруссии. В истеричном телефонном разговоре со штаб-квартирой кайзера Притвиц даже выражал сомнение, что ему удастся удержать позиции на Висле «вследствие низкого уровня воды в реке» в это время года.

Один из высших офицеров штаба Притвица, полковник Макс Хоффман, отметил, что лишь решительное и успешное наступление на русские войска позволит немецким армиям отойти, не испытывая постоянного давления превосходящих сил противника. Чтобы избежать ожесточенных боев на каждом участке, Хоффман предложил Притвицу перебросить войска на позиции, с которых они смогут нанести удар по любой из двух русских армий. Но Притвиц утратил волю к победе, и 22 августа его сместили вместе с его начальником штаба. В командовании произошла решительная перемена. Для руководства Восточным фронтом Мольтке привлек отставного 67-летнего генерала Гинденбурга. Начальником штаба к Гинденбургу был назначен покоритель Льежа генерал Людендорф. Именно на Людендорфа высшее командование Германии возлагало основные надежды. Тем не менее само его назначение указывало на важную ошибку в немецких расчетах: война на Востоке принимала серьезный оборот еще до решительной победы Германии на Западе.

Прибыв в Восточную Пруссию, Людендорф обнаружил, что умелые действия полковника Хоффмана уже заложили основу успеха, но две русские армии по-прежнему наступали, угрожая столице региона, Кёнигсбергу. Как и на Западном фронте, война здесь не ограничивалась кавалерийскими атаками, за которыми следовало наступление пехоты. «Подобной войны и животной ярости никогда не было и, вне всякого сомнения, никогда не будет, – писал Хоффман в дневнике 23 августа. – Русские сжигают все дотла». Среди городов, занятых русскими 26 августа, был Растенбург, расположенный в самом центре Восточной Пруссии[19].

27 августа на Мазурских озерах вблизи деревень Фрогенау (Фрыгново) и Танненберг началась битва. В решающий момент у Людендорфа сдали нервы: он даже предложил отозвать генерала Франсуа и отказаться от планов окружения армии Самсонова, разработанных Хоффманом. Гинденбург хладнокровно пошел на риск и поддержал план Хоффмана. Сражение продолжилось. Утром 28 августа Людендорф приказал генералу Франсуа направить наступавшие войска на слабый участок фронта, но Франсуа не подчинился приказу и продолжил теснить русских. «Он даже не попытался сообщить Людендорфу о своих действиях, противоречивших четкому приказу, – писал британский военный историк генерал Айронсайд. – Вне всякого сомнения, именно неповиновение фон Франсуа привело к столь впечатляющей победе, одержанной Людендорфом в следующие дни».

30 августа армия Самсонова была разгромлена. «Император верил мне, – сказал генерал своему начальнику штаба, когда они пытались укрыться в лесу, не зная, что он уже занят немцами. – Как же я смогу посмотреть ему в лицо после такого несчастья?» Десятки тысяч русских беспорядочно отступали. Солдаты бросали оружие, чтобы бежать быстрее, но большинство вскоре натыкалось на вездесущего врага. После двадцати восьми тревожных дней Восточная Пруссия была полностью возвращена Германии. Торжествующие немцы объявили, что захватили в плен 95 тысяч русских солдат, 30 тысяч раненых, а также пять сотен пушек. Количество захваченных лошадей исчислялось тысячами. Понадобилось шестьдесят железнодорожных составов, чтобы перевести военные трофеи в Германию.

Людендорф, снова обретший хладнокровие, отправил кайзеру триумфальную депешу, указав местом отправления Фрогенау. Хоффман предложил изменить его на Танненберг – в этом месте пятьсот лет назад тевтонские рыцари, среди которых были и предки Гинденбурга, были наголову разбиты многочисленным войском славян и литовцев. Битву при Танненберге – под таким названием она осталась в истории – генерал Айронсайд характеризует как «величайшее поражение той войны». Более 30 тысяч русских солдат пали в бою. В куче трупов немецкая поисковая команда обнаружила тело седого генерала с простреленной головой и револьвером в руке. Это был командующий 1-й армией генерал Александр Самсонов.

На других участках Восточного фронта австрийцам, в отличие от немцев, не удалось добиться такого успеха в отражении русского наступления – не в последнюю очередь из-за численного превосходства противника. Когда 18 августа русский генерал Алексей Брусилов начал наступление в австрийской Галиции, под его командованием находились тридцать пять пехотных дивизий. Австрийцы также испытывали трудности в Сербии, где после захвата города Шабац на сербском берегу реки Сава и наступления в долине Ядара они столкнулись со стойкими сербскими воинами, полными решимости изгнать захватчиков. В ярости и отчаянии австрийцы расстреляли в Лешнице 150 сербских крестьян. Война принимала все более ожесточенный характер.

Сербское контрнаступление спланировал генерал Путник, которого тремя неделями ранее задержали в Будапеште. Трехдневное сражение у реки Ядар, закончившееся 19 августа отступлением австрийцев, стало первой победой государств Антанты. «Эта война для нас – невеселое дело, – заметил один из сербских офицеров, – но я трясусь от хохота, глядя, как удирают эти парни». Через неделю австрийцы оставили Шабац и отступили за Саву на австрийскую территорию. Пресс-служба в Вене объявила, что силы следует сосредоточить для войны с Россией, а вторжение в Сербию – всего лишь «карательная экспедиция», поэтому наступление будет предпринято при «более благоприятных обстоятельствах».

Для карательной экспедиции операция обошлась слишком дорого – австрийская армия потеряла не менее 6000 убитыми, 30 000 ранеными и 4000 пленными. Но и сербские потери были велики: 3000 убитых и 15 000 раненых. Всего в боях погибло 9000 человек, но сухая статистика, как обычно, ничего не говорит о боли и ужасе людей перед лицом смерти, о страданиях тысяч отцов и матерей, братьев и сестер, вдов и сирот. Корреспондент Times сообщал с поля боя: «Подсчитать потери австрийцев довольно трудно, поскольку многих убитых обнаруживали лишь после того, как смрад разлагающейся плоти выдавал наличие трупов в лесу или на невспаханном поле».

Неудача австрийцев резко контрастировала с успехом немцев в Бельгии. После захвата Льежа немецкая армия быстро продвигалась по Бельгии, вынудив правительство страны переехать из Брюсселя в Антверпен. 17 августа при безуспешной попытке остановить немецкое наступление у Тинена бельгийская армия понесла тяжелые потери: 1630 убитых и раненых. Спустя два дня началась осада бельгийской крепости Намюр, второй по величине после Льежа. Гарнизон численностью 27 000 человек противостоял пяти немецким дивизиям. «Этот штурм вызвал некоторое беспокойство в штабе 5-й армии, – вспоминал впоследствии британский офицер связи при штабе капитан Спирс, – но никому и в голову не приходило, что окруженный девятью фортами город не сможет продержаться хотя бы несколько дней, пока генерал Ланрезак не пересечет Самбру и, прикрывая правый фланг за счет крепости, не нанесет решающий удар по атакующему противнику».

Стратегические планы были перечеркнуты суровой реальностью войны. 19 августа в Брюсселе американский дипломат Хью Гибсон записал в дневнике: «Толпы людей, охваченные паникой, прибывают с востока. Небольшие отряды кавалерии также отступили в город: бойцы выглядят усталыми и подавленными. Это был явный разгром». В тот же день на самом южном участке Западного фронта, где французские войска вошли в Эльзас и приближались к городу Мюлуз, в деревнях Зиллисайм и Флаксланден погибло 600 французских солдат. Французы остановились в 16 километрах от Рейна, но дальше продвинуться не смогли. Среди убитых оказался Плесье, первый французский генерал, павший на поле боя в 1914 г.

На следующий день, 20 августа, когда на форты Намюра обрушился огонь превосходящих сил противника, немецкие войска вошли в Брюссель, первую европейскую столицу, захваченную вражеской армией после падения Парижа в 1870 г. Сам Брюссель в последний раз покорялся Наполеону. В тот день немцы отпраздновали победу военным парадом. Среди участников парада ехала сотня автомобилей с установленными на них пулеметами, а также кавалерийские части и артиллерийские батареи с военными оркестрами. Перед колоннами пехоты маршировали музыканты с барабанами и флейтами. «Некоторые полки выглядели очень красиво, – сообщала британская газета. – Войска были в хорошей форме и произвели огромное впечатление на горожан».

В угаре победы или на отдыхе солдаты могли забыть о реальности сражений, но те, кто побывал на фронте или даже вблизи быстро перемещавшейся вперед линии фронта, ощущали неотвратимое наступление нового жестокого мира, разрушающего привычные представления о войне. Для капитана Спирса, который две предыдущие недели провел в штабе 5-й армии, прозрение наступило 20 августа, когда он вместе с французским офицером сидел на холме, с которого открывался вид на поля, города и деревни в долине Самбры к югу от Шарлеруа. «Вдали собака лаяла на овец. Сзади по тропинке шла девушка и что-то напевала. С маленькой фермы справа доносились голоса и смех солдат, готовивших ужин. День заканчивался, и вдали сгущалась тьма. Затем, без предупреждения, с внезапностью, которая заставила нас вздрогнуть и напрячь зрение в попытке разглядеть то, что отказывался признавать разум, весь горизонт зарделся пламенем».

Немецкая артиллерия начала обстрел по всей линии фронта. Бесчисленные вспышки одновременно озарили северную часть неба. «Нас сковал ужас, словно война вдруг повернулась к нам своей жестокой, беспощадной стороной, которую мы пока не осознавали. До сих пор это была та война, которую мы планировали, с решительными атаками и открытыми столкновениями, но теперь мы впервые почувствовали, как на нас надвигается ужасное, безжалостное Нечто». Два офицера, британский и французский, следили за тем, как продолжался и усиливался артиллерийский огонь, все яснее понимая, «что для выживания придется отдать все имеющиеся силы и даже больше – идти, когда тело требует, чтобы ему дали упасть и умереть, стрелять, когда усталые глаза уже не видят, и бодрствовать, когда сон кажется единственным спасением. А еще мы поняли, что только сила отчаяния способна преодолеть границы физических возможностей и заставить мозг работать после того, как он давно уже утратил способность мыслить».

И это стало реальностью для всех армий на всех фронтах, и в гораздо более ужасных условиях, каких Спирс в момент своего страшного откровения даже представить себе не мог. Характерной особенностью третьей недели августа, когда армии совершали стремительные марш-броски, стало бегство гражданского населения. Когда армия фон Бюлова подошла к Шарлеруа, несколько тысяч бельгийцев бежали из города и окрестных деревень. Спирс, наблюдавший за этим исходом в Шиме, куда был переведен штаб французской 5-й армии, впоследствии вспоминал: «Мы впервые столкнулись с Великой паникой. Это был авангард напуганных, снявшихся с насиженных мест людей, бегущих от страшной силы, которая убивала, разрушала и сжигала все, что попадалось у нее на пути».

В тот день, 20 августа, французские бойцы, товарищи которых шесть дней назад с такой уверенностью вошли в Лотарингию, потерпели поражение при Моранже; эта резня стала одной из первых в войне. 2-я армия отступала, и многие подразделения были на пределе сил. 20-м корпусом командовал генерал Фош, который впоследствии вспоминал: «Дороги были забиты обозами и роскошными автомобилями из Ниццы. 21 августа нам пришлось продолжить отступление… Я отправился в Нанси. Город готовился к эвакуации. Я сказал: «Враг в двух днях пути от Нанси, а 20-й корпус уже здесь. Мы не пропустим их без сопротивления!» Фош не ошибся: через три дня после начала отступления его корпус перешел в атаку. Немецкие войска, продвинувшиеся почти до Домбаля, в 13 километрах к юго-востоку от города были встречены ураганным огнем 75-миллиметровых пушек и в беспорядке отступили к ферме Ле-Леомон на 5 километров восточнее[20]. Немцев выбили и из Люневиля, где в 1801 г. был заключен Люневильский мирный договор, согласно которому граница Франции отодвигалась до левого берега Рейна.

Вскоре со зверствами по отношению к гражданскому населению столкнулись Люневиль и расположенный в 16 километрах к югу от него Жербевилле. Германские войска также захватили деревню Витримон между Домбалем и Люневилем, и, хотя всего через сорок восемь часов их выбили оттуда, они подожгли каждый дом, который еще не был разрушен артобстрелом. Спустя два года разрушенные дома все еще восстанавливали под руководством двух американок и на правительственные субсидии, выделенные для возмещения ущерба. «Американские дамы возглавляют работы, – писала Times 18 января 1917 г. – Те, кто ютится в развалинах, в которые превратилась деревня Витримон, возможно, лучше всех могли бы ответить, почему Франция в любом случае будет бороться до конца, пока не наступит нерушимый мир».

21 августа в Саррбуре, к северо-востоку от Люневиля, там, где проходила линия фронта 2-й армии, были убиты семь французских солдат, сдавшихся в плен. Это одно из немногих военных преступлений, после войны попавших под юрисдикцию военного трибунала. Обвиняемыми были немецкие офицеры, и судили их тоже немцы. Один из подсудимых, майор Круциус, признал свою вину. По словам немецкого солдата, дававшего показания, «один француз выглядел метрвым. Майор Круциус несколько раз пнул его, и на третий раз он зашевелился и открыл глаза». Тогда Круциус приказал его застрелить. Несколько солдат отказались исполнить приказ, но один «прицелился ему в голову и выстрелил»[21].

В тот же день неподалеку от бельгийской границы и к западу от Лонви, в деревне Блед, 23-летний командир взвода, возглавлявший отряд из трех человек, в какой-то пристройке на краю деревни заметил пятнадцать-двадцать французских солдат, мирно распивавших кофе. Офицер открыл огонь, убив или ранив половину французов, и выиграл время, пока подошли основные силы его взвода и захватили полдеревни. Позднее в тот же день он снова пошел в атаку, объяснив старшим по званию: «Я не хотел сидеть со своим взводом без дела и решил атаковать врага, который базировался напротив нас». Так Эрвин Роммель, двадцать семь лет спустя ставший грозой для британских войск в Северной Африке, впервые проявил свою безрассудную отвагу.

21 августа стало для жителей Брюсселя первым днем оккупации. В тот день Эдит Кэвелл написала для Nursing Mirror: «Кое-кто из бельгийцев обращался к захватчикам по-немецки. Как оказалось, те удивлялись, узнав, где находятся: немцы думали, что уже в Париже, и не могли понять, откуда здесь бельгийцы и что они с ними не поделили»[22].

Немцы предложили безопасно эвакуировать Эдит Кэвелл и других медсестер в Голландию, но большинство отказались. В ту ночь неподалеку от бельгийской деревни Сен-Симфорьен британский солдат Парр производил на велосипеде разведку местности. Он не вернулся с задания. Его похоронили на военном кладбище, где позднее немцы хоронили и своих, и британцев. Скорее всего, Парр стал первым британским солдатом, погибшим на Первой мировой войне.

Ранним утром 22 августа две немецкие армии под командованием фон Клюка и фон Бюлова выступили широким фронтом через центр Бельгии, углубившись на 160 километров от немецкой границы, и прошли более половины пути к портам Северного моря Остенде и Дюнкерку. Препятствовать наступлению должны были войска трех стран: бельгийцы, защищавшие крепость Намюр, французская армия, сражавшаяся к югу от Шарлеруа, и Британский экспедиционный корпус, который достиг Монса в тот самый момент, когда 1-я армия под командованием фон Клюка совершала через Монс марш-бросок на юг, к французской границе. Немецкие войска насчитывали 580 000 человек, французов и британцев в общей сложности было менее 336 000, в том числе британцев 36 000. Французская разведка неверно оценила силы противника: считалось, что в наступлении участвуют пятнадцать германских корпусов, хотя в действительности их было двадцать восемь, то есть марш-бросок через Бельгию совершали войска, равные пяти полным армиям.

Вот что писал лейтенант Вальтер Блюм о британских войсках, 30-километровым фронтом наступавших тогда на немцев: «Английские солдаты? Мы слышали, что они похожи на героев комиксов: в коротких алых мундирах и маленьких фуражках набекрень или медвежьих шапках с подбородочным ремнем под губой. Все шутили по этому поводу и вспоминали слова Бисмарка о том, что он пошлет полицейских, чтобы они арестовали английскую армию».

Но шуткам пришел конец, когда одетые в хаки британские солдаты заняли позиции вдоль канала Монс – Конде.

### Глава 4
От Монса до Марны

##### Август – сентябрь 1914 г.

22 августа 2014 г. в семь утра неподалеку от деревни Касто и примерно в пяти километрах к северо-западу от Монса британский эскадрон 4-го гвардейского драгунского полка заметил группу немецких солдат, легко узнаваемых по серой униформе. Раздались выстрелы – первые выстрелы, сделанные британскими солдатами на континенте за последние сто лет, если не считать Крымскую войну. Начало битвы описано в официальной истории Британии. После того как капрал Э. Томас выстрелил из винтовки, командир части капитан Хорнби выхватил саблю и возглавил атаку. Немцы отступили. Спустя три часа два британских летчика, лейтенант Винсент Уотерфолл и второй лейтенант Джордж Бейли, вылетели с базы в Мобеже в разведывательный полет над Монсом и Суаньи. Над Ангьеном их сбила немецкая артиллерия. Оба погибли.

Часом позже, в 11:15, солдаты артиллерийской батареи британской 5-й армии заметили продвижение немецких войск по горному хребту с целью атаковать полосу охранения британских войск. Батарея открыла по ним огонь. «Наши снаряды не долетали до немецкой батареи, как раз начавшей обстрел, – вспоминал позднее командир 5-й армии генерал Гоф. – Обернувшись к командиру батареи, я крикнул: «Ради всего святого, подавите их огонь!» То был Форман, превосходный офицер, но его ответ обескураживал: «Эти орудия не могут стрелять лучше». Тринадцатифунтовые британские орудия и дальностью стрельбы, и мощностью снарядов уступали немецким 77-миллиметровым полевым пушкам, которым им пришлось противостоять. «Очень скоро, – говорит Гоф, – немцы открыли ответный огонь».

22 августа германские войска наступали на французов к востоку от британских позиций. В Россиньоле до наших дней сохранились следы жестокого сражения: 874 могилы на военном кладбище и останки 1108 неопознанных солдат на кладбище неподалеку. Пытаясь вытеснить немцев из Нёшато, пять французских батальонов пошли в штыковую атаку против девяти немецких, но уже в самом начале атаки немецкая пулеметная очередь сразила трех командиров французских батальонов, совещавшихся на обочине. Уже через сорок восемь часов после начала штыковой атаки у Россиньоля Жоффр приказал предварять «каждую атаку артиллерийским обстрелом, во время которого пехота должна держаться позади и не начинать наступление, пока расстояние до противника не сократится настолько, чтобы ей удалось достичь цели».

Одновременно с разгромом французов под Россиньолем в 5 километрах от Жамуани французская колониальная дивизия, не подвергшаяся атаке, бездействовала. Ее командующий, генерал Леблуа, и не пытался прийти на помощь соседям. Позже Жоффр отстранил его от командования за «профессиональную непригодность». Леблуа настаивал на своей правоте, ссылаясь на то, что никаких приказов он не получал. Тогда же, 22 августа, под Виртоном солдаты французского 5-го корпуса, поддавшись панике, отступили к Телланкуру вопреки приказу вернуться и противостоять немцам. Из-за их бегства два соседних французских корпуса подверглись жестоким фланговым атакам.

Среди французов, павших в боях 22 августа, были единственный сын Фоша, Жермен, 25-летний пехотинец, и муж его старшей дочери, капитан Поль Бекур. Их похоронили на бельгийской границе, у Ипра, в общей могиле.

5-я французская армия, выбитая из Шарлеруа, обратилась за помощью к британскому экспедиционному корпусу. Ночью 22 августа генерал Ланрезак направил Джону Френчу депешу с просьбой на следующий день предпринять наступление на западный фланг немецких войск, теснивших французов к югу от реки Самбры. Британский главнокомандующий ответил, что это невозможно из-за значительного численного превосходства приближавшихся к его расположению сил противника. Тем не менее, чтобы не позволить немцам выйти во фланг Ланрезака, Френч предполагал задержать британские войска на канале Монс – Конде на двадцать четыре часа.

Утром 23 августа на северном берегу канала вблизи Обура, к северо-востоку от Монса, солдаты Миддлсекского полка заметили выходящую из леса группу солдат в серой форме. Среди британцев оказался горнист, который когда-то участвовал в обороне британской миссии в Шанхае, где немецкие войска защищали соседнюю германскую миссию[23]. По серой форме и фуражкам горнист узнал в приближающихся солдатах немцев. Британцы открыли огонь. Их командир, майор Эбелл, был убит выстрелом в голову: он стал первым британским офицером, погибшим в Первой мировой. В последовавшей перестрелке один за другим погибли второй лейтенант Хэнкок и капитан Ноулс. После значительных потерь с обеих сторон британцы вынуждены были отступить.

Британское командование держалось твердо. «Я хорошо представляю возможное продвижение 5-й армии, – ближе к вечеру сообщил сэр Джон Френч Ланрезаку, объясняя принятое им решение оставаться на канале Монс – Конде, – и считаю, что, насколько это возможно, мне следует как можно дольше находиться на передней позиции, особенно учитывая, что я не вполне готов перейти в наступление до завтрашнего утра». Но надежда на наступление «завтрашним утром» оказалась призрачной. Еще до депеши Френча Ланрезаку британские войска в течение шести часов подвергались немецким атакам, и на следующий день им, скорее всего, предстояло отступать, а не перейти в наступление.

Началась битва при Монсе, ставшая первым серьезным сражением британцев на Западном фронте. Фон Мольтке сильно преуменьшил их роль в этой битве, а нередко противоречивший себе кайзер, хоть и насмехался над ними, признал, что британцы показали себя стойкими бойцами. 23 августа, в течение всего дня, в дожде и тумане, между двумя армиями шли жестокие бои.

Военные действия в регионе начались так неожиданно, что жители деревень вблизи Монса, где разгорелась особенно упорная борьба, в тот день, как обычно по воскресеньям, с утра отправились в церковь. Нередко они оказывались между двумя линиями огня. Интенсивность огня противника стала для численно превосходящих немецких сил полной неожиданностью. «Они несли огромные потери, – вспоминал позднее британский генерал Смит-Дорриен, – их крупные подразделения представляли собой идеальную мишень, и, только когда погибли тысячи, они перегруппировались»[24].

Французский художник Поль Маз, служивший в британской армии переводчиком, позднее вспоминал, как 23 августа впервые увидел немцев в деревушке близ Бенша. «Я навел бинокль на железнодорожную насыпь примерно в двух километрах от себя и в круге света различил несколько спускавшихся по ней серых фигурок. Передвигая бинокль вдоль насыпи, я наблюдал, как над ней, переваливаясь через гребень, появлялись все новые фигурки, пока другие карабкались вверх». Маз вспоминал и как реагировали на появление немцев обитатели деревни. «Женщины плакали и убегали домой, за ними уходили мужчины, но дети, раздираемые любопытством, оглядывались на чужаков». Затем немцы приблизились, и началась стрельба. «Все тут же изменилось: за несколько секунд люди в панике разбежались, прежде чем враги, словно морской прилив, заполонили окрестности. В воскресной одежде, держа в руках шляпы с перьями, которые они так и не успели надеть, деревенские жители толкали детские коляски, тележки, велосипеды и все, что имело колеса, спасаясь бегством: и дети, и перепуганные мужчины».

Весь день 23 августа британцы старались удержать позиции. Они гордились тем, что их было чуть менее 36 000, то есть всего на четыре тысячи больше, чем солдат, сражавшихся в 1815 г. при Ватерлоо под командованием Веллингтона, в последний раз, когда британская армия участвовала в боях в континентальной Европе. Немцев поразило, как упорно держался противник даже под шквальным артиллерийским обстрелом. «Мы бы сильно ошиблись, вообразив, что нам удалось сломить англичан. Они встретили нас прицельным огнем». От усмешки, с которой несколько дней назад Вальтер Блюм думал о британских солдатах, не осталось и следа: «Куда ни взглянешь, везде лежали убитые. Раненые бились в конвульсиях, страшно стонали, истекали кровью. Видно, чертовы англичане все же кое-что смыслят в войне».

Через две недели после той битвы родилась легенда об ангеле, явившемся верхом на «традиционном белом коне, во всем белом и с огненным мечом в руках» и «преградившем путь» наступающим немцам. Но Ангел Монса был в те дни не единственной галлюцинацией, которую видели измученные солдаты на марше. «Если во время отступления и являлись ангелы, как об этом писали газеты, то их видели в ту ночь», – вспоминал рядовой Фрэнк Ричардс спустя три дня после отхода от Ле-Като. «Мы шагали час за часом без остановки, и вот пошел пятый день непрерывного марша почти без сна… «Только посмотрите, какой там прекрасный замок!» – сказал Стивенс, указывая куда-то через дорогу. Но там ничего не было. Почти всем нам что-то мерещилось, так мы были измотаны».

На местном кладбище в Монсе похоронено 330 британских солдат, павших в бою 23 августа[25]. В тот день Британия понесла большие потери: было убито и ранено 1600 солдат, тела некоторых найти не удалось. Французам и бельгийцам после беспощадного боя также пришлось отступить. Французы попытались пройти через Арденнский лес. 7-й французский армейский корпус, чью артиллерию захватили немцы, бежал, не сделав ни единого выстрела, и остановился только на позициях, откуда накануне начал наступление. 13-летний школьник в баварском городе Ландсхут записал в дневнике: «Весь город украшен флагами. Вряд ли французы и бельгийцы думали, что их разгромят так быстро». Звали школьника Генрих Гиммлер.

Впрочем, 23 августа немцам удалось разгромить не все французские части. В Оне, где немецкая армия переправилась через Мёз, оказавшись всего лишь в полутора километрах к западу от Динана, генерал Манжен, командовавший резервной бригадой, выдвинулся вперед с двумя пехотными батальонами и кавалерийским полком и после серии штыковых атак выбил врага из деревни.

23 августа, когда сэр Джон Френч узнал, что 5-я армия Ланрезака вынуждена отступить ввиду неизбежного падения Намюра, его первым порывом было удержать свои позиции. «Я всеми силами постараюсь отразить наступление на территории, которые мы занимаем в настоящее время, – сообщил он вечером одному из командиров, – а вы ночью сделаете все, чтобы закрепиться на позиции». Но отражать наступление было уже слишком поздно и рискованно. Понимая, что после отхода Ланрезака пути к отступлению могут быть отрезаны, сэр Джон Френч в полночь отдал Британскому экспедиционному корпусу приказ отступить.

24 и 25 августа Британский экспедиционный корпус двигался на юг от Монса к французской границе. «Сбившиеся с ног солдаты больше походили на призраков, чем на живых людей, – писал один из очевидцев. – Уже не осознавая происходящее, они продолжали идти под влиянием дисциплины и из чувства долга». 24 августа перестрелка к югу от Монса стала ярким примером того, что сейчас называют «огнем по своим»: немецкие войска, достигнув британских окопов, попали под обстрел собственной артиллерии.

Когда Британский экспедиционный корпус начал отступление, сэр Джон Френч получил известие о сдаче Намюра, последней обороняемой бельгийцами крепости. Памятуя злополучное отступление сэра Джона Мура к Ла-Корунье в 1808 г., он отдал приказ немедленно организовать оборону порта Гавр более чем в 320 километрах к юго-западу. При обсуждении его приказа в Лондоне возникли опасения, что не удастся удержать даже Гавр и необходимо укреплять Сен-Назер на берегу Атлантики, в 643 километрах от линии фронта. Теперь уже боялись, что война действительно закончится до Рождества – победой Германии. Черчилль, встретившись с лордом Китченером вскоре после известий о падении Намюра, писал: «Держался он вполне спокойно, но я все понял по его лицу: оно побледнело и было искажено, словно от удара».

25 августа в британских газетах появились сообщения о битве при Монсе. «Сражение обернулось для союзников едва ли не катастрофой», – писала Times. Прозвучал и страшный прогноз: «Вчера пришли дурные известия, но мы боимся, что этим дело не кончится». Утром 26 августа на поле боя генерал Алленби, командовавший кавалерией, выразил опасение, что экспедиционный корпус попадет в окружение, как произошло в 1870 г. с французской армией при Седане, если не продолжит отступление на юг. Смит-Дорриен возразил, что люди валятся с ног от усталости. «Тогда я не думаю, что вам удастся спастись», – сказал Алленби, на что Смит-Дорриен ответил: «Будем бороться до конца». Начальник штаба британских экспедиционных сил почувствовал себя дурно, узнав, что люди готовы подняться против превосходящих сил противника»[26].

Последовала ужасная битва при Ле-Като. На стороне немцев был численный перевес, как и значительное превосходство в технике, особенно в пулеметах. Но британцы сражались так, что немцы невольно переоценили их силы. После боя, который продолжался достаточно долго для того, чтобы позволить тысячам солдат осуществить организованное отступление, отход британских войск продолжился. Крайняя усталость солдат и офицеров бросалась в глаза. Самого Алленби, измученного до последней степени, один из штабных офицеров застал в полном отчаянии и упадке сил, когда тот обхватил голову руками и уперся локтями в колени.

Один британский батальон, истощенный в битве при Ле-Като, отступил в Сен-Кантен для перегруппировки. Командир батальона, подполковник Джон Элкингтон, уступил настояниям мэра и подписал документ о капитуляции на случай, если немцы войдут в город прежде, чем солдаты будут готовы принять бой. Мэр настоял на этом, не желая превращать Сен-Кантен в поле битвы. В тот день немцы не вошли в город, и батальон Элкингтона присоединился к основным британским силам, но акт о капитуляции был обнародован. Элкингтон предстал перед военным трибуналом и был уволен из армии. Чтобы доказать свое желание сражаться, он присоединился к французскому Иностранному легиону.

Среди британских солдат, погибших 27 августа, был и лейтенант Кэрол Одри, чей брат 79 лет спустя вспоминал: «Отец считал, что он пошел в армию из честолюбия, и смирился с мыслью об опасности, которую осознавал еще за три недели до начала сражений. И все же, когда 27 августа брат погиб, отец был потрясен его смертью. Ведь они с Кэролом всегда все делали вместе»[27]. Все последующие четыре года войны европейцам предстояло ежедневно страшиться телеграммы о потере сына, брата или мужа. Изо дня в день те, кто просматривал списки убитых, раненых и пропавших без вести, знали, что могут найти в них родственника, друга или любимого.

Всем, кто сражался 27 августа, запомнилось, насколько изнурены были солдаты. Один из очевидцев вспоминал: «Офицеры подгоняли сержантов, и те собирали солдат, которые поспешно, плохо соображая, что делают, кое-как собрались в колонну. Когда колонна тронулась, и рядовые, и те, кто их подгонял, дремали в седлах, пехота брела шатаясь как во сне, все мучились от холода и голода, но, повинуясь волшебной силе дисциплины, едва переставляли ноги».

Едва переставляли ноги, но продолжали драться: немецкий лейтенант Вальтер Блюм рассказывал о двух британских офицерах и двадцати пяти пехотинцах, которые оказались отрезанными от своего батальона и сражались против превосходящих сил противника. Четверо из них погибли: этих четырех взяли в плен. Блюм, видевший последствия сражения, писал: «По дороге в подлеске мы наткнулись на английского солдата с расколотым черепом, затем на другого со штыком в груди». Поль Маз, наблюдавший отступление с другой стороны, стал свидетелем последнего этапа схватки британцев с немецким кавалерийским формированием. «Несколько немцев прятались в стогах, воткнув пики и сабли в сено, и я услышал жуткие крики. Лошади обезумели не меньше людей, которые показывали друг другу капающую с клинков кровь. Некоторые что-то собирали на память. Я подхватил раненого немецкого драгуна, которого рвало неспелым крыжовником. Из груди у него торчала сабля. На ломаном английском он сказал мне, что двадцать дней назад уволился из отеля «Риц» в Лондоне, где служил официантом».

Кроме Ангела Монса, в последнюю неделю августа на поле боя было отмечено еще одно необычное явление. В официальной медицинской истории войны имеется запись: «В 1914 г. несколько солдат было эвакуировано из Франции в Англию из-за травм, полученных при отступлении от Монса». В течение месяца во французских тыловых госпиталях подполковник Гордон Холмс, специалист по нервным расстройствам, «наблюдал частые случаи истерии, связанные с пулевыми и осколочными ранениями или даже с незначительными ушибами спины, рук и ног». К концу года более ста британских офицеров и восьмисот солдат лечились от нервных болезней, которые в официальной медицинской истории нередко назывались «серьезными психическими нарушениями, приводившими к временной или постоянной непригодности к военной службе». К концу войны около 80 000 солдат и офицеров уже не могли оставаться в окопах, а многие по инвалидности были освобождены от военной службы в связи с нервными заболеваниями, в том числе так называемыми контузиями.

27 августа, во время французского контрнаступления у Ришомона, принц Эйтель Фридрих Прусский, командовавший немецким гвардейским полком, заметив, что его солдаты вот-вот отступят, начал бить в барабан. Непоколебимая уверенность второго сына кайзера немедленно положила конец панике, и немцы стали теснить атакующих. Впрочем, этот успех был локальным: в тот же день масштабное контрнаступление генерала Ланрезака на 2-ю немецкую армию вынудило 1-ю немецкую армию, наступавшую на Париж, поспешить на помощь своим войскам, оказавшимся под ударом. В тот же день Жоффр из состава других армий набрал для генерала Фоша особый отряд – так называемую 9-ю армию, задачей которой было отслеживать, не перешли ли германские войска в наступление. В штаб Фоша входил полковник Вейган[28]. Эта сборная армия была исполнена решимости переломить ход войны в пользу Франции.

Война породила новое явление – отказ от заранее разработанных планов в пользу импровизации. Кроме того, она провоцировала антивоенные настроения. 27 августа в Daily Citizen, органе Лейбористской партии, журналист-социалист Клиффорд Аллен призвал к всеобщему протесту против войны, заявив: «Большая национальная кампания против продолжающегося участия Великобритании в войне, а не просто против войны в целом, будет означать, что никаким благовидным доводам дипломатов в оправдание кровавой бойни так и не удалось заглушить голос социалистов».

В августе, после того как правительства всех стран – участниц конфликта опубликовали предшествовавшие ему дипломатические телеграммы и меморандумы, подобрав их таким образом, чтобы переложить ответственность на противника, стали известны имена дипломатов, причастных к развязыванию войны. Издавая свою антивоенную статью отдельной брошюрой, Клиффорд Аллен подчеркнул: «Страдания людей нельзя оправдать расписанными по дням и часам посольскими депешами».

Пока антивоенные настроения боролись с вспышками патриотизма, резко возросло число желающих воевать в Европе, вступавших в расположенный в Северной Африке французский Иностранный легион из 10 000 солдат. Через семь месяцев после 21 августа, когда началась вербовка, к нему присоединились 32 000 человек, не являющихся французами, в том числе около 5000 итальянцев, более 3000 русских, 1467 швейцарцев, 1369 чехов, 1000 немцев, желавших воевать против Германии, и более ста американцев. Среди американцев был Уильям Тоу из Питсбурга, который 30 августа писал домой из базового лагеря: «Я намерен принять участие, пусть и небольшое, в величайшей и, вероятно, последней войне в истории, которая, судя по всему, превратилась в битву цивилизации против варварства. Пусть это и покажется преувеличением, но вы бы согласились со мной, послушав рассказы французских, бельгийских и английских солдат, которые пришли сюда с фронта».

Тоу описывал легионеров, которые вместе с ним проходили военную подготовку: «колумбийского профессора по прозвищу Коротышка – опытного преподавателя с множеством ученых званий, проповедника из Джорджии, профессионального игрока из Миссури, бывшего боксера в легком весе, двух смуглых джентльменов из Луизианы и с Цейлона, двух крутых парней из уличной банды, контролировавшей Манхэттен, шведа, норвежца, нескольких поляков, бразильцев, бельгийцев и т. д.». По словам Тоу, это походило на школу, не считая того, что «за шалости здесь не отчитывали, а сажали на голодный паек или в тюрьму».

В конце августа отступлению британских войск существенно помогло французское контрнаступление под Гизом. В дальнейшем внимание противника было до некоторой степени отвлечено переправой через Северное море в Остенде 3000 бойцов Британской королевской морской бригады, вполне успешной, несмотря на присутствие немецких подводных лодок. Германское Верховное командование было обеспокоено сообщением, что силы морских пехотинцев намного значительнее. Распространился слух, что речь шла не о британских, а о русских войсках, которые морским путем переправились с севера России в Шотландию, а затем по железной дороге были быстро доставлены в порты Ла-Манша. Называли цифру 80 000, которая вскоре возросла до «чуть меньше миллиона».

Британцы, путешествовавшие по железной дороге, видели на станциях русских в «сапогах, на которые налип снег», направлявшихся на юг. Times писала, что русские высаживались в порту шотландского города Лит «и ночью пересаживались на поезда, доставлявшие их в порты на южном побережье». Оттуда их через Северное море переправляли в Бельгию. «В подтверждение скажем, что по всей стране запоздалые путники видели на железнодорожных станциях проносившиеся мимо длинные составы с опущенными шторами на окнах, а также множество вагонов со свирепого вида бородатыми мужиками в меховых шапках».

Но в течение семи дней вблизи Остенде действовали не русские, о прибытии которых прошел слух, а бойцы Королевской морской бригады, заставившие немцев поверить, что их гораздо больше, чем на самом деле. Затем они вернулись в Британию. Последнее подразделение профессиональной армии, оставшееся в Великобритании, к тому времени отправили во Францию, оставив Британские острова беззащитными в случае нападения Германии. Для Британии то было опасное время. Германия располагала силами, вполне достаточными для того, чтобы направить значительную группировку на британское Восточное побережье. С некоторой долей удачи, в густом тумане, немецкие корабли могли ускользнуть от Королевского военно-морского флота. Но 28 августа в морском сражении в Гельголандской бухте были разрушены три немецких крейсера, еще три серьезно повреждены. Погибло 700 немцев и 35 британцев, ни один британский корабль не утонул. Вероятность вторжения отступила. «Все без ума от радости из-за успеха нашего первого морского боя», – писал жене британский адмирал, командовавший сражением. К тому же британцы спасли двести моряков с одного из потопленных крейсеров, тем самым доказав свое благородство.

В Германии привычным зрелищем становилось прибытие военнопленных. 30 августа в Ландсхуте школьник Гиммлер написал в дневнике: «На вокзале толпились зеваки, проявившие грубость и даже жестокость, давая тяжело раненным французам (которые, конечно, хуже наших раненых, раз оказались в плену) хлеб и воду».

30 августа в воскресном выпуске Times, посвященном военным действиям, появился репортаж одного из самых известных корреспондентов, Артура Мура, видевшего отступление британских войск от Монса. Мур сообщал из Амьена о «страшном поражении», нанесенном союзникам при Монсе неделей раньше, и описывал «жалкие остатки многих полков» и «потрепанных маршем» британских солдат. Британское общество было в шоке. Амьенский репортаж, по словам историка, «разразился как удар грома в стране, уверенной в скорой победе и ожидавшей только победных сообщений, и посеял ужас в кабинете министров, и без того встревоженном отсутствием важных новостей с фронта»[29]. В тот день британское правительство, за двенадцать дней до того заказавшее 162 000 осколочных снарядов, вдвое увеличило заказ.

Главнокомандующий сэр Джон Френч сомневался, что французские войска, численно превосходящие его собственные, способны остановить продвижение немцев, 30 августа вынудивших англо-французские силы отступить через Эну на юг. 31 августа французские колониальные войска, наступавшие к востоку от Жербевилле, были практически уничтожены немецкими пулеметными расчетами. Расположенный неподалеку резервный полк за полчаса смял немецкую оборону, но французский план боя предполагал трехчасовой штурм немецких позиций, и артиллерия продолжила обстрел, когда они уже были заняты французами. Под сильным огнем одержавшие победу войска отступили на исходные позиции. Всего за несколько дней в дивизии из 14 500 осталось 8000 человек.

31 августа сэр Джон Френч известил Лондон о своем намерении отвести Британский экспедиционный корпус за Париж, оставив французскую армию на произвол судьбы. В письме другу он признавался, что британские войска «измотаны». Они нуждаются в «отдыхе и восстановлении». Если бы Лондон увеличил число пехотинцев под его командованием в шесть раз, а кавалеристов в четыре, добавлял он не без сарказма, «я добрался бы до Берлина за шесть недель и без помощи французов». Не имея возможности получить подкрепление, он решил отделить свои войска от французских и отойти от линии фронта.

Новость о решении Френча потрясла тех, кто рассчитывал на его поддержку. 31 августа Жоффр напрямую обратился к премьер-министру Франции, Рене Вивиани, с просьбой вмешаться и «убедить фельдмаршала Френча не отступать слишком быстро и сдерживать противника на британском участке фронта». Недавно созданный британский Военный совет был настолько обеспокоен поведением главнокомандующего, что лорд Китченер лично отправился во Францию, чтобы напомнить Френчу о его обязанности постоянно поддерживать французские войска. 1 сентября Френч и Китченер встретились в Париже. По окончании встречи Китченер телеграфом передал в Лондон хорошие новости: «Войска Френча на данный момент находятся на линии фронта, где и будут оставаться и оказывать всяческую помощь французской армии».

После шести дней непрерывного марша на юг 5-я армия генерала Ланрезака достигла Краона. Капитан Спирс стал свидетелем страданий французских солдат. «Головы опущены, красные брюки и синие мундиры неразличимы под слоем пыли. Они бредут по нескончаемым дорогам, натыкаясь на транспорт, на брошенные повозки и друг на друга, их запорошенные пылью глаза уже не различают раскаленных солнцем пейзажей, они видят только брошенную поклажу и распростертых на земле людей, изредка – оставленные орудия. Повсюду на обочине валяются лошади, павшие в пути от усталости. Хуже того, лошади, полудохлые, но все еще боровшиеся со смертью, скорбно смотрели на проходящие колонны, покрывавшие их пылью от шагающих ног, подергивая пересохшими губами и ноздрями». Стояла сильная жара. Многие солдаты, «вконец измученные, сраженные усталостью или палящим солнцем, падали и уже не вставали, но сохранившееся чувство долга и дух самопожертвования гнали армию вперед».

Один французский генерал, считая, что все потеряно, склонялся к самоубийству, но сумел справиться с отчаянием. Комендант Намюра Дюрюи, отступавший после падения города, рассказал капитану Спирсу, как он, увидев несколько сотен людей, бежавших на юг, кричал, чтобы они остановились, но те не обратили на него ни малейшего внимания. «Дюрюи, видя, что они охвачены паникой, выхватил револьвер и выстрелил, но они шли дальше, спотыкаясь о валявшиеся на дороге трупы и даже не пытаясь увернуться от направленного на них оружия».

1 сентября у деревушки Нери, на крайнем правом фланге немцев, 4-я немецкая кавалерийская дивизия, наступая под покровом утреннего тумана, достигла участка, удерживаемого тремя полками 1-й британской кавалерийской бригады. Внезапная атака застигла врасплох батарею «L», одно из подразделений британской полевой артиллерии. В момент нападения лошади артиллеристов были на привязи, и уже через несколько минут немцы захватили два орудия с их расчетами, но солдаты, обслуживавшие оставшиеся орудия, продолжали сражаться. Дежурный офицер, капитан Э. К. Брэдбери, был смертельно ранен, но до самой смерти корректировал огонь. Его и двоих из четырех солдат, продолжавших стрельбу, наградили Крестом Виктории: три Креста Виктории за несколько минут! «Для кавалериста Первой мировой войны, – писал генерал Спирс, – история батареи «L» при Нери была тайной, скрытой глубоко в сердце, данью любви и уважения любимой артиллерии на гужевой тяге и артиллеристам, никогда не подводившим его в сражении. Благодаря действиям капитана Брэдбери у Нери 4-я немецкая кавалерийская дивизия была практически уничтожена и не смогла участвовать в решающей битве, которая была еще впереди.

Во время англо-французского отступления к Марне в небе над Парижем появился немецкий самолет, сбросивший несколько бомб и листовки, сообщавшие о поражении французских и российских войск. После этого десятки тысяч парижан на автомобилях, поездах и речном транспорте бежали из города в южном и западном направлении, а тем временем с севера в столицу прибывали тысячи бельгийских беженцев. На главных бульварах, ведущих в Париж, срубили почти все деревья, чтобы построить баррикады и укрепить окопы. Даже правительство, не склонное прислушиваться к общественному мнению, 2 сентября переехало в Бордо. Это поспешное бегство подлило масла в огонь, ускорив исход жителей из столицы.

Из трех миллионов парижан более миллиона покинули город. Между тем жители Брюсселя в полной мере столкнулись с жестокой реальностью оккупации в тот день, когда вновь назначенный губернатор, немецкий фельдмаршал барон фон дер Гольц, издал указ, оправдывавший «суровой военной необходимостью» то, что наказанию за враждебные действия подлежит не только виновный, но и невиновные.

Той же «суровой необходимостью» немцы, очевидно, руководствовались и во Франции, когда, захватив древний Санлис в 47 километрах от Парижа, взяли в заложники мэра, Эжена Одена, и шестерых жителей и расстреляли их в поле в окрестностях города. Кроме мэра, жертвами этой карательной операции стали кожевник, извозчик, официант, шофер, помощник пекаря и резчик по камню. В городском совете висела картина XIX в., изображавшая расправу арманьяков над четырьмя заложниками, когда пятьсот лет назад, в 1418 г., город был осажден бургиньонами[30]. В путеводителе Мишлен от 1917 г. в связи с битвой на Марне говорится: «Прошло пять веков, но, судя по всему, отношение германцев к заложникам со времен Средневековья не изменилось».

1 сентября за час до полуночи французское Верховное командование получило от военной разведки бесценные документы с исчерпывающими сведениями относительно направления готовящегося наступления 1-й германской армии. Немецкий офицер, ехавший на автомобиле из штаб-квартиры фон Клюка в штаб своей дивизии, ошибся дорогой, натолкнулся на французский патруль и был убит. Его вещевой мешок с едой, одеждой и окровавленными документами доставили офицеру военной разведки, полковнику Фагальду, который обнаружил среди бумаг карту, где не только указывалось точное расположение сил фон Клюка, что само по себе имело огромную ценность, но также карандашом были намечены линии наступления, назначенного на следующий день. Атака планировалась не на юг, где базировалась 6-я французская армия Монури, и не в направлении Парижа, а на юго-запад, в направлении сил Британского экспедиционного корпуса и реки Марны.

Основное направление запланированного на следующую ночь немецкого наступления проходило через деревню Лонпон, по незащищенному участку между Британским экспедиционным корпусом и 5-й французской армией Ланрезака. Точки соприкосновения двух армий всегда остаются их слабым местом. Так благодаря счастливой случайности англо-французское командование обрело настоящее сокровище. Теперь французы точно знали, куда следует направить 4-ю армию, которой так и не пришлось защищать Париж от прямой атаки.

Британский экспедиционный корпус вышел к Марне 2 сентября. «Боевой дух армии восстановлен, – писал в дневнике генерал Смит-Дорриен, – и укрепляется с каждым днем, все только и ждут приказа двигаться вперед и атаковать врага, но, учитывая текущее отступление французской армии, это невозможно». Принимая во внимание стремительность и непредсказуемость германского наступления, никто не удивился, когда 2 сентября немецкий кавалерийский патруль захватил в плен Артура Мура, корреспондента Times, чей репортаж об отступлении с Монса так взбудоражил Великобританию[31].

На следующий день Британский экспедиционный корпус пересек Марну, взорвав за собой все мосты. За тринадцать дней британцы отступили примерно на 240 километров, что, казалось бы, оправдывало выпад кайзера в адрес «презренной маленькой» армии Френча. Но на протяжении всего отступления британские войска сражались, выдержав десятки арьергардных боев. На сон оставалось не больше, а иногда и меньше четырех часов, и солдаты так измучились, что один из офицеров сказал о них: «Я и представить не мог, что человек может быть таким усталым и голодным и при этом оставаться живым». Другой офицер, лейтенант Джордж Рупелл, впоследствии награжденный за храбрость Крестом Виктории, писал в своем дневнике о людях, «физически ослабевших от длительных переходов и морально – от вечного напряжения, которое они испытывали, постоянно находясь в пределах досягаемости огня противника». Рупелл добавил: «Не приходится удивляться, что в таких условиях бывают случаи паники и потери самоконтроля».

3 сентября в Северном море германская субмарина U-21 потопила британский крейсер «Пасфайндер», первый боевой корабль, подбитый торпедой: погибло 259 моряков. Подводные лодки, обладавшие перед надводными судами тем преимуществом, что могли атаковать и отступить необнаруженными, стали на этой войне новым оружием. Германия планировала использовать подводный флот для уничтожения боевых и торговых кораблей союзников, одновременно ослабляя и деморализуя противника. Существовавшие способы борьбы с подлодками включали таран, атаки надводных судов, глубинные бомбы, минные поля и даже воздушные атаки. Все это становилось возможным благодаря дешифровке перехваченных немецких радиограмм, в чем британцы уже тогда заметно преуспели. И все же германские подлодки продолжали бесчинствовать до последних дней войны, нанося огромный ущерб морским поставкам союзников.

В тот день, когда немцы одержали свою первую победу под водой, лейтенант Далримпл-Кларк выполнил первый британский бомбардировочный налет на наземную цель у французско-бельгийской границы. Согласно официальному рапорту, он «сбросил одну бомбу примерно на сорок немцев, и было очевидно, что многие пострадали». Другие летчики, работая в тесной связке с батальонами бронированных автомобилей, терроризировали германские военные патрули, курсировавшие вдоль шоссе. Британский консул в Дюнкерке докладывал в Лондон, что такие комбинированные атаки добивались «невероятных успехов» в дезориентации германского наступления.

Бельгийцы столь же успешно использовали эскадроны бронированных автомобилей, причем их бронемашины были схожи с немецкими не только наличием брони: и те и другие были оснащены пулеметом Льюиса, который сконструировал американец, майор Исаак Ньютон Льюис (его отец явно предвидел, что сыну суждено стать талантливым изобретателем). Льюис продал свой пулемет Бельгии и Германии только после того, как его неоднократно отвергали в США. Пулемет мог делать от 100 до 500 выстрелов в минуту. После одного боя в Бельгии Александер Повелл вспоминал: «Я видел, как поток пуль из такого пулемета буквально скашивал деревья толщиной в человеческое бедро».

3 сентября германская армия была всего в 40 километрах от Парижа. В тот день в деревне Барон 49-летний композитор Альберик Маньяр забаррикадировался в собственном доме, открыл огонь по немецким солдатам, приказавшим ему выйти, и убил одного из них. Дом обложили соломой и забросали гранатами, и Маньяр погиб в огне. Деревню разграбили, как и захваченное в тот же день соседнее селение Эрменонвиль, где в 1778 г. умер философ Жан-Жак Руссо.

3 сентября немецкие конные патрули добрались до Экуана всего в 13 километрах от Парижа, который замер в ожидании германского наступления. В тот же день стало известно, что на северо-западе немецкие подразделения достигли Сены, взорвав мост в Понтуазе. Парижане, опасаясь, что город бросят на произвол судьбы, как Брюссель две недели назад, погрузились в уныние. Но 3 сентября военный комендант города генерал Галлиени заявил: «Я получил приказ защищать Париж от захватчиков, и я выполню его до конца».

В защите Парижа Галлиени рассчитывал на поддержку вновь сформированной армии под командованием генерала Монури, которая в ожидании решающего наступления закреплялась на местности по периметру. Но немцы угодили в ловушку, возникшую в результате французского отступления, увлекшего их на восток от Парижа и на юг от Марны, так что их линии связи и снабжения оказались сильно растянутыми. В погоне за отступающими англо-французскими армиями немцы, следуя вдоль Марны, удалились от Парижа и упустили шанс захватить столицу. 4 сентября к югу от Марны англо-французские силы приготовились к сражению. «Было решено, что сегодня мы отступим к Сене километров на двадцать, чтобы воспользоваться ночной темнотой, скрывающей наши передвижения, – записал в дневнике Смит-Дорриен, – а также избежать палящих солнечных лучей, изнуряющих людей и лошадей».

Были и другие факторы риска: по словам Смит-Дорриена, «отступление всегда опасно: дисциплина слабеет, к тому же в пути возникает много возможностей для бессмысленных драк и грабежа. Сегодня вечером пять человек предстанут перед трибуналом. Потери среди старшего и младшего офицерского состава в некоторых частях чрезвычайно усложняют поддержание дисциплины, особенно когда вокруг столько соблазнов – гостеприимных деревенских жителей и опустевших домов, полных ценных вещей».

В последующие две недели более 15 000 британских военных были убиты, ранены или взяты в плен. 4 сентября, через месяц после вступления Великобритании в войну, Асквит, произнося речь в лондонской ратуше, заявил, что британцы «не сложат оружия, пока не отомстят за зверства в Бельгии». Эти зверства стали широко известны. Через две недели после речи Асквита Times напечатала слова из письма британского ефрейтора после битвы при Ле-Като: «Немцы не любят холодной стали. Они падали на колени и молили о пощаде, но у нас кровь кипела из-за того, как они поступали с мирными жителями, и мы не знали милосердия».

Амьенский репортаж об отступлении британских войск из Монса на следующей неделе получил в Великобритании широкий резонанс. 5 сентября Уинстон Черчилль, и сам в прошлом военный корреспондент, писал владельцу газеты: «Думаю, вы должны были понимать, какой вред причинила воскресная публикация в Times. Еще ни разу ни у одного военного корреспондента мне не приходилось читать такого панического бреда, и теперь благодаря авторитету Times он обратится в оружие против нас для любого колеблющегося государства». По просьбе премьер-министра Черчилль выпустил специальное коммюнике, обнародовав подробности отступления и постаравшись успокоить британскую общественность. «Очевидно, что наши солдаты имеют моральное превосходство над немцами, – писал Черчилль. – Они прекрасно осознают, что, несмотря на неравенство сил, окончательный результат не вызывает сомнений». В анонимном коммюнике не упоминалось, что «неравенство сил» было неизбежно при существовавшей в Британии системе комплектования армии на добровольной основе. Но за три года до начала войны Черчилль составил для Комитета обороны документ, подробно расписав, как будет разворачиваться германское наступление во Франции и как оно, постепенно замедляясь, захлебнется на сороковой день.

Тридцать три дня немецкие войска непрерывно наступали. Они продвигались пешком, с тяжелыми вещмешками, оружием и снаряжением. Но время шло, расстояния увеличивались, и наступление начало выдыхаться. Снабжение вызывало все больше трудностей. Чтобы отремонтировать разрушенные противником железнодорожные линии в Бельгии и Северной Франции, привлекли 26 000 немецких железнодорожных рабочих, но контролировать их работу со временем стало практически невозможно. К началу сентября из 4000 удалось восстановить всего 500–650 километров бельгийской железнодорожной сети. Но в тот месяц наибольшую опасность для боевых действий представляло все возраставшее расстояние между станциями, куда по железной дороге прибывали боеприпасы, и ушедшими далеко вперед 1-й и 2-й армиями. На 25 августа расстояние между станцией снабжения 2-й армии и линией фронта составляло около тридцати километров. Перевозки были сопряжены с большими трудностями, дороги забиты транспортом, длинные составы с грузами приходилось перегружать в грузовики и повозки на гужевой тяге. Ко 2 сентября расстояние возросло почти до 150 километров, а к 4-му превысило 160 километров. Участок железной дороги между Льежем и Ансом, по которому шли составы, снабжавшие 1-ю армию, был особенно сложным: таким крутым, что каждый поезд тянули и толкали целых четыре локомотива. В самом Льеже, через который проходили все поезда с грузами для 1-й и 2-й армии, часто образовывались заторы. На юг от Шарлеруа имелись только две железнодорожные линии, по которым проходили поставки для 2-й армии, обе одноколейные.

Проблемы со снабжением только усугублялись, к тому же на боевом духе немцев не могло не сказаться сопротивление, с которым они ежедневно сталкивались: бои не прекращались даже во время отступления противника. При этом никто из них не подозревал, что контрнаступление неизбежно. Как писал позднее германский офицер, «продолжающееся отступление французов воспринималось как должное. Ни один из пленных не предупредил нас ни единым словом, ни одна газета не намекнула».

Битва на Марне началась 5 сентября. «Сейчас, когда вот-вот начнется сражение, от которого зависит судьба Франции, – заявил Жоффр, выступая перед солдатами, – всем нам следует помнить, что время оглядываться назад прошло; каждое усилие должно быть направлено на наступление и на то, чтобы отбросить врага назад. Войска, которые больше не могут наступать, обязаны любой ценой удерживать захваченные позиции, и лучше умереть, чем пропустить врага». Речь заканчивалась словами: «В сложившихся условиях я не потерплю слабости». На британском участке фронта царило то же чувство исключительной важности этого момента. «Я побывал в расположении частей и видел, как все рады тому, что им придется двигаться вперед, а не назад», – в тот же день записал Смит-Дорриен в своем дневнике.

Ближе всего к Парижу, между Сеной и Марной, находился Британский экспедиционный корпус. Германские приказы звучали лаконично: «Если встретите британцев, они должны быть отброшены». Но именно британцы отбросили немцев и в тот день, и в восемь последующих. Кавалерия быстро наступала на север, вести разведку помогали велосипедные патрули и аэропланы. Пехоту, следовавшую за конными войсками, поразило отсутствие сопротивления со стороны противника. «Вдохновляющие признаки того, что враг деморализован, виднелись повсюду, – вспоминал генерал Эдмондс. – Вдоль дорог валялись пустые бутылки, и местные жители говорили, что среди немцев много пьяных. В самом деле, британские ездовые, проверяя окрестные стога, обнаружили в окрестных стогах мертвецки пьяных немецких солдат, прятавшихся под слоем сена.

5 сентября, когда началась битва на Марне, журнал London Opinion опубликовал графический портрет лорда Китченера: рукой в перчатке военный министр указывал на зрителя, а подпись гласила:

> ТВОЕЙ СТРАНЕ НУЖЕН

> ТЫ

Плакат, нарисованный Альфредом Литом, был подготовлен во время отступления из Монса. Позднее его напечатали десятитысячным тиражом, по настоянию Китченера срочно добавив: «Боже, храни короля». Питер Симкинс, историк вербовочной кампании, символом который стал этот плакат, позже писал: «Нельзя отрицать, что этот плакат – возможно, самый узнаваемый в истории, но, как бы грубо это ни прозвучало, его повсеместное распространение во всех возможных формах не остановило падение числа добровольцев».

Хотя воззвание Китченера впервые появилось в то время, когда Британия была потрясена отступлением и тяжелыми потерями, публика следила за успехами британских войск во Франции с быстро возродившейся уверенностью, гордостью и ощущением морального превосходства. Этими чувствами проникнуто стихотворение, которое 5 сентября написал весьма уважаемый романист и поэт Томас Гарди:

Мы верим душой и сердцем,
Что праведных ждет победа.
Пусть хвастаются бахвалы,
Прах поедая земной,
А мы на полях сражений
Душой не скорбим и верим,
Что правых победа ждет.

Среди войск, вступивших в бой с немцами 5 сентября, было 5000 марокканцев под командованием 103 французских офицеров. Соседний французский батальон получил приказ атаковать, чтобы ослабить натиск врага на марокканцев, готовых к отступлению. Капитан, который повел батальон в атаку, был убит, как только под непрерывным пулеметным огнем вывел солдат на изрытую снарядами ничейную землю. Занявший его место лейтенант Шарль де ла Корнийер послал их вперед, туда, где они могли залечь в укрытие и отстреливаться. Когда его люди заняли все обнаруженные укрытия, он остался стоять. Отдав приказ «На 450 метров, самостоятельный огонь!», де ла Корнийер упал. Сержант, который пытался ему помочь, погиб на месте. Услышав крики «Лейтенант убит, лейтенант убит!» и заметив признаки паники, лейтенант сумел подняться на колени и прокричал: «Да, лейтенант убит, но вы держитесь!» Солдаты пошли в наступление. Убедившись в этом, де ла Корнийер умер. Его выкрик вскоре стал боевым кличем французских патриотов.

Следующие двенадцать дней марокканцы, на помощь которым спешил лейтенант де ла Корнийер, отражали немецкие атаки бок о бок с французами. Как и другим участникам этой битвы, успех достался им дорогой ценой. На поле боя пали сорок шесть офицеров и более 4000 солдат: потери составили 85 % всех, кто участвовал в сражении. Но исход битвы определили не людские потери, а маневренность войск. 6 сентября адмирал Тирпиц забил тревогу: «Нам не удалось окружить и взять в плен значительные группировки противника, в результате чего французская армия благодаря своей железнодорожной сети постоянно меняет позиции». В тот день генерал Монури, ожидавший немецкого наступления в окрестностях Парижа, двинулся на восток от своих траншейных укреплений, чтобы атаковать немецкий правый фланг на реке Урк. Стремительное передвижение его армии и яростная атака вынудили немцев оттянуть значительные германские силы от главного сражения на Марне.

Чтобы отразить их контратаку, Монури запросил у Галлиени подкрепление. В Париж из Туниса только что прибыли два пехотных полка зуавов, и Галлиени реквизировал более 2000 парижских такси, чтобы отправить их на поле боя. Как сказал командующий 1-й германской армией генерал фон Клюк, «существовал всего один генерал, который в нарушение всех правил решился вступить в бой так далеко от базы, и, к несчастью для меня, это был Галлиени».

Битва на Марне продолжалась четыре дня. Она ознаменовала провал плана Шлиффена и положила конец надеждам Германии на быструю победу на Западном фронте. В боях участвовало невероятное количество войск: 1 275 000 немцев против 1 000 000 французов и 125 000 британцев. Жестокость боевых действий отражала решимость англо-французских сил повернуть отступление вспять. В бою у фермы Гебарре французам удалось выбрать для пулемета такую позицию, что он с расстояния 450 метров держал под обстрелом всю траншею, вырытую немцами ночью. Несколько попыток немцев сдаться были проигнорированы. Когда французы наконец прекратили огонь, шесть немецких офицеров и 87 солдат сдались в плен. В траншее осталось более 450 убитых и раненых.

7 сентября британцы продолжали наступать и, надеясь на короткую передышку, смотрели на север, «настроенные весело и решительно, – писал штабной офицер сэр Фрэнк Фокс. – Нас вдохновляло то, что и для нас пришло время гнать немцев». Но в наступлении смерть устанавливала свои правила игры. В тот день во время перестрелки погиб второй лейтенант Бойд, всего несколько часов назад прибывший из Великобритании. По словам Фокса, «в этот ранний период войны смерть молодого офицера, едва успевшего осознать заветное желание солдата – в бою защищать свою родину, – стала для его товарищей настоящей трагедией. Со временем эта потеря, как и многие другие, только укрепила их решимость…»

Как в отступлении, так и в наступлении британские потери исчислялись тысячами. На монументе в Ла-Ферте-су-Жуар высечены имена 3888 британских солдат, погибших в Монсе, Ле-Като, на Эне и Марне, чье место захоронения неизвестно. В бою их тела были изувечены до такой степени, что их не удалось опознать. Среди имен на монументе в Ла-Ферте-су-Жуар есть и имя рядового Томаса Хайгейта, однако он не пал в бою, а был казнен по приговору военного трибунала. Его нашли в Турнане, к югу от Марны, в амбаре в поместье барона Эдуарда де Ротшильда. Хайгейт был в гражданской одежде, рядом лежала его униформа. На вопрос лесника, который его обнаружил, он ответил: «Я просто хочу убраться от всего этого подальше и не вижу другого способа». К несчастью для Хайгейта, лесник оказался англичанином и бывшим солдатом.

Рядовой Хайгейт был передан британским военным властям, и трибунал в составе полковника, капитана и лейтенанта судил его за дезертирство. Его приговорили к смерти и расстреляли. В завещании, написанном на последней странице армейской расчетной книжки, он оставлял все, чем владел, своей девушке в Дублине. В опубликованных армейских документах он назван «скончавшимся от ран». В тот день рядовой Хайгейт был не единственным британским солдатом, погибшим не на поле боя. 7 сентября Смит-Дорриен записал в дневнике: «Жаль говорить об этом, но сегодня двоих наших придется расстрелять – одного за дезертирство, другого за грабеж».

Что бы ни заставило Хайгейта дезертировать – невроз военного времени, усталость или страх, это не стало ему оправданием. Впрочем, после любой битвы некоторые солдаты утрачивали способность сражаться дальше. Когда немцы на Марне начали отступать, некоторые из них также потеряли волю к борьбе. Один германский офицер докладывал начальству о «панике за линией фронта».

7 сентября кайзер находился в зоне боевых действий, но сопровождавший его полковник во время начавшегося артиллерийского обстрела испугался, что французский кавалерийский патруль прорвет уже ослабевшую оборону и захватит Верховного главнокомандующего в плен. Кайзер покинул район военных действий. В тот же день артиллерия 9-й армии Фоша отбила контратаку, предпринятую прусской гвардией. «Огонь французской артиллерии возымел неожиданный эффект. Атака захлебнулась в самом начале. 7 сентября стало самым неудачным днем с самого начала войны», – пишет официальный немецкий историк. Тогда же генерал Мольтке, потрясенный кровопролитием, свидетелем которого он стал за первый месяц войны, писал жене: «При одной мысли об этом меня переполняет ужас, и то, что я чувствую, помогает мне понять, что я должен сделать в ответ». В Германию было послано и предупреждение более практического свойства. «Сейчас уже очевидно, что Британия перевозит многочисленные войска из Азии», – 7 сентября писал домой адмирал Тирпиц, хотя корабли, которыми он командовал, никак не сумели этому помешать.

Уверенность британцев и французов продолжала крепнуть. 8 сентября штабной офицер сэр Джон Френч писал родным в Лондон: «Похоже, что напор захватчиков уже ослабел, хотя до генерального сражения дело так и не дошло. Ясно, что они растеряли запал и растратили силы, немного не дотянув до финиша». Впрочем, изменчивая военная удача в тот день была на стороне противника: внезапная атака немецкой пехоты без всякой артподготовки застала врасплох три дивизии 9-й армии Фоша и одну дивизию из его резервов. Они отступили назад, оставив далеко позади деревню Фер-Шампенуаз, причем передовой эшелон штаба Фоша вблизи селения Плер оказался почти на линии фронта. Это единственный случай, когда французам пришлось уходить от преследования, удалившись на 10 километров от своих ночных позиций, прежде чем они смогли остановиться и перегруппироваться.

Немцы, даже не подозревая, как далеко отошел противник, заняли французские позиции и окопались, несколько отрядов вышли на опустевшие улицы Фер-Шампенуаз. Ничего не было сделано, чтобы развить утренний успех. Лиддел Гарт в биографии Фоша отмечает: «По сути, «победоносные» германцы, словно мертвецки пьяные, кое-как брели вперед и никак не могли прояснить ситуацию Верховному командованию, если не считать докладов о «сильнейшем изнеможении».

Фош предпринял немедленные действия для ликвидации прорыва, возникшего в результате немецкого контрудара. Предпринятая им контратака вызвала панику среди отступающих немцев. Недавняя их атака была частью плана, призванного облегчить немецкое отступление. Понимавший это Фош ночью 8 сентября отправил Жоффру доклад: «Положение превосходное. Атака против 9-й армии показала, что можно не сомневаться в том, что правый германский фланг отступит». Это уверенное высказывание позднее превратилось в легендарную фразу: «Мой центр сдает, правый фланг отступает, положение превосходное. Я атакую».

В тот же вечер генерал фон Клюк едва не был взят в плен эскадроном французских кавалеристов, которые проникли за линию фронта и, атаковав немецкую воздушную базу к югу от Ла-Ферте-Милон, двинулись к его штаб-квартире. «Все члены штаба схватились за винтовки, карабины и револьверы, – вспоминал он четыре года спустя, – чтобы отразить возможное нападение французской кавалерии, вышли наружу и залегли, образовав длинную линию огня. Сумеречное вечернее небо, покрытое алыми облаками, отбрасывало причудливый отсвет на эту необычную маленькую боевую группировку». Узнав, что французский эскадрон удалось отбросить, фон Клюк ответил: «Эти дерзкие всадники упустили великолепный приз!»

Благодаря ночной атаке 8 сентября 5-я французская армия, которой на протяжении длительного отступления из Бельгии командовал Ланрезак, захватила деревню Марше-ан-Бри. Новый командующий, генерал Франше д’Эспере, намеревался добиться решающего перевеса над фон Бюловом. Чтобы сразиться с д’Эспере, фон Бюлов оставил Монмирай и двинулся на Париж. Новая линия фронта, пролегающая с севера на юг через Марньи и Ле-Ту-Троне, открыла для французов дорогу к Марне. Отрезанный от фон Клюка и 1-й армии, фон Бюлов отдал приказ отступать за Марну.

На фоне трудностей, с которыми столкнулись немцы, яростное стремление Фоша к наступлению, хотя в реальности его возможности нередко были ограничены осторожностью и перегруппировками, уже жило по своей собственной логике. 9 сентября, когда часть войск его вновь отступила под натиском очередной немецкой атаки, он выступил с поистине впечатляющим заявлением. «Я прошу каждого из вас стоять до конца, с упорством, которое, безусловно, присуще нашему народу в моменты страшных испытаний. Смятение в рядах врага – вот залог нашей победы. Если мы, не жалея сил, завершим начатое нами, то несомненно остановим продвижение врага и вышвырнем его вон с нашей земли. Но нельзя забывать, что успех ждет того, кто продержится дольше. На чаше весов – честь и безопасность Франции. Еще одно усилие, и победа останется за нами».

Французское отступление продолжалось всего несколько часов. Один из офицеров сказал Фошу: «Все, независимо от звания, обсуждают только отступление». В этот переломный момент командующий резервной 9-й армией, генерал Эйду, убеждал Фоша, что теперь уже поздно надеяться на организованное отступление. Фош ответил: «Вы говорите, что не можете ни выстоять, ни отступить, значит, нам остается одно – атаковать». Атаку назначили на ближайшие два с половиной часа «при любых обстоятельствах», но измученные французские войска избежали этого испытания. Четырьмя часами раньше германское наступление было прекращено по приказу генерала фон Бюлова об отступлении: четыре британские дивизии уже продвигались через разрыв, образовавшийся между его армией и армией фон Клюка.

Немецкое отступление ознаменовалось проявлениями жестокости и насилия по отношению к мирным жителям. 9 сентября, покидая деревню Варед на северном берегу Марны, немцы взяли в заложники двадцать стариков вместо двадцати раненых, оставленных в городской ратуше. Трое сбежали, семерых убили на марше. 77-летний Журден и 78-летний Мильярде от усталости потеряли сознание, и их пристрелили. Когда 67-летний Мениль упал, ему проломили череп прикладом винтовки. Во время освобождения Сомпюи в дом 70-летнего Жакмена, оказавшегося пленником и регулярно подвергавшегося побоям немецкого офицера, попал артиллерийский снаряд. Офицер погиб, но Жакмен в результате жестокого обращения скончался через два дня после освобождения городка. Эти случайные жертвы жестокости в ходе войны со временем превратились в миллионы погибших. Во время освобождения того же Сомпюи к югу от Марны одиночный немецкий снаряд убил командиров двух французских бригад, генерала Барбада и полковника Амона.

9 сентября отступавшие немцы пересекли Марну, а 13-го Эну: таким образом, с начала битвы все немецкие войска отошли назад на 96 километров. Больше они не подходили так близко к французской столице до самого лета 1940 г., когда жажда реванша и воздушные налеты добились успеха там, где расчет и стратегия потерпели поражение. И тогда совсем другое правительство, которое сбежало в Бордо, запросило перемирия. Но в 1914 г. такого быть не могло. В тот момент, когда французское правительство собиралось вернуться в столицу, немецкой армии, рассчитывавшей обойти противника с фланга, самой зашли во фланг. Французские и британские силы рвались на север, к побережью Ла-Манша, чтобы предотвратить немецкий прорыв на запад и не позволить врагу отрезать британцев от путей подвоза через Ла-Манш.

Операция «Бег к морю» стала второй фазой войны на Западе. Сэр Джон Френч предупреждал Лондон, что не следует недооценивать военную мощь Германии. «В любом случае нельзя забывать о том, что это прекрасно подготовленные солдаты под командованием лучших офицеров, – писал он Китченеру 7 сентября, во время немецкого отступления. – Все их передвижения отличаются слаженностью, целесообразностью и взаимной поддержкой, а для того, чтобы преодолеть усталость, которую они сейчас испытывают, им необходима железная дисциплина».

В свою очередь, немцы готовы были признать силу своих противников, которых еще недавно так презирали. «Из кустов вдоль реки, – писал во время отступления немецкий офицер, – появилась вторая стрелковая цепь, растянувшись с интервалами не меньше десяти шагов. Наша артиллерия бабахнула и задела, как и следовало ожидать, не более одного человека. Между тем вторая линия держала строй, наступая все ближе. Через двести метров вышла третья цепь, потом четвертая. Наша артиллерия палила как безумная, и все мимо. Пошла пятая, затем шестая волна, держа правильную дистанцию и четкие интервалы между стрелками. Это было великолепно, все мы невольно пришли в восхищение. Забавные фигурки в хаки уже заполнили равнину и подбирались все ближе».

«Уже пять дней мы преследуем противника, который раньше преследовал нас, – 10 сентября писал другу сэр Джон Френч, – и для немцев наступил настоящий ад. Каждый день мы берем в плен несколько сот человек, отрезаем массу транспорта и захватываем десять-двенадцать орудий, а земля усеяна мертвыми и ранеными немцами. Примерно то же было и вчера, и позавчера. Но все это пустяки по сравнению с их потерями после гораздо более серьезных столкновений с 5-й и 6-й французскими армиями. Они в самом деле спасаются бегством, а мы их догоняем».

Чуть позже во время немецкого отступления Фош, войдя в Фер-Шампенуаз, обнаружил, что застиг противника врасплох после ночи беспробудного пьянства. «Там была такая попойка, что сотни немцев вповалку отсыпались прямо в винных погребах. Несколько человек, как кошки, убегали по крышам, пока их не снимали пули». Добираясь до линии фронта на лошади, брошенной немцами при отступлении, Поль Маз заметил двух всадников, которые неожиданно свернули в его сторону. «Я разглядел немецких солдат на черных конях. В оцепенении я ждал, взведя карабин, но при виде меня они подняли руки. Они заблудились и искали, кому бы сдаться».

Вскоре после этой встречи Поль Маз приехал в замок, над которым развевался флаг Красного Креста. «Французские военные врачи в залитых кровью фартуках курили, с видимым удовлетворением глядя на пленных. Сотрудники германского Красного Креста переносили на телеги раненых, лежавших на носилках на каждой ступени широкой мраморной лестницы. Перевязочного пункта здесь не было – любая медицинская помощь оказывалась на скорую руку. Конвой из частных автомобилей с английскими ранеными проследовал по дороге в замок Ротшильда в Шантийи, превращенный в госпиталь».

8 сентября на мёзском участке фронта началась осада форта Труайон в 16 километрах на юг от Вердена. Пять дней подряд немцы подвергали его интенсивному артиллерийскому обстрелу. Дважды они «именем кайзера» призывали форт сдаться. Когда защитники ответили «ни за что», немцы за полчаса выпустили по ним 236 артиллерийских снарядов: в общей сложности они израсходовали 10 000 снарядов. Двадцать два человека были засыпаны обломками и погибли, когда снаряд попал в перекрытие узкого подземного хода, по которому они пытались достичь основных сил защитников. Единственный отряд пехоты численностью 472 человека под командованием капитана Туссена с дюжиной артиллерийских орудий и двумя пулеметами пять дней удерживал форт, но в конце концов потерпел поражение. Французское Верховное командование приняло решение организованно вывести войска из Вердена, но командующий местной армией генерал Саррайль проигнорировал приказ и продолжал защищать город и его укрепления.

Триумфальный захват Парижа, на который рассчитывала Германия, так и не состоялся, и в последующие четыре года немцы сражались на Западном фронте, в августе 1918 г. так же надеясь на победу, как и в августе 1914 г. Но надежды, которые они лелеяли в прошедший месяц – одним мощным ударом разгромить Францию, чтобы затем развернуть всю свою военную мощь против России, рухнули раз и навсегда. Война быстрых побед обратилась стратегией прошлого и мечтой о будущем. Германия осознала, что ей придется сражаться на два фронта, на Западе и на Востоке, в постоянной опасности. Франции предстояло сражаться на своей земле, России – отвоевывать свои территории на западе, а Австрии – на востоке. До Рождества оставалось еще три с половиной месяца, но каждое государство, принимавшее участие в войне, должно было искать новые стратегии и даже новых союзников.

### Глава 5
Зарываясь в землю: начало траншейной войны

##### Сентябрь – октябрь 1914 г.

Пока немцы отступали от Марны, распростившись с надеждами на быструю победу на Западе, австрийцы пытались устоять под натиском русских, стремившихся отбросить их за границы Галиции. 10 сентября 1914 г., когда Жоффр со словами «Пехота несет победу на своих ногах» отдал приказ о преследовании немцев на север от Марны, под Красником, у самой границы русской Польши, русские одержали победу над значительными австрийскими силами, вторгшимися на их территорию. На юге, в австрийской Галиции, победа русских вынудила Конрада отдать приказ об отступлении. «Сегодня рано утром мы оставили корабль со всем, что на нем было, – писал 13 сентября Людвиг Витгенштейн в своем дневнике. – Русские наступают нам на пятки. Пережил ужасные события. Не спал уже тридцать часов, очень ослабел и не вижу никакой надежды на помощь извне».

Пора быстрых побед миновала, и каждая воюющая сторона стремилась разжечь недовольство на территории противника. Надеясь нанести вред Великобритании, немецкий военный атташе в Вашингтоне, Франц фон Папен (в 1932 г. он стал канцлером Германии, а в 1933 г. – первым вице-канцлером Гитлера), 13 сентября переговорил с бывшим британским дипломатом, сэром Роджером Кейсментом, рассчитывавшим на помощь Германии в борьбе за независимость Ирландии. Кейсмент предложил немцам создать Ирландскую бригаду, которая сражалась бы на стороне Германии. «Они хотят этого сильнее, чем когда-либо, – на следующий день писал он другу, – потому что понимают, какое моральное значение это может для них иметь». Германия сражалась бы за ирландский народ, как Британия сражалась за Бельгию.

Чтобы приблизиться к осуществлению этой цели и заручиться немецкой поддержкой национального восстания в самой Ирландии, Кейсмент под чужим именем отправился из Нью-Йорка в Германию. Через три недели после прибытия он убедил правительство Германии сделать официальное заявление, что, «если в ходе этой великой войны, к которой Германия не стремилась, судьба однажды приведет немецкие войска к берегам Ирландии, они высадятся там не как армия захватчиков, чтобы грабить и разрушать, но как силы государства, руководствующегося доброй волей по отношению к стране и народу, которому желают исключительно национального процветания и свободы».

Если ирландские солдаты никогда не собирались воевать на стороне немцев как своих защитников или освободителей, то поляки с самого начала войны сражались бок о бок с австрийцами в надежде, что победа над Россией приведет к восстановлению польской нации. Австрийцы убеждали бойцов Польского легиона под командованием Пилсудского, что они могут стать предшественниками польской национальной армии. В свою очередь, русские, чтобы помешать Австрии привлечь поляков на свою сторону, внушали тем из них, кто являлся российским подданным, что польские национальные устремления останутся в выигрыше от победы России. Из поляков, сражавшихся в составе польских частей русской армии, был создан добровольческий Пулавский легион. За этим последовало создание Польской пехотной бригады. Еврей сражался с евреем (как в случае Витгенштейна в составе австрийской армии и еврейских солдат в российских войсках, теснивших его к западу), а поляк с поляком.

Позднее немцы создали польское подразделение для защиты польской территории, отвоеванной у России. С другой стороны, польские солдаты, воевавшие в рядах немецкой армии и взятые в плен на Западном фронте, составили костяк польской армии, сражавшейся бок о бок с союзниками. Канада также способствовала вступлению поляков в специально созданные польские подразделения своей армии, позднее то же самое делали американцы. Около двух миллионов поляков сражались в этой войне, 450 000 погибло. Трагедию польского народа воспел в сентябре 1914 г. поэт Эдуард Слонский:

Мой брат, судьба лихая
нас разделяет вновь —
смерть косит, вылетая
из двух враждебных рвов.
Под стон, под гром орудий,
в неистовстве атак,
в окопах гибнут люди —
я враг твой, ты – мой враг![32]

Слонский был, однако, уверен, что, несмотря на трагедию братоубийства, в будущем для Польши не все потеряно.

Я будущее провижу:
Пусть каждый из нас падет,
Но та, что не погибла,
На нашей крови взойдет.

Надежду в сердца представителей национальных меньшинств можно было вселить самыми необычными способами. На Восточном фронте первым Георгиевским крестом – эквивалентом Креста Виктории в Великобритании, вручавшимся царем за исключительную храбрость на поле боя, – был награжден еврей Лев Оснас.

Как писала британская Yorkshire Herald, своей храбростью в бою Оснас «заслужил свободу для российских евреев. Он обеспечил своим соплеменникам право становиться офицерами русской армии и флота, что доселе было немыслимо, и вызвал восхищение российского правительства, провозгласившего, что отныне евреи в Российской империи будут пользоваться всеми гражданскими правами». Газета комментировала: «Разумеется, ни один из награжденных Крестом Виктории не добивался таких невероятных результатов!» На самом деле российские евреи во время войны не получили гражданских прав, не избежали они и частых погромов, которые учиняли русские крестьяне и горожане, видевшие в них козлов отпущения, ответственных за военные неудачи России[33].

Согласно сообщениям, достигавшим Великобритании, Оснас был добровольцем. После призыва Китченера добровольцами пожелали стать очень многие британцы. 12 сентября было объявлено, что за шесть недель, прошедших с начала войны, добровольцами записалось невероятное количество – в общей сложности 478 893 человека. Даже не следуя принятой в континентальной Европе системе обязательной военной службы, Британия создала немалую армию[34].

Многие добровольцы вступали в особые «земляческие батальоны», состоявшие целиком из жителей одного города или из представителей того или иного профессионального круга. Первым стал лондонский «батальон биржевиков», в который за неделю записалось 1600 человек. Многие города вскоре последовали за Лондоном; одними из первых были батальоны бристольцев и ливерпульцев. В Глазго решено было сформировать два батальона, и очень скоро в них записалось столько человек, что хватило бы и на три батальона. Один из них полностью состоял из водителей, кондукторов, механиков и рабочих городского трамвайного депо. Этот батальон, известный как Трамвайный, стал 15-м батальоном Легкого пехотного полка горцев. 16-й практически полностью состоял из действующих и бывших членов городской Бригады мальчиков.

То же самое происходило по всей Британии. Даже лейбористы, выступавшие против войны, поддержали этот подъем добровольческого движения: Рамсей Макдональд, подвергавшийся критике за свои антивоенные высказывания, поддержал призыв к новобранцам в Лестере, своем избирательном округе. В течение месяца было создано пятьдесят «земляческих батальонов». «Армия Китченера» обрела очертания и понемногу готовилась к войне, хотя о ее качестве оставалось только гадать. У профессионального военного, генерала Генри Уилсона, сомнений на этот счет не было: в своем дневнике он назвал добровольцев «смехотворной и нелепой армией». Они станут «посмешищем для каждого солдата в Европе». Немцам для создания армии на основе воинской повинности понадобилось сорок лет «непрерывного труда». «Нам потребуется вечность, чтобы добиться того же усилиями добровольцев».

12 сентября во Франции, после того как двое немецких кавалеристов были убиты французскими солдатами к юго-западу от Реймса, рядом с деревней Буйи, была проведена очередная карательная операция. Возложив вину за смерть кавалеристов на местных жителей, немцы уничтожили деревню. По мере того как немецкое отступление от Марны набирало обороты, бельгийская армия предприняла мощную контратаку в надежде вынудить немцев оттянуть войска от противостояния с британцами и французами в южной зоне конфликта, имевшей решающее значение. К 13 сентября четыре бельгийские дивизии достигли окраин деревни Верде в 30 километрах к югу от Антверпена и примерно в 20 километрах к северу от оккупированного немцами Брюсселя.

Американский журналист Э. А. Пауэлл, наблюдавший за продвижением бельгийских войск к Верде, рассказывал: «Назад, через изгороди, через канавы, по дороге шли бельгийские пехотинцы, припадая к земле, наклоняясь, переходя на бег, пытаясь выжить. То и дело кто-то из солдат спотыкался, словно ушиб палец на ноге, выбрасывал вперед руки и падал головой вперед. Его сразила пуля. Дорога была усеяна синими и зелеными безмолвными фигурами, ими были усеяны и поля. Один человек был ранен, когда пытался пробраться через живую изгородь, и умер стоя, удерживаемый колючими ветвями». Молодой бельгийский офицер, который «безрассудно подставлял себя под пули, пытаясь сдержать отступление своих людей, вдруг развернулся на каблуках, как одна из тех деревянных игрушек, что продают уличные торговцы, а затем рухнул, словно все кости и мышцы разом исчезли из его тела». Неподалеку еще один солдат «лежал с головой в канаве, наполовину заполненной водой. Я видел, как вода постепенно окрашивается красным».

Верде осталась в руках немцев. Вскоре был занят Мехельн в трех километрах к северу, а Лёвен отбит врагом. Немцы со своими австрийскими осадными орудиями теперь могли обратиться к последнему важному бельгийскому городу, все еще остававшемуся под контролем бельгийцев, – портовому Антверпену, где бельгийские войска, еще совсем недавно прошедшие более половины пути к Брюсселю, присоединились к защитникам фортов по всему периметру города.

Несмотря на жестокие неожиданности, поджидавшие командующих силами союзников, они сохраняли оптимизм. 13 сентября, в день поражения Бельгии при Верде, в штабе Жоффра состоялась встреча французских и британских генералов. Ключевым моментом конфликта было продолжающееся отступление немцев от Марны. Шли споры о том, сколько дней потребуется, чтобы оттеснить немецкие армии за германскую границу. Британский генерал, Генри Уилсон, говорил о четырех неделях. Некоторые из французских генералов полагали, что хватило бы и трех. Победа еще могла быть одержана к Рождеству.

Все чаще можно было слышать слова «поражение» и «победа». Популярным стало и слово «потери»: вместе с сопутствующей статистикой оно включало в себя понятия «убитые», «пропавшие без вести» и «раненые». Выражение «тяжелые потери», которая употреблялось в связи практически с каждой победой или отступлением, могло означать сотни, даже тысячи смертей. Газеты всех воюющих государств еженедельно публиковали некрологи офицеров, а также списки убитых, раненых и пропавших без вести. Лишь у немногих читателей не было на фронте знакомых или близких. 13 сентября генерал Фош узнал о смерти и зятя, и своего единственного сына. Они погибли в бою на бельгийской границе тремя неделями ранее. Получив это известие, Фош попросил своих подчиненных на время оставить его одного. Полчаса спустя он позвал их обратно со словами: «Теперь давайте перейдем к делу». Позднее он написал своему ближайшему другу генералу Милле: «Я осторожно сообщил новости жене, она все еще в Плужане. Нужно оставаться безразличным ко всему, но я все равно содрогаюсь при мысли о том, какой трагедией это станет для них, о горе, причиненном моим бедным женщинам. Что до меня, то я пытаюсь ожесточиться, чтобы с честью выполнить свой долг». В том же письме Фош выразил соболезнование самому Милле, чей зять тоже погиб, а дочь умерла от горя, услышав эту новость. Милле после двух этих трагедий не прожил и месяца.

14 сентября генерал Мольтке был отстранен от должности начальника немецкого Генерального штаба. Битва на Марне стала его проклятием всего через шесть недель после начала войны. Один историк описал его как «культурного, чувствительного солдата, который в свободное время любил играть на виолончели, читал Гёте и Метерлинка и интересовался учением Церкви Христа о лечении»[35]. Неудача требовала найти среди высших чинов первого козла отпущения. Мольтке, ознакомившись со списком потерь, счел его недопустимым.

14 сентября был убит лейтенант Сифорт-Хайлендского полка Александер Уильямсон, первый учитель британской частной школы[36], павший на этой войне. В тот же день погиб и Перси Уиндем, внук одного из богатейших людей Великобритании, 1-го герцога Вестминстерского. Тремя днями ранее Уиндем написал матери: «Пришли мне носки и шоколад – это два предмета самой первой жизненной необходимости». Он был убит выстрелом в голову с близкого расстояния, когда вел солдат через деревню Супир.

Лишь немногие солдаты не вынесли напряженных боев. 16 сентября, всего на третий день своей боевой службы, 20-летний британский рядовой Джордж Уорд покинул поле битвы после того, как двое его товарищей были ранены, сказав старшине, что его тоже задело. Шесть дней спустя Уорд вернулся в свой батальон, где было установлено, что он не был ранен. Уорд предстал перед военно-полевым судом. Командир его корпуса, генерал сэр Дуглас Хейг, написал в судебном деле: «Полагаю, что необходимо подать пример, дабы в дальнейшем предотвратить проявления трусости перед лицом врага». Уорд был расстрелян и похоронен на берегу Эны. Как и имя рядового Хайгейта, казненного тремя неделями ранее, его имя высечено в Ла-Ферте-су-Жуар на памятнике солдатам, чье место захоронения неизвестно[37].

Наказанием за дезертирство не всегда была казнь. В тот день, когда Уорда приговорили к смерти, там же и за то же преступление капрал Н. Прайор был разжалован в рядовые и получил два года каторжных работ.

Суровой морали, рожденной на фронте, в тылу сопутствовали растущие жертвенность и аскетизм, о которых британский министр финансов, Дэвид Ллойд Джордж, говорил 19 сентября, выступая перед широкой аудиторией в лондонском Куинс-холле: «Роскошь и праздность, подобно потопу наводнившие нашу землю, наконец отступают, и нам является новая Британия. Наконец мы различаем главное, единственное, что действительно имеет значение, но прежде было скрыто от нас бурным ростом благоденствия». В России то же ощущение уже было выражено в самом начале войны, пусть и в более прозаической форме, в заявлении Социал-демократической партии в Думе. Оно гласило, что «страдания на полях сражений укрепят братство русского народа и приведут к общей цели – освобождению страны от чудовищных оков».

Это морализаторство, будь то «единственное, что действительно имеет значение» или «братство русского народа», следовало подкрепить успехами на поле боя. Между тем уже через семь недель после начала войны прозвучал первый тревожный сигнал: французская армия не могла развить успех из-за нехватки артиллерийских снарядов. 19 сентября Жоффр отправил военному министру Александру Мильерану письмо с просьбой присылать не меньше 50 000 снарядов в день, если он рассчитывает продолжить наступление. Через два дня Мильеран ответил, что обеспечить такой объем поставок он не в состоянии, но надеется, что через три недели сможет присылать по 30 000 снарядов в день. Кроме того, он советовал Жоффру делать «со своей стороны» все возможное для экономии боеприпасов. «Пожалуйста, проследите, чтобы рабочие команды собирали патроны на поле боя, или платите местным жителям за все, что им удастся найти».

В поисках снарядов Жоффр реквизировал орудийные батареи в тыловых городах, включая Париж и Дюнкерк. Эти отчаянные меры были весьма далеки от победного клича «À Berlin!»[38], звучавшего семью неделями ранее. Но военные трудности не обязательно порождают сомнения в исходе войны. «Здесь все охвачены единым порывом. Все готовы к долгой и беспощадной борьбе. Думаю, весной 1915 г. мы без труда отправим на фронт миллион человек, – 20 сентября писал Черчилль из Лондона другу, живущему в деревне. – Судьба покарала прусское военное высокомерие. Нам нужно лишь время и решимость». На следующий день скорбь, которую испытывали уже тысячи британцев, нашла свое выражение в стихотворении «Павшим» 45-летнего искусствоведа Лоуренса Биньона, опубликованном в Times. Биньон, который, как говорили, написал эти строки на утесе в Ползете, в Корнуолле, добровольно работал братом милосердия Красного Креста во Франции. До сих пор во время церемоний в память о погибших на войне чаще всего декламируют эти четыре строки из его стихотворения:

Не властно над ними всесильное время,
И их не состарят ни скорбь, ни года.
На утренней и на вечерней заре мы
О них вспоминаем всегда.

22 сентября британцы совершили свой первый воздушный налет на Германию, атаковав ангары дирижаблей в Кельне и Дюссельдорфе. «Мы застали немцев врасплох, – сообщал старший британский пилот, – и все они бросились врассыпную». Но в тот же день немецкая подводная лодка U-9 с интервалом всего в час торпедировала три британских крейсера: «Абукир», «Кресси» и «Хог». 837 человек спаслись, 1459 утонули. Это стало для Британии самой ужасной военной катастрофой на море за все время войны. Через неделю Асквит поручил Адмиралтейству заминировать Северное море, «не жалея ресурсов, а если понадобится, то и в наполеоновских масштабах».

В Индийском океане 22 сентября немецкий крейсер «Эмден», уже затопивший или захвативший в плен дюжину британских торговых судов, разбомбил нефтебазу Бирманской нефтяной компании в Мадрасе. В результате сгорело 50 000 тонн корабельного топлива. Родственник кайзера, принц Йозеф Гогенцоллерн, бывший на борту, заметил: «Мадрасу еще очень повезло, что дул западный ветер и пламя от нефтяных цистерн не перекинулось на город, иначе часть города вполне могла сгореть».

Военные столкновения множились по всему миру. Во всех странах люди, читая газеты, узнавали о последних событиях, важных для тех или других регионов. Ни дня не проходило без очередного подтверждения размаха войны. 23 сентября сербские войска пытались взять Сараево, но были оттеснены австрийскими войсками. И в тот же день на Дальнем Востоке британские, австралийские и японские войска выступали против портов и островов, приобретенных Германией в течение предыдущих трех десятилетий. Та же судьба постигла и немецкие порты в Африке.

На случай вступления в войну Турции Великобритания попыталась заручиться поддержкой Абдуллы, сына великого шерифа Мекки, в обмен предложив арабам контроль над обширными турецкими территориями. В нейтральном Вашингтоне президент Вильсон выразил британскому правительству протест против морской блокады Германии, способной «пагубно повлиять» на американское общественное мнение. Кроме того, в Северной Америке канадские войска готовились пересечь Атлантический океан, чтобы принять участие в войне, прежде чем она закончится.

Впрочем, уже возникли сомнения в том, что война, как полагали ранее, действительно закончится к Рождеству. Немецкий солдат, принимавший участие в операции «Бег к морю», писал домой: «Мне кажется, война будет долгой. Хотя я продержусь, даже если она продлится еще год». Вскоре после этого его убили.

26 сентября в Сен-Миеле, между Верденом и Тулем, немцы осадили форт Камп-де-Ромен. Гарнизон был отрезан от города, его обстреливали тяжелой артиллерией и гранатами, тем не менее на неоднократные требования сдаться он отвечал отказом. В конце концов дымовая атака вынудила защитников покинуть форт. Согласно репортажу, опубликованному месяцем позже в New York Times, «когда выжившие защитники вышли из форта, они увидели, что недавние противники протягивают им руки в знак признания их доблести. Им предоставили самые почетные условия капитуляции, офицерам оставили их сабли, и на марше к почетному плену их повсюду встречали с уважением и восхищением». В плен попали пять офицеров и триста солдат.

Немцы прорывались к бельгийской и французской береговым линиям. В день сдачи Камп-де-Ромена германская артиллерия начала обстрел фортов вокруг Антверпена. После падения Льежа и Намюра Антверпен оставался единственным бельгийским городом, защищенным мощными фортами. Китченер и Грей в Лондоне отдавали себе отчет, насколько важно, чтобы Антверпен продержался как можно дольше. Опасность заключалась в том, что немецкие войска, захватив город, могли быстро достичь портов Ла-Манша и вынудить британцев отступить на запад Франции, а возможно, даже угрожать самой Британии. Хотя бы одна неделя сопротивления позволила бы британской армии создать оборонительные рубежи во Фландрии, чтобы оттуда начать наступление с целью освободить Бельгию, а затем и оттеснить немцев назад в Германию.

Полный решимости дать Антверпену возможность продержаться еще несколько дней, Китченер послал в город тяжелую артиллерию с обслугой и просил французов сделать то же самое. 30 сентября Асквит писал своей приятельнице, Венеции Стенли: «Моральный дух» бельгийцев сломлен, они напуганы едва начавшимся обстрелом Антверпена, отправляют к нам свои архивы и ценности и говорят о переезде правительства в Остенде. Китченер дал им хороший совет: не думать об обстреле фортов, а укрепить все бреши колючей проволокой и тому подобным и бросить немцам вызов, чтобы они шли на штурм».

1 октября британский кабинет министров принял решение направить в Антверпен целую дивизию, следовавшую на север Франции к сэру Джону Френчу. На следующее утро немцы ворвались в два городских форта. Вызвав в тот вечер Черчилля, Китченер и Грей подчеркнули важность продолжительной защиты Антверпена для военных действий во Франции. Черчилль вызвался лично поехать в Антверпен и доложить об обстановке в городе. В ту же ночь он покинул Лондон и следующие три дня провел в траншеях и укреплениях города, одновременно ведя переговоры с бельгийским правительством, переехавшим в Антверпен после падения Брюсселя, в надежде укрепить его решимость. Но, как он телеграфировал Китченеру 4 октября, бельгийцы были «изнурены и сломлены», особенно на линиях обороны между фортами, а город, отчасти в результате преднамеренного затопления, так заболочен, что они не могли копать траншеи.

Чтобы продлить оборону города и позволить британским экспедиционным силам достичь прибрежных районов раньше немцев, бельгийское правительство обратилось за помощью к Великобритании. Были отправлены все доступные войска: 4 октября – 2000 человек из Королевской военно-морской дивизии, на следующий день – еще 6000. В этих войсках служил поэт Руперт Брук, вместе с сотнями других добровольцев лишь недавно вступивший в созданную Черчиллем в начале войны дивизию. Они прибыли прямо из британских казарм, где две трети из них едва приступили к военной подготовке: некоторые никогда не держали в руках винтовку и саперную лопатку. Из Остенде их привезли на лондонских автобусах, на которых еще значились маршруты и пункты назначения мирного времени: «Банк», «Холборн», «Пикадилли», «Шепердс-Буш», «Стрэнд».

Солдаты Королевской военно-морской дивизии, включавшей бригаду прекрасно обученных морских пехотинцев, не должны были надолго остаться без поддержки. 22 000 профессиональных военнослужащих, то есть полная дивизия, в этот момент плыли из Великобритании в Остенде. «Самое главное, – телеграфировал Китченер Черчиллю 5 октября, – чтобы бельгийцы не сдались, прежде чем войска, которые сейчас переправляются морем, придут им на помощь». Жителям Антверпена, куда уже прибыли 8000 британских солдат, казалось, что освобождение близко. На улицах раздавались крики «Vive les Anglais!» и «Vive Tommy Atkins!»[39].

Луиза Мак, австралийка, 5 октября находившаяся в Антверпене, в тот день записала в своем дневнике: «Измученные, с запавшими глазами, жаждущие отдыха, которого они не могли себе позволить, эти славные герои ожили как по волшебству, узнав, что в жестокой борьбе за Антверпен им скоро придут на помощь другие войска. Желтоватый цвет хаки, словно солнце, осветил синюю форму». В присутствии британских войск даже отдаленный гром канонады казался тише. «Грохот пушек все слабее, – пишет Луиза Мак 5 октября, – похоже, немцев оттесняют все дальше». Но это была лишь иллюзия. Хотя на следующий день в Остенде прибыли 22 000 британцев, решение французского правительства нарушить свое обещание и не посылать войска вызвало колебания британского командования и привело к промедлению.

Поздно вечером 7 октября немцы, прежде целившиеся по фортам, начали обстреливать из 420-миллиметровых (17-дюймовых) австрийских гаубиц сам город. Первый снаряд упал рядом с собором. «Когда он взорвался, – писала Луиза Мак, – я закрыла глаза, стиснула руки и вжалась в пол возле кровати, говоря себе: «Боже, я мертва!» И я думала, что действительно умерла. Оглушительный грохот, казалось, принадлежал переходу в иной мир. Не верилось, что возможно вынести этот звук и остаться в живых». Первым человеком, убитым в городе, оказался 14-летний мальчик. Следующим был дворник, которому оторвало голову, когда он бежал в укрытие.

Обстрел был таким яростным, что защитники Антверпена не имели возможности нанести ответный удар. Австрийские 300-миллиметровые гаубицы огневой силой превосходили британские 150-миллиметровые морские орудия и 120-миллиметровые гаубицы. Британская дивизия оставалась в Остенде, не решаясь двигаться дальше без французов, которые, остановившись в Генте, отказались от наступления. «Французы подвели нас, – написал Асквит Венеции 8 октября, – а бельгийская армия ненадежна, так что, увы, ничего не остается, как только приказать нашим морским пехотинцам покинуть траншеи сегодня вечером». Асквит, один из сыновей которого присутствовал при осаде, позднее уточнил свое замечание в адрес бельгийцев в другом письме Венеции Стенли: «Бельгийцы бежали, и их пришлось штыками загонять в форты, а немцы с безопасного расстояния в восемь или девять километров палили из своих огромных гаубиц». 9 октября осадные орудия продолжали обстреливать город в течение всего дня. На следующее утро, после двух дней и ночей обстрела, Антверпен был сдан. Говорили, что король Бельгии (женатый на дочери герцога Баварского) сделал последний выстрел перед капитуляцией[40].

Длительное сопротивление Антверпена позволило Британскому экспедиционному корпусу завершить переход со своих позиций к северо-востоку от Парижа, где он находился после битвы на Марне, во Фландрию и к портам Ла-Манша. В Антверпене Э. А. Пауэлл стал свидетелем пятичасового парада победителей, в котором приняли участие 60 000 немецких солдат, в торжественном марше проходивших перед военным комендантом, адмиралом фон Шредером, и своим командующим, генералом фон Беселером. За шеренгами кавалеристов, ехавших с высоко поднятыми штыками, следовала морская пехота, «а затем баварцы в темно-синем, саксонцы в голубом и австрийцы, так эффективно стрелявшие из огромных гаубиц, в красивых серебристо-серых мундирах».

Во время осады Антверпена погибло 57 британских солдат, 936 взято в плен и отправлено в лагеря в глубь Германии, а 1600 отступили в нейтральную Голландию, где их интернировали до конца войны. Среди тех, кому удалось вернуться в Великобританию, был Руперт Брук, который отметил свое возвращение словами:

Хвала Тебе, Господь, что нас призвал сейчас,
Застигнул наш расцвет и пробудил от сна…[41]

«Эта война – действительно величайшее безумие, которое когда-либо охватывало белые народы, – писал адмирал Тирпиц своей жене 4 октября. – Мы уничтожаем друг друга на континенте ради выгоды Англии. Более того, коварный Альбион успешно выставляет нас виновниками перед всем миром». В ту осень немецкая оккупация легла на бельгийцев тяжким бременем. 5 октября военный губернатор, фельдмаршал барон фон дер Гольц, издал прокламацию, в которой объявлял: «Впредь жители деревень, вблизи которых будут разрушены железнодорожные и телеграфные линии, вне зависимости от того, виновны они или нет, будут безжалостно наказаны. В связи с этим во всех населенных пунктах вблизи железных дорог, находящихся под угрозой, взяты заложники. При первой же попытке уничтожить линии железнодорожные, телеграфные или телефонные линии они будут немедленно расстреляны».

Этой безжалостности немцев противостояло написанное пятью днями позже частное письмо Вальтера Ратенау в рейхсканцелярию, где среди всего безумия, порожденного двумя месяцами войны, человек, которого винили в поисках сырья, необходимого для ее развязывания, предлагал «настоящий мир». Он должен основываться, как полагал Ратенау, на выводе немецких войск из Бельгии, примирении с Францией и создании Европейской экономической системы, которая позволит объединить Германию, Австрию, Францию и Бельгию. Такая система означала бы «внутреннюю победу, далеко превосходящую все внешние достижения». Далее Ратенау указывал на то, что «экономический союз с соседней страной включал бы и будущий политический альянс». Восемь лет спустя Ратенау собирался положить эти идеи в основу своей политики на посту министра иностранных дел, и они же впоследствии привели к его гибели от рук ультранационалистов-антисемитов.

В Галиции русская армия продолжала продвигаться в глубь Австрии, а часть российской кавалерии даже пересекла границу Венгрии. «Дела австрийцев плохи, – отметил 26 сентября генерал Макс Хоффман. – Двадцать лет они экономили на армии, а теперь расплачиваются за это». Но российские губернии Польши, аннексированные Россией в XVIII в., постепенно переходили к противнику не без помощи самого Хоффмана, а также Гинденбурга и Людендорфа, и напряженные бои открывали перед Польшей перспективу окончания почти 150-летнего российского господства. Вопрос о том, дадут ли Польше новые правители, немцы, автономию или независимость, оставался открытым. Радикальные немецкие националисты призывали к созданию постоянной буферной зоны между Германией и Польшей, отрезанной от российской территории, с которой предполагалось депортировать в Россию шестнадцать миллионов поляков, чтобы освободить место для немецких поселенцев.

Нейтральные государства, следившие за ходом войны, пока не могли предвидеть, каков будет ее исход, и, учитывая собственные национальные интересы и амбиции, предпочитали оставаться зрителями. Державы Антанты, постоянно искавшие новых союзников, сталкивались с полнейшим нежеланием нейтральных стран вступать в борьбу. Особую ценность для Антанты представляла Италия, учитывая ее общую границу с Австрией и территориальные устремления в Адриатике, но итальянское правительство упорно придерживалось нейтралитета. 10 октября против такой политики выступил будущий лидер итальянских фашистов Бенито Муссолини, в то время один из лидеров социалистов, опубликовав в социалистической газете статью, в которой предлагал своей партии отказаться от антивоенной позиции и настаивал на участии Италии в войне на стороне Антанты. Муссолини рассчитывал, что война приведет к революции и падению монархии. Это не имело значения для французов, мечтавших сделать Италию своей союзницей: им был нужен лишь влиятельный политик, призывающий к войне. Чтобы обеспечить широкое распространение милитаристским взглядам Муссолини, французское правительство ежемесячно финансировало его первую независимую газету Popolo d’ltalia. Первый платеж был доставлен ему французским политиком-социалистом[42].

Лейтенантом военно-морского флота Карлом Лоди, сразу же после начала войны решившим заняться шпионской деятельностью в Великобритании, двигала не жажда наживы, а патриотизм. Выехав из Берлина по поддельному американскому паспорту, он направился сначала в Эдинбург, затем в Росайт и в Ливерпуль, отправляя в нейтральную Швецию телеграммы с отчетами о приготовлениях и диспозиции военно-морского флота Великобритании. Сообщал он и о противовоздушной обороне Лондона. Его телеграммы показались британскому цензору подозрительными, и их задержали. Пропустили лишь одну, содержавшую отчет о слухах относительно русских солдат, якобы направлявшихся через Британию во Францию.

Лоди арестовали 2 октября по дороге к британской военно-морской базе в Куинстауне. Он был осужден военным трибуналом в Вестминстерской ратуше и приговорен к смертной казни через расстрел в лондонском Тауэре. Утром перед казнью он сказал офицеру, охранявшему его: «Я полагаю, вы не пожмете руку шпиону?», – на что офицер ответил: «Нет, но я пожму руку храброму человеку». После казни Лоди глава британской разведки писал: «Он ни разу не вздрогнул, ни разу не поежился и умер так, как хотелось бы, чтобы умирали все англичане: тихо и без драматизма. Его смелость поддерживало гордое сознание того, что он выполнил свой долг». Но в Берлине его не удостоили таких похвал. «Следует признать, – писал руководитель шпионской сети, в которую входил Лоди, – что он был совершенно не приспособлен к такой работе».

3 октября, в ходе операции «Бег к морю», немцы вошли в бельгийский город Ипр. Через два дня над Францией произошел первый воздушный бой: два французских авиатора сбили немецкий самолет, его экипаж из двух человек погиб. 8 октября капитан авиации Реджинальд Марикс[43] разбомбил в Дюссельдорфе первый из шестнадцати немецких дирижаблей, которым предстояло быть уничтоженными британскими самолетами.

10 октября, когда немцы прорывались на север, 4-й немецкой армии было приказано «изолировать крепости Дюнкерк и Кале». В тот же день в Лилль в Северной Франции вступил отряд немецкой кавалерии. Во время переговоров с мэром в город прибыли французские кавалеристы. После короткой стычки немцы отступили. Через несколько часов немецкая артиллерия обстреляла город, а немецкий аэроплан сбросил бомбу, убив мальчика и лошадь.

11 октября немцы начали интенсивный артиллерийский обстрел Лилля. За два дня по городу выпустили более 5000 снарядов, было разрушено восемьсот домов. 13 октября Лилль сдался. Занявшие его немецкие солдаты так измучились, что многие засыпали прямо на тротуарах.

Гонку к морю постепенно выигрывали британцы и французы. 14 октября британские войска выбили немцев из Байеля. Выяснилось, что за несколько недель оккупации немцы обложили крестьян военным налогом и арестовали и расстреляли четырнадцать французов призывного возраста. Прежде чем покинуть город, немцы выпустили из сумасшедшего дома и оставили сотни беспомощных больных бродить по сельской местности. Многих позднее нашли мертвыми на обочинах дорог и в лесу.

Насильственная смерть стала обыденностью, и каждый реагировал на нее по-своему. Когда 14 октября один из его самых близких друзей был убит шальным снарядом, генерал Смит-Дорриен написал в личном письме: «Те, кто уходит в вечность прежде, чем задача выполнена, – герои, и их следует считать героями, а не оплакивать». Среди тех, кого накануне собирались похоронить, был 26-летний лейтенант Бернард Монтгомери, раненный так тяжело, что его сочли безнадежным. Когда он вел свой взвод из тридцати человек, чтобы взять деревню Метерен, немецкая пуля пробила ему грудь. Солдата, пытавшегося перевязать рану, также подстрелили, и он рухнул на Монтгомери. Пока оба они лежали под немецкими пулями, не в состоянии пошевелиться, Монтгомери ранили еще и в колено. Солдат был убит. Лишь через четыре часа санитарам удалось вынести Монтгомери с поля боя. Он был без сознания и выглядел умирающим. Но, как заметил один из его биографов, «с характерным для него нежеланием сотрудничать он отказался умереть, и, когда его части пришло время передислоцироваться, пришлось взять его с собой»[44].

15 октября немцам удалось захватить бельгийский порт Остенде. «Поразительно, насколько мы здесь непопулярны», – в тот же день писал адмирал Тирпиц жене после посещения Антверпена. Теперь почти вся Бельгия находилась под оккупацией, а десятки тысяч бельгийских беженцев нашли убежище в Англии, что лишь усилило антинемецкие настроения. 17 октября лондонская Evening Standard вышла с заголовком: «Очищаем от врага лондонские отели». Далее приводился список гостиниц, которые «сегодня официально объявили себя свободными от немцев и австрийцев». На следующий день Томас Гарди написал стихи о своем пасторальном сне, в котором бельгийские беженцы прибывали в Великобританию под музыку и колокольный звон:

Проснулся я. Передо мной стояли
От страха побледневшие виденья,
Пришедшие из Брюгге и Остенде.
Не плыл над ними колокольный звон.
Враг, обезумев, сокрушил их в пыль
Меж крышей рухнувшей и торцевой стеной.

Величайшими усилиями британских, французских и бельгийских войск немецкое наступление было остановлено. В ряде пунктов немецкие части, особенно далеко продвинувшиеся на запад, удалось оттеснить на восток, обратно к французско-бельгийской границе. Французский город Армантьер отбили англичане. Среди убитых 18 октября при Армантьере был кузен Черчилля Норман Лесли. «Все разгорающийся пожар войны пожирает все самое дорогое, и конец ее еще далеко, – написал Черчилль в письме с соболезнованиями Леони Лесли, матери своего двоюродного брата. – Британская армия за несколько недель войны возродила в глазах всего мира славу Азенкура, Бленхейма и Ватерлоо, и Норман сыграл в этом свою роль».

В тот же день, 18 октября, у немцев отбили Ипр. Отсюда британцы рассчитывали оттеснить немцев назад по бельгийской территории по крайней мере до Менена и Руселаре, но немцам удалось остановить британское наступление всего в нескольких километрах от этих населенных пунктов. 19 октября генерал Ролинсон, получивший приказ «идти на Менен», так и не решился его выполнить, узнав от британских летчиков и бельгийских беженцев, что немецкое подкрепление уже на подходе. Менен, расположенный всего в 19 километрах от Ипра, остался в руках немцев.

Немецкие солдаты, особенно те, кто еще не побывал на передовой, надеялись на дальнейшие победы. 20 октября рядовой, только отправленный на фронт, писал своему довоенному квартирному хозяину: «Как только мы прибудем на место назначения, я сразу же напишу вам и пришлю свой адрес. Надеюсь, мы дойдем до Англии». Этим солдатом был Адольф Гитлер. Через девять дней ему пришлось участвовать в бою.

22 октября Черчилль, полный решимости не позволить немцам добраться до Англии и опасавшийся, что британские моряки откажутся стрелять по кораблям, перевозящим войска, предупредил чиновников Адмиралтейства: «Необходимо отдать четкий приказ, что все транспортные суда, которые могут перевозить в Англию немецкие войска, следует топить торпедами или орудийным огнем. Переговоры или сдача в плен в открытом море недопустимы».

С теми немецкими транспортами, перевозящими войска, которые, достигнув берегов Британии, сдадутся «полностью и безоговорочно», разрешалось поступить «настолько милосердно, насколько позволят обстоятельства», но британские офицеры «ответственны за то, чтобы враг не получил никакого преимущества за счет любых проявлений гуманности». Только после окончания боя оказавшиеся в воде немцы могут сдаться в плен «в соответствии с правилами, при условии, что боевая эффективность кораблей не пострадает». К таким суровым мерам, в то время совершенно беспрецедентным, Британию вынудила возможность немецкого вторжения.

Утром 21 октября британские и французские кавалеристы оставили бельгийскую деревню Пасхендале, расположенную на полпути между Ипром и Руселаре, и отступили к Ипру в поисках безопасного места вблизи более крупного населенного пункта. С обеих сторон солдаты начали рыть связанные между собой окопы с пулеметными огневыми позициями, блиндажами, траншеями для связи с тылом и сапами, ведущими как можно ближе к укреплениям противника. За каждым движением на противоположной стороне пристально следили наблюдательные посты артиллерии, аэростаты и воздушные патрули. Линии траншей проходили между Ипром с британской стороны и Мененом и Руселаре – с немецкой. Спустя четыре года на Ипрском выступе разыгралась самая жестокая битва в истории, но в то время казалось, что бои к востоку от Ипра – лишь короткий эпизод в летописи войны. «По-моему, – вечером 21 октября телеграфировал сэр Джон Френч лорду Китченеру, – враги разыгрывают свою последнюю карту, и я уверен, что их ждет неудача».

Но, как оказалось, «последняя карта» означала не просто серию кавалерийских стычек. То, что позднее назвали Первой битвой при Ипре, было решительной попыткой немцев окончательно вытеснить британцев за пределы выступа и частью более масштабного плана, направленного на прорыв к Северному морю и побережью Ла-Манша.

Не только напротив Ипра, но и южнее, в Месене и Нёв-Шапель, немцы пытались отбросить британцев назад, горланя патриотические песни. Но грандиозный план немцев не увенчался успехом. Молниеносная война закончилась, и теперь приходилось сражаться за деревни, холмы, рощи и дороги. 21 октября артиллерист Герберт Зульцбах, впервые побывавший в сражении, записал в дневнике: «Мы рвемся вперед, перед нами мелькают ужасные сцены на поле боя, и надо к ним привыкать: трупы, трупы, снова трупы, щебень и развалины деревень».

Немецкая пехота только что захватила деревню Премеск. «Трупы друзей и врагов валяются вперемешку, – писал Зульцбах. – Шквальный огонь пехоты гонит нас с занятой позиции под еще более яростным огнем британской артиллерии. Сейчас мы среди лугов, усеянных мертвым скотом, рядом бродят немногие уцелевшие бесхозные коровы. Руины взятой штурмом деревни все еще дымятся. Траншеи, наспех вырытые британцами, забиты телами. Огонь пехоты и артиллерии вытесняет нас и с этой позиции».

В ту ночь Зульцбах вспоминал свой первый день на поле боя. «Над нами спускается черная ночь. Сегодня мы видели сразу слишком много страшного, чуяли запах дымящихся развалин, слышали мычание брошенного скота и треск пулемета, и все это потрясает нас, едва достигших двадцати лет, но в то же время и закаляет для того, что ждет нас впереди. Ведь мы не желали этой войны! Мы просто защищаем себя и свою Германию от сплотившихся против нас врагов».

23 октября, после двух дней рукопашной схватки под Ланжемарком, на Ипрском выступе насчитали 1500 убитых немцев. В деревне Кортекер взяли в плен более семисот немцев и одновременно освободили полсотни британских солдат, захваченных немцами в начале битвы.

Линия траншей начинала обретать свою собственную роковую, статическую логику. Хотя в штаб-квартиру о британском успехе под Кортекером сообщили как о прорыве, развить этот успех так и не удалось. Между тем немецкие осколочно-фугасные гранаты, французами прозванные мармитами, а британцами – угольными ящиками и джеки-джонсонами, взрывались в траншеях, сея среди союзников[45].

Немецкие надежды прорваться к морю оказались столь же призрачными, как и надежды британцев углубиться в Бельгию. Битва на Ипрском выступе стала сражением за сам выступ, за территорию шириной не более 12 километров. 25 октября в Рётеле, к северу от Мененской дороги, целый батальон Уилтширского полка был практически уничтожен, немногие выжившие оказались в плену.

К югу от Ипра впервые на Западном фронте вступили в бой индийские войска. В ночь на 25 октября между Витсхете и Месеном они отбили немецкую атаку. В официальной истории Индийского экспедиционного корпуса во Франции говорится, что один из них, сипай Усман Хан, дважды раненный, отказался покинуть позицию. Только когда «от его ног осколком снаряда оторвало целый кусок мяса», его унесли с поля боя. За этот «великий пример» его наградили индийским орденом «За боевые заслуги». Индийцы покинули родину почти два месяца назад.

26 октября Индийский экспедиционный корпус пошел в свою первую атаку на Западном фронте. В тот день вместе с девятью солдатами погиб капитан П. К. Хамп-Винсент, первый британский офицер Индийского экспедиционного корпуса, павший в бою. За четыре дня были убиты еще четыре британских офицера, четыре индийских и более двухсот солдат. Тогда же на Ипрском выступе были убиты или похоронены заживо многие британские солдаты, удерживавшие деревню Крейсекке к югу от Мененской дороги, когда британская артиллерия обстреляла деревню, не зная, что она находится под контролем их собственных войск. Немцы 56 часов подряд почти непрерывно вели артиллерийский огонь. Военный историк Энтони Фаррар-Хокли, в 1950 г. участвовавший в боевых действиях в Корее, писал: «Постепенно солдаты всех четырех батальонов начали отступать: уцелевшие солдаты, выброшенные из окопов, искали своих, раненые едва ковыляли в сторону тыла, счастливчики, которых заметили и откопали, пытались прийти в себя после того, как их похоронило заживо, – люди, сломленные усталостью и потрясенные видом убитых и раненых друзей и растущей уверенностью в том, что и им суждено умереть»[46].

Встревоженный сообщениями о «беспорядке в частях», командующий 1-м корпусом сэр Дуглас Хейг записал в дневнике: «Я выехал около 3 часов дня, чтобы взглянуть, что происходит, и пришел в ужас при виде перепуганных людей, возвращавшихся в тыл». Тем не менее он добавил: «Несколько подразделений дивизии оставались в окопах». Сэр Джон Френч проявил еще больший оптимизм, отправив вечером Китченеру телеграмму с сообщением, что немцы «почти не способны к постоянному и мощному напору».

Преемника фон Мольтке на посту начальника Генштаба генерала Фалькенхайна глубоко разочаровало известие, что британскую линию обороны так и не удалось пробить. 27 октября он сказал офицерам, что для решительного наступления необходимо значительное подкрепление, но оно уже в пути. Но не хватало не только подкрепления. Разжалованный Мольтке с горечью писал кайзеру, что для того, чтобы разрабатывать и проводить масштабные операции, Фалькенхайну «недостает силы духа».

И все же Фалькенхайн еще надеялся пробить британскую линию обороны. В тот день в Нёв-Шапель немцы безуспешно попытались вести обстрел шрапнелью, содержащей раздражающее вещество[47]. Лишь когда погибли и командир британского батальона, удерживавшего линию к югу от Нёв-Шапель, и его заместитель, немцам удалось пробить брешь в британской обороне.

На призыв незамедлительно ликвидировать прорыв откликнулся один из индийских батальонов, лишь недавно переплывший Индийский океан и Красное и Средиземное моря. Наступила ночь. Индийские солдаты, не привыкшие к болотистой земле, пересеченной колючей проволокой, с трудом достигли места прорыва и тут же попали под пулеметный огонь, направляемый лучами прожекторов.

На рассвете 28 октября индийцы прорвались в деревню Нёв-Шапель, в рукопашной схватке отвоевывая дом за домом. Один сикх, чтобы ободрить немца, опасавшегося, что его заколют штыками, как только он сдастся в плен, похлопал его по спине со словами: «Не бойся!» Но всего через несколько часов упорная немецкая контратака вынудила индийцев покинуть деревню, а на обратном пути они попали под артиллерийский и пулеметный обстрел. Из 289 человек, сумевших вырваться из Нёв-Шапель, только 68 выбрались на дорогу, с которой начиналась атака. За проявленное мужество субедар[48] Малла Сингх был награжден Военным крестом. Он стал первым индийским офицером, получившим во время войны эту награду. За последующие шесть дней более 25 британских офицеров и 500 индийских офицеров и солдат были убиты, а 1455 – ранены.

Тогда же в Лондоне на заседании кабинета министров было решено не разглашать известие о гибели одного из самых современных британских военных кораблей «Одэйшез», подорвавшегося на немецкой мине у северного побережья Ирландии. Как писала в дневнике жена Асквита, главным аргументом послужило то, что британские войска «изнурены» боями на Западном фронте и что немцы «будут опасно воодушевлены этой новостью»[49].

Теперь немецкие подкрепления подтягивались к британскому участку фронта. 29 октября, в 5:30 утра, немцы перешли в наступление. Двумя днями ранее удалось перехватить радиограмму с точным временем нападения, но из-за нехватки боеприпасов британская артиллерия вынуждена была ограничиваться девятью снарядами на ствол в день и не смогла воспользоваться этим преимуществом. Во время битвы Герберт Зульцбах, чья артиллерийская батарея была замаскирована, чтобы ее не заметили с воздуха, записал в своем дневнике: «Британские самолеты разбрасывают листовки, призывающие нас сдаться. Лучше бы им сдаться самим!» «На поле боя, – добавил он, – Саксонская рота отважно бросается в атаки, полагаясь только на свои силы и неся огромные потери».

Среди немецких частей, в тот день впервые вступивших в бой, был «полк Листа», потерявший 349 человек на подступах к Гелювельту. «С гордостью могу сказать, что наш полк бился героически, – писал Адольф Гитлер своему домовладельцу, – меня произвели в ефрейторы, и я чудом уцелел».

Генерал Фалькенхайн видел в битве за Гелювельт крайне важную и, как он надеялся, быструю прелюдию к взятию Ипра и марш-броску к морю. В тот же вечер генерал фон Фабек отдал войскам, участвовавшим в бою, возобновившемся утром 30 октября, новый «приказ дня»: «Прорыв будет иметь решающее значение. Мы победим, потому что обязаны победить, раз и навсегда положим конец многовековому спору, завершим войну и нанесем нашим заклятым врагам сокрушительный удар. Мы прикончим британцев, индусов, канадцев, марокканцев и весь прочий сброд, слабых противников, которые сдаются сотнями после первой же мощной атаки».

Этим призывом генерал фон Фабек хотел воодушевить войска, которым предстояло идти в решающую атаку под его командованием. Четыре дня они бились за Гелювельт, и в их рядах сражался Гитлер. В жестоком бою один британский батальон, попавший под артиллерийский обстрел с близкой дистанции, за двадцать минут потерял командира и 275 солдат, а 54 выживших попали в плен. Все они были ранены. Гелювельт остался в руках британцев.

30 октября во второй половине дня немцы прорвали британскую линию фронта в направлении Клейн-Зиллебеке. Ирландская гвардия была послана на защиту новой линии обороны. По пути, во время краткой стоянки, один офицер записал в дневнике: «Посреди дороги лежал убитый британский кавалерист, а рядом с ним – его полудохлая лошадь. Мимо прошла женщина. За спиной у нее висел весь ее драгоценный домашний скарб, и она вела за руки двух совсем маленьких ребятишек. Она ни на что не обращала внимания, но я заметил, как ее дети сторонились трупа».

Ночью ирландские гвардейцы, патрулировавшие окрестности, могли видеть немецкие «островерхие шлемы», вырисовывавшиеся на фоне пылающего крестьянского дома, когда противник занимал позиции для утренней атаки. «Через два года, – писал их историк, – наши пушки дождались бы, пока враг закончит подготовку, а затем стерли бы его батальоны с лица земли. Но у нас не было таких пушек»[50]. В тот вечер Фош согласился направить французские войска на усиление британской линии обороны, посоветовав сэру Джону Френчу: «Молотите их, молотите как следует, и вы добьетесь своего».

Утром 31 октября немецкое наступление возобновилось, и британцев выбили из Гелювельта. «В довершение всех ужасов этого дня, – писал Фаррар-Хокли, – как стало известно одному батальону, «некоторых раненых немцы забили насмерть и закололи штыками, к тому же забрали у пленных одежду, часы, бумажники и безделушки». Эта расправа была «спонтанной», но в целом такое варварство было редкостью. Вскоре после полудня снаряд попал в британский штаб на выступе, убив одного генерала и нескольких офицеров. К середине дня британцы снова отбили Гелювельт, но Верховный главнокомандующий почти утратил самообладание при виде сотни отступающих раненых солдат. «Мне ничего не остается, как только пойти и погибнуть вместе с 1-м корпусом», – сказал сэр Джон Френч Фошу, но неукротимый француз без колебаний ответил: «Вам следует говорить не о смерти, а о победе».

Пообещав послать шесть французских батальонов к британской линии фронта, Фош выписал для британского главнокомандующего собственные размышления относительно стратегии: «Отступать нельзя ни в коем случае; солдаты должны окапываться там, где находятся, и удерживать ту территорию, которую заняли». Всякое движение в сторону тыла «любой значительной части войск приведет к наступлению со стороны врага и внесет смятение в ряды солдат. Самую мысль об этом необходимо подавлять в зародыше».

Из 84 британских пехотных батальонов под командованием сэра Джона Френча, в каждом из которых еще три месяца назад было 30 офицеров и 966–977 солдат, только в девяти осталось теперь 350–450 солдат. 26 батальонов состояли теперь из 200–300 человек, а в 31 осталось лишь 100–200 человек. В 18 британских батальонах было менее ста солдат. Но, несмотря на колоссальные потери, британские экспедиционные силы при канадской, индийской и французской поддержке удержали Ипрский выступ. Среди британских офицеров, убитых на выступе в последний день октября, был принц Мориц Баттенберг. Он вел свой батальон по открытой местности, когда рядом с ним разорвался снаряд. Принц попрощался со своими людьми и на носилках был доставлен в полевой перевязочный пункт, но умер прежде, чем его туда донесли. Как и кайзер, принц Мориц был внуком королевы Виктории.

Вечером 1 ноября на правом британском фланге, там, где он соединялся с французскими позициями, интенсивным обстрелом из пушек и пулеметов немцам удалось отбросить ирландских гвардейцев, удерживавших линию обороны, к опушке Зиллебекского леса. Офицеры, ординарцы, денщики, даже повара схватили винтовки и присоединились к отрядам на линии фронта. «Это было как на футбольном матче, – вспоминал позднее один из них. – Понимаете, тут каждый имел значение. Если кто-то падал, заменить его было некому». Из 400 человек личного состава погибло более 130, 88 из них в момент, когда немецкие снаряды полностью выжгли окоп.

2 ноября правый фланг британской линии обороны был передан французским войскам. Город Ипр, пусть и под немецкими снарядами, остался в руках союзников. Три дня спустя немцы предприняли еще одну попытку прорваться на побережье, атакуя к югу от Ипра, вдоль хребта Витсхете. Но из-за нехватки снарядов провести артподготовку в желаемых Фалькенхайном масштабах не представлялось возможным. Среди немецких солдат, 5 ноября сражавшихся возле Витсхете, был Гитлер. За участие в бою его позднее наградили Железным крестом 2-й степени. «Это самый счастливый день в моей жизни, – писал он своему квартирному хозяину. – Правда, большинство моих товарищей, которые заслужили его не меньше меня, мертвы». Более 700 из 3600 солдат «полка Листа» погибло в течение первых десяти дней боевых действий.

6 ноября, через неделю после гибели в бою с немцами его кузена, принца Морица Баттенберга, кайзер лично отправился в Варнетон, к югу от Ипра, чтобы поддержать свои войска. На этой войне он стал первым монархом, осознавшим, что его присутствие способно воодушевить войска. Впрочем, тогда на немецкую дивизию, видевшую, как он дружески беседует по-английски с британскими военнопленными, которых конвоировали с поля боя, он произвел дурное впечатление.

Это поле боя стало кладбищем для тысяч молодых немцев и британцев. 19-летний британский офицер, Эрик Дорман-Смит, в августе раненный в Монсе, вернулся в свой батальон в первую неделю ноября. Увиденное его потрясло. «Список погибших достиг таких размеров, что было тяжело взяться за его изучение», – писала его биограф Лавиния Грисен. Первый командир роты Дорман-Смита 15 сентября погиб на Эне, а через 5 дней снайпер застрелил близкого друга, блестящего кембриджского спортсмена. Другого его друга «27 октября в Нёв-Шапель после четырнадцати дней непрерывных боев также достал выбравший удачную позицию снайпер». В боях у Нёв-Шапель девять солдат из его роты убило снарядами. «Последним кошмаром стало исчезновение капитана Флетчера, знатока бокса, который, как стало известно, погиб 1 ноября вместе с другими, но его тело так и не удалось найти».

11 ноября прусская гвардия получила приказ о взятии Ипра. Штурму предшествовала самая ожесточенная артподготовка, какую только проводили до того времени. В течение предыдущей недели для нее специально копили снаряды. Ненадолго немецкие войска сумели прорвать британскую оборону, но вскоре были отброшены. В какой-то момент британскому батальону показалось, что сквозь туман и дым накатывает новая волна немецких войск, но несколько минут серые фигуры не подавали никаких признаков жизни. Когда же туман начал рассеиваться, стало ясно, что это не шеренги противника, а вал из трупов, лежащих у немецких позиций.

В Диксмёйде, к северу от Ипра, батальон 3-го гвардейского полка полевой артиллерии, почти целиком состоящий из немецких студентов, захватил позиции французских пулеметов, направленных в их сторону, но был практически уничтожен. Среди студентов, переживших это испытание, оказался 19-летний Рихард Зорге, позднее немецкий журналист в Японии и один из самых успешных шпионов Сталина[51].

Первая битва при Ипре подходила к концу. В последние часы бригадный генерал Фицкларенс, во время Англо-бурской войны награжденный Крестом Виктории, недовольный тем, что не возобновляются атаки на лес Полигон, за который уже много раз шли бои, решил посмотреть, что можно предпринять. Его застрелили, и он стал одной из последних жертв этой битвы.

Более 5000 британских и 5000 немецких солдат пали на территории площадью меньше 12 километров с севера на юг и 8 километров с востока на запад. Немецкий прорыв в Кале закончился неудачей. Британцы оставались в Ипре, а немцы – в Менене, с трех сторон обстреливая Ипр из артиллерии в тщетной надежде сделать его непригодным для обороны. Обе армии приступили к строительству фронтовых окопов, коммуникационных траншей, блиндажей и укреплений. Между двумя армиями, растянувшимися от моря до Альп, лежала изрытая снарядами, изъеденная траншеями ничейная полоса, превратившаяся в арену постоянных стычек. Обе армии наращивали свою артиллерийскую мощь, сдерживаемые только недостатком снарядов.

### Глава 6
Навстречу первому Рождеству: «грязь, слякоть и вши»

##### Ноябрь – декабрь 2014 г.

В то время как на Западном фронте войска осели, углубляя траншеи и расширяя укрепления, одновременно ведя снайперскую стрельбу, совершая вылазки и периодически нанося артиллерийские удары по вражеским позициям, увеличивался разрыв между фронтом с его опасностями и тяготами и столичными представлениями о нем. Генерал Смит-Дорриен, побывавший в Лондоне в ноябре 1914 г., позднее вспоминал: «Меня поразило, что люди в Англии ничуть не осознавали ни напряженной ситуации на фронте, ни того, что он представлял собой лишь длинную тонкую линию, лишенную ресурсов и способную прорваться в любую минуту. Их мысли были заняты показавшимися мне смешными страхами перед возможным вторжением в Англию».

Всю зиму 1914 г. продолжался набор добровольцев в армию Китченера – в широко разрекламированные «новые армии», которые уже весной 1915 г. собирались принять участие в сражениях. В номере журнала Punch от 21 октября опубликовали карикатуру, из которой позднее сделали плакат, с изображением мистера Панча, говорящего профессиональному футболисту: «Дружище, на футбольном поле вы наверняка заработаете много денег, но сейчас есть только одно поле, на котором можно заработать славу». 7 ноября член парламента от Лейбористской партии Дж. Г. Томас (ставший пятнадцатью годами позже министром по делам колоний) сказал лондонской публике, что если тысячи молодых людей, годных для службы в армии, находят возможным посещать футбольные матчи, то «либо эти молодые люди не понимают ситуации, либо они трусы и предатели». Месяцем позже член парламента от партии консерваторов Уильям Джойнсон-Хикс создал первый из двух «футбольных батальонов», ставший 17-м батальоном Миддлсекского полка.

В октябре того же года имперское правительство решило отреагировать на враждебные настроения, распространившиеся среди нейтральных и воюющих сторон после немецкого вторжения в Бельгию. Ответом Германии стал «Манифест к культурному миру», подписанный 93 немецкими художниками, поэтами, историками, философами, учеными, музыкантами и священнослужителями. «Мы будем продолжать эту битву до самого конца, как цивилизованная нация, – гласил манифест, – нация, хранящая наследие Гёте, Бетховена и Канта не менее свято, чем дом и домашний очаг». Среди подписавших были изобретатель икс-лучей Вильгельм Рентген и основоположник современного театра Макс Рейнхардт. В названии манифеста использовалось выражение «Kulturwelt» (культурный мир). Оно было немедленно и с энтузиазмом подхвачено противниками Германии, высмеивающими реальность немецкой «культуры», приписывая ей каждый случай насилия и зверства, каждый артиллерийский обстрел города или уничтожение церкви и каждый отдельный акт жестокости[52].

Ведущим немецким пацифистом, профессором физиологии Берлинского университета и выдающимся кардиологом Георгом Фридрихом Николаи был немедленно составлен ответный манифест «Воззвание к европейцам», в котором он призывал к объединенной европейской интеллектуальной реакции, которая после окончания войны могла бы привести к объединению Европы: «Первым шагом в этом направлении могло бы стать объединение сил всех тех, кто по-настоящему ценит культуру Европы, тех, кого Гёте пророчески называл «добрые европейцы». Мы не должны терять надежду, что их голоса, звучащие в унисон, способны даже сегодня вознестись над звоном оружия, в частности если к ним присоединятся те, кто уже пользуется известностью и авторитетом».

Николаи собирал подписи среди многочисленной профессуры Берлинского университета. Только трое профессоров согласились. Один из них был 80-летний Вильгельм Ферстер, директор Берлинской астрономической обсерватории, который подписал и официальный манифест. Двое других подписавших тоже были учеными, лишь недавно переехавшими в Берлин: Отто Бук приехал из Гейдельберга, а Альберт Эйнштейн из Швейцарии. Это был первый случай публикации политической позиции Эйнштейна. Позднее Бук вспоминал: «К сожалению, мы переоценили мужество и честность немецких профессоров».

Сам кайзер присоединился к кампании по утверждению немецких культурных ценностей; 25 ноября он написал философу-социалисту Хьюстону Стюарту Чемберлену, родившемуся в Британии и принявшему немецкое гражданство: «Трудно выразить словами мою убежденность в том, что страна, которой Господь даровал Лютера, Гёте, Баха, Вагнера, Мольтке, Бисмарка и моего деда, еще будет призвана выполнить великие задачи на благо человечества».

В то время как сухопутная война в Северной Франции принимала форму противостояния траншей и колючей проволоки, на море во всех водах утвердилась тирания торпед. 15 октября немецкая подводная лодка U-9, в сентябре потопившая три британских крейсера, торпедировала в Северном море крейсер «Хоук». 525 британских моряков утонули, 21 удалось спастись. Двумя днями позже в Южно-Китайском море немецкая торпеда поразила японский крейсер «Такатихо», затонувший вместе с 271 японским моряком. 26 октября в проливе Ла-Манш немецкая подводная лодка U-24 выпустила торпеду во французский пароход «Адмирал Гантом», приняв его за войсковой транспорт, в результате чего погибло сорок бельгийских беженцев.

Опасность немецких подводных лодок, особенно против торговых кораблей и океанских лайнеров, нельзя было недооценивать, но в разгорающейся битве умов между командирами подводных лодок и их противниками из Королевского военно-морского флота британцы уже в октябре добились огромного преимущества. 13 октября Российский Императорский флот направил в Лондон справочник шифров с немецкого крейсера, севшего на мель в Финском заливе и попавшего под обстрел российской морской артиллерии. Связист, обязанный уничтожить справочник, был убит разорвавшимся снарядом. Русские обнаружили его, когда забирали труп для захоронения. Благодаря этой находке британские дешифровальщики смогли приступить к кропотливой работе по расшифровке немецких сообщений и определению местоположения противника.

В Тихом океане немецкая Восточно-Азиатская крейсерская эскадра, возглавляемая Максимилианом фон Шпее, сеяла хаос среди британских торговых судов. 1 ноября вблизи порта Коронель эскадра столкнулась с двумя британскими крейсерами «Гуд Хоуп» и «Монмут». Фон Шпее затопил оба крейсера с полутора тысячами британских моряков, включая адмирала сэра Кристофера Крэдока. Для британского флота это стало первым серьезным поражением за сто лет, после того как в 1814 г. зарождавшийся военно-морской флот США одержал победу на озере Шамплейн. Среди погибших был сосед семьи Каллаган из Портсмута. Джеймс Каллаган, которому в то время было 2 года и 9 месяцев, вспоминал: «Новость достигла Портсмута только через несколько дней, и я помню, как сжимал мамину руку, когда она шла по улице навестить и утешить вдову. В той комнате я ощутил горе всем своим существом. Неизгладимое впечатление, отпечатавшееся в памяти, на меня произвела молодая вдова, кормящая грудью новорожденного младенца»[53].

Со второго дня войны Императорские военно-морские силы устанавливали мины в Северном море. Минирование за пределами пятикилометровой зоны от позиций врага противоречило решениям 2-й Гаагской конвенции 1907 г. 3 ноября британский премьер-министр выступил с декларацией, призывая отныне считать Северное море британским «военным пространством», и заявил, что некоторые его участки будут заминированы. Нейтральные суда могут заходить в Северное море лишь «на свой страх и риск». Остановившись в британском порту, они подвергнутся обыску, причем все «незаконные» грузы, перевозимые в Германию, будут изъяты, а затем суда проведут между минными полями.

Нейтральные Швеция и Норвегия, больше всех пострадавшие от этой блокады, выразили протест против попрания британцами норм международного права. Но британцы не сомневались в необходимости «чрезвычайных мер в новых военных условиях» и не снимали блокаду, лишив Германию военных поставок и продовольствия. Соединенные Штаты отказались присоединиться к протесту против действий Британии, несмотря на просьбу норвежского правительства.

Между деятельностью британцев и немцев в Северном море имелось существенное различие. На немецких минах подорвались сотни судов нейтральных стран, тогда как британская блокада представляла опасность только для тех судов, которые отказывались заходить в порты. За два года затонуло лишь пять американских судов и погибло четверо американцев, потому что зарегистрированные в США торговые корабли отказались выполнять условия британской блокады.

На Восточном фронте немецкие войска продолжали продвижение в глубь российской Польши, в то время как русские войска вторглись в австрийскую Галицию. Вторжение немецких войск в польские губернии Российской империи привело к тому, что местное население ополчилось против евреев, веками населявших эти территории. Еврейские лавки, дома и синагоги были разграблены. По словам французского посла в России Мориса Палеолога, на подконтрольных русским территориях ежедневно вешали евреев, обвиняя их в том, что они тайно поддерживают немцев и желают им победы. Даже то, что четверть миллиона евреев служили в российской армии, не помогало преодолеть предрассудки. В Лодзи, Петркуве, Белостоке и Гродно и в десятках других городков и сел сотням тысяч евреев пришлось покинуть свои дома и пуститься в путь со всем скарбом, который удавалось погрузить на телеги или увязать в узлы. Они отправились на восток в поисках убежища внутри России, подальше от истерии зоны военных действий.

Масштабы человеческих потерь на Восточном фронте ничем не уступали западным. 12 октября специальный военный корреспондент Times в российской армии Стенли Уошберн писал из военного госпиталя в Ровно: «Блуждая по нескончаемым больничным палатам с ранеными, поражаешься, сколько всего может пережить человек и от каких травм оправиться благодаря современным методам лечения. Кажется невероятным, что хрупкое человеческое тело способно перенести такое чудовищное обращение и почти полностью восстановиться. Мы видели мужчину, получившего ранение в голову. Рана оказалась чистой, и через две недели он был практически здоров». Другие, раненные в живот или легкие, «восстанавливались так быстро, словно получать ранения было частью их повседневной работы».

Через десять дней Уошберн прислал в Times описание поля битвы в Галиции. «По сторонам каждой воронки валяются обрывки голубых австрийских мундиров, разорванных взрывом; повсюду видны предметы амуниции, оторванные ноги в сапогах и другие страшные ошметки, напоминающие об отлично вымуштрованных солдатах, удерживавших позицию под градом снарядов и осколков».

На поле, еще недавно бывшем местом сражения, Уошберн наткнулся на деревянный крест и распятие. Одну из рук Христа «оторвало осколком снаряда», а к кресту была приколочена грубая деревянная табличка с надписью: «Здесь похоронены 121 австрийский боец и четыре русских».

17 октября немецкие войска в Южной Польше отступили под напором многократно превосходящих их русских сил. Некоторые части за один день отошли почти на 96 километров. Российская армия заняла позиции, позволявшие ей угрожать промышленному центру Германии – Силезии. Благодаря своим выдающимся навыкам материально-технического снабжения Людендорф и Гофман сумели переместить 9-ю армию, в тот момент расположенную северо-восточнее и развернутую от Познани к Кракову, на новую позицию ближе к юго-востоку, развернув ее от Познани к Таруни и создав угрозу для русской Лодзи, что вынудило русские войска, стоявшие на пороге Силезии, защищать оказавшийся в опасности город. Тогда же, 21 октября, польские войска под австрийским командованием впервые сразились с русскими.

В ту неделю среди германо-австрийских войск на Восточном фронте распространились слухи о взятии Парижа. Когда слухи развеялись, Людвиг Витгенштейн пришел в отчаяние из-за возможного исхода войны и будущего Германии. 25 октября со своей канонерской лодки на российском фронте он писал: «Сегодня я как никогда ощущаю, как ужасно положение нашей нации – германской нации. Потому что я почти уверен, что нам не одолеть англичан. Англичане – лучшая нация в мире, они не могут проиграть, а вот мы можем проиграть и проиграем, если не в этом году, так в следующем. Мысль о поражении нашей нации ужасает меня, ведь я немец до мозга костей».

Впрочем, его пессимизм выглядел неуместным, принимая во внимание последующее развитие военных действий: рано утром 29 октября, вдали от Восточного фронта, Германии удалось одержать важную победу и причинить тяжкий урон России: немецкие военные корабли «Гебен» и «Бреслау», с середины августа находившиеся неподалеку от Константинополя, атаковали черноморские порты Николаев и Одессу и установили мины на российских судоходных путях. Российский минный заградитель был потоплен. Атака продолжилась обстрелом Севастополя, Феодосии и Новороссийска и поджогом полусотни топливных резервуаров и зернохранилищ. Оба корабля шли под турецким флагом, таким образом, в результате этого короткого рейда Германия и Австрия приобрели нового союзника в борьбе против Антанты. Немецкий адмирал Сушон, командовавший операцией, писал жене: «Я бросил турок прямиком в бочку с порохом».

Обстрел черноморских портов немедленно привел к расширению театра военных действий, что, по мнению немецкого Верховного командования, было выгодно Германии. Ответные меры, которые удалось предпринять, казались незначительными: 1 ноября британцы атаковали турецкий минный заградитель в порту Смирны[54], а на следующий день британский легкий крейсер обстрелял турецкий порт Акаба в Красном море. Когда турецкий гарнизон бежал, отряд британцев высадился на берег и взорвал здание почты. 3 ноября британские и французские военные корабли атаковали турецкие порты в Дарданеллах, поразив крепость Седд-эль-Бахр на северном берегу и взорвав ее пороховой склад. В тот же день российские войска пересекли восточную турецкую границу.

Турция ответила официальным объявлением войны странам Антанты. Нельзя сказать, что она совсем не была подготовлена. Уже более месяца немецкий офицер Эрих Вебер руководил укреплением турецких рубежей, закрытием водных путей и установкой мин в Дарданеллах. После британского нападения на порты в Турцию отправили еще четверых офицеров и 160 солдат, чтобы ускорить работы над турецкими укреплениями. Были установлены мины, в том числе российские, похищенные в Черном море, французские, похищенные у Смирны, и даже болгарские мины, оставшиеся со времен Второй балканской войны. Минирование выполнил немецкий морской офицер капитан Гел. Немецкие артиллеристы укрепили порты Чанаккале и Килид-Бахр по обе стороны узкого пролива, по которому в случае вторжения должен пройти любой флот. В Чанаккале немецкий артиллерийский офицер подполковник Верле установил восемь гаубичных батарей, направленных на Дарданеллы.

Объявив Антанте войну, Турция, в свою очередь, превратилась в заложницу изменчивой военной удачи. Хотя Германия и считала Турцию полезным приобретением для Центральных держав, британцы отнеслись к новому противнику с определенной долей презрения. 5 ноября Асквит заявил в Гилдхолле: «Не мы, а само османское правительство звонит в похоронный колокол по османскому господству не только в Европе, но и в Азии». Через два дня 4500 солдат в составе британских и индийских частей, покинувших Бомбей тремя неделями раньше, высадились в Фао, неподалеку от Персидского залива, в отдаленной турецкой провинции Месопотамия. В те дни жена Асквита писала в своем дневнике: «Я терпеть не могу турок и очень надеюсь, что их выгонят из Европы. Германия шантажом вынудила Турцию присоединиться к ней, но не думаю, что, не считая угрозы для Египта, Турция способна нам сильно насолить». Черчилль хотел, чтобы Россия отправила 50 000 солдат морем из Архангельска и Владивостока для захвата Галлипольского полуострова. Он писал сэру Эдуарду Грею: «Никакой другой военной операции не понадобится. Цена, которую придется заплатить за взятие Галлипольского полуострова, несомненно, высока, но она положит конец войне с Турцией. Добротная армия в 50 000 человек при поддержке с моря покончит с турецкой угрозой».

Никаких военных операций на Галлипольском полуострове той зимой не проводилось. Результаты учета в русской армии оказались тревожными: на фронт можно было отправить около 800 000 солдат, но оружия не хватало, а многие офицеры жаловались, что «их люди, может, и продержатся зиму, питаясь собранной мороженой картошкой и репой, но боеприпасы в поле не растут». Черчилль предложил Греции «атаковать Галлипольский полуостров от имени союзников», но греки, несмотря на их давние виды на Константинополь, не желали отправлять войска в Турцию: если греческий премьер-министр Венизелос симпатизировал союзникам, то царь Константин, чья жена София приходилась кайзеру сестрой, склонялся на сторону Германии. Так что атака против турок ограничилась Месопотамией: 7 ноября высадившиеся в Фао британские и индийские войска заняли Басру, а двумя неделями позже достигли Курны у слияния Тигра и Евфрата. Погибло пятеро британцев, шестьдесят индийцев и три сотни турок. Более тысячи турок попали в плен. Один из самых удаленных уголков Османской империи оказался под британским контролем, а британским нефтяным месторождениям в Абадане больше ничто не угрожало.

В Константинополе, где британское посольство по сей день представляет собой впечатляющий памятник викторианской империи, жена военного атташе Бетти Канлифф-Оуэн описала невероятное зрелище: «В саду посольства полыхал огромный костер: все документы, связанные с британскими достижениями в Турции более чем за сто лет, догорали на глазах у посла и его секретарей. То был погребальный костер исчезающего британского влияния в Османской империи».

Живший в эмиграции в нейтральной Швейцарии лидер большевиков Владимир Ленин пристально наблюдал, как разгорается война. «Эпоха штыка наступила», – писал он. По его прогнозам, война должна была породить гражданскую межклассовую войну, которая станет прелюдией к революции и победе пролетариата. 12 ноября однодневная забастовка в Петрограде стала лишь прообразом большевистских замыслов. Куда опаснее для стабильности России были раскрытые охранкой большевистские ячейки в армейских частях, особенно в железнодорожных батальонах, от которых зависела транспортная безопасность российской армии.

В Германии небольшая группа интеллигенции во главе с Георгом Николаи, созданная 16 ноября и получившая название Союз нового отечества, призывала к «скорейшему заключению справедливого мира без аннексий» и к созданию после войны международной организации, целью которой станет предотвращение будущих войн. Эйнштейн был основателем и активным приверженцем Союза. Посещавшая собрания Союза доктор Франциска Баумгартнер-Трамер пятьдесят лет спустя вспоминала, что Эйнштейн «всегда с большим пессимизмом говорил о будущем человеческих отношений». «Однажды мне удалось поговорить с ним, когда я была подавлена регулярными новостями о военных успехах Германии и растущим высокомерием и напыщенностью жителей Берлина. Я взволнованно спросила у него: «Что же теперь будет?» Эйнштейн посмотрел на меня, поднял сжатый кулак и сказал: «Вот что будет править!» – рассказывала она.

18 ноября перегруппированные немецкие войска на Восточном фронте почти окружили Лодзь: 150 000 русских солдат, обороняющих крепость, противостояли 250 000 немцев. Когда один из командующих приказал отступить, чтобы избежать полного окружения, великий князь Николай Николаевич, Верховный главнокомандующий русской армией, приходившийся дядей царю Николаю II, отменил этот приказ.

В Лодзинскую операцию были вовлечены огромные силы. В определенный момент трем немецким дивизиям самим пришлось вырываться из едва не сомкнувшихся клещей вместе с захваченными ранее 16 000 пленных и 64 тяжелыми орудиями. В ходе прорыва 1500 немецких солдат были убиты. Подкрепления, срочно вызванные с Западного фронта, прибыли слишком поздно, чтобы воспользоваться замешательством русских. Воодушевлявшая Германию возможность победы, еще более великой, чем в битве при Танненберге, уходила из рук. «Колоссальная армия, которую они пытались обратить в бегство, лишь слегка подалась назад и застыла на месте, – писал историк. – Силы обеих армий были на исходе, они устали от поражений, боев и суровой болотистой местности; их терзал мороз с ледяными ветрами и ночными температурами, не превышавшими двенадцать градусов ниже нуля. Наступающая зима в равной степени парализовала обе действующие армии»[55].

Тем не менее за победу при Лодзи Гинденбург получил звание фельдмаршала. Удрученный полковник Нокс, британский военный атташе при российской армии, 25 ноября записал в дневнике: «Похоже, в России не думают о необходимости восполнять огромные потери, неизбежные в современной войне, хотя, если мы будем наступать зимой, потери окажутся в три раза больше». Все воюющие армии испытали ужасы зимы. «Ночью несколько человек насмерть замерзли в окопах», – отмечал Нокс. Из дневниковой записи пленного австрийского офицера известно, что «за одну ночь от холода погибли один офицер и шестеро солдат из его роты». В расположении русских войск был отдан приказ снабжать солдат горячим чаем, но российский командующий говорил, что «такие приказы легко писать, но нелегко исполнять, когда не проходит и дня, чтобы какой-нибудь санитар не был ранен, когда нес обед в офицерский окоп».

На австрийском участке фронта российские войска быстро достигли австрийской Силезии и во второй раз вошли в Венгрию. 26 ноября генерал Конрад, зная о желании национальных меньшинств империи воспользоваться ослаблением Австрии, предложил создать военные правительства в Богемии, Моравии и Силезии. Это предложение было отклонено Францем Иосифом, уверенным, что военный кризис не пошатнет его многонациональную империю. Однако Конрад при составлении военных планов никогда не забывал, что на части, состоявшие из славян – поляков, чехов, словаков, словенцев или хорватов, – едва ли можно полагаться в битвах против русских войск[56].

28 ноября известие о том, что русские войска находятся всего в 12 километрах от Кракова, столицы австрийской Польши, вызвало в Вене панику. Однако в семнадцатидневной битве при Лиманове 4-я австрийская армия нанесла русским поражение и вытеснила их на восток. С началом битвы у Лимановы 3-я австрийская армия вынудила российские войска оставить северный словацкий город Бардеёв, затем вытеснила их с Карпат и за две недели отбила стратегически важный Дукельский перевал. Военная угроза Австро-Венгрии была устранена.

Россия начала пополнять войска и обратилась к Британии за помощью в виде поставок оружия и боеприпасов. Такая помощь была предоставлена только на коммерческой основе: за два года Британия должна была продать России тысячу самолетов и самолетных двигателей, 250 тяжелых орудий, 27 000 пулеметов, миллион винтовок, восемь миллионов гранат, 64 000 тонн железа и стали, 200 000 тонн взрывчатки и 2,5 миллиарда единиц боеприпасов.

1 декабря был издан приказ о мобилизации студентов, которая позволила пополнить войска, но в то же время привела к проникновению в армию студентов-большевиков. В том же месяце восточносибирская полиция докладывала в Петроград, что солдаты, следующие по Транссибирской магистрали, подвергаются антивоенной пропаганде. В самом Петрограде, как докладывал начальник штаба 6-й армии, раненые солдаты, прибывшие с фронта, подвергались преследованию неизвестных гражданских лиц, которые «под видом сочувствующих заводят с ранеными беседу и в конце вручают им листовки, которые на поверку оказываются прокламациями, призывающими к окончанию войны». 21 декабря командующий 1-й армией доложил, что с прибытием резерва «вскрылись попытки пропаганды социалистов» и что он принимает меры по ее искоренению.

30 декабря царь, в поисках союзников против Турции посещавший Кавказский фронт, сказал главе армянской церкви, что «армян ждет блистательное будущее». Эти слова поставили под удар сотни тысяч армян, так как в многочисленном армянском меньшинстве Турция видела источник подрывной деятельности, предательства и неверности и ничего не предпринимала для ослабления антиармянских настроений. Другим национальным меньшинством, подвергавшимся опасности в обеих военных зонах, были евреи. В октябре, ища виновных в успехах немцев в российской Польше, русские жители Вильны, Гродно, Белостока жестоко расправлялись с местными евреями, а русские солдаты были уверены, что «если бы не эти жиды-предатели, прусская армия была бы разбита наголову». В декабре новый турецкий командующий в Палестине Джемаль-паша собрал пятьсот бежавших из России евреев и приказал им покинуть страну, переправившись по морю из Яффы в Египет. Родившийся в Германии сионист Артур Руппин пытался ходатайствовать за них, но ничего не добился и записал в дневнике: «В тот вечер в порту мне пришлось смотреть, как целые семьи – старики, женщины и дети – с собранными впопыхах вещами погружались на корабль в страшной неразберихе».

Турецкий патриотизм Джемаль-паши заставлял его пренебрегать потенциальными союзниками. По пути из Константинополя он проезжал через Бейрут, где повесил нескольких лидеров арабского национального движения. В Иерусалиме он узнал о сионистах, которые вступили в местный Комитет османизации и получили разрешение начать набор в еврейское ополчение для защиты Палестины от Антанты. Проигнорировав эту инициативу, Джемаль-паша распустил ополчение и заявил, что любой, у кого обнаружат сионистские воззвания, будет приговорен к смерти, кроме того, он изгнал из Палестины сионистских лидеров Комитета османизации Давида Бен-Гуриона и Ицхака Бен-Цви. Закованных в наручники, их погрузили на корабль в Яффе с пометкой начальника порта: «Навсегда изгнаны из Турецкой империи». Через несколько недель они были уже на пути в Америку, чтобы сплотить сионистов и Антанту и способствовать набору отдельного Еврейского легиона как одного из-подразделений войск союзников[57].

Соединенные Штаты придерживались строгого нейтралитета в европейском конфликте, что не только не мешало, а скорее помогало им зарабатывать на войне. 3 ноября в Лондоне Черчилль договорился с Чарльзом Швабом, главой компании Bethlehem Steel, о закупке восьми 14-дюймовых орудий для недавно введенных в эксплуатацию мониторов. Те же орудия компания поставляла Германии для греческих боевых крейсеров. Четырьмя днями позже две американские компании приняли заказ от британского Адмиралтейства на двенадцать гидропланов типа «летающая лодка», четыре из которых должны были быть построены в Буффало, а восемь на Лонг-Айленде. Первая партия военных поставок была переправлена через Атлантику в Британию и Францию. Затем последовали подводные лодки, которые в строжайшей тайне пересекали океан на кораблях.

Война на море не прекращалась ни на минуту. 9 ноября в Индийском океане, в первой в истории морской битве с участием австралийских кораблей, крейсер «Сидней» потопил немецкий рейдер «Эмден». На протяжении своего семинедельного плавания «Эмден» захватил 8 невооруженных судов союзников и потопил еще пятнадцать, отправив на дно грузы угля, чая, резины, скота и даже скаковых лошадей. В порту Пинанга он потопил русский крейсер и французский эсминец. Достигнув в октябре острова Диего-Гарсия, рейдер был радушно встречен местным жителем-французом, принесшим в подарок овощи и яйца; он не имел ни малейшего понятия о том, что два месяца назад началась война, и поверил немцам, объяснившим боевой вид корабля тем, что он участвует в британо-французско-немецких «международных учениях на море».

Вместе с «Эмденом» погибло 134 члена его экипажа. Капитан корабля Карл фон Мюллер заслужил высочайшую оценку британских газет, отмечавших «его благородство по отношению к пассажирам и командам захваченных кораблей». Газета Times писала: «Если бы все немцы сражались так, как капитан «Эмдена», немецкий народ сегодня не осуждали бы во всем мире».

26 ноября, во время погрузки боеприпасов в порту города Ширнесс, взорвался британский боевой корабль «Булварк», погибло 793 моряка, и лишь двенадцати морякам удалось выжить. 8 декабря в Южной Атлантике вице-адмирал фон Шпее намеревался совершить налет на Фолклендские острова. Британской эскадре под командованием адмирала Стэрди удалось его оттеснить: в морском бою четыре немецких военных корабля были потоплены, 2100 немецких моряков погибло. Британцы потеряли лишь десятерых. Через восемь дней четыре немецких линейных крейсера атаковали города Скарборо, Уитби и Хартлпул на Восточном побережье Британии, убив сорок и ранив несколько сотен мирных жителей.

Обстрел трех британских прибрежных городов дал британской пропаганде щедрую пищу. Отныне немцы изображались не иначе как «убийцы младенцев Скарборо». Это событие потрясло Британию, где впервые с 1690 г. мирные жители погибли от рук врага. Свидетельницей налета стала Уинифред Холтби, тогда еще 16-летняя школьница, которая находилась в школе, когда на город посыпались снаряды. Она писала подруге: «Едва мы вышли за ворота, как рядом упал еще один снаряд. Нам сказали: «Бегите!» – и мы побежали. Мы бежали под утренним небом, по грязной, ухабистой дороге, оглушенные звуком падающих снарядов, от которых звенело в ушах, даже когда обстрел прерывался на миг – а он и не прерывался больше чем на миг; мы бежали, хотя наспех надетые башмаки скользили на грязной дороге. Над городом нависла завеса густого дыма, желтого, нереального, делавшего его похожим на сказочное королевство. Только дорога была настоящей, и тугая боль, стеснявшая грудь, – это был не страх, но необъяснимое и причинявшее боль чувство, хотя, как ни странно, оно не было полностью неприятным».

Обернувшись назад, Уинифред Холтби «услышала рев орудий, и в следующее мгновение раздался грохот, и густое облако черного дыма окутало один из домов на Симер-роуд; тонкая струя красного пламени выстрелила в воздух». В городе пошел слух, что немцы высадились на берег. Вернувшись на то же место два часа спустя, Уинифред Холтби добавила, что лучше бы «Англия больше никогда не испытала тех страданий, которые выпали ей в тот ужасный день 16 декабря 1914 г., но, если это все же случится, ей бы хотелось это увидеть».

Война в воздухе, хотя и в незначительных масштабах, в конце 1914 г. получила некоторое развитие. 21 ноября три британских аэроплана, каждый с четырьмя бомбами на борту, совершили свой первый с начала войны дальний воздушный налет, долетев из французского Бельфора до ангаров с дирижаблями во Фридрихсхафене, на Боденском озере. Им удалось повредить один из дирижаблей и уничтожить резервуар с водородом. Британского летчика, вынужденного совершить аварийную посадку, тяжело ранили местные жители, но немецкие солдаты пришли ему на выручку. Через два дня после этого рейда была сформирована первая группа французских бомбардировщиков. 1 декабря немецкое воздушное судно было впервые оснащено радиоаппаратурой, получив возможность летать за линию фронта и сообщать о расположении вражеской артиллерии и перемещениях войск. Разведывательные полеты стали главной задачей военной авиации. Множество новых устройств ей еще только предстояло опробовать: 6 декабря сброшенная с французского аэроплана железная стрела смертельно ранила ехавшего верхом немецкого генерала.

На Балканах 1 декабря Австрия наконец заняла Белград. Так был достигнут результат, пять месяцев назад представлявшийся единственной целью войны в Европе. Но сербы упорно сопротивлялись, и через две недели Белград удалось отбить. Более 40 000 австрийских солдат попали в плен, было захвачено 133 тяжелых орудия. Войдя в Белград, сербы обнаружили 10 000 сербских пленных и тысячу лошадей, брошенных австрийцами при отступлении.

В ту зиму американский военный корреспондент Джон Рид путешествовал по Сербии. Путешествие началось с южного города Ниш, где он видел «солдат в грязных лохмотьях, с обмотанными тряпками ногами, хромых, на костылях, без рук, без ног, выписанных из переполненных госпиталей, но все еще иссиня-бледных и трясущихся от тифа. Тиф разносился по городу, где люди жили по 6–10 человек в комнате, пока повсюду не появились длинные, зловещие вереницы черных флагов, а окна кафе не покрылись черными сообщениями о смерти». Посетив Белградский университет, превращенный в «сплошные развалины», он объяснял: «Университет стал для австрийцев избранной целью, так как именно он был рассадником пансербизма и из его студентов состояло секретное общество, члены которого убили эрцгерцога Франца Фердинанда».

В городе Шабац Риду и его спутнику-художнику рассказывали о зверствах, совершенных австрийцами за короткий период оккупации. «Солдаты вели себя как дикие звери, сорвавшиеся с цепи: жгли, грабили, насиловали. Мы видели опустошенный Hôtel d’Europe, почерневшую и обезображенную церковь, в которую, словно скот, согнали три тысячи мужчин, женщин и детей и оставили на четыре дня без еды и воды, а затем разделили на две группы, отправив одну в Австрию как военнопленных, а другую погнав впереди армии, продвигавшейся на юг навстречу сербским войскам». Риду показали фотографию, снятую в деревне Лекница и запечатлевшую «более сотни скованных вместе женщин и детей с отрубленными головами». Его книга, вышедшая в 1915 г., убеждала читателей в варварстве Центральных держав[58].

В конце ноября в Лондоне Уинстон Черчилль узнал, что его друг Хью Доуни пал в бою. Он также получил письмо от своего товарища и члена парламента Валентина Флеминга, воевавшего тогда на Западном фронте. Флеминг писал: «Первое и самое сильное впечатление – это немыслимая разрушительная сила современного артиллерийского огня, уничтожающая не только людей, животных и строения, но и саму природу. Представь себе широкую полосу, не менее 15 километров в ширину, протянувшуюся от Ла-Манша до немецкой границы в районе Базеля, полностью заваленную телами людей, изувеченную их грубыми могилами; где все фермы, деревни и дома превращены в бесформенные кучи почерневшей кладки, а поля, дороги и деревья изрыты, разворочены, покороблены снарядами и обезображены трупами лошадей, коров, овец и коз, разорванных на части и разбросанных в разные стороны». В этой зоне днем и ночью «страшно от непрерывного грохота, свиста и рева всевозможных снарядов, от зловещих столбов дыма, от криков раненых людей, от жалобных стонов животных, брошенных, голодных, а возможно, и раненых».

Вдоль этой «полосы смерти», в 200–900 метрах одна от другой, протянулись две почти параллельные линии окопов. В этих окопах, писал Флеминг, «скрючившись, сидят люди в коричневой, серой или синей форме, грязные, небритые, с ввалившимися глазами, в постоянном напряжении, лишенные возможности ответить на бесконечные залпы и град осколков, сыплющихся на них с расстояния в пять, шесть, восемь километров; они рады пехотной атаке любой из сторон, позволяющей им столкнуться и сразиться с настоящими живыми врагами, а не с невидимыми и непобедимыми машинами, этими плодами изобретательности, которые, ты согласишься со мной, бесполезны с любой точки зрения». В заключение Флеминг писал: «Война будет долгой, хотя любой из участников с любой из сторон закончил бы ее сейчас же» [59].

23 ноября Черчилль переслал это письмо жене Клементине, написав ей: «Интересно, что случилось бы, если бы все армии внезапно и одновременно забастовали, потребовав найти другой способ разрешения споров? А пока что все новые массы людей готовы ввязаться в этот конфликт, и с каждым часом он только ширится». В тот же вечер на Ипрском выступе у Фестюбера немецкие войска ворвались в траншеи, удерживаемые индийскими войсками. В рукопашной схватке им удалось занять несколько траншей. Командир корпуса генерал-лейтенант Джеймс Уилкокс отдал приказ, в официальной истории Индийского экспедиционного корпуса во Франции известный как «бескомпромиссный» и гласивший, что «до рассвета следует вернуться на исходные позиции и удерживать их любой ценой».

Приказ был выполнен, хотя ночью выпал снег, сделавший индийцев легкой мишенью для немецких винтовок и пулеметов. Как гласит официальная хроника, на участке, где яростный пулеметный огонь противника сдерживал продвижение, двое индийцев, оба гуркхи, вырвались вперед, чтобы облегчить прорыв всей группы, заслужив индийские ордена «За боевые заслуги».

24 ноября индийцы отбили траншеи, взяв при этом в плен сотню немецких солдат. После боя выяснилось, что индийский капрал Дарван Сингх Неги бился даже после того, как получил два ранения в голову. Только когда его отряд построился после окончания схватки, командир увидел, что он в крови с головы до пят. Его наградили Крестом Виктории. В тот же день неподалеку британский лейтенант Ф. А. Де Пасс с двумя индийскими солдатами уничтожил подкоп, идущий от немецкой траншеи в девяти метрах от индийской линии обороны. 25 ноября Де Пасс вдвоем с индийским солдатом совершил еще более опасную вылазку, пробежав под пулеметным огнем около 180 метров, чтобы вынести с ничейной земли раненого индийца. На следующий день он прорвался к концу подкопа на первой линии обороны, чтобы починить поврежденный бруствер. Заметив немецкого снайпера, попытался его уничтожить, но получил ранение в голову и погиб. В официальной истории Индийского корпуса во Франции о нем сказано: «Он был идеальным британским офицером. В нем соединялись такие качества, как прекрасные манеры и та степень доблести, которая сделала его кумиром в глазах солдат. Он был посмертно награжден Крестом Виктории. Никто не заслуживал его больше, чем он». Но история умолчала о том, что лондонец Де Пасс был к тому же евреем.

25 ноября французская артиллерия начала обстрел деревни Арнавиль на восточном берегу Мозеля, всего в 16 километрах от Меца. Эта операция, по словам французского военного представителя, отметила «начало нового вторжения на немецкие территории». Впрочем, никакие новые территории захвачены не были. Ближе к западу из деревни Сампиньи были эвакуированы мирные жители из-за опасений, что немцы могут уничтожить дом президента Пуанкаре или даже захватить в плен президента, если в это время он будет в деревне. Немцы действительно сровняли с землей дом президента, «Ле-Кло», и бо́льшую часть деревни огнем из австрийских тяжелых осадных орудий дальнего действия, в августе доказавших свою эффективность при взятии бельгийских укреплений.

На другом французском участке Западного фронта в рядах Иностранного легиона сражался американец Уильям Тоу. 27 ноября он писал: «Как бы мне сейчас хотелось вернуться на Бродвей и разве что шутки ради уворачиваться от трамваев! Как же я устал оттого, что в меня постоянно стреляют!» К тому моменту он уже побывал в бою и «не мылся 20 дней».

Теперь британские войска на Ипрском выступе перед проведением выборочных атак на немецкие траншеи получали инструкции у Жоффра. В английских и французских вылазках не было ни стратегического смысла, ни надежды на прорыв немецких рубежей, а скорее желание поддержать русские войска. Правительства Франции и Британии рассчитывали уменьшить давление на русские войска на востоке, оттянув на запад как можно больше немецких солдат. Среди этих солдат был и Гитлер, получивший 2 декабря свой Железный крест. Два дня спустя он писал своему домовладельцу: «Просто чудо, что я здоров и бодр, учитывая переутомление и нехватку сна».

Вслед за сделанным 20 ноября 1914 г. заявлением о желании «национального процветания и свободы» Ирландии немцы призвали попавших в плен ирландцев вступать в Ирландскую бригаду, чтобы сражаться на стороне Германии. С этой целью был создан специальный лагерь в Лимбурге, где планировалось собрать всех ирландцев. 3, 4 и 6 декабря сэр Роджер Кейсмент посещал лагерь, чтобы призвать находившихся в нем 2000 солдат присоединиться к Ирландской бригаде. Вместе с ним приехал немецкий князь Эмих Лейнингский, как и Черчилль, учившийся в Харроу и в 1898 г. награжденный Великим крестом Королевского Викторианского ордена. Но особого впечатления на ирландцев они не произвели. В начале января, после четвертого визита в лагерь Кейсмент с раздражением писал другу, что «больше не поедет в Лимбург, чтобы его унижала кучка предателей Ирландии».

Кейсменту удалось завербовать всего пятьдесят пять человек, и из них лишь десять оказались достаточно надежными, чтобы рассчитывать на них в случае высадки в Ирландии. Несмотря на страстные призывы Кейсмента к ирландским националистам в Соединенных Штатах, нашелся лишь один доброволец, который пересек Атлантику, чтобы присоединиться к бригаде. Впрочем, Кейсменту удалось достигнуть определенных дипломатических успехов: 27 декабря в Берлине он подписал секретный договор с немецким министром иностранных дел фон Яговом, по которому, в случае победы Германии над Британией на море, крохотная Ирландская бригада при поддержке немецкого отряда могла высадиться в Ирландии.

Зимой, побывав на передовой, генерал Петен докладывал, что глубокая грязь сильно затрудняет продвижение французских войск. В британском секторе 20 000 человек было демобилизовано во время зимы исключительно по причине «траншейных стоп». Британский главнокомандующий сэр Джон Френч, посетив фронт 10 декабря, обнаружил, что земля «превратилась в болото». Генерал Смит-Дорриен позднее вспоминал: «Казалось, в этой части света нет ни камней, ни гравия, и дождь превращал землю в жидкую грязь, по консистенции напоминавшую густую овсяную кашу, только без ценных укрепляющих здоровье качеств этого прекрасного шотландского блюда. Идти не по дороге значило утонуть в одночасье». Защитные брустверы «постепенно размывало, траншеи заполнялись водой, и, чтобы найти хоть какое-то укрытие, приходилось постоянно работать».

Сражения продолжались, но без видимого успеха для обеих сторон. В декабре генерал Уилсон писал: «Прошлой ночью мы захватили пять траншей, но из четырех из них нас вытеснили, в основном орудийным огнем; боюсь, мы потеряли около 1500 солдат. Вылазка была удачной, но потери слишком велики». 16 декабря Индийский корпус, к тому времени потерявший 2000 человек убитыми, был послан в атаку близ Живанши, чтобы захватить вражеские окопы на передовой: 54 человека погибло, но попытка оказалась безуспешной. Через два дня индийцев снова отправили в атаку, но приказали выбрать для этого «более разумную цель». Во время этой атаки, которая изначально была успешной, произошел эпизод, отмеченный в официальной истории Индийского корпуса во Франции (созданной в 1917 г.): «Исчерпав цивилизованные методы борьбы, но не сумев обратить наших солдат в бегство, враг прибег к одной из уловок, свойственных детям «Культуры». Несколько немцев вышли из связной траншеи с поднятыми руками. Когда они приблизились, мы заметили за их спинами пулеметы, готовые стрелять по нашим солдатам, стоит им только показаться. Мы оказали этой предприимчивой команде достойный прием».

С приближением зимы условия на Западном фронте ухудшались. 18 декабря, во время наступления на Живанши, отряд горцев Гордона, примыкавший к Индийскому корпусу, не смог открыть огонь, потому что стволы их винтовок оказались забиты грязью, и попал в плен. В тот же день на участке, который удерживал Шотландский гвардейский полк, была предпринята атака, которую официальный историк полка А. С. Аткинсон назвал «плохо продуманной». В результате полбатальона солдат погибли или получили ранения. По словам Аткинсона, приказ об атаке говорит об «оптимизме, свидетельствующем о полном неведении относительно состояния почвы и обстановки на передовой, как и о непонимании сложности атаки на укрепленные позиции, обороняемые винтовками и пулеметами и защищенные колючей проволокой». Решение об атаке было принято в связи с полученными ранее сведениями о переводе нескольких немецких дивизий с Западного фронта на Восточный. Увы, немцы не забрали с собой колючую проволоку!

20 декабря во время контратаки при Живанши немцы отбили несколько сап, незадолго до этого захваченных противником. Сапы – узкие траншеи, уходившие далеко вперед от главной линии траншей и заканчивавшиеся в нескольких метрах от окопов противника, – зачастую становились местом ожесточенных рукопашных схваток. Другую опасность представляли собой погодные условия. Официальная история Индийского корпуса во Франции поясняет: «Природа воевала на стороне противника, проливные дожди по ночам делали траншеи практически непригодными для обороны. Во многих местах стрелковая ступень была смыта, и большинству солдат не удавалось встать достаточно высоко, чтобы вести обстрел над бруствером». Вдобавок в окопах набиралось по колено, «а кое-где и по пояс ледяной воды и грязи, которые, забиваясь в винтовки, делали их бесполезными». Из-за этой «густой и вязкой грязи» траншеи превращались в «смертельные ловушки». Возможность передвигаться в них была минимальной: «Грязь стаскивала с людей не только сапоги, но даже одежду».

Был отдан приказ об отступлении, во время которого немцы подорвали мину под одной из индийских траншей. Позднее этот прием, когда в подкоп, ведущий в траншею противника, закладывалась и подрывалась мина, обрушивая его часть, получил широкое распространение. Официальная история Индийского корпуса во Франции так прокомментировала произведенный миной эффект: «От роты Е, которой командовал капитан Йейтс, ни осталось и следа».

Бесчеловечность, проявленная немцами во время войны, вызвала волну возмущения в европейских столицах стран-союзниц, особенно когда стали известны подробности их обращения со взятыми в плен ранеными. Найденный французами дневник немецкого солдата был передан британцам и включен в ежедневную сводку 1-й армии. Вот что записал этот немецкий солдат 19 декабря: «Вид этих траншей и ярость, если не сказать изуверство наших солдат, с которой они насмерть забили раненого англичанина, поразили меня настолько, что до конца дня я был ни на что не годен». Через несколько дней после провальной атаки шотландского гвардейского полка, предпринятой 18 декабря у Живанши, гнев охватил британские позиции, когда распространилась история раненого британца, который полз к своему окопу и был сначала намеренно дважды ранен в ноги, а когда он уже достиг бруствера, застрелен немцами.

Будни позиционной войны вообще отличались жестокостью. 22 декабря двое раненых, после немецкой контратаки два дня пролежавшие у немецкого бруствера, добрались до своих окопов. У обоих началась гангрена, а один сошел с ума. На следующий день после атаки Ливерпульского шотландского полка старший сержант Р. Э. Скотт Мэкфи писал своему отцу прямо из траншеи, отбитой у немцев ротой F:

«Вэнс, недавно ставший капралом, убит; волынщик роты F серьезно ранен; Бич, один из моих солдат, получил ранение в колено и т. д.».

Подошли санитары-носильщики, идущие за ранеными, и Мэкфи спросил:

«– Холт, а кто туда идет?

– Санитары-носильщики Ливерпульского шотландского полка.

– Фолкнер с вами?

– Нет.

– А Ситрин?

– Здесь.

– Как дела, Ситрин?

– Хорошо, старший сержант!»

Ситрин в их полковом оркестре был единственным, кто умел играть на тенорной трубе. «Он хотел вступить в армию обычным рядовым, но доктор, заметив его смышленость, убедил его стать санитаром-носильщиком». Через пятнадцать минут носильщики вернулись:

«– Эй, кто у вас там?

– Ситрина подстрелили».

Мэкфи был обеспокоен состоянием раненого волынщика. «Носильщики вернулись незадолго до рассвета. Офицер не разрешил им продолжать, потому что уже рассвело. К полудню бедняга волынщик умер от потери крови в залитой водой траншее, без еды и воды, а еще одному раненому пришлось лежать на его трупе».

Ко всем этим ужасам добавились скрытые угрозы, подстерегавшие солдат в бою. 22 декабря Черчилль уведомил Адмиралтейство, что сэр Джон Френч приказал «не прекращать огонь», даже если немцы вывесят белый флаг на любом из участков Западного фронта: «как показала практика, немцы систематически злоупотребляют этим сигналом». Следовательно, «любой немецкий корабль, вывесивший белый флаг, в принципе должен быть обстрелян». «Если нет оснований сомневаться в беспомощности корабля», он может сдаться, но при малейшем сомнении его следует затопить. В любом морском бою «все корабли, вывесившие белые флаги, должны без колебаний подвергаться обстрелу».

В то Рождество на участках фронта, где войска каждой из европейских стран праздновали рождение своего Спасителя, началось спонтанное братание солдат. Война, длившаяся уже почти пять месяцев, становилась все более жестокой. И вот накануне Рождества на некоторых участках внезапно возникло стихийное перемирие. «Мы разговорились с немцами, которые всерьез хотели установить перемирие на время Рождества», – писал 25-летний лейтенант шотландского гвардейского полка сэр Эдвард Халс в военном дневнике своего батальона. «Разведчик Ф. Меркер встретился с немецким патрулем, они угостили его виски и сигарами и передали через него сообщение, что, если мы прекратим стрельбу, они тоже не станут стрелять». В ту ночь на линии фронта, где еще пять дней назад шли ожесточенные бои, наступило затишье.

Наутро немецкие солдаты пошли к британским окопам, и британцы вышли им навстречу. «Они были настроены очень дружелюбно, обменивались сувенирами, кокардами, значками и т. д.», – писал Халс. Британцы угостили немцев сливовыми пудингами, которые пришлись им по вкусу. Затем договорились похоронить британских солдат, убитых 18 декабря во время неудачной атаки: их трупы до сих пор лежали между траншеями, в основном на границе немецкой линии обороны, там, где они погибли. «Немцы перенесли их тела на середину, и мы их похоронили, – записал Халс в батальонном дневнике. – Британцы и немцы выстроились в два ряда, и немецкий и английский священники по очереди прочитали молитвы. Похороны прошли торжественно и со всеми почестями».

На Рождество братания прошли почти по всей британско-немецкой линии фронта и на некоторых бельгийских и французских участках. Инициаторами в основном выступали немцы, которые передавали сообщения или запевали песню. Неподалеку от Плугстерта капитан Р. Дж. Армс, знавший немецкий, слушая вместе с солдатами немецкую серенаду, попросил немцев спеть еще одну, и они исполнили балладу Шумана «Два гренадера». Затем солдаты вышли из траншей и встретились на нейтральной полосе, где произошло братание, после чего немцы спели «Стража на Рейне», а британцы – «Проснитесь, христиане!».

«Думаю, в моей жизни не было и больше не будет более удивительного Рождества, – записал в дневнике сапер Дж. Дэйви. – Трудно поверить в то, что произошло». Дэйви тоже обменялся с немцами сувенирами. А другие британские солдаты вместе со своими приятелями немцами гонялись за зайцами. Кто-то на нейтральной полосе играл с немцами в футбол. Второго лейтенанта Р. Д. Гиллеспи немцы пригласили на свою линию обороны и показали ему доску, установленную в честь британского офицера, сумевшего добраться до немецкой траншеи, прежде чем его убили.

Брюс Бернсфазер, чьи фронтовые сказки «Bullets & Billets» во время войны пользовались в Британии большой популярностью, вспоминал, как на Рождество шел по нейтральной полосе, чтобы «присоединиться к толпе, собравшейся на полпути к немецким траншеям. Это было любопытное зрелище: вот они стоят, эти негодяи – пожиратели сосисок, развязавшие эту жуткую потасовку в Европе и заставившие нас всех мариноваться в этой грязи». Впервые он видел немецких солдат вблизи. «В тот день никто не проявлял ни малейшей враждебности, и при этом никому из наших и в голову не пришло напасть на них, пока они не остерегаются». Бернсфазеру понадобились кусачки для колючей проволоки, чтобы спороть две пуговицы и обменяться ими с немецким офицером. Два года спустя он вспоминал: «Напоследок я увидел, как один из моих пулеметчиков, в мирной жизни парикмахер-любитель, подстригал обросшего боша, послушно стоявшего на коленях, когда машинка для стрижки подбиралась к его затылку».

«Кажется, сегодня я видел самое дивное чудо на свете, – писал матери второй лейтенант Дуган Чатер из траншеи вблизи Армантьера. – Сегодня около 10 утра я выглянул из-за бруствера и увидел немца, махавшего руками над головой, а два других немецких солдата вылезли из окопов и пошли нам навстречу. Мы уже изготовились стрелять, когда заметили, что они без оружия, и один из наших тоже выбрался из окопа и пошел им навстречу. Уже через пару минут нейтральная полоса кишела нашими и немецкими солдатами и офицерами, пожимавшими друг другу руки с пожеланиями счастливого Рождества».

Чатер написал матери, что братание продлилось полчаса, пока солдат не отозвали в окопы, но затем оно возобновилось. «До конца дня не прозвучало ни единого выстрела, люди спокойно расхаживали по краю траншей, носили солому и дрова на виду у противника. «А еще мы вместе похоронили убитых, и немцев и наших, чьи трупы до этого лежали на нейтральной полосе»[60].

На участке, где находился французский Иностранный легион, также прекратили огонь, похоронили убитых и обменялись сигарами и шоколадом. Среди легионеров был Виктор Чепмен, американец, в 1913 г. окончивший Гарвард. 26 декабря он писал родителям: «Стрельба не велась весь день, а прошлой ночью стояла абсолютная тишина, однако нам велели быть начеку. Сегодня утром Недим, колоритный и ребячливый турок, поднялся над окопом и снова начал что-то кричать немцам. Вешконсоледозе, осторожный португалец, посоветовал ему не высовываться и, так как он говорит по-немецки, добавил несколько слов, высунув голову из окопа. Стоило ему развернуться, чтобы спрятаться – бах! – и он падает, пуля пробила затылок, стон, лужа крови…»

Сэр Джон Френч позднее вспоминал, что, узнав о братаниях, он «немедленно отдал приказ о недопустимости их повторения и призвал командиров на местах вести строгую отчетность, что стоило немалых усилий». Один из специалистов по рождественским братаниям 1914 г., А. Дж. Пикок, отмечал, что 26 декабря Генеральный штаб 7-й дивизии «выпустил приказ о прекращении подобных проявлений миролюбия»[61].

Война в воздухе продолжалась даже на Рождество, когда девять британских гидросамолетов атаковали ангары с немецкими дирижаблями в Куксхафене. Плотная изморозь помешала самолетам обнаружить ангары, но полет гидросамолетов над двумя немецкими крейсерами настолько насторожил немцев, что один крейсер попытался отойти от причала и столкнулся с другим, в результате чего оба получили повреждения. В тот же день немецкие гидросамолеты сбросили две бомбы на деревню Клифф неподалеку от Грейвзенда. Никто не пострадал.

В Эльзасе французский Иностранный легион не участвовал в рождественском перемирии. На Рождество они, в отличие от легионеров на других участках фронта, получили приказ продолжать боевые действия. Под командованием подполковника Джузеппе Гарибальди, правнука знаменитого итальянского патриота, они атаковали немецкие позиции. Среди убитых был кузен подполковника, капитан Бруно Гарибальди. 26 декабря к западу от Мюлуза, на южном фланге Западного фронта, французские войска участвовали в бою за деревню Штайнбах. Битва за деревню, перешедшая в уличные бои, длилась пять дней, в ней погибло 700 немцев и 600 французов, прежде чем французам пришлось отступить.

Вдали от линии фронта, в 50 километрах к югу от Берлина, на Рождество 1914 г. среди российских пленных в лагере в Виттенберге появились первые жертвы. Это были пленные, захваченные четырьмя месяцами ранее в битве при Танненберге. Ежедневный паек в лагере состоял из килограмма черного хлеба на десять человек и жидкого супа из картофельной муки и бобов. Топлива не хватало, чтобы протопить бараки, где на трех солдат приходился один матрас, на котором они спали по очереди. В отличие от англичан и французов русские не получали посылок из дома. Один британский офицер, пытавшийся помочь русским военнопленным, описывает их так: «отощавшие, мертвенно-бледные, кишащие вшами».

Голод, холод и упадок сил, усугубленные распространившимся вирусом тифа, сделали свое дело. Врач, прибывший в лагерь во время эпидемии, взял несколько проб для исследований, которыми занимался в Магдебурге, и уехал. Шестеро пленных британских офицеров-медиков делали все, что могли. Трое из них сами заразились и умерли.

В последовавшую за Рождеством неделю более сотни настроенных против войны британских христиан собрались в Тринити-холле в Кембридже, где четыре дня обсуждали доктринальные вызовы войны. Среди участников дебатов был пресвитерианин, преподобный Ричард Робертс, которого впоследствии из-за пацифистских взглядов вынудили покинуть его дом в Северном Лондоне. Дилемма, с которой столкнулись участники конференции, заключалась в их приверженности двум конфликтующим между собой морально-этическим принципам: с одной стороны, международному, требующему защитить Францию от вторжения, с другой – христианскому. После четырехдневных дебатов участники пришли к выводу: «Во-первых, для Британии было делом чести помочь Франции, во-вторых, война велась не по-христиански».

Не все были согласны с определением войны как «нехристианской». Отвечая христианским пацифистам из Кембриджа, один из ведущих профессоров Оксфорда Альфред Зиммерн язвительно писал в предисловии к сборнику очерков, объясняющих военные усилия союзников защитой демократии: «Похоже, те, кто считает, что христианство и война несовместимы, придерживаются монашеских и пассивно-анархических взглядов, противоречащих их участию в политических обществах». Главы европейского духовенства поддержали войну и благословили идущих на нее солдат. 26 декабря журнал Spectator опубликовал стихотворение ирландской поэтессы Катарины Тайнан, которое нередко цитировал лондонский епископ А. Уиннингтон-Инграм, поскольку в нем смерти на поле боя придавался религиозный смысл:

Затем, чтобы в раю не только старцы спали,
Создавший юношей себе на радость Бог
Нисходит к ним в день славы и печали
И призывает в свой блистающий чертог.

И Бог «призвал их»: на Кавказском фронте столкнулись два разных божественных лика, когда русские христиане и турецкие мусульмане сошлись в ожесточенной схватке на горных перевалах Восточной Турции. Понемногу русских оттесняли с турецкой территории за пределы границы, в 1878 г. проведенной Россией в ущерб туркам. Но ожесточенная битва под Сарыкамышем заблокировала обе армии. Изо всех сил пытаясь удержать позиции и не отступить еще дальше, великий князь Николай Николаевич обратился за помощью к Британии, надеясь, что британцам удастся оттянуть турецкие войска с Кавказского фронта. Откликаясь на эту просьбу, Китченер предложил провести атаку с моря турецких портов в Дарданеллах. Черчилль одобрил этот план.

Доводы в пользу боевой операции в Дарданеллах звучали убедительно. Британские боевые корабли могли беспрепятственно собраться в Эгейском море. Австралийские войска, направлявшиеся на Западный фронт, были уже на пути к Египту и, если понадобится, могли сойти на берег, чтобы вступить в бой с теми, кого Китченер именовал «второстепенными турецкими врагами». Под Сарыкамышем русским удалось потеснить турок, и их потребность в отвлекающем маневре уже не была столь острой, но оставалась актуальной. Российские сибирские войска, способные изменить баланс сил, требовались для защиты Варшавы. Британцы могли оказать помощь русским, не перебросив ни единого солдата с Западного фронта.

Для британского Военного совета безвыходное положение на Западном фронте стало лишним поводом для нападения на Турцию, сулившего быструю победу. 29 декабря Черчилль спрашивал Асквита: «Неужели нельзя найти ничего другого, кроме как посылать наших солдат грызть колючую проволоку во Фландрии?» Три дня спустя в том же духе высказался и Ллойд Джордж, призвав «свалить Германию, выбив опору у нее из-под ног». Он предлагал предпринять какие-то действия против Австро-Венгрии, возможно, высадку на побережье Далмации. После обсуждения, затянувшегося на несколько недель, британский Военный совет во главе с Асквитом постановил, что именно Турция станет той опорой, которую следует выбить из-под ног у Германии. На второй день 1915 г. Китченер сообщил российскому правительству: «Будут приняты меры по выступлению против турок».

Вот-вот должна была появиться еще одна зона боевых действий. Очаги убийств и разрушений множились. Сотни городов и деревень, живших в спокойствии десятки, а то и сотни лет, становились местом столкновения армий, где царили разруха и боль. Военный историк Джон Бакен писал: «Огромный, громоздкий механизм парализовал всю человеческую деятельность. Фронты из-за своей протяженности погрузились в стагнацию. От Швейцарии до Вогезов можно было идти от заставы к заставе, а от Вогезов до Северного моря добираться по траншеям»[62].

В том декабре история каждой роты, каждого полка или региона превратилась в повесть об опасностях и поражениях. Историк военных усилий Лондонского окружного совета Винсент Уикс, пятнадцать месяцев сражавшийся на Западном фронте, описывал окопную войну «с ее грязью, слякотью, вшами, с патрулями на нейтральной полосе, с ночной разноской еды по окопам. Рабочие и похоронные команды, то и дело становившиеся жертвами осколков, бомб, мин, снайперов, внезапные вылазки, большие и малые атаки, часы, проведенные на холоде и в сырости, скука и дискомфорт, чередующиеся с минутами смертельной опасности».

Из одного только Лондонского окружного совета за две недели позиционной войны в декабре 1914 г. погибло шесть человек. В обычной жизни они трудились в трамвайном, образовательном, парковом департаментах. Артур Джеймс Уэбб работал санитаром в психиатрической больнице в Бексли. В августе 1914 г. он вступил рядовым в Гренадерский гвардейский полк, а 29 декабря был убит в бою при Ла-Бассе, неподалеку от французской психиатрической больницы. Он стал одной из последних потерь в 1914 г. В тот день Черчилль написал Асквиту: «Китченер был неправ, говоря, что у нас на фронте нет никого, кроме «мальчишек и стариков», а мы были правы, согласившись, что наша армия хорошая и грозная. Понадобилось более 5000 человек убитыми и ранеными, чтобы доказать простой факт». Однако конец года был отмечен новыми смертями: 30 декабря военный трибунал вынес смертный приговор двоим британским солдатам, которых нашли, когда они прятались в амбаре, а двумя неделями позже их поставили плечом к плечу и расстреляли.

Появившиеся в окопах и столице шуточные стишки свидетельствовали о том, что люди начали осознавать, что война будет длиться долго, а жизнь в траншеях станет неотъемлемой ее частью. Той зимой в Лондоне была популярна скороговорка:

Шьет солдатам Сьюзи-портняжка
Портупеи, портянки, рубашки.
Пишут с фронта солдаты,
Что они жестковаты
И грубы, как походные фляжки.

Во Фландрии британские солдаты распевали на мотив «My Little Grey Home in West»:

Я живу в очень тесной траншее
И в воде утопаю по шею.
Рядом дохлая кляча
Так смердит, что я плачу
И, наверное, сам околею.
А в жилище моем вместо пола
Смесь из грязи и жесткой соломы.
Рядом рвутся снаряды
И гремят канонады.
С чем сравнится такая траншея?

Во время войны публиковалось множество историй о солдатах на фронте, некоторые были романтичными, какие-то – остроумными, а какие-то – грустными. Читателю, находящемуся вдали от зоны военных действий, они позволяли хоть одним глазком увидеть войну, составить общее впечатление, уловить настроение. Среди тех, чьи фронтовые заметки печатались во время войны, был капитан Филипп Милле, французский переводчик при британских войсках, в августе 1914 г. получивший ранение при Шарлеруа. В своей книге он пересказал свой разговор с одним британским солдатом в декабре того же года: «Двадцать два дня в этих траншеях, да, сэр, двадцать два. Полк потерял пятьсот человек убитыми. А у меня только царапина на носу, но пуля, которая меня задела, прикончила моего приятеля».

Боль и потери позиционной войны и спокойные обсуждения территориальных притязаний принадлежали разным мирам, однако шли рука об руку. 3 декабря Британия пообещала Японии, воевавшей с немцами на удаленных островах Тихого океана, немецкие территории к северу от экватора. Эта договоренность вызвала недовольство Австралии, рассчитывавшей приобрести эти обширные владения. В нейтральной Италии все громче звучали голоса тех, кто призывал присоединиться к войне, чтобы не остаться не у дел, когда придет время делить военную добычу. Через свою газету, субсидируемую французами, и в своих публичных выступлениях Бенито Муссолини доказывал, что итальянскому правительству пора вмешаться в войну. «Нейтральные страны никогда не определяют ход событий. Они всегда тонут, ибо только кровь движет колеса истории», – заявил он в своем выступлении в Парме.

Но рассуждать о «крови» и «истории» не так просто, когда война вторгается в твою личную жизнь. Как позднее вспоминала Бетти Канлифф-Оуэн, покинувшая Константинополь в августе вместе с другими дипломатами стран Антанты, добравшись до Афин, они «увидели письма из дома – получили письма из дома – узнали новости из дома! Печальные, увы, для некоторых из нас. Именно тогда лорд Джеральд Уэлсли узнал о гибели во Франции своего доблестного брата, и именно тогда в списках убитых мы увидели имена друзей, памятные нам по счастливым мирным дням. Мне казалось, что имена их напечатаны золотыми буквами. Да, «сильнее смерти и превыше жизни» и никогда не исчезнут из памяти, но как же было больно, как же ужасно больно осознавать, что больше нам не пожать им руки, никогда больше не улыбнуться друг другу. Тьма накрыла мою душу, и весь мир померк».

Ярче всего эта тьма выразилась в цифрах французских потерь за пять месяцев с начала войны: 300 000 человек убито, 600 000 ранено, попало в плен или пропали без вести. Как отметил историк, число погибших французов за первые пять месяцев войны превысило общее число всех погибших во Вторую мировую войну британцев[63].

### Глава 7
Патовая ситуация и поиски решения

##### Январь – март 1915 г.

Начало 1915 г. ознаменовалось непрерывным кровопролитием. На Cербском фронте тиф поразил и австрийскую, и сербскую армии. В поддержку Сербии британские женщины-добровольцы собрали свыше сотни тонн медицинских материалов и лекарств. Для Великобритании 1915 г. начался с трагедии на флоте – крушения линкора «Формидейбл», потопленного немецкой подводной лодкой. Погибло 547 моряков. На Западном фронте огромные воинские силы увязли в окопной войне, не имея возможности продвинуться более чем на несколько сотен метров без тяжелых потерь. В Шампани в районе города Перт после двенадцати атак и двадцати контратак французские войска преодолели менее полутора километров. После захвата потерянной ранее высоты Ксон к югу от Меца в официальном французском коммюнике сообщалось: «Мы нашли убитых из пяти разных полков».

Казалось, борьба за окопы, склоны, рощи и перелески навеки останется противостоянием людей и пуль. Но в Лондоне Асквит получил письмо от коллеги, в котором сообщалось, что «за короткое время можно создать отряд паровых тракторов с небольшими пуленепробиваемыми кабинами и разместить в них людей и пулеметы. В ночное время они будут совершенно неуязвимы для артиллерийского огня. Гусеницы позволят им достаточно легко преодолевать траншеи, а вес машин уничтожит на их пути все заграждения из колючей проволоки». Это письмо стало первым шагом в эволюции танка. Его автором был Уинстон Черчилль.

Каждое из воюющих государств искало новых союзников и новых зон боевых действий. Согласно официальному протоколу заседания британского Военного совета от 5 января, лорд Китченер предложил Дарданеллы как наиболее подходящий район для совместной с флотом атаки. В случае успеха операции удалось бы возобновить сообщение с Россией, урегулировать ближневосточный вопрос, вовлечь в войну Грецию, а возможно, и Болгарию с Румынией, а также освободить запертые в Черном море суда с грузом пшеницы и другими поставками. Глава секретариата Военного совета полковник Хенки пошел еще дальше. Он заявил, что в случае успеха в Дарданеллах «Дунай станет удобным путем сообщения, что позволит мощному британскому флоту проникнуть в самое сердце Австрии и приведет его в центр Европы».

Силы Антанты надеялись привлечь на свою сторону не только Грецию, Болгарию и Румынию, но и Италию. Германия и Австрия также продолжали искать союзников, особенно против России. Небольшой, но активной группой, подходящей на эту роль, были русские большевики. В это время большинство из лидеров большевистского движения находились в эмиграции в Швейцарии. Большевики не ждали, что австрийское и германское правительства отнесутся с сочувствием к их делу, но политики в Берлине и Вене всеми силами поддерживали распространение их идей, надеясь, что они подорвут самодержавие и уничтожат воинскую мощь Российской империи.

7 января группа большевиков в Петрограде распространила среди солдат, рабочих и крестьян листовки с призывами не вносить помесячную арендную плату. В тот же день в Константинополе богатый и влиятельный большевик Александр Гельфанд обратился к германскому послу в Турции со словами: «Интересы правительства Германии и русских революционеров во всем совпадают». Гельфанд объяснил, что цель большевиков – полное уничтожение царского режима и разделение России на небольшие государства. Если в России не разожгут великую революцию, Германии не удастся ее победить. Этот разговор вызвал в Германии огромный интерес к революции в России, усилившийся из-за тупиковой ситуации на фронте и приведший к тому, что немцы помогли Ленину вернуться в Россию через Германию. Спустя три месяца германское правительство через своих эстонских агентов передало Ленину средства, чтобы поощрить его антивоенную деятельность. В сущности, поощрять его в этом не было нужды[64].

Волю немцев к продолжению войны отметил корреспондент Times при русской армии Стенли Уошберн, 15 января беседовавший с немецкими военнопленными недалеко от Варшавы: «Чем больше видишь немцев, а эти даже ниже среднего уровня, тем больше понимаешь, что союзникам предстоит пройти еще очень долгий путь, прежде чем им удастся сломить их упорство».

Ночью 19 января два германских дирижабля пересекли Северное море по направлению к Норфолку и впервые нанесли удар с воздуха по территории Великобритании. Во время бомбардировки погибли четыре человека: двое в Ярмуте и двое в Кингс-Линне. На Западном фронте в сражении при Суассоне немецкие войска взяли в плен 5000 французов. На Ипрском выступе после наступления немцев на британские линии обороны город Ипр фактически обезлюдел.

Несмотря на возобновление атак, Месен к югу от Ипра оставался под контролем Германии. 20 января Гитлер писал своему знакомому: «Мы все еще на старых позициях и по-прежнему докучаем французам и англичанам. Погода скверная, и нередко мы целые дни проводим по колено в воде, хуже того, под сильным огнем. С нетерпением ждем хотя бы краткой передышки. Надеемся, что вскоре начнется наступление по всей линии фронта. Так не может продолжаться вечно».

Германия усилила свое военное присутствие в Турции, и многие все больше склонялись к тому, что нужно нанести удар по Великобритании на Ближнем Востоке, поскольку здесь ей можно нанести наибольший урон. 21 января протурецки настроенный профессор Эрнст Якх в разговоре с кайзером упомянул, что вскоре прусские офицеры в Турции обратят свои взоры на Суэцкий канал – единственный путь сообщения Великобритании с Индией. Кайзер возмутился: «Вы с ума сошли. Мои войска там совсем не для этого». Адмирал, присутствовавший при этом разговоре, решил, что «одна только мысль о затяжной войне ужаснула кайзера».

А в небе над оккупированным немцами побережьем Северного моря британские летчики осваивали новое искусство воздушных бомбардировок. 23 января двое молодых пилотов Ричард Белл Дэвис и Ричард Пирс с небольшой высоты сбросили по восемь бомб на германские подводные лодки, стоявшие у пирса в Зебрюгге. В самом начале атаки Дэвис был тяжело ранен в бедро, но продолжил полет, несмотря на сильную боль и кровотечение. За храбрость в бою его наградили орденом «За боевые заслуги»[65].

Ежедневные столкновения и артобстрелы на Западном фронте приводили к постоянным потерям, но немецкие солдаты надеялись, когда придет время, одержать быструю победу. 26 января Гитлер написал своему домовладельцу: «Мы продержимся здесь до тех пор, пока Гинденбург не сломит сопротивление России. Тогда наступит расплата!» Но одержать победу над Россией не удалось ни в том году, ни в следующем.

Каждая стычка на Западном фронте имела свой сюжет. В письме родителям лейтенант Престон Уайт упоминал, что 27 января был праздник, «день рождения Вилли II». «В честь кайзера артиллерия из нашего сектора вскоре после отбоя произвела двадцать один залп по германским окопам. У наших артиллеристов своеобразное чувство юмора. Как, впрочем, и у немцев. После каждого залпа они сигналили флагами «промах» до тех пор, пока снаряд не упал прямо на флагшток и не вывел его из строя».

29 января во время противостояния французских и германских армий в Аргонском лесу немецкий лейтенант Эрвин Роммель повел свой взвод на штурм четырех французских блокпостов. Проползая под французскими проволочными заграждениями, он громко приказал взводу двигаться за ним, но никто не последовал. Несколько раз повторив приказ, Роммель был вынужден вернуться назад и предупредил командира передового отряда: «Выполняйте приказы незамедлительно, иначе я вас пристрелю». После этого отряд преодолел заграждения в полном составе. Захватив блокпосты, он отбил французскую контратаку, но, попав под сильный огонь в результате фланговой атаки, был вынужден отступить. За проявленную в бою отвагу Роммель первым из своего полка был удостоен Железного креста 1-й степени. Вскоре в полку появилась поговорка: «Где Роммель, там и фронт».

30 января в ходе другой германской атаки на Аргонский лес были взяты в плен 700 французских солдат.

На море потери определялись не яростью сражения, а размерами корабля и тем, насколько быстро он затонул. 13 января в результате торпедной атаки погибли все, кроме одного, члены экипажа немецкой подводной лодки U-7 под командованием капитана Кенига. Торпедную атаку провела по ошибке U-22. Ее командир капитан Хопп был лучшим другом Кенига. Третья подлодка U-31, отплывшая в тот день из Вильгельмсхафена, бесследно исчезла: решили, что она напоролась на мину[66].

24 января у Доггер-банки англичане воспользовались полученным от русских немецким справочником шифров и перехватили эскадру немецких линейных крейсеров. Вся страна ликовала. В ходе операции погибли 15 английских моряков, а на германском флагмане «Зейдлиц» – 192 человека. 782 немецких солдата с корабля «Блюхер» утонули, эту сцену засняли на пленку. Кадр из фильма, где сотни моряков соскальзывают с тонущего корабля в море, выгравировали на серебряных портсигарах, которые стали популярными сувенирами.

30 января в Ла-Манше немецкая подводная лодка впервые без предупреждения торпедировала и потопила британское торговое судно. За этим успехом последовали и другие. 1 февраля американский дипломат в Париже Джон Кулидж записал в дневнике: «Еще один небольшой торговый корабль затоплен немцами прямо в устье Мерси. Мы все в ужасе. Немцы в такой ярости от неудач, что идут напролом».

В тот день канцлер Германии согласился с требованием флота разрешить подводным лодкам атаковать любые суда, включая нейтральные, поставляющие продовольствие или другие припасы силам Антанты. 4 февраля Германия обнародовала это решение в декларации о «военной территории» в водах вокруг Великобритании и Ирландии». Декларация гласила: «Хотя военно-морские силы Германии должны избегать насилия в отношении нейтральных судов, если они опознаны», в связи с непредвиденными обстоятельствами военного положения торпедирования нейтральных судов «не всегда можно избежать».

Немцы называли свою политику расширения подводной войны «контрударом», нанесенным в ответ на «голодную блокаду» Германии: в прошлом ноябре англичане установили мины в Северном море. Германия упрекала даже Соединенные Штаты в том, что они закрывают глаза на действия Великобритании. Через 5 дней после опубликования декларации США предупредили германское правительство, что развязанная им подводная война представляет собой непростительное «нарушение прав нейтральных сторон» и Германия «будет отвечать» за каждое американское судно или гражданина, которые пострадают в результате новой политики. Соединенные Штаты предпримут «любые шаги, необходимые» для сохранения жизни и имущества американских граждан. Какими будут эти шаги, не уточнялось.

В Восточном Средиземноморье 200-километровый марш турецких войск по Синайской пустыне через тайную сеть заранее вырытых немецкими инженерами колодцев закончился ночью 3 февраля на берегу Суэцкого канала. На следующее утро 5000 турецких солдат под командованием подполковника Кресса попытались форсировать канал. Они навели три понтонных моста, и шестьдесят солдат успели перейти на западный берег, где их остановили индийские войска при поддержке артиллерийского обстрела с британских боевых кораблей и огня с бронепоезда. Туркам так и не удалось перебросить через канал 20 000 солдат, а немцам после взятия Исмаилии – поднять в Египте восстание против англичан. Погибло 200 турок, более 700 попало в плен.

Рост числа военнопленных привел к тому, что правительства воюющих стран учредили особые отделы, собиравшие информацию, старавшиеся организовать обмен тяжелоранеными и выступавшие против жестокого обращения. Датский наблюдатель, побывавший в трех лагерях Германской империи – в Рулебене, Дёберице и Бурге, – 4 февраля доложил, что лагерь в Бурге «просто ужасен – ненависть к Британии в Германии невообразимая, боюсь, что несчастные пленные из-за этого страдают». Американский дипломат, выступавший наблюдателем от Великобритании, был более сдержан. «Даже ангел небесный не мог бы удовлетворить запросы пленников в Рулебене, – писал он британскому коллеге в ответ на продолжающиеся жалобы, – если только он не откроет ворота и не велит им уйти». Но жалобы продолжались: в Гютерсло пленники были возмущены тем, что им разрешают писать лишь одно письмо и три открытки в месяц. Крикет и театральные представления помогали им скоротать время, но не избавляли от тягот, отчаяния и однообразия тюремного заключения. В Цоссене военнопленных разместили рядом с мусульманами, индусами и темнокожими пленниками, а посреди лагеря «по приказу кайзера» возвели мечеть.

Эти подданные Великобритании, находившиеся в Германии, когда разразилась война, прибывали со всех концов империи. Среди них были моряки с торговых судов, задержанные в германских портах в начале войны, или экипажи кораблей, захваченных во время немецких морских рейдов, в том числе сикхи, чернокожие африканцы и малайцы. Большинство из них содержались в Рулебене, где они были изолированы от всех остальных. За небольшую плату они делали мелкую работу для других узников. Один из них, свободный фотограф Перси Браун, по неосмотрительности пересек границу Германии, выполняя задание заказчика из Голландии. Позднее он описывал «цветные» бараки как «самое счастливое и чистое место в лагере. Темнокожие играли, пели и танцевали. Их жизнь была непрерывным концертом… Уроженцы Вест-Индии и Малайзии играли тихие колыбельные, мягкую, успокаивающую музыку без барабанного боя и резких аккордов. Посреди барака находилась прачечная, где работали пять веселых негров. Они утюжили белье, напевая спиричуэлс. У выхода сапожник под гавайскую гитару исполнял причудливый ритмичный танец, пока полдюжины клиентов терпеливо дожидались своих башмаков».

Русским военнопленным в Германии повезло меньше. Канадский рядовой Мервин Симмонс в Парневинкеле видел, как несколько «изможденных, похожих на скелеты» русских, которых заставляли трудиться по семнадцать часов в день, отказались выходить на тяжелые работы. На следующий день после бунта прибыли немецкие солдаты. Они согнали новых заключенных, а отказавшихся работать русских заставили бежать по кругу. «Через час они умоляли о милосердии и, задыхаясь, со стоном произносили единственное слово, которое знали по-немецки, – «Камерад, о камерад». Они просили и умоляли подгоняющего их старшину на своем языке и получали в ответ лишь уколы штыка. Их головы поникли, языки вывалились, на губах появилась пена, глаза были красными и воспаленными – и вот один из них упал к ногам старшины, который, наклонившись, оттянул ему веко, чтобы проверить, действительно ли он потерял сознание или притворяется. Осмотр подтвердил последнее, и я услышал, как комендант предложил пнуть русского в бок. Старшина сделал это с явным удовольствием, и изнурительная гонка продолжилась».

10 февраля в результате контратаки в Шампани немцы взяли в плен 500 французских солдат. В тот же день на Восточном фронте в ходе одного из бессчетных сражений 10 000 русских были окружены и захвачены возле Ковно (Каунас). Потери были несметные. Четыре дня спустя в Элке в плен попало 5000 человек, на следующей неделе в Августове – еще 70 000. Цифры неслыханные! В то же время Франция в результате военных успехов в Шампани захватила около трех метров немецких окопов и четырех немецких солдат.

Раненые поступали в пункты эвакуации, и, если ранения были серьезные, но поддающиеся лечению, их отправляли в военные госпитали. Военно-санитарные поезда стали обычным явлением в глубоком тылу, далеко за линией фронта. В одном из таких поездов, направлявшемся с Западного фронта в Гавр через Булонь, в субботу 13 февраля сестра К. Луард из службы военно-медицинских сестер имени королевы Александры записала в дневник: «Мы все еще на пути в Гавр! А отправление было во вторник. Эта поездка вновь открыла мне, как много может выдержать безропотный английский солдат. Те, кто может сидеть, едут по восемь человек в купе, одни с больными ногами, другие – с ранеными руками, кто-то с кашлем или ревматизмом и т. д., но от них не услышишь ни единой жалобы. Слава Богу, что мы сумели высадить в Булони самых тяжелых – пневмония, брюшной тиф и несколько тяжелораненых с винтовками вместо лонгетов, в их числе офицера, с ног до головы обмотанного бинтами. Милый юноша. Когда его переодели в чистую пижаму и выдали чистый, надушенный одеколоном носовой платок, он воскликнул: «Ей-богу, ради этого стоило получить ранение, после смрада павших лошадей, трупов и смерти».

Надежды на эффективность бомбардировок с воздуха не соответствовали реальному положению дел. Непрерывная бомбардировка русскими польских железнодорожных станций, захваченных Германией, не приостановила немецкого наступления. 12 февраля кайзер выразил надежду, что воздушная война против Англии «будет вестись с бешеной энергией». Были намечены цели: военные базы и полевые склады, казармы, склады, где хранились бензин и масло, а также лондонские доки. По специальному распоряжению кайзера запрещалось бомбить королевские дворцы и резиденции. В течение недели три дирижабля вылетели, чтобы выполнить приказ кайзера, но попали в снежную бурю над побережьем Ютландии и потерпели крушение. В марте немецкий дирижабль, летевший к берегам Британии, попал в шторм, который отнес его через Северное море далеко назад, к побережью Бельгии, где его сбила зенитная батарея Ньивпорта.

В то время как кайзер настаивал на необходимости воздушных бомбардировок Британии, в Великобритании завербовали мадемуазель де Брессиньи, французскую беженку, которая решилась вернуться в родной Лилль, чтобы передавать секретную информацию англичанам. После возвращения она жила в монастыре под видом монахини. Необходимое радиооборудование контрабандой доставляли по частям на торговом пароме, ходившем между Фолкстоном и голландским портом Флиссинген. Генератор, необходимый для питания оборудования, издавал сильный шум, поэтому было решено, что получать инструкции она будет по радио, а ответы отправлять голубиной почтой. Так она проработала два месяца, после чего ее задержали. При аресте ей удалось проглотить последнее сообщение. Ее приговорили к пожизненному заключению; она скончалась в тюрьме за два месяца до окончания войны.

15 февраля в казармах Сингапура индийские солдаты подняли мятеж, убив 39 европейцев. Это был первый крупный бунт за время войны. По замыслу зачинщиков, он должен был стать первым шагом к большому восстанию солдат-сикхов против британского владычества в Индии. Немцы подстрекали их к мятежу, надеясь, что Индия созрела для революции, как две недели назад ждали, что в Египте начнется восстание, едва турки пересекут Суэцкий канал. На немецком судне «Бавария», захваченном итальянцами, находилось 500 000 револьверов, 100 000 винтовок и 200 000 ящиков боеприпасов, возможно предназначавшихся повстанцам в Индии. Сикхи, несомненно, ожидали помощи от Германии.

В Сингапуре британцам пришлось казнить зачинщиков. 37 из них были расстреляны. В Индии заговорщиков выдал агент полиции, и главарей арестовали прежде, чем они успели подать сигнал к восстанию. 11 человек повесили. Добровольцев для службы во Франции собирали со всех концов Индостана, и в конце января индийца впервые наградили Крестом Виктории. Позднее, оправдывая участие Индии в войне, Ганди писал: «Если мы могли улучшить свое положение, помогая и сотрудничая с британцами, наш долг состоял в том, чтобы склонить их на свою сторону, в час беды встав в строй рядом с ними»[67].

В этот «час беды» родилась новая тактика, которая вскоре станет неотъемлемой частью окопной войны. Под траншеями противника выкапывали подземные лазы и в них закладывали заряд, который взрывался перед атакой, убивая, запугивая и приводя в замешательство защитников. 17 февраля британский инженер и член парламента от Консервативной партии Джон Нортон-Гриффитс, убеждая Военное министерство Великобритании создать особые туннельные команды, чтобы перенести войну под окопы, огласил список первых добровольцев. Все они в мирное время были шахтерами, а теперь решились вести раскопки в зоне военных действий. В течение недели первые добровольцы уже были во Франции. Они впервые почувствовали, что такое война, когда прогремел снайперский выстрел и убил проводника, который вел их через систему траншей. Шахтеры сыграли важную роль в будущих диверсиях: в 1917 г. в полуразрушенном устроенным ими взрывом немецком бункере нашли четырех немецких офицеров, с виду невредимых. Немцы не шелохнулись и когда британские солдаты вошли внутрь бункера. Их убило взрывной волной.

19 февраля в Дарданеллах англичане повторили однодневный обстрел с моря (первый был предпринят в прошлом ноябре). Два внешних форта, Седд-эль-Бахр и Кум-Кале, были разрушены огнем из 15-дюймовых орудий, которым ничего не смогли противопоставить. Среди погибших оказался немецкий морской офицер, лейтенант Верман. Вечером его похоронили на полуострове, завернув в турецкий флаг, лицом к Мекке. Шесть дней спустя после еще одного обстрела Седд-эль-Бахр и Кум-Кале превратились в руины. Британцы разместили в них пулеметчиков и артиллерийские орудия.

На Восточном фронте боевые действия достигли неслыханных масштабов. 22 февраля немцы захватили Пшасныш, взяв в плен 10 000 русских. Через три дня их выбили из города, и в плен было взято 5400 немцев. На Западном фронте также велись беспощадные бои, хотя и без таких драматических поворотов. 26 февраля немцы впервые применили огнеметы против французских окопов в районе Вердена. Это была первая из 653 огнеметных атак, но окопы были настолько глубокими, что огнеметы привнесли лишь элемент неожиданности. На следующий день французская контратака без применения специальных средств оказалась вполне успешной, а два дня спустя, 1 марта, на вооружение французских войск впервые поступили гранаты. В тот день немецкий отряд из семидесяти человек впервые атаковал из-за бронированных щитов и потерял половину личного состава, так и не прорвавшись во французские окопы. 10 марта Шарль де Голль, незадолго до этого получивший звание капитана, был ранен шрапнелью в руку: по тем временам рана считалась легкой, но из-за воспаления ему пришлось провести два месяца в госпитале.

10 марта англичане пытались прорваться сквозь немецкие окопы в Нёв-Шапель и захватить деревню Обер в полутора километрах к востоку. Бой начался с 35-минутного обстрела немецких окопов из 342 орудий, огонь корректировали 85 самолетов-разведчиков. За время этой короткой артподготовки было использовано больше снарядов, чем за всю Англо-бурскую войну. За каких-то 15 лет характер войны совершенно изменился.

После артподготовки британские и индийские дивизии атаковали фронтом шириной в три с половиной километра. Через четыре часа рукопашного боя деревня Нёв-Шапель в центре наступления была освобождена, а четыре линии немецких траншей прорваны. Однако орудия в северном секторе, ближайшем к Оберу, оказались недостаточно дальнобойными, и около 365 метров германских укреплений не подверглись обстрелу. Солдаты, наступавшие в этом секторе тремя последовательными волнами, пересекли нейтральную полосу и скрылись в неповрежденных проволочных заграждениях с немецкой стороны. Согласно официальной версии, «сначала показалось, что атака увенчалась успехом и они достигли немецких окопов, поскольку ничего нельзя было разглядеть и никто не вернулся». Все атакующие, почти тысяча солдат, погибли.

Во время битвы за Нёв-Шапель из-за плохой связи с командованием уходило много времени на то, чтобы уточнить, что делать на каждой стадии боя. Телефонные линии были разорваны осколками немецких снарядов, и сообщения, зачастую слишком многословные, а подчас и непонятные, передавались рассыльными. Важные сообщения могли разминуться между собой, создавая необходимость в новых указаниях и увеличивая неразбериху. Разведка также допустила ошибки, переоценив первоначальные силы врага и преувеличив некоторые расстояния. 11 марта британцы начали атаку через пять минут после прекращения заградительного огня, что привело к лишним потерям. Когда один из офицеров спросил у полковника: «Вы отдадите приказ наступать?» – полковник ответил: «Нет, это пустая трата человеческих жизней, мы не сможем продвинуться даже на двадцать метров, не говоря о двухстах. Артиллерия не достигла траншей. Если артиллерия не достигает цели, единственный способ – атаковать с правого фланга. Прямая атака даже близко к ним не подберется».

И все же Хейг отдал приказ о лобовой атаке, и почти все, кто в ней участвовал, погибли. В тот же вечер он отдал приказ продолжить наступление на следующий день.

На третий день сражения англичане с утра отразили немецкий контрудар, а во второй половине дня сами пошли в атаку. Через два часа атака захлебнулась, многие части были уничтожены. Тем не менее Хейг продолжал рассчитывать на войска, которые еще не были задействованы в наступлении, чтобы в итоге одержать победу. «Если верить донесениям, враг на нашем участке фронта в панике, – сообщил он. – Индийский корпус и 4-й корпус должны прорваться через заградительный огонь, невзирая на потери, и, если потребуется, задействовать резервы». Те, кому предстояло вечером осуществить эту операцию, пришли в смятение. Один из командиров индийского корпуса, бригадный генерал Эгертон, сообщил вышестоящему генералу Уилкоксу: «Атака, скорее всего, ничего не даст». Уилкокс отменил приказ и сказал Хейгу, который только что прибыл в штаб Индийского корпуса, что, по его мнению, такое количество войск не сможет атаковать неразведанную территорию.

Хейг принял решение Уилкокса, но слишком поздно: 4-й корпус уже начал наступление чуть севернее. Согласно официальным сводкам, сообщавшим о последних атаках 4-го корпуса, бойцы после трех дней и ночей под обстрелом падали от усталости и засыпали. Разбудить их можно было только с применением силы, а это оказалось непросто, так как поле боя было усеяно трупами англичан и немцев, в темноте неотличимыми от спящих.

Бой кончился. Был захвачен небольшой участок фортификаций около двух километров длиной и километр шириной, 1200 немецких солдат были взяты в плен. 7000 англичан и 4200 индусов погибло. Один из старейших членов штаба Хейга генерал Чартерис писал: «Боюсь, что Англии предстоят еще большие потери, чем те, что были при Нёв-Шапель, прежде чем мы наконец разгромим германскую армию». Другой офицер, капитан Колвин Филиппс, воевавший на Ипрском выступе, в письме к матери от 12 марта признался: «Здесь, похоже, считают, что конец войны не за горами, уж не знаю почему. Лично мне кажется, что она будет длиться вечно»[68].

Потери с окончанием битвы не прекратились. Лейтенант Престон Уайт писал родителям о поездке на линию фронта вскоре после Нёв-Шапель: «Никаких путей сообщения там конечно же не было, и немцы задавали нам перцу всякий раз, как мы высовывались. Я видел, как пуля навылет пробила голову парню из отряда, который мы сменили, и застряла в челюсти одного из наших». Он рассказал о другом ужасном происшествии: когда его солдаты рыли землю, чтобы наполнить мешки для укреплений, «они откопали окоченевшую кисть человека в военной форме всего в нескольких сантиметрах от поверхности. Мы насыпали ему могильный холм и вбили крест, чтобы больше его никто не откопал. Жизнь старшины оборвалась, когда он пытался переползти через бруствер и собрать добычу с мертвых индусов».

Уайт, подобно многим другим, подробно описывал в письмах деревни и села, в которых сражался. Даже упоминал их названия. «Я легко могу представить тебя, – писал он отцу, – в нашей гостиной в Хенли, склонившегося над крупномасштабной картой с увеличительным стеклом. Мать, лежа на диване, то и дело тебя одергивает: «Дорогой! Дорогой! Что ты так волнуешься, Гарри? Ты правда думаешь, оно того стоит?» На воображаемый вопрос матери Уайт не отвечал. На следующий день он снова писал домой: «Сегодня у нас много новостей, и хороших, и плохих. Трое моих друзей и четверо знакомых убиты. Два английских крейсера, форсировавшие Дарданеллы, потерпели поражение. Италия вступила в войну. И все в один день»[69].

Попытка форсировать Дарданеллы произошла 18 марта. Союзники надеялись, что она станет поворотным пунктом войны. В случае успеха противостояние на Западном фронте должно было сдвинуться с мертвой точки. Меньше недели прошло с битвы при Нёв-Шапель, которая тоже была задумана как прорыв и показала, чего стоят подобные замыслы. План операции 18 марта был таков: англо-французская эскадра входит в Мраморное море через Дарданелльский пролив и прорывается к Константинополю.

В британском Военном совете велись длинные и обстоятельные дискуссии о том, как следует провести операцию в Дарданеллах. Не только военно-морские силы Великобритании, составлявшие главную силу на этом участке фронта, но и сам Черчилль, и его коллеги по Военному совету ожидали, что Дарданеллы удастся быстро форсировать и турецкую столицу охватит паника, когда к берегу подойдет столь мощный военный флот. Лорд Китченер не сомневался, что, как только эскадра пройдет по Дарданелльскому проливу, турецкий гарнизон на Галлипольском полуострове тут же эвакуируется и высадки британских войск на берег не потребуется. Кроме того, «гарнизон Константинополя и султан без боя отступят на азиатский берег. Возможно, к ним присоединится и турецкая армия, сейчас базирующаяся во Фракии».

Этого триумфа можно будет достичь посредством одного флота. Китченер верил, что, если проявить толику терпения и правильно вести переговоры, оставшиеся с европейской стороны турецкие войска, «возможно, сдадутся». Эдвард Грей сказал Военному совету, что, как только морская операция в Дарданеллах завершится успехом, «в Константинополе произойдет дворцовый переворот», Турция выйдет из Тройственного союза и вновь станет нейтральной. Черчилль даже предположил, что турецкие солдаты согласятся служить наемниками в армиях союзников. Остальные министры считали, что победа флота убедит Грецию, Болгарию и Румынию вступить в войну на стороне Антанты. Предполагалось, что, получив власть над Мраморным морем, британский флот сможет соединиться с русским флотом в Черном море, чтобы вместе пробиться к верховьям Дуная и нанести удар в самое сердце Австро-Венгрии.

Все члены Военного совета считали атаку на Дарданеллы самым очевидным и многообещающим решением: открыв новый фронт на Дунае, она позволит сдвинуть с мертвой точки положение на Западном фронте и одновременно помочь России. Ллойд Джордж обрисовал выгоды и подвел итоги в докладной записке, которую распространили в Военном совете. «Чтобы привлечь к нам Болгарию, Румынию и Грецию с Сербией, мы должны бросить 1,5 миллиона солдат объединенной армии на австрийский фланг. Такой шаг не только ослабит давление на Россию, но и косвенным путем поможет Франции. Силы будут уравновешены, и у нас появится время, чтобы перевооружить русскую армию».

Вице-король Индии лорд Хардинг поддержал всеобщее воодушевление, заявив, что победа в Дарданеллах способна изменить прогерманские настроения мусульман Персии и Афганистана. Он также отметил, что в случае успеха освободится запертое в Черном море российское зерно, что сильно облегчит снабжение Индии. И наконец, те, кому победа в этой операции казалась неизбежной, уже подсчитывали доходы с захваченных территорий. Лорд Китченер настаивал на аннексии сирийских городов Алеппо и Александретта, принадлежавших Турции, в пользу Великобритании. Британское Адмиралтейство желало аннексировать всю долину Евфрата, от Урфы и Багдада до Басры, чтобы не допустить русских к теплым водам Персидского залива. Льюис Харкурт, министр по делам колоний, предлагал захватить южный анатолийский порт Мармарис. Герберт Сэмюэл хотел основать новую родину еврейского народа в турецкой Палестине.

Территориальные выгоды, которые сулила победа в Дарданеллах, привлекали многие нации, склоняя их к англо-французским планам. После победы над Турцией Россия получила бы восточные области Армении, а также столицу Константинополь, которую пообещала ей Великобритания на секретных переговорах 1908 г. По договору Англии с Россией Греция вместо Константинополя должна была получить западную анатолийскую провинцию Смирна, где проживало много греков. Италия, присоединившись к Антанте, получила бы южную анатолийскую провинцию Адана. Франция, чьи корабли уже готовы были воевать вместе с британскими, получила бы Сирию и Ливан. Если Болгария вступит в Антанту, ей достанется порт Дедеагач (Александруполис) в Эгейском море, который она захватила годом раньше[70]. Греция и Румыния вместе с Болгарией также получили бы порты в Мраморном море.

Чаяния многих наций и многие геополитические перемены зависели от исхода сражения в Дарданеллах, которое началось утром 18 марта. Операция почти удалась. В ней приняли участие шесть британских и четыре французских военных корабля. Несколькими днями раньше с моря были обстреляны и выведены из строя внешние турецкие форты на узком перешейке у входа в пролив. В течение трех часов форты, прикрывающие минные поля внутри пролива, не могли оказывать сопротивление. Линии минного поля, пересекающие вход в пролив, были протралены еще до того, как к ним приблизились крейсеры.

Между фортом Чанаккале у входа в Дарданеллы и боевыми кораблями оставалось всего девять минных линий, которые были обнаружены и готовы к обезвреживанию. Однако необнаруженная линия из двадцати мин, десятью днями раньше заложенных вдоль берега небольшим турецким судном «Ноусрет», разрушила все планы. Три из десяти боевых кораблей союзников были потоплены. Британцы потеряли броненосцы «Иррезистибл» и «Оушен», французы – «Буве». Второй французский броненосец, «Голуа», получил сильные повреждения и выбросился на берег, чтобы избежать затопления. Британский «Инфлексибл» тоже напоролся на мину и вышел из строя. Из экипажа «Буве» погибло 620 человек, на британских судах всего 47. И английский, и французский адмиралы сочли эти потери допустимыми.

Немецкие офицеры, командовавшие турецкой артиллерией, понимали, что атака союзников едва не увенчалась успехом; их запас снарядов был на исходе. «Нам очень повезло», – прокомментировал случившееся подполковник Верле. Его батареи произвели 1600 выстрелов, и на их счету было 139 прямых попаданий в боевые корабли союзников. Погибло лишь трое его людей. Фальшивые батареи с металлическими трубами, направленными в небо, обманули артиллеристов союзной армии.

Британский адмирал очень хотел повторить атаку на следующий день; Черчилль поддержал эту идею. Оба были уверены, что, если, пройдя через Дарданелльский пролив в Мраморное море, англо-французский флот обойдет с флангов батареи на полуострове, турки быстро откажутся от борьбы. Но внезапно погода испортилась; высшие чины британской армии настаивали на необходимости высадиться на берег и атаковать оставшиеся форты с тыла. Все это привело к отсрочкам.

Утром 19 марта, анализируя отступление на море, британский Военный совет продолжал обсуждать перспективы победы над Турцией. Грей предложил создать в Аравии, Сирии и Месопотамии мусульманское государство под патронатом Великобритании и тем самым добиться поддержки мусульман в колониях, особенно 60 миллионов мусульман в Индии. Оценивая развитие отношений между Великобританией и мусульманским миром, Китченер предложил установить контроль над Меккой, центром ислама. Управление по делам Индии настаивало на том, что турецкая область Басры «должна стать частью Британской империи». Ллойд Джордж даже не исключал возможность отдать Германии часть Турецкой империи после ее раздела, чтобы уравновесить растущее влияние России. Однодневная задержка никак не охладила территориальных амбиций несостоявшихся победителей.

Лорд Китченер поручил командовать сухопутными войсками союзников генералу Йену Гамильтону. Генералу предстояло руководить высадкой на Галлипольском полуострове или проследовать на корабле через Дарданеллы к Константинополю, если бы задуманная атака с моря 18 марта завершилась успехом. Прибыв в Дарданеллы как раз вовремя, чтобы наблюдать атаку с борта корабля, Гамильтон услышал, как после отступления адмирал сказал, что готов попытаться снова. Гамильтон тут же предложил высадить войска на берег и провести на следующий день совместную атаку. Как он писал в тот вечер Китченеру, «в настоящий момент ясно одно: если флот сам не справляется, солдаты должны ему помочь». Гамильтон добавил: «Военная операция должна быть хорошо продуманной и постепенной».

Планы Китченера изменились: теперь он собирался высадить на берег большую армию. Черчилль, который все еще верил в успех повторной атаки с моря, не мог переубедить флотских экспертов и с этого момента был отодвинут на вторые роли. Китченер отвечал за разработку военных планов и стал очень скрытным. Все надежды на легкую и эффектную победу флота в Дарданеллах развеялись, хотя через десять дней русский Черноморский флот атаковал форты Босфора. В нападении приняли участие пять русских линкоров, два крейсера и десять миноносцев. На следующий день им помешал туман. Два русских миноносца были затоплены немецким кораблем «Гёбен», и российский флот отступил. Сильные ветры в Дарданеллах не позволяли осуществить простейшие тральные операции. И Дарданеллы, и Босфор оставались под жесткой властью Турции.

Все надежды на быстрый распад Османской империи рухнули. Правительства Греции, Болгарии и Италии, не меньше, чем Военный совет Великобритании, воодушевленные предстоящей капитуляцией Константинополя, сохраняли осторожный нейтралитет. Румынское правительство пропустило 150 немецких морских мин на территорию Турции. Пока британские, австралийские, новозеландские и французские войска стягивались в Египте и на Эгейских островах, одни лишь русские воспользовалась тем, что еще могла дать возможная победа Великобритании над Турцией. 20 марта британское правительство подписало тайное соглашение, по которому Россия получала Константинополь и Босфор, больше половины европейской территории Турции, а также европейское и азиатское побережье Дарданелл, включая полуостров Галлиполи. В обмен она обещала поддерживать британские интересы на остальной территории Османской империи и на нейтральной полосе в Центральной Персии. Британии предстояло захватить Галлиполи; России предстояло там править.

В 1854 г., чтобы воспрепятствовать господству России над Константинополем и проливами, Великобритания развязала войну, отправив армию в Крым. В 1878 г. Дизраэли послал в Дарданеллы британский флот, чтобы не допустить русских к турецкой столице. Теперь Британия была согласна признать Россию победителем, если войска, стягивающиеся на Галлипольском полуострове, принесут ей победу.

Среди солдат, проходивших подготовку к битве на суше, был поэт Руперт Брук. Еще в учебной части он заболел дизентерией и, проходя подготовку на одном из островов, умер от ядовитого укуса москита. Его похоронили на острове в масличной роще. Четыре часа спустя его однополчане отплыли на Галлиполи.

На Восточном фронте российская армия под командованием Брусилова продолжала гнать австрийцев назад в Карпаты: 20 марта, в день, когда России тайно пообещали Константинополь и проливы, Брусилов возле Смильника взял в плен 2400 австрийских солдат. 22 марта, в Пасхальное воскресенье, в Окне в результате внезапной русской атаки черкесская конница захватила австрийские позиции. Хорватский сержант Иосип Броз (в будущем лидер Коммунистической партии Югославии, известный как Тито) был ранен штыком в спину. «Я потерял сознание, – вспоминал он позже. – Потом черкесы принялись добивать раненых, иногда ножами. К счастью, появились российские военные и положили конец этой кровавой оргии». Броз попал в плен. В тот же день пала австрийская крепость Перемышль. Застигнутые жестокой метелью, сотни раненых замерзали на полях сражений, не дождавшись медицинской помощи; старший командный состав австрийской армии спасся на аэроплане. Список военных трофеев впечатлял: 700 тяжелых орудий, 700 артиллерийских орудий и 120 000 австрийских пленных, включая девять генералов.

«Некоторые из нас не верят в то, что русские взяли столько пленных в П… – писал родным с Западного фронта лейтенант Престон Уайт, узнав о капитуляции Перемышля, и добавил: – Черт возьми, не могу произнести это чудовищное название»[71]. На участке Уайта в то время было относительно спокойно. «Мы потеряли только одного, – писал он. – Его убили выстрелом в голову, когда он высунулся из окопа, чтобы посмотреть, сколько трупов лежит между двумя линиями обороны. Он умер, когда мы его перевязывали».

Для штаба кайзера в Шарлевиле потеря Перемышля была ударом, смягчить который могло лишь отступление британского флота в Дарданеллах. «Поражение англичан несколько смягчает последствия этой потери, – писал адмирал Тирпиц из Шарлевиля. – Но русские повсюду яростно атакуют, и австрийцы все время терпят поражения. Мы сильно обеспокоены. Ресурсы Гинденбурга на исходе». После победы в Перемышле Брусилов продолжал наступление: 25 марта он вновь захватил Лупковский перевал, взяв в плен еще 8200 австрийских солдат.

Ситуация на фронте все больше заходила в тупик, на полях сражений проливалось все больше крови, а в Петрограде и Вене, Париже, Лондоне и Берлине все громче трезвонили патриотические колокола. В те дни Альберт Эйнштейн писал из Берлина французскому писателю и пацифисту Ромену Роллану: «Когда потомки будут оценивать достижения Европы, не скажут ли они, что три столетия кропотливой культурной работы привели нас от религиозного фанатизма к безумию национализма? В обоих воюющих лагерях сегодня даже ученые ведут себя так, словно восемь месяцев назад они внезапно лишились рассудка».

На Восточном фронте наступление немецких войск нагнетало в Литве те же антисемитские настроения, что и полгода назад в Польше. Евреев снова обвиняли в том, что они тайно поддерживают Германию и с нетерпением ждут немецких войск. Начались погромы еврейских домов и лавок. Русские казаки, ненавидевшие евреев с XVII в., вытаскивали их из домов и бросали в снег. Полмиллиона еврейских беженцев, оставшихся без крова и средств к существованию, были вынуждены покинуть Литву и Курляндию в поисках безопасного убежища.

На юге командование Австрии обратилось к Германии за помощью против продолжающегося наступления русских войск. Однако до прибытия специального немецкого горного корпуса Брусилов взял в плен еще 11 000 австрийских солдат. По оценкам штаба, боевой дух австрийских солдат на линии фронта был «ниже нуля».

Попросила помощи у Германии и Турция. 26 марта генерал Лиман фон Сандерс прибыл на полуостров Галлиполи, чтобы принять командование 5-й турецкой армией, поскольку британские и французские войска на соседних Эгейских островах готовились к нападению. Под давлением Германии Болгария и Румыния позволили провезти немецкое оружие в Турцию через свои территории: дипломатический протест Великобритании ничего не дал. В Чанаккале прибыли немецкие самолеты, чтобы обеспечить Турции воздушную разведку.

Британские политики все еще надеялись одержать победу в Дарданеллах. 25 марта министр по делам колоний Льюис Харкурт разослал членам Военного совета меморандум, озаглавленный «Военная добыча», где предлагал аннексировать после победы над Турцией Месопотамию «как сборный пункт для иммигрантов из Индии» и передать Святую землю[72] под мандат США.

В Дарданеллах, на месте боевых действий, генерал Гамильтон также ни в чем не сомневался и 30 марта сообщил адмиралу Де Робеку, что «самым разумным решением» будет возобновить атаку с моря. Гамильтон писал: «Всегда существует вероятность того, что оборона может рухнуть. Если вы достигнете успеха, убедитесь, что оставили достаточное количество легких крейсеров, чтобы они сопровождали меня во время атаки, если это будет необходимо».

До упомянутого нападения оставалось три с половиной недели, а Гамильтон все еще рисовал в своем воображении победу на море, которая сделает высадку войск ненужной. В то же время обе стороны готовили свои войска, оружие и снаряжение к битве на суше, на территории «славного Востока», как его назвал Асквит. Полковник Хенки в письме Асквиту от 12 апреля предупреждал, что высадка войск на полуострове Галлиполи будет «рискованным предприятием, успех которого зависит от того, сколько у них останется снарядов и насколько плохо обучены турецкие военные». В несостоятельности турок можно было убедиться в тот самый день во время их провалившейся атаки на Курну и Басру, которые контролировали британские и индийские подразделения. В Шаибе, к юго-востоку от Басры, 6000 англичан и индусов разбили турецкие силы, насчитывавшие более 10 000 человек, укрепив уверенность британцев в своем превосходстве. Шестью днями позже английский аэроплан сбросил шесть бомб весом в 45 килограммов на германский самолетный ангар в Чанаккале, уничтожив находившуюся в нем авиацию.

Когда новости о легких победах над турками в битве при Шаибе достигли Британии, стало понятно, что они имели не только военное значение, но убедили британских солдат в их моральном превосходстве. Во время наступления офицер кавалерии майор Уиллер и его командир индус Судан Синг галопом промчались перед арабами, поддерживавшими турок. Достигнув арабского флага, они обнаружили, что отрезаны от остальных. Уиллер был застрелен верхом на лошади, Судана Синга стащили на землю, облили маслом и подожгли. Когда англичане в тот день нашли его тело, оно все еще тлело. Оба офицера получили награды посмертно, Уиллер – Крест Виктории, Судан Синг – индийский орден «За боевые заслуги».

В марте и апреле британские войска и боеприпасы стягивались в Восточном Средиземноморье для высадки на Галлипольский полуостров. Турки тоже не сидели сложа руки. Строительные батальоны, сформированные из греков, армян и евреев из Чанаккале, строили и укрепляли оборонительные сооружения по всему полуострову. От оконечности мыса Геллес до самой узкой части Булаира работы значительно продвинулись.

Туркам помогали 500 немецких офицеров и солдат. Два из шести турецких дивизионов на полуострове находились под командованием немецких офицеров. Из-за дневных британских воздушных атак большинство работ по укреплению проводилось по ночам. Адмирал Де Робек писал генералу Гамильтону: «Галлиполи стремительно обрастает укреплениями. Тысячи турок работают всю ночь, как бобры, строя траншеи, редуты и заграждения из колючей проволоки. Правда, мы их не видим, но каждый рассвет приносит новые доказательства их ночных трудов». На мысе Геллес по ночам укладывали колючую проволоку на пляжах, где могли высадиться союзники, и рыли огневые точки для пулеметов на береговых скалах, окружающих эти пляжи.

Фронтов и приготовлений было так много, что каждую воюющую нацию прежде всего интересовали известия о ее собственных солдатах и гражданах. Огромное впечатление производили рассказы из первых уст. 28 марта впервые за восемь месяцев войны в Европе был убит первый американский гражданин, горный инженер Леон Трэшер. Он утонул, когда немецкая подводная лодка U-28 торпедировала грузопассажирское судно «Фалаба». Плывшая из Ливерпуля в Западную Африку «Фалаба» затонула за восемь минут. Из 242 пассажиров и членов экипажа 104 утонули. В тот же день при столкновении с германской подводной лодкой капитану Чарльзу Фрайатту удалось спасти свой корабль, пароход «Брюссель», принадлежавший Восточному железнодорожному союзу. Капитан направил судно наперерез атакующей подводной лодке и попытался протаранить ее. Подводная лодка скрылась, а Адмиралтейство наградило Фрайатта золотыми часами.

Рискуя восстановить против себя нейтральную Америку, немецкий флот ужесточил подводную войну с торговыми судами. 31 марта за один день затонуло больше кораблей, чем за весь предыдущий период войны. Погибли 29 судов и 161 человек.

В марте антивоенные настроения как на фронте, так и в тылу стали явными. Подстрекательство англичан и агитация коммунистов имели одну цель. Британский агент Джордж Политт, в мирное время промышленный химик, находясь в нейтральной Швейцарии и используя антивоенные настроения в своих целях, создал в Германии агентурную сеть. Одним из его агентов был «российско-германский еврей-идеалист и социалист», считавший, что победа Германии «передвинет назад стрелки часов социализма», поэтому он решил помогать британцам. Он установил контакт с редактором социалистической газеты, втайне готовившим антивоенный переворот. «Редактор был связан с социалистами по всей Германии, пересылавшими ему военные сведения, которые, как они надеялись, помогут ему подготовить переворот. Они понятия не имели, что помогают врагу или занимаются чем-то вроде шпионажа».

1 апреля в Берлине прошла антивоенная демонстрация под руководством Розы Люксембург. Ее бросили в тюрьму. Другие немецкие антимилитаристы готовились к поездке в нейтральную Голландию на открытие Интернационального женского мирного конгресса, который состоялся 18 апреля в Гааге. Собралось более тысячи делегатов из двенадцати стран, лишь двадцать пять британских женщин не приехали из-за решения правительства приостановить паромное сообщение между Великобританией и Голландией. По этому пути через Северное море контрабандой переправляли в Лилль британское шпионское оборудование для мадемуазель Брессиньи.

Антивоенные настроения затронули и Францию. 8 апреля на Западном фронте французский антивоенный писатель Луи Перго случайно погиб под артиллерийским огнем, который вели его же солдаты, когда их отряд приблизился к немецкой линии обороны. Полк французского Иностранного легиона был распущен из-за развала дисциплины. Недовольных добровольцев, русских, бельгийцев и итальянцев, отправили в национальные армии, не позволив им остаться во Франции. В национальных армиях царили строгая дисциплина и дух товарищества; многие из бывших легионеров пали на поле боя. На Пасху английский поэт Эдвард Томас, недавно призванный в армию и все еще проходивший обучение в Великобритании, в стихотворении «In Memoriam» написал о погибших, которых становилось все больше:

Закат золотит первоцветы лесные,
А мы в эту Пасху помянем солдат,
Что их собирали подругам, а ныне
Пустыми глазницами в небо глядят[73].

Италия все еще сохраняла нейтралитет, ожидая для себя выгодных геополитических условий. 8 апреля она пообещала присоединиться к Центральным державам, если Австрия уступит ей Трентино, Далматинские острова и города Горица и Градишка на реке Изонцо, а также признает «первенство» Италии в Албании. Неделю спустя Австрия эти условия отклонила. Тогда итальянцы попросили у Антанты еще больше территорий за вступление в войну на их стороне. Антанта согласилась на переговоры, отправив французского дипломата с комментарием: «Итальянцы спешат на помощь победителям».

Продолжающиеся успехи русских в Карпатах и Армении создали у сил Антанты представление о том, что все идет хорошо. Чтобы поощрить военные усилия русских, член Британского парламента и путешественник по Среднему Востоку сэр Марк Сайкс предложил после победы над Турцией создать «специальную российскую администрацию» в Палестине, в районе Иерусалима, Вифлеема и Яффы. После месяца боев генерал Брусилов захватил территорию протяженностью в 100 километров в Карпатских горах от Дукельского до Ужокского перевала, угрожая Среднедунайской равнине.

На Кавказском фронте наступление русских привело к трагедии. Турки, взбешенные потерями земель и людей, обвинили местное армянское население в сотрудничестве с русскими захватчиками. Начиная с 8 апреля десятки тысяч армян были пойманы и расстреляны, а сотни тысяч женщин, стариков и детей депортированы на юг через горы в Киликию и Сирию. 15 апреля армяне через немецкого посла в Константинополе попросили у Германии официальной защиты. Берлин отказал, ссылаясь на то, что это может задеть интересы турецкого правительства. К 19 апреля более 50 000 армян были убиты в районе города Ван. 20 апреля армянский город Ван окружили турецкие войска: 1300 вооруженных армян защищали 30 000 жителей. Тридцать дней они отражали непрерывные атаки турок, пока им на помощь не пришли русские, которые принесли им поздравления от царя за отвагу, проявленную при защите города.

По всей Османской империи продолжались гонения и убийства армян. Ван продержался в осаде, но 10 000 человек были депортированы из Эрзрума и отправлены на юг через горы в Северную Месопотамию. 24 апреля объявили днем траура. В этот день глава Армянской церкви католикос Геворк просил президента Вильсона вмешаться, но тщетно. В Константинополе немецкий посол обратился к министру иностранных дел Турции и выразил надежду, что удастся избежать любых столкновений, которые могут выглядеть как «массовое уничтожение христиан». Ему ответили, что турецкий гарнизон Вана состоял из плохо подготовленных призывников и такие «эксцессы» нельзя полностью исключить.

Массовые убийства в Ване широко освещались в европейской и американской прессе. 28 апреля германский вице-консул в Эрзеруме Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер получил из Берлина распоряжение выступить против «бойни». Однако его предупредили, что при этом не должно возникнуть впечатления, «будто мы хотим вмешаться в действия властей под предлогом защиты армян». Такая формулировка связала ему руки[74]. Резня продолжалась.

Патовая ситуация на Западном фронте не исключала ежедневных вылазок британцев на нейтральную территорию, артиллерийский обстрел с обеих сторон и значительные потери. 13 апреля пал в бою член парламента, лейтенант Уильям Гладстон, внук У. Э. Гладстона, четыре раза занимавшего пост премьер-министра[75]. Случались и минуты философского прозрения. 18 апреля 22-летний лейтенант Роберт Стерлинг, годом раньше получивший в Оксфорде премию Newdigate за стихи, писал другу о том, как три недели назад находился в окопе в то время, когда немцы его бомбили, и вдруг увидел пару дроздов, которые вили гнездо недалеко от его траншеи. «В то же самое время в небе над немецкими окопами послышалось пение жаворонка, – писал Стерлинг. – В тот миг это казалось совершенно невероятным, но сейчас, когда я думаю о строителях гнезда и о «незримом певце», ничем не скованных и беззаботных среди всех этих трупов, пуль и безумия, я вижу в них самую суть Нормы и Неизменности Вселенной».

20 апреля на Западном фронте, к югу от Ипрского выступа, в Плугстертском лесу находился 20-летний лейтенант Роланд Лейтон, который пошел воевать прямо со школьной скамьи. 24 апреля он писал своей невесте Вере Бриттен, сделавшей об этом запись в дневнике, что «нашел тело английского солдата в придорожных кустах в нескольких метрах от тропы. Скорее всего, его застрелили в начале войны, в одном из лесных боев. Тело погрузилось в болотистую землю настолько, что только носки ботинок торчали из грязи».

На третьей неделе апреля положение на Западном фронте приняло новый и весьма неприятный оборот: 22 апреля впервые с начала войны был применен ядовитый газ. Так немцы рассчитывали склонить чашу весов в свою пользу. В тот вечер неподалеку от Лангемарка на Ипрском выступе немцы выпустили 168 тонн хлора из 4000 баллонов против двух французских дивизий (одной алжирской и нескольких местных) и находившегося рядом канадского подразделения, растянувшихся на пять километров.

Воздействие газа было разрушительным. «Сотни людей впали в кому или умерли», – сообщил Китченер сэру Джону Френчу. Алжирские войска отступили, оставив 700-метровую брешь в обороне союзников. Немцы, защищенные противогазами, осторожно наступали, взяв 2000 пленных и 51 артиллерийское орудие. Однако резервы не подошли и развить успех, прорвавшись сквозь эту брешь, так и не удалось. Атака была своеобразным экспериментом, а не новой тактикой: немцам не приходило в голову, что они могли раз и навсегда уничтожить оборону противника на Ипрском выступе.

На следующий день немцы провели еще одну газовую атаку на канадское подразделение возле Лангемарка. За проявленную в бою храбрость канадский ефрейтор Фредерик Фишер был награжден Крестом Виктории. Он прикрывал пулеметным огнем отход артиллерийской батареи под яростным огнем противника. Оказавшись на линии огня и пытаясь вновь открыть стрельбу из пулемета, он был убит.

23 апреля в сражении на Ипрском выступе участвовал лейтенант Стерлинг, тот самый, который несколько дней назад писал другу про дроздов и жаворонка в зоне боевых действий. Вместе с пятнадцатью бойцами он целый день удерживал свой участок укреплений от непрерывных атак противника, пока не был убит.

На следующий день, 24 апреля, немецкая артиллерия и пулеметы уничтожили сотни англичан и индийцев, начавших контратаку через нейтральную полосу, но не достигших даже первой линии немецких укреплений. В тот день еще один канадец заслужил Крест Виктории: старшина роты Фредерик Холл под нестихающим пулеметным огнем дважды покидал траншею, чтобы втащить в укрытие звавших на помощь раненых. Когда он затаскивал в траншею второго раненого, пулеметная очередь сразила и его. Холл, как и его соотечественник Фишер, получил Крест Виктории посмертно.

В тот вечер генерал Смит-Дориен, находившийся на Западном фронте восемь месяцев начиная с битвы при Монсе, отправился в штаб сэра Джона Френча, чтобы уговорить его больше не отдавать приказов атаковать. Его миссия не увенчалась успехом. Утром 25 апреля 15 000 британских и индийских бойцов, повинуясь приказу, пошли в атаку. Передовые отряды, показывая свое местоположение британской артиллерии, сигналили желтыми флагами, которые служили отличной мишенью для германских стрелков.

Когда индийские войска посреди атаки начали колебаться, а некоторые искали укрытия в воронках от артиллерийских снарядов, немцы пустили газ, делая дальнейшее наступление невозможным. Французские колониальные войска, чернокожие сенегальцы, которых послали в диверсионную атаку на британском фланге, были так напуганы газом, что застрелили собственных офицеров (ранее отдавших приказ стрелять в тех, кто откажется наступать) и поспешили вернуться в тыл через французские линии обороны. Там они укрылись в складах и пунктах первой помощи, где несколько часов грабили припасы и насиловали медсестер. Французам пришлось вызвать британскую кавалерийскую бригаду, и вскоре порядок был восстановлен.

Третьим канадцем, получившим Крест Виктории 25 апреля, стал капитан Фрэнсис Шимагер, который четыре дня работал врачом в пункте первой помощи, оборудованном на ферме. Когда ферма попала под огонь, он руководил эвакуацией раненых, а сам нес тяжело раненного солдата. Выбившись из сил, он оставался с раненым под огнем, пока не пришла помощь.

В газовых атаках погибло 2000 канадцев, но немцам не всегда удавалось объединить применение газа и наступление пехоты. Если ветер менял направление, газ угрожал самим наступающим, которые внезапно оказывались в выпущенном ими ядовитом облаке. Неожиданный порыв ветра стал реальной опасностью. Он мог задуть газ обратно в траншеи, где бойцы ожидали возможности выйти наверх и развить успех газовой атаки. В результате яд выводил из строя их самих. Впрочем, у союзных войск уже через несколько дней появились примитивные, но эффективные противогазы – марлевые повязки, которые при необходимости смачивались специальными веществами или в экстренных случаях собственной мочой бойца. Непосредственной опасности уже не было. Вне себя от возмущения, Китченер заявил: «Германия скатилась до действий, которые затмевают действия дервишей»[76], но на следующий день сам получил разрешение кабинета использовать газ против немцев.

Новое оружие стало одним из методов ведения войны. «Страшнее всего медленная мучительная смерть тех, кто попал в газовую атаку, – писал в дневнике генерал Чартериз после первой атаки. – Я видел сотни бедолаг, которых положили на свежем воздухе, на заднем дворе церкви, чтобы максимально облегчить им дыхание. Они медленно захлебывались жидкостью в собственных легких – ужасное зрелище, и доктора ничего не могли поделать».

### Глава 8
Высадки на Галлиполи

##### Апрель – май 1915 г.

25 апреля 1915 г., в день, когда на Западном фронте после химической атаки паника охватила английские и французские войска, объединенные вооруженные силы Англии и Франции, на которые очень рассчитывала Антанта, высадились на полуострове Галлиполи. Они надеялись одержать быструю победу, как в битве у Дарданелл пять недель назад. Но операция не принесла им победы – ни в скором времени, ни позднее. Как и у Дарданелл, англо-французские войска время от времени продвигались успешно, но непредвиденные обстоятельства и просчеты, допущенные в ходе сражения, не позволили закрепить успех.

Высадить войска на Галлипольском полуострове было решено в двух местах: на мысе Геллес у южной оконечности полуострова и на северном побережье, прямо против города Мейдос. Рассчитывали на то, что войска, зашедшие с юга, отбросят турок к северной зоне высадки, что позволило бы атаковать их с двух сторон. Сперва незадолго до рассвета войска высадились на северный берег, который получил кодовое название «пляж Z». За два месяца до этих событий, сомневаясь в военных способностях турок, Китченер язвительно заметил, что даже австралийские и новозеландские солдаты легко бы справились с этой задачей, которую он назвал «круизом по Мраморному морю». Так что на пляже Z высадились именно австралийцы и новозеландцы, которые на пути к Восточному фронту дошли до Египта и были отозваны для участия в быстрой и легкой битве с турками. Вероятно, из-за ошибки в навигации высадка произошла не на мысе Габа-Тепе (как планировалось), откуда можно было перемещаться по самой узкой и ровной центральной части полуострова, а на мысе Ари-Бурну, меньшем по площади и расположенном севернее у подножия хребта Чунук-Баир. Командующий Дикс, руководивший первой высадкой, громко выкрикивал: «Доложите полковнику, что эти идиоты высадили нас на полтора километра севернее, чем было нужно!»

Высадка войск на Ари-Бурну прошла практически без единого выстрела. Лишь незадолго до полудня турецкая батарея, стоявшая у Габа-Тепе, обстреляла высадившихся на берегу солдат. Многие из них пытались продвинуться в глубь полуострова, где несли еще большие потери от турецкой артиллерии. Однако австралийцы продвигались по пересеченной местности прямо к командным высотам. К вечеру у турецких солдат, стоящих на вершине хребта Чунук-Баир, кончились боеприпасы, и они начали отступать. Когда небольшая группа австралийцев приближалась к холму, командующий одной из шести турецких дивизий на полуострове Мустафа Кемаль проводил разведку местности. Он шел впереди своего отряда и столкнулся с отступавшими соотечественниками. В мемуарах он вспоминает следующий диалог: «От кого вы бежите?» – спросил он. «От противника, господин». – «Где он?» – «Вон там».

Кемаль окинул взглядом холм, к которому уже подошли австралийцы. Они могли быстро и беспрепятственно занять позиции, покинутые турками. Кемаль сказал отступавшим солдатам, что от врага не убегают. Они ответили, что у них нет патронов. «Если у вас нет патронов, используйте штыки». После этого он приказал отступившему подразделению разделиться на две части, приготовить штыки к бою, залечь на землю и ждать столкновения с противником. «Стоило моим солдатам лечь на землю, как противник сделал то же самое, – вспоминал он в своих мемуарах. – Мы получили передышку». Один из австралийцев, капитан Таллок, потом вспоминал, как на расстоянии менее километра от него турецкий офицер, стоя под деревом, отдавал приказы. Таллок стрелял в этого офицера, а он даже не пошевелился.

В это время лучший полк Кемаля участвовал в плановых маневрах на восточном склоне Чунук-Баира. Отдав приказ наступать, Кемаль повел две сотни солдат к вершине. Он дошел до нее в первых рядах своих войск и увидел, как на расстоянии 350 метров к ним приближалась колонна австралийских солдат. Кемаль оставался чуть позади, собирая подтягивавшихся с тыла солдат в небольшие отряды и отправляя их в бой. Таким образом он не давал австралийцам подойти к вершине. К туркам подошло подкрепление – пушечная батарея. Выкатив первую пушку на огневую позицию и находясь под обстрелом, Кемаль понимал, что, если австралийцы дойдут до вершины холма, турки потеряют тактическое преимущество на полуострове.

Австралийский разведчик, возвратившийся с командной высоты, увидел отряд австралийцев, которые отдыхали на припеке, «перекусывая и покуривая, как на пикнике». Когда он сообщил им, что тысячи турок перешли в атаку, ответственный офицер ответил: «Я уже и не надеялся, что они вернутся». Чтобы усилить контрнаступление, турки отзывали солдат с позиций на отходных путях вдоль полуострова Булаир. В контрнаступление были брошены два арабских полка и один турецкий. Бои продолжались весь день. Двигаясь по склону к вершине, австралийцы преодолели лишь треть пути.

Наступавшие волнами турецкие солдаты, пробираясь по телам павших товарищей и набрасываясь на противника, гибли под пулеметным огнем. Все больше раненых австралийцев отступали к узкому проходу в заграждениях. «Не было ни секунды передышки, – писал один австралийский солдат, – вокруг нас лежали гниющие трупы, а мы не могли перевести дух за весь долгий день с самого восхода солнца. Как же мы ждали наступления ночи! Как молились, чтобы этот ужасный день кончился! Как нам хотелось увидеть ночные тени!»

К ночи и австралийцы, и турки изнемогали. Два арабских полка сражались на пределе сил. Ночью Кемаль приказал уставшим солдатам отогнать австралийцев к морю. Австралийцы держались на западных склонах холма, и их нельзя было оттуда вытеснить. Впрочем, многие из них отступали от линии фронта, и «было невозможно собрать их воедино на территории этой злополучной страны», – докладывал генерал Бердвуд. Бердвуд также добавил, что бригада из Новой Зеландии, которая в тот день понесла большие потери, «в смятении». Он хотел эвакуировать войска с пляжа Z. Когда вопрос об эвакуации был доставлен по морю Верховному главнокомандующему генералу Йену Гамильтону, чей штаб первоначально назывался «Константинопольские экспедиционные силы», он ответил: «Вести в самом деле тревожные. Ничего не остается, как окопаться и стоять до конца».

Гамильтон добавил, что войска, стянутые на юге, начнут наступление на следующее утро и «ослабят давление турок на вас». Дальнейшее развитие событий на юге показало, что его прогноз был чересчур оптимистичным.

25 апреля союзные войска должны были высадиться на мысе Геллес в пяти точках, получивших кодовые названия «пляж S», «пляж V», «пляж W», «пляж X» и «пляж Y». Для высадки на пляже V 2000 солдат, два ирландских и один хэмпширский батальон, спрятались в угольщике под названием «Ривер Клайд», специально посаженном на мель в условленном месте. Для быстрой высадки был подготовлен понтонный мост из барж. Когда солдаты попытались высадиться, с расположенного выше утеса по ним открыли пулеметный огонь. Кроме пулеметов, их обстреливала пушечная батарея полковника Верле, стоявшая среди развалин форта Седд-эль-Бахр, двумя месяцами раньше разрушенного огнем с моря. Пытаясь растянуть линию высадки, солдаты подплывали к пляжу V на деревянных лодках с веслами. Они погибали, не успев ступить на берег, и тонули под тяжестью ранцев. За один час погибло столько людей, что был отдан приказ отложить высадку до наступления ночи и только тогда высадить оставшихся в живых солдат из угольщика на берег. К тому времени, когда турок удалось отбросить от берега, более половины союзных солдат погибли или получили ранения. Командующий ВМС, второй лейтенант, два корабельных курсанта и два матроса были награждены Крестами Виктории за отвагу, проявленную во время высадки на пляж V.

На пляже W предстояло высадиться Ланкаширскому стрелковому полку. В 1811 г., во время войны за независимость Испании против Наполеона, про него говорили: «Эту изумительную пехоту ничто не остановит!» Сторожевые корабли буксировали их по морю группами по шесть небольших десантных судов, от мелководья до берега они добирались на веслах. Ступив на берег, они увидели, что предварительный обстрел с моря не уничтожил проволочные заграждения вдоль берега. Турки, укрывшиеся от обстрела, также почти не пострадали и молча поджидали противника с пулеметами наготове. «Казалось, что мы плывем к безлюдной земле, – вспоминал британский офицер капитан Раймонд Уиллис. – И вдруг хрясь! К неприятному удивлению товарищей, загребное весло вылетело от резкого удара, и начался кромешный ад. Солдаты и матросы пытались укрыться от града пуль, которые обрушились на берег и прошивали шлюпки от носа до кормы».

В шлюпках было так тесно, что некоторые убитые продолжали сидеть прямо. Солдаты выпрыгивали из шлюпок прямо в воду и, получив пулю, шли на дно под весом своих винтовок и 30-килограммовых ранцев. Кто-то умирал буквально за секунды. Многие, добравшись до берега, погибали, пытаясь преодолеть проволочные заграждения. Несколько бойцов были убиты не долетевшими до цели снарядами, выпущенными британскими кораблями. Капитан Клейтон вспоминал, как, «добравшись с несколькими десантниками до укрытия в скале, крикнул стоявшему сзади солдату, чтобы он подал сигнал. Солдат прокричал в ответ, что он ранен в грудь. И только тогда я заметил, что все они ранены». В общей сложности на пляж W высадилось 950 солдат. Во время захвата плацдарма погибло 254 бойца и шесть офицеров, 283 человека были ранены.

Шесть ланкаширских стрелков, включая капитана Уиллиса, были награждены Крестами Виктории за отвагу, проявленную в сражении на пляже W. Один из этих шести, рядовой У. Кенилли, скончался от ран в госпитале на Мальте. В Ланкашире появилось крылатое выражение: «шесть Крестов перед завтраком». С тех пор пляж W известен как место высадки ланкаширского десанта[77].

Пляж S, пляж X и пляж Y на мысе Геллес были плохо укреплены. На пляже солдаты практически не встретили сопротивления. Военнопленный признался, что в окрестностях не более тысячи турецких солдат, и англичане окопались, считая, что турок имел в виду только берег. На самом деле военнопленный говорил о территории к югу от Габа-Тепе. Позже другие военнопленные подтвердили эти данные и пытались объяснить, что речь идет о тысяче человек на всей территории мыса Геллес, включая деревню Крития и высоту Ачи-Баба. Им не верили, хотя они говорили правду. В тот момент турки не отразили бы ни одной атаки, подобной той, что была предпринята на хребте Чунук-Баир. Если бы англичане знали, как на самом деле обстоит дело, они могли бы войти в деревню Крития и взять высоту Ачи-Баба без особого сопротивления.

На пляже X отряд турок из двенадцати человек сдался без единого выстрела, и англичане дошли до вершины холма, не потеряв ни одного человека. Затем они направились на помощь десантникам, высадившимся на пляже W. Капеллан, сопровождавший их, позже рассказывал: «Сотни трупов лежали рядами на песке, некоторые были изуродованы до неузнаваемости. Несколько ланкаширских стрелков упали замертво с винтовками в руках на полпути к утесу».

Солдаты, подоспевшие с других пляжей, обошли турок на пляже W с флангов. Эти подкрепления и ланкаширские стрелки во много раз превосходили турок по численности и отбросили их далеко от берега. Те, кто высадился на пляже Y, взбираясь на вершину утеса, не встретили никакого сопротивления. Плацдармы соединялись в одну линию вдоль берега, и, несмотря на ужасы первого дня на пляжах V и W, высадку еще можно было осуществить в соответствии с планом боевых действий. Турки к тому времени были отброшены далеко на север, и десантные войска Антанты могли бы захватить все опорные пункты вдоль европейского побережья. В случае успеха операции английский флот мог пройти через Дарданеллы к Константинополю.

Высадившись во время кровавой бойни на пляжах V и W, солдаты первым делом решили окопаться и помочь раненым. Помощь раненым на пляже W тоже была своего рода сражением. «Мы не знали, кому помогать в первую очередь, – писал полевой санитар. – Солдатам отрывало руки и ноги, мозги вытекали из раскроенных черепов, легкие торчали из разорванных грудных клеток. Многие трупы были изуродованы настолько, что их невозможно было опознать… Одному бедняге оторвало нос и разворотило часть лица; нам пришлось ампутировать ему руку и ладонь, извлечь две пули, торчавшие, как акульи зубы, у него в бедре, и сделать еще несколько небольших операций. Все наши усилия оказались напрасными. Утром я видел, как его несли в покойницкую». Ночью 26 апреля более 30 000 солдат Антанты высадились на полуострове. Свыше 20 000 были убиты и ранены в первые два дня. Раненых перевезли в Египет на госпитальных судах, которых в Восточном Средиземноморье было теперь не меньше, чем боевых кораблей.

На мысе Геллес турки бросили в атаку подкрепления. Так и не сумев вытеснить британцев с пляжей, 27 апреля они отступили на позиции напротив холма Ачи-Баба. Лиман фон Сандерс поручил командовать южным фронтом германскому офицеру Гансу Канненгиссеру. Тот прибыл по назначению 29 апреля в сопровождении 32 немецких морских пехотинцев, вооруженных восемью пулеметами. Через пару дней к нему был приставлен военно-морской офицер Больц. 27 апреля британцы попытались достичь Ачи-Баба, но были отброшены турецкими солдатами, подоспевшими из деревни Мейдос. Им не удалось взять даже деревню Крития, расположенную в 6 километрах от места высадки. Из 14 000 человек, атаковавших в тот день турок, 3000 были убиты или ранены.

Через несколько дней к полуострову направили подкрепление – военное судно с четырьмя батальонами ланкаширских стрелков. В пути им встретился плавучий госпиталь, и один из новобранцев с воодушевлением прокричал: «Нам уже пора пасть духом?» На что ему ответили: «Скоро придется!»

Один отряд высадился на мысе Геллес, чтобы сражаться не только с турками, но и за свои национальные идеалы. Лидер сионизма Владимир Жаботинский участвовал в войне с турками, чтобы способствовать еврейскому национально-освободительному движению. На следующий день после нападения на Дарданеллы с моря он присутствовал при формировании еврейской войсковой части «Сионский корпус погонщиков», состоявшей из бежавших в Египет евреев. Пятьсот бойцов, среди которых были пять британских и восемь еврейских офицеров, несли службу на полуострове с самого начала и до конца боевых действий. Командовал ими англичанин подполковник Паттерсон.

Старший еврейский офицер корпуса капитан Иосиф Трумпельдор в составе русской армии участвовал в Русско-японской войне 1904 г., где потерял руку. В 1912 г. он поселился в Палестине. Через год после высадки на Галлиполи полковник Паттерсон писал: «Я думал, что сионистам недостает храбрости, но они проявили бесстрашие под шквальным огнем. Капитан Трумпельдор ликовал, и чем жарче был бой, тем больше он ему нравился. «Становится еще веселее!» – восклицал он».

Дарданеллы по-прежнему оставались под властью турок, которую не смогли сломить атаки морской пехоты. Неумелое и беспорядочное командование союзными войсками на полуострове вызывало насмешки и сомнения в смелости и упорстве солдат союзников. Генерал Йен Гамильтон, на северо-западной границе Индии проявлявший чудеса храбрости, наблюдал за высадками и боями с борта корабля или изучал доклады командующих в штаб-квартире на острове Мудрос.

Турки подчинялись германским генералам, но вдохновлял и улещивал их Мустафа Кемаль. Они не позволяли силам противника продвинуться дальше двух плацдармов. И тем не менее британцам и французам удалось высадиться на полуострове: на берегах Галлиполи находились десятки тысяч солдат. Победа казалась столь заманчивой, что 26 апреля Италия подписала секретное соглашение о вступлении в Антанту.

По другому секретному соглашению, подписанному 20 марта, Россия после победы над Османской империей должна была получить Константинополь и проливы Босфор и Дарданеллы. Обширные территории после раздела Австро-Венгрии были обещаны Италии: Трентино, Южный Тироль, Триест, Горица и Градишка, полуостров Истрия, Северная Далмация и прилегающие к ней прибрежные острова. Из турецких владений сферой ее влияния становилась Анатолия. Все было четко прописано в договоре. Кроме того, Италии были обещаны колониальные земли в Северной Африке, албанский порт Влёра в Адриатическом море и остров Сазани.

И для России, и для Италии возможность получить обещанные территории зависела от того, одержит ли Антанта победу на полуострове Галлиполи. Вначале все надеялись на скорую победу. 28 апреля 14 000 солдат продвинулись на 3 километра от мыса Геллес в глубь полуострова и подошли к высоте Ачи-Баба, откуда можно было наблюдать за турецкими укреплениями и вести по ним огонь. Попытки взять высоту штурмом провалились: Ачи-Баба и расположенная ниже деревня Крития оставались в руках турок. К ним все время подходили подкрепления из Константинополя и Анатолии.

30 апреля военный министр Турции Энвер-паша, уверенный, что сможет уничтожить британские и французские войска на полуострове, приказал генералу Лиману фон Сандерсу «сбросить захватчиков в море». Приказ не был выполнен. Когда 3 мая Китченер уверял британский Военный совет, что «мы, безусловно, прорвем их оборону», он тоже ошибался. В ту ночь турки яростно атаковали высадившийся на мысе Геллес десант и были отброшены французами.

На полуострове, как на Западном фронте, окопы, траншеи и даже высоты переходили из рук в руки, но существенных перемен на линии фронта не происходило. Война на море у Дарданелл тоже затянулась и ничем не увенчалась. Ночью 30 апреля британский линкор «Лорд Нельсон» выпустил по всей длине пролива более 50 12-дюймовых снарядов и поджег часть города Чанаккале. Спустя месяц операцию повторили. 1 мая британская подводная лодка преодолела турецкие защитные сооружения, расположенные в проливе, и потопила турецкий транспортно-десантный корабль «Гюльджемаль» с 6000 солдатами на борту. Ни пылающий Чанаккале, ни английские подводные лодки в Мраморном море не сломили боевой дух турок и не вывели Антанту из тупика.

6 мая 25 000 британских и французских солдат при поддержке 105 тяжелых орудий еще раз попытались захватить холм Ачи-Баба или войти в деревню Крития. Они прошли 500 метров по направлению к холму, но ни холм, ни деревня не сдавались. Среди британцев были две военно-морские бригады, которые в октябре 1914 г. участвовали в осаде Антверпена, где потеряли 50 человек. У Критии около половины их личного состава, в общей сложности 1600 человек, были убиты или ранены. Во время сражения 26-летний лейтенант из Новой Зеландии Бернард Фрайберг получил серьезное ранение в живот. Его командир погиб в бою. Спустя два месяца лейтенанта снова ранили в живот. С отличием пройдя Первую и Вторую мировую войну и получив еще более серьезные ранения на Западном фронте, Фрайберг скончался в 1963 г. от раскрывшейся раны, полученной на полуострове Галлиполи.

К югу от Ачи-Баба турки под командованием генерал-майора Эриха Вебера отбросили англичан. Полгода назад Вебер в чине полковника руководил перекрытием и минированием Дарданелл.

Антанта уже не надеялась выйти из тупика на Западном фронте с помощью быстрой и решительной победы на других фронтах. Война на полуострове продолжалась до конца года без существенных перемен. Удар по Турции не изменил положения дел: на Западном и Восточном фронтах бои шли без передышек и положительных сдвигов.

В марте не удалось победить на море, в апреле – на суше. Неудачи и ошибки командования вкупе с неожиданной стойкостью турецких защитников разрушили все планы Антанты. Союзники перестали надеяться на перелом в войне, который мог бы принести им победу и новые территориальные владения.

### Глава 9
Антанта в опасности

##### Май – июнь 1915 г.

1 мая 1915 г. объединенная армия Австрии и Германии перешла в наступление, чтобы выбить русских с Карпат. Войсками командовал немецкий генерал Август фон Макензен, а тактику применения артиллерии разработал немецкий артиллерист полковник Брухмюллер. Наступлению предшествовал обстрел из 610 орудий – это была самая мощная артиллерийская подготовка, которая проводилась на Восточном фронте, причем использовались не только обычные снаряды, но и газовые гранаты. Обстрел длился четыре часа, в течение которых было выпущено 700 000 снарядов.

Через сутки русские были выбиты из Горлице; пять дней спустя им пришлось оставить Тарнув. Тысячи русских солдат остались лежать на поле боя. Девять месяцев успешных наступлений русской армии закончились. Австро-германские войска один за другим возвращали себе карпатские перевалы. За неделю боев в плен попало более 30 000 русских солдат. После сражения за горный город Санок русский генерал сообщал в рапорте, что его армия «истекла кровью».

Свидетелем страданий русских солдат стала британская медсестра Флоренс Фармборо, служившая в русской армии. Добравшись до монастыря в селе Молодия, отступавшие врачи и медсестры развернули полевой госпиталь. «Невозможно было определить, как и когда получены эти раны; посреди этой огромной волны страданий, острота которых была нам видна и слышна, мы могли только одно – стиснуть зубы и работать». Десяток карет скорой помощи увозили легко раненных в тыл. Но на смену им тут же привозили новых. Раны, которые видела Флоренс, «вызывали удивление – почему человек с таким искалеченным телом еще жив, способен говорить и понимать». У одного из раненых, к которому она подошла, одежда слева пропиталась кровью. «Я раздвинула одежду и увидела ниже ребер сплошное месиво; желудок и брюшная полость были полностью размозжены, а левая нога соединялась с искалеченным телом несколькими полосками кожи». Проходивший мимо священник в ужасе закрыл глаза и отвернулся. «Тусклые глаза солдата смотрели на меня, губы шевелились, но беззвучно. Не могу описать, чего мне стоило пройти мимо, не оказав ему помощи, но мы не могли тратить время и перевязочный материал на безнадежные случаи, а меня ждали другие раненые».

Два дня спустя на долю Флоренс Фармборо выпало еще одно испытание – поступил приказ отступать, оставив самых тяжелых. «Те, кто мог ходить, встали и пошли с нами; они бежали, прыгали, хромали, стараясь не отстать. Искалеченные ползли за нами, умоляя не бросать их в беде. На дороге мы тоже встречали раненых; некоторые в изнеможении лежали прямо в пыли. Они тоже окликали нас, хватались за нас, просили остаться с ними. Нам приходилось вырывать свои юбки из их цепких рук. Иногда просьбы перемежались проклятиями; далеко позади мы слышали проклятия тех наших братьев, которых нам пришлось бросить на произвол судьбы. Сгущающаяся темнота лишь усилила панику и страдания. Сопровождаемые оглушительными разрывами снарядов, проклятиями и мольбами раненых вокруг и позади нас, мы поспешно уходили в ночь».

В Вене австрийский министр иностранных дел, граф Чернин, считал, что пришло время искать мира с Россией – в русле «политики отказа» от всех завоеваний Австрии и Германии. Как он заявил парламенту в Вене сразу после войны, это был «единственный момент» во всем конфликте, когда имелась возможность заключить мир с Россией на выгодных условиях – «русская армия бежала, а русские крепости рушились как карточные домики». Однако в Берлине были убеждены, что победа при Горлице – это всего лишь прелюдия к полному разгрому русских армий, и считали подобные разговоры о мире преждевременными. В том же месяце канцлеру была отправлена петиция шести самых крупных в Германии экономических и промышленных групп с требованием территориальных аннексий и изменений после победы.

Требования немецких промышленников включали (на западе) военную и экономическую зависимость Бельгии от Германии, изъятие у Франции побережья Ла-Манша до устья Соммы, аннексию угледобывающего региона на севере Франции и контроль над крепостями Верден, Лонгви и Бельфор. Авторы петиции также просили основать «колониальную империю, способную удовлетворить разнообразные экономические интересы Германии», по большей части за счет Британии и Франции. На востоке предлагалась аннексия «по крайней мере части» прибалтийских областей и территорий России «к югу от них», чтобы сбалансировать «существенное расширение» производственных ресурсов на западе «соответствующим присоединением сельскохозяйственных территорий на востоке». Население аннексируемых земель составляло 11 миллионов человек. Одним из главных инициаторов петиции был Альфред Гугенберг[78], председатель наблюдательного совета сталелитейной компании Круппа.

В Германии считали, что удача улыбается им как на востоке, так и на западе. 1 мая газовые атаки немцев заставили британские войска отойти почти к пригородам Ипра. Многие из отравленных газом были доставлены на полевой перевязочный пункт в Эссекс-Фарм близ Бузинге. На кладбище рядом с тем местом, где находился перевязочный пункт, похоронены более 1000 британцев, 9 канадцев и 83 неизвестных солдата. Среди тех, кто ухаживал за ранеными в Эссекс-Фарм, был 42-летний канадский врач Джон Маккрей. Автор книги по патологии, в самом начале войны он записался добровольцем в артиллерию, но затем его перевели в Королевский медицинский корпус канадской армии. Проведя два дня среди несчастных жертв газовых атак, он написал одно из самых цитируемых поэтических произведений о войне на английском языке:

На Фландрии полях, где маки шелестят,
Где мы, безмолвные, лежим за рядом ряд,
Могильные места помечены крестами
И жаворонки в небесах звенят над нами,
Пока орудия вдали едва гремят.
Мы – мертвецы. Всего лишь пару дней назад
Мы видели рассвет, мы видели закат.
Любили мы и нас, но вот лежим, увы,
На Фландрии полях.
Вставайте, братья, на смертельный бой с врагом!
Священный факел битвы вам передаем.
Держите высоко! Но если клятву вы
Нарушите, то помните – мы не уснем,
Хотя и будут маки шелестеть кругом
На Фландрии полях[79].

На море 1 мая немцы также добились успехов и на Западном, и на Восточном фронте. У побережья Сицилии немецкая подводная лодка потопила американское торговое судно «Галфлайт». Погибли три американских моряка. В тот же день все крупнейшие газеты Нью-Йорка поместили объявление немецкого посольства в Вашингтоне, содержавшее следующее предупреждение: «Напоминаем путешественникам, намеревающимся пересечь Атлантику, что Германия находится в состоянии войны с Великобританией и ее союзниками и что зона военных действий включает воды, прилегающие к Британским островам». Поэтому суда под флагом Великобритании или ее союзников «подлежат уничтожению в этих водах, и путешественники, плывущие в зоне боевых действий на судах Великобритании или ее союзников, делают это на свой страх и риск». Это предупреждение было напечатано рядом с объявлением компании Cunard Line об отплытии в 10 утра (а также 29 мая) лайнера «Лузитания», «самого быстрого и самого большого парохода на «Атлантических линиях».

«Лузитания» вышла в море в тот же день, как и планировалось, лишь задержавшись на два с половиной часа. Через шесть дней, 7 мая, лайнер был торпедирован у южного побережья Ирландии. Выйди судно из порта вовремя, немецкая подводная лодка его могла бы и не заметить. 6 мая субмарина U-20 под командованием капитана Вальтера Швигера без предупреждения потопила два британских торговых суда, «Кандидат» и «Центурион». Немцы выпустили четыре торпеды; три осталось. В тот вечер капитан «Лузитании» Уильям Тернер получил радиограмму от британского Адмиралтейства: «Активность подводных лодок у южного побережья Ирландии». В ту ночь и следующим утром были отправлены еще четыре таких же предупреждения.

Шестое предупреждение Адмиралтейства на «Лузитании» приняли 7 мая в 11:52 утра. Рекомендации всем британским капитанам предписывали «избегать мысов, возле которых обычно прячутся и выходят на охоту подводные лодки». Тернеру предстояло пройти три мыса: Браунхед, Галлей и Старый Кинсейл. В инструкциях также настоятельно рекомендовалось держаться середины проливов. Тернер находился в 19 километрах от побережья Ирландии в месте, где расстояние между берегами составляло 225 километров. Рекомендации предписывали идти «на максимальной скорости». Тернер сбросил скорость. Рекомендации предписывали двигаться зигзагом. Тернер выбрал прямой курс. Рекомендации вступили в силу 10 февраля. Дополнения относительно противолодочного зигзага внесли 16 апреля.

В полдень 7 мая подводная лодка U-20 заметила крейсер «Джуно», но он двигался на полной скорости, противолодочным зигзагом, и капитан Швигер отказался от преследования. Полтора часа спустя он обнаружил «Лузитанию» и без предупреждения выпустил одну торпеду. Лайнер затонул за восемнадцать минут. Из 2000 пассажиров, находившихся на борту судна, погибло 1198 человек, из них 128 американцев. Когда американский посол в Берлине, предполагавший (ошибочно), что его отзовут в знак протеста, попросил одного из ведущих немецких банкиров принять на сохранение его ценности, банкир ответил через секретаря: «Скажите судье Джерарду, что я позабочусь о его ценностях, но еще скажите ему, что, если завтра «Мавритания» выйдет в море, мы потопим и ее».

Гибель «Лузитании» стала шоком для американского общества, но президент Вильсон не собирался отказываться от нейтралитета. Через шесть дней после потопления лайнера Вильсон ответил на предупреждение немецкого посольства, опубликованное в газетах 1 мая, заявив, что «никакое предупреждение об этом незаконном и бесчеловечном акте» не может служить оправданием случившегося. Немецкие власти извинились, как и в случае с транспортом «Галфлайт». Однако тон немецких газет был иным. По мнению печатного органа Католической центристской партии, Kolnische Volkszeitung, «затопление гигантского английского парохода – это успех, моральное значение которого значительно превышает материальное. С радостью и гордостью мы думаем об этом достижении нашего флота. И оно не будет последним. Англичане хотят уморить немецкий народ голодом. Мы более гуманны. Мы просто потопили английское судно с пассажирами, которые на свой страх и риск отправились в зону боевых действий».

В Британии гибель лайнера до конца войны оставалась ярким символом противоборства добра и зла, а истинным виновником гибели жертв капитана Швигера называли кайзера. Антигерманские волнения произошли в таких далеких от Европы местах, как Виктория, Британская Колумбия и Йоханнесбург. Капитана Тернера сбросило с мостика, но он выжил. Капитан Швигер продолжил охоту на британские суда.

Несмотря на торпедирование «Лузитании», Соединенные Штаты сохранили нейтралитет. Однако в Америке были и те, кто ставил под сомнение такую политику, а также считал безнравственным оставаться в стороне от конфликта в Европе. Весной того года бывший президент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт опубликовал книгу, в которой утверждал, приводя примеры из истории оккупации Бельгии, что американское правительство должно решительно осудить «несправедливости», которые совершили там немцы. Американцы немецкого происхождения, предупреждал он, «обязаны в международных делах руководствоваться исключительно интересами Соединенных Штатов и требованиями высокой международной морали». Данте, напоминал Рузвельт, отвел «в аду специальное место для бесчестных», для тех ангелов, «которые не решились встать ни на сторону зла, ни на сторону добра». Непреходящее значение имеет только один мир – «мир справедливости».

Рузвельт утверждал, что широко разрекламированная кампания по отправке американских продуктов в оккупированную Бельгию позволяет Германии забирать деньги и продукты у бельгийцев, разрешая им получать помощь от других. «Профессиональному пацифисту не мешало бы подумать о том, что если нейтральные страны хотели предотвратить вторжение в Бельгию, для чего требовались лишь воля и способность применить силу, то этим актом «войны» они бы предотвратили несчастья и страдания невинных мужчин, женщин и детей лучше, чем вся организованная благотворительность всех «мирных» государств».

Призывая к ускоренному перевооружению Америки, усилению военной подготовки и значительному расширению программы строительства военно-морского флота, Рузвельт настаивал, что «войны, вероятно, не случилось бы», последуй Британия в мирное время совету тех, кто хотел ввести всеобщую воинскую повинность, «поскольку в этом случае она имела бы возможность незамедлительно выставить армию, по численности и силе не уступающую, например, французской». Об был убежден, что лучше вооруженная Британия могла бы остановить Германию в августе 1914 г., и предупреждал: «судьбу Антверпена и Брюсселя однажды повторят Нью-Йорк, Сан-Франциско и, возможно также, многие города внутри страны», если не будут приняты адекватные меры для укрепления обороны США.

Что касается роли Америки в конфликте, то Рузвельт гневно обрушился на тех, кто утверждал, что Соединенные Штаты должны взять на себя роль нейтрального посредника. Если народы Европы захотят мира и обратятся к Америке за помощью в его достижении, «то лишь потому, что воевали столько, сколько хотели или могли. Это произойдет не потому, что они считают нас образцом нравственности, – ведь мы бездействовали, изрекая дешевые банальности и прибирая к рукам их торговлю, пока они проливали кровь за свои идеалы, в которые верили душой и сердцем».

9 мая на Западном фронте французские войска предприняли наступление на немецкие позиции на хребте Вими. Эта была первая совместная попытка англичан и французов прорвать мощную оборонительную линию немцев. На протяжении пяти часов перед началом наступления французская артиллерия обстреливала противника шрапнельными снарядами. Затем, после двухминутного затишья, горнисты протрубили сигнал атаки. Солдаты выбрались из траншей и пошли вперед через нейтральную полосу. Преодолев около километра, они наткнулись на проволочные заграждения немцев, выдержавшие артиллерийский обстрел. С помощью специальных ножниц солдаты пытались проделать проходы в колючей проволоке, и в это время открыли огонь немецкие пулеметчики. Оставшиеся в живых добрались до второй линии заграждений. В итоге атака оказалась успешной, и немцы отступили на более выгодные позиции. Некоторые подразделения французов продвинулись вперед примерно на 5 километров, до деревень Вими и Живанши. Здесь они попали под огонь собственной артиллерии. В рядах французских войск сражалось подразделение Иностранного легиона численностью 3000 человек: во время наступления они потеряли командира, которому в грудь попала пуля снайпера, а также командиров всех трех батальонов и 1889 солдат.

9 мая британцы также перешли в наступление напротив деревень Фромель и Ла-Бассе, пытаясь захватить хребет Обер, с которого они отступили двумя месяцами раньше во время сражения у Нёв-Шапель. Во время крайне важной артподготовки осколочно-фугасными были всего 8 % снарядов, а сам обстрел продолжался только сорок минут и не мог нанести немецким заграждениям из ключей проволоки и траншеям серьезного ущерба. Многие снаряды оказались маломощными и почти не повредили немецкие земляные укрепления. Другие не разорвались. В одном из полковых журналов отмечалось, что снаряды, падавшие на позиции, были просто болванками, произведенными в Соединенных Штатах и наполненными опилками вместо взрывчатки. Некоторые снаряды, выпущенные из старых и изношенных орудий, не долетали до немецких траншей.

В результате неудачной артиллерийской подготовки начавшие наступление британские солдаты не могли преодолеть практически непострадавшую линию обороны немцев. В том же полковом журнале описывается, что, когда обстрел прекратился и дым рассеялся, «за все время войны у нас еще не было такой превосходной цели, как плотная шеренга людей в хаки, британцев и индийцев, шедших плечом к плечу. Можно было отдать только один приказ – «стреляйте, пока не разорвутся стволы».

День 9 мая стал не только днем скорби для британской армии, испытывавшей нехватку снарядов и прижатой к земле пулеметным огнем противника на хребте Обер. Это был еще и день надежд: началась отправка на фронт во Францию подразделений «армии Китченера». Первой погрузилась на суда 9-я (Шотландская) дивизия, одна из многих дивизий «новой армии», набранной за предыдущие девять месяцев по всей Британии. Через две недели за ней последовала 12-я (Восточная) дивизия, которая также отправилась на Западный фронт. Еще три дивизии «новой армии» были готовы отправиться на Галлиполи.

В то время как добровольцы, которым не терпелось вступить в бой, плыли во Францию, сражение на хребте Обер для британских и индийских солдат обернулось настоящей трагедией. После того как первая атака не смогла прорвать немецкую линию обороны, оставшиеся на нейтральной полосе раненые были накрыты огнем британской артиллерии, и смерть настигла их в воронках от снарядов, где они нашли укрытие. Судьбу стрелковой бригады передает следующий разговор.

Генерал Роулинсон: «Это в высшей степени неудовлетворительно. Где Шервудские стрелки? Где Ланкаширский полк справа?»

Бригадный генерал Оксли: «Они лежат на нейтральной полосе, сэр, и большинство уже никогда не встанут».

После неудачной первой атаки британские войска под огнем немцев побежали назад, к своим траншеям, но, поскольку они вели с собой пленных, их товарищи подумали, что враг перешел в контратаку, и по ним открыли огонь также из британских траншей. Под перекрестным огнем выжили немногие. Пытаясь восстановить порядок, бригадный генерал Лоури-Коул, ветеран сражения при Нёв-Шапель, встал на бруствер траншеи и попытался остановить бегущих, но был убит.

Вечером этого же дня Хейг приказал предпринять еще одну атаку – несмотря на данные воздушной разведки о том, что к немцам постоянно поступают подкрепления. Командир Индийского корпуса генерал Уилкокс опротестовал приказ о наступлении – как и при Нёв-Шапель (тогда успешно). Генерал Гоуф, командир 7-й дивизии, также сообщил Хейгу: после «личной рекогносцировки» местности он убедился, что «любая последующая атака при дневном свете обречена на неудачу». И только генерал Хакинг, командир 1-й дивизии, был уверен в успехе. Хейг прислушался к мнению Хакинга.

Британские войска снова пошли в атаку; впереди шли волынщики Королевского хайлендского полка в шотландских килтах. Их безжалостно косил пулеметный огонь немцев. Когда Хейг приказал «на закате предпринять штыковую атаку», командиры на местах дали понять, что считают этот приказ ошибочным. Хейг отменил свое распоряжение, прибавив, что ждет успеха на следующий день. Но утром 10 мая на совещании с Хейгом все три командира дивизий, Хакинг, Гоуф и Уилкокс, однозначно заявили, что у них недостаточно артиллерийских снарядов для второго дня наступления.

Потери первого и, как оказалось, единственного дня наступления на хребет Обер составили 458 офицеров и 11 161 солдат. Весь день британцы показывали примеры личной храбрости. Героям были вручены три Креста Виктории. Но прорвать укрепления немцев не представлялось возможным, и Хейг признал, что возобновлять наступление не следует. «Наша атака закончилась неудачей, – написал генерал Чартерис в своем дневнике 11 мая, – причем полной неудачей, с тяжелыми потерями. Это голый и в высшей степени неприятный факт».

Среди тех, кто сражался на Ипрском выступе 13 мая, когда немцы начали массированный артиллерийский обстрел, был капитан Джулиан Гренфелл. Он находился на этом участке фронта с ноября прошлого года и дважды отмечался в рапортах за храбрость. Двумя неделями раньше он написал одно из самых цитируемых в Британии стихотворений о войне, «В бою» (Into Battle). Вот его последние четыре строфы:

Перед началом безумной бойни,
в часы томительных бдений ночных
его научат терпенью кони,
отвага и стойкость в крови у них!
Когда наутро сраженье грянет,
забудет он сразу же обо всем,
и радость его за рукав потянет
и ослепит его, как огнем.
Слепая радость пронзит до дрожи,
и в этот невыразимый миг
он будет знать, что без воли Божьей
его не сразит ни пуля, ни штык.
На линии фронта грохот и скрежет,
смерть поет надгробный псалом,
но день его крепко в объятьях держит,
и ночь укрывает своим крылом.

13 мая во время немецкого артобстрела Гренфелл был ранен в голову осколком снаряда. «Я головой остановил «джека джонсона», – писал он матери из эвакуационного пункта, – и череп мой слегка треснул. Но я быстро поправляюсь». Его эвакуировали в военный госпиталь в Булони. Из Англии к нему приехали родители. Сестре Монике не пришлось ехать так далеко – она работала медсестрой в соседнем военном госпитале, в Вимрё. Агония Гренфелла длилась десять дней. «Держи меня за руку, пока я не умру», – попросил он мать 25 мая. На следующий день он умер.

Необоснованность надежд на быструю и легкую победу показали события не только на Западном фронте, но и на полуострове Галлиполи. Брат Уинстона Черчилля, Джек, писал ему оттуда 9 мая: «Здесь опять начинается осадная война, как во Франции». Как и на Западном фронте, небольшие успехи сопровождались тяжелыми потерями, например, 12 мая у мыса Геллес подразделения гуркхов заняли мыс Текке. На следующий день пошли прахом все планы возобновить наступление флота в проливе: рано утором погибли 570 британских моряков, когда линкор «Голиаф» был торпедирован турецким торпедным катером, которым командовал немецкий морской офицер, лейтенант Фирле.

Осенью 1914 г. источником надежды для измотанных боями войск служили «ангелы Монса». В начале лета 1915 г. настроение союзников воплотилось в совсем другом образе. 15 мая газета Times опубликовала историю, которая быстро завоевала популярность на фронте: в апреле во время битвы на Ипре контратакующие солдаты нашли тело канадского солдата, распятого на двери амбара. Немецкие штыки, пронзившие его ладони и шею, не оставляли сомнений в том, кто его убил.

Подтверждений этой истории не нашлось, и, скорее всего, это выдумка, однако она быстро превратилась в легенду. Через три дня после появления статьи в Times канадский рядовой писал жене, что распят был не один канадец, а шесть и что рядом с их телами нашли надпись с советом канадцам «оставаться в Канаде». Другой канадский рядовой слышал, что в захваченом участке траншеи нашли канадского солдата с «ладонями, которые были пробиты большими гвоздями». Перед следующим боем «офицеры сказали нам не брать пленных – стрелять в ублюдков или колоть их штыком».

Эту историю впоследствии подхватили художники: сразу после окончания войны в Королевской академии в Лондоне был выставлен барельеф, изображавший немецких солдат, которые курили и играли в кости под распятием. Скульптор Дервент Вуд назвал свою работу «Канадская Голгофа»[80].

На хребте Обер неудачная артиллерийская подготовка и невозможность возобновить наступление на второй день из-за нехватки артиллерийских снарядов вызвали гнев сэра Джона Френча, солдаты которого гибли в неравном бою, хотя он сам приказал, чтобы 75 % артиллерийских снарядов приходилось на шрапнель и только 25 % на фугасы. Не упомянув об этом, он подробно рассказал о нехватке боеприпасов на хребте Обер полковнику Репингтону, военному корреспонденту газеты Times. Репингтон с радостью ухватился за эту информацию и опубликовал серию статей с критикой правительства, не способного вести войну. Это был первый серьезный вызов правящей Либеральной партии.

Сэр Джон Френч также направил в Лондон офицеров, чтобы они подробно изложили проблему лидеру консерваторов, Эндрю Бонару Лоу, и самому недовольному из министров правительства либералов, Дэвиду Ллойд Джорджу. Эта стратегия привела к тому, что Асквит был вынужден отправить в отставку правительство, состоявшее из одних либералов, уступить ряд главных постов своим соперникам консерваторам и учредить Министерство вооружений. Большинство политиков из обеих партий признавали, что войну больше нельзя вести как чисто партийную игру, без долгосрочного планирования и управления производством. Из шести миллионов снарядов, которые должна была получить армия к началу мая, удалось поставить только треть.

Первый отчет Репингтона о нехватке снарядов во Франции был опубликован 14 мая. Два дня спустя начальник Главного морского штаба Великобритании, адмирал Фишер, подал в отставку, предупредив лидера консерваторов о своей неудовлетворенности ходом кампании в Дарданеллах. Таким образом, нехватка снарядов на Западном фронте и неудача в Дарданеллах привели к тому, что 19 мая Асквит был вынужден сформировать коалиционное правительство, уступив требованиям консерваторов о равном представительстве во всех высших военных советах. В качестве компенсации за вхождение в правительство консерваторы настояли на том, чтобы Черчилля убрали из Адмиралтейства. Что и было сделано, несмотря на его сопротивление, а также на просьбы его жены Клементины, которая утверждала, что только ее муж обладает «сокрушительной силой», необходимой для противостояния немцам.

Новым главой Адмиралтейства стал лорд Бальфур, бывший премьер-министр правительства консерваторов. Китченер остался министром обороны, не отказавшись от планов наземной операции на полуострове Галлиполи и усиления войны на истощение на Западном фронте. 19 мая на Галлиполи, рядом с северным плацдармом, массированное наступление турецких войск численностью 40 000 человек было отбито 17-тысячным отрядом австралийцев и новозеландцев. То, что месяцем раньше представлялось как непрерывное наступление, пока весь полуостров не будет очищен от врага, превратилось в оборонительные бои с целью удержать два крошечных плацдарма негостеприимной земли. 22 мая в нескольких тысячах километров от Галлиполи 214 солдат, направлявшихся на полуостров из Шотландии, погибли в железнодорожной катастрофе у Гретна-Грин; это было самое крупное крушение поезда за 150-летнюю историю британских железных дорог[81].

Три дня спустя уже у самого полуострова Галлиполи утонуло более ста моряков, когда немецкая подводная лодка U-21, впервые добравшаяся до Дарданелл из Балтийского моря, торпедировала линкор Королевских ВМС «Триумф». Командир подводной лодки Отто Херзинг восемью месяцами раньше стал первым, кто потопил британский военный корабль при помощи торпеды. Немецкий морской офицер, Вильгельм Тагерт, впоследствии воевавший вместе с турками на полуострове, вспоминал: «Гибель «Триумфа» была таким невероятным зрелищем, что на какое-то время боевые действия на берегу прекратились. Солдаты вылезли из траншей в холмах Галлиполи и стояли на виду друг у друга, в волнении забыв обо всем. Они завороженно смотрели, как «Триумф» скрывается под водой, а затем прыгнули в траншеи и снова начали стрелять друг в друга».

Подвиг Херзинга не на шутку встревожил союзников в Дарданеллах. Однако капитан на этом не остановился. Его второй жертвой на следующий день стал еще один британский линкор, «Маджестик». Шесть остальных линкоров, 14– и 15-дюймовые пушки которых обстреливали траншеи турок из до сей поры безопасных вод у побережья полуострова, отошли в удаленные бухты, где им ничто не угрожало. Официальный историк военно-морского флота Великобритании, Джулиан Корбетт, отметил: «Сотни тысяч турецких солдат, угнетенные потерями и неудачами, деморализованные массированным обстрелом с моря, увидели паническое бегство кораблей, которых они боялись больше всего. Тысячи наших солдат также видели потерю судов и понимали, что теперь их в ежедневных боях могут поддержать только крейсеры и эсминцы»[82].

У Центральных держав была веская причина радоваться подвигу Херзинга. Однако в Константинополе царила растерянность – британская подводная лодка, которая двумя днями раньше потопила турецкий торпедный катер у мыса Серальо, торпедировала транспорт, перевозивший турецких солдат. На самом полуострове бои были такими ожесточенными, что 24 мая австралийцы и новозеландцы согласились на десятичасовое перемирие, чтобы турки могли похоронить 3000 своих убитых.

На Западном фронте, несмотря на нехватку снарядов у британских войск, приведшую к приостановке сражения за хребет Обер, немцам так и не удалось добиться перевеса в окопной войне при помощи газовых атак. 24 мая немецкая газовая атака против трех британских дивизий на участке Ипрского выступа длиной в шесть с половиной километров не привела к прорыву обороны. В тот день был убит рядовой Дж. Кондон из Королевского ирландского полка: считается, что он был самым молодым солдатом, погибшим на Ипрском выступе за всю войну. Судя по надписи на его надгробии, ему было 14 лет. На следующий день, когда закончилась Вторая битва на Ипре, британские и канадские подразделения на участке фронта шириной 2700 метров передвинули линию траншей вперед на 900 метров. Они также захватили в плен 800 немецких солдат. Однако цена этого успеха была невероятно велика: 16 000 убитых против 5000 у немцев.

Той весной на нейтральной полосе неподалеку от Лоса расцвела огромная, необыкновенно красивая вишня. После того как лепестки опали, молодой британский офицер во время ночного патрулирования взобрался на верхушку дерева и прикрепил к стволу британский флаг. Когда офицер спускался, немцы пустили осветительную ракету и заметили его. Пулеметным огнем офицер был убит. Его тело осталось на дереве: в две последующие ночи попытки двух британских патрулей снять тело окончились неудачей. Тогда британскую артиллерию попросили открыть огонь по дереву, чтобы оно вместе с телом упало на землю. Снаряды постепенно срезали ветки, пока тело офицера не оказалось на земле, но обрубок дерева остался[83].

В конце мая в Лондоне газета Labour Leader опубликовала письмо пацифиста Клиффорда Аллена. «Страна уже перестала сражаться из-за того, что стало причиной войны, – писал он, – и теперь с еще большим упорством и безумием сражается из-за результатов войны». Чем дольше откладывается мир, утверждал он, «тем сильнее горечь войны и тем более тяжел и непрочен мир». Несмотря на истину, заключенную в этих словах, они не оказали влияния на ход войны.

31 мая один дирижабль пролетел над Лондоном, сбросив девяносто маленьких зажигательных бомб и тринадцать гранат. Семь человек были убиты, тридцать пять ранены. Вот что рассказывал полковник Роулинсон, которому впоследствии поручили защищать Лондон от воздушных налетов: «В то время я только что вернулся домой из Фландрии, 9 мая на хребте Обер близко познакомившись с «джеком джонсоном» (немецкий фугас большого калибра), и ущерб, нанесенный несколькими сброшенными на Лондон бомбами, помню, показался мне на удивление незначительным». Из девяти самолетов, которые поднялись в воздух и безуспешно пытались атаковать дирижабль, один разбился; его пилот погиб.

На Западном фронте создалась патовая ситуация. Вылазки на нейтральную полосу, периодические обстрелы, сооружение дополнительных проволочных заграждений и траншей – все это превратилось в каждодневную рутину. В этом месяце в боях у Нотр-Дам-де-Лорет погибли несколько тысяч французских солдат. Сегодня на маяке, установленном на вершине холма, каждую ночь включается прожектор, поворачивающийся на 360 градусов. Рядом горит вечный огонь. В склепе покоятся кости 20 000 неизвестных солдат, собранные с окрестных полей, на которых шли бои. На кладбище рядом со склепом еще 20 000 могил.

На востоке фронт не стоял на месте; австро-германские войска начали возвращать себе перевалы в Карпатах и земли Галиции позади них. Если в последние дни Второй битвы на Ипре британцы захватили в плен 800 немецких солдат, то немцы 25 мая объявили, что к востоку от реки Сан взяли в плен 21 000 русских. Через неделю русскую армию оттеснили к Перемышлю. Венский художник Оскар Кокошка, служивший в австро-венгерской кавалерии, как раз в это время направлялся на фронт. «Когда мы покидали Венгрию, – впоследствии вспоминал он, – девушки в ярких нарядах приветствовали нас и подносили токайское вино. Я поднял одну девушку к себе в седло. Как я был горд, гарцуя на лошади! Люди в Галиции… осыпали нас цветами и радовались нашему приходу; нас приветствовали как освободителей».

После того как австрийские войска освободили город Стрый в Восточных Карпатах, было объявлено, что в ходе боев на Карпатском фронте захвачено 153 000 пленных и триста орудий. Надежды русских на захват территории Австрии стремительно таяли. Теперь, впервые после войны с Наполеоном, серьезной опасности подвергались западные области России. На польском фронте, где русских уже отбросили почти до Варшавы, немцы использовали газ, от которого под Болимовом погибли более тысячи русских солдат, а вторая газовая атака две недели спустя заставила противника отойти на 6,5 километра вдоль реки Бзура.

Седьмой фронт войны открылся 23 мая, когда Италия объявила войну Австро-Венгрии[84]. Основные сражения должны были развернуться в двух регионах Австрии, на которые претендовала Италия, – в Южном Тироле и на реке Изонцо. Итальянцы перешли в наступление и захватили несколько горных вершин, но австрийский Генеральный штаб, в данный момент занятый организацией наступления на Восточном фронте, приказал укрепить оборону. «Войскам следует оборудовать позиции, установить перед ними препятствия и оставаться на месте», – говорилось в приказе от 27 мая.

Повсеместно ощущалась нехватка боеприпасов. 1 июня во Франции более миллиона призывников, готовых отправиться на фронт, были перенаправлены на оружейные заводы. В тот же день в Британии на оружейный завод приняли первую женщину. 3 июня Ллойд Джордж объявил, что первейшая обязанность каждого гражданина – посвятить свою жизнь и свой труд служению государству». На следующий день Черчилль повторил эту мысль, немного перефразировав ее: «Вся нация должна быть организована, сплочена и, если хотите, мобилизована». Правительство должно найти «дополнительные средства для обеспечения необходимого контроля и управления, чтобы все, независимо от должности и положения, мужчины и женщины, внесли свой вклад в общее дело». Производство боеприпасов, сначала под руководством Ллойд Джорджа, а затем Черчилля, стало преимущественно женским делом и еще до конца войны превратилось в источник борьбы женщин за свои права.

Одновременно с ростом производства боеприпасов появлялось новое оружие: в июне этого года генерал Дюмезиль изобрел тяжелый окопный миномет, который приняла на вооружение французская, итальянская, русская, а затем и американская армия. Из Соединенных Штатов поступили десять подводных лодок, изготовленные для Британии компанией Bethlehem Steel из Пенсильвании; их по частям тайно перевезли через канадскую границу, чтобы не нарушать нейтралитет США, а затем собрали в Монреале и переправили через Атлантику.

24 мая по инициативе российского правительства Россия, Франция и Германия публично осудили убийство турками армян, назвав его актом, направленным «против гуманности и цивилизации». Декларация предупреждала, что за эти «бесчеловечные преступления» понесут личную ответственность «все члены» правительства Османской империи. 4 июня турецкие власти после консультаций с немецким послом в Константинополе ответили союзникам, что всего лишь реализовали свое суверенное право на самозащиту и что ответственность за случившееся в армянских районах должны нести государства Антанты, которые «организовали и направляли революционное движение».

На огромной территории позади русского фронта, полосе шириной 800 километров, от бывшей османской столицы Бурса до города крестоносцев Алеппо, не прекращались убийства армян. Во время массовой резни в Битлисе, которая началась 17 июня и продолжалась восемь дней, были убиты 15 000 армян. В соседнем Сирте погибли сотни армян, а также жителей христианского вероисповедания, несторианцев и иаковитов. В июле свой протест высказали правительства Германии и Австрии. Турки отмахнулись. Когда немецкий консул в Алеппо, Вальтер Росслер, убеждал Берлин поднять перед турецкими властями вопрос о жестокостях при депортации армян из этого региона, ему ответили, что, несмотря на достойные осуждения «махинации» со стороны самих армян, усилия по их защите уже приняты.

В качестве акта гуманности пять французских военных кораблей доставили 4000 выживших после резни армян с побережья Сирии в Порт-Саид. Но этот жест, несмотря на все свое благородство, никак не мог повлиять на действия турок. За семь месяцев было убито более 600 000 армян. Из 500 000 депортированных в этот же период более 400 000 человек умерли от жестокого обращения и лишений во время исхода на юг, в Сирию и Месопотамию. К сентябрю погибло более миллиона армян – впоследствии такие действия назвали геноцидом, или этническими чистками. Еще 200 000 человек насильно обратили в ислам. «Горе и страдания армян настолько велики, – писал в феврале следующего года армянский поэт Аветик Исаакян, – настолько ужасны и беспрецедентны, что сравнимы лишь с бесконечностью и безмерностью Вселенной; в словарях просто отсутствуют слова, чтобы описать глубину этого ужаса. Ни одному поэту не найти слов…»

В Месопотамии британские и индийские подразделения, которыми командовал генерал Таунсенд, ветеран боев на северо-западной границе Индии, 2 июня начали наступление на север со своей базы в Курне на реке Тигр. Когда крошечный отряд из ста британских моряков и солдат подошел к Амаре, турецкий гарнизон города капитулировал, опасаясь, что за ними последуют основные силы противника. 2000 турок в Амаре, в том числе пожарная команда из Константинополя, не меньше, а возможно, даже больше боялись 20 000 арабских жителей города и с готовностью сдались. Британцев развеселила просьба одного из турецких офицеров, который хотел отправить телеграмму жене в Анатолию: «Благополучно пленен». Просьбу удовлетворили.

3 июня австрийско-германские войска вернули себе галицийскую крепость Перемышль. Русские утратили контроль над Галицией. Британский наблюдатель при 3-й русской армии писал: «Эта армия теперь просто безвредная толпа».

4 июня на Галлиполи англо-французские войска вновь перешли в наступление, пытаясь в третий раз захватить высоту Ачи-Баба. В атаке участвовали более 30 000 британских и французских солдат. На одном участке турки соорудили ложную траншею. Артиллерия британцев уничтожила ее, но, когда в наступление пошла пехота, выяснилось, что настоящая траншея позади ложной цела и невредима. Тем не менее ценой больших потерь союзникам удалось выбить турок с укрепленных позиций и захватить шесть пулеметов, при этом были убиты почти все британские офицеры.

У Критии наступление Ланкаширского фузилерного полка было успешным, и турок отбросили почти на километр от деревни. Но когда полковник Канненгиссер захотел перебросить турецкий батальон с другого участка, чтобы удержать позиции у Критии, турецкий офицер сказал ему: «Ради бога, полковник, не приказывайте отступать ни единому человеку. Если это увидят остальные, они все побегут и будут бежать до самого Константинополя». Британский генерал Айлмер Хантер-Вестон мог воспользоваться слабостью турок, но решил направить резервы на тот участок фронта, где французам не удалось потеснить противника и где уже почти полностью был уничтожен батальон Королевской военно-морской дивизии. «Это было трудное решение – и неверное», – впоследствии написал один из историков[85]. В результате подразделения, наступавшие на Критию, были вынуждены отойти и занять новые позиции всего в пятистах метрах от траншей, из которых они утром начали атаку.

В тот день были захвачены от 250 до 500 метров турецких траншей на участке фронта протяженностью полтора километра, но высота Ачи-Баба осталась в глубине обороны турок. Доставка британских и французских раненых на побережье под непрерывным огнем турецких снайперов и артиллерии была нелегким делом. «Когда я шел по траншее, – писал в дневнике главный старшина Королевской военно-морской дивизии Джонстон, – то видел груды трупов, над которыми летали огромные противные мухи. Десятки раненых сгрудились в боковых ходах, ожидая, когда появится возможность доставить носилки для их эвакуации на базу». Индийские погонщики мулов и солдаты из Сионского транспортного корпуса подвозили в траншеи боеприпасы, а назад отправлялись с новым грузом – ранеными.

Что касается убитых, то необходимость обустраивать новые позиции поначалу не оставляла времени на их погребение. Как сообщает один из официальных историков, на участке фронта одного из шотландских подразделений, Шотландского пограничного полка, мертвые «были уложены по обе стороны хода сообщения, ведущего к захваченным позициям, образуя устрашающую аллею. Затем произошла серьезная психологическая ошибка – первой задачей, которую поставили перед территориальным батальоном Шотландского пограничного полка, прибывшего на полуостров вскоре после этого боя, было погребение этих трупов. Не самое обнадеживающее начало». Само погребение стало нелегким испытанием. «По мертвым ползали миллионы мух, – писал главный старшина Джонстон, – которые тучами поднимались в воздух, когда труп переносили в могилу, а затем снова садились и продолжали пиршество, прежде чем на него падала первая лопата земли».

Среди убитых 4 июня был рядовой Джим Скотсон, стоявший в траншее рядом с отцом, когда в голову ему попала пуля турецкого снайпера. Потрясенный отец лишился чувств, и его на госпитальном судне эвакуировали в Египет – у него случился нервный срыв. В тот день в траншеях плечом к плечу также сражались два брата, Фред и Гарри Теннанты. Гарри был убит утром. Фред писал матери: «Он упал лицом к врагу, и я уверен, что это самая героическая смерть, о которой можно только мечтать». Через несколько дней Фред получил тяжелое ранение и умер, не дожив до конца месяца.

Наступление 4 июня истощило силы турок. «Я чувствовал, что еще одна энергичная атака англичан приведет к самым плачевным результатам», – вспоминал полковник Канненгиссер. «Если бы британцы на следующий день атаковали с такой же решительностью, – писал турецкий офицер, – все было бы кончено». Но ни у британцев, ни у французов не осталось сил, чтобы возобновить наступление на следующий день. Батальон Королевской морской дивизии, прибывший на полуостров с тридцатью офицерами, потерял двадцать из них в наступлении 6 мая и еще шесть 4 июня. Среди убитых был лейтенант Оскар Фрейберг, чей брат Бернард выздоравливал в каирском госпитале после ранения в живот. Последний раз Оскара видели живым в турецкой траншее, с пистолетом в руках. Его тело так и не нашли.

4 июля погиб и рядовой Т. Ирдли из Манчестера. Он участвовал в боях на полуострове с момента высадки в апреле. На гражданке он увлекался собиранием автографов. После его гибели в окопе нашли открытку с такими словами: «Человек, который хладнокровно охотится за автографами, когда вокруг него рушится сама цивилизация, а неподалеку засели турки, заслуживает успеха. Приступим. Дж. Бернард Шоу».

Среди тех, кто участвовал в сражении 4 июня и остался жив, был А. П. Герберт; его книгу «Тайная битва» (The Secret Battle), рассказывающую о жизни и смерти на мысе Геллес и о том, как храброго человека расстреляли за трусость, Черчилль в своем предисловии назвал «одним из криков боли, вырванных у сражающихся солдат долгими и безмерными муками, через которые им выпало пройти; эти строки, как и стихи Зигфрида Сассуна, должно прочесть каждое поколение, чтобы ни у мужчин, ни у женщин не осталось иллюзий, что такое война». А. П. Герберт также написал стихотворение об этой битве:

В четвертый день июня
Мы пережили шок:
Гул адского сраженья,
Носилок сплошной поток.
Днем – россказни о победах,
А ночью – страшная быль:
Протяжные стоны увечных,
Убитые, мухи и пыль.
Назойливо мухи жужжали,
Сквернили священный прах,
Солдатский хлеб пожирали,
Роились в мертвых глазах.
Я вечно помнить буду
Войны этой грязь и смрад,
Как в яму бросают трупы,
Где черви кишмя кишат.

Турки контратаковали 6 июня; план наступления был подготовлен Канненгиссером и двумя немецкими штабными офицерами. На нейтральной полосе турецкие солдаты наткнулись на немецкого морского пехотинца, который входил в состав пулеметного расчета, захваченного британцами 4 июня. Этот моряк, старший матрос Петерс, в суматохе боя сбежал от британцев, которые вели его к своим траншеям. Когда он выпрыгнул на ничейную полосу и побежал, британцы подумали, что наблюдают за отчаянной храбростью своего товарища. К несчастью, турки, увидев бегущего к ним человека в морской форме, приняли его за врага и открыли огонь. Петерсу пришлось укрыться в воронке от снаряда. Он просидел там два дня и две ночи, без воды и пищи. Его спасли турки, предпринявшие контратаку. Вскоре после этого контратаковали уже британцы – они отбросили турок на первоначальные позиции.

Вторая битва при Критии закончилась. Потери обеих сторон были огромными: 4500 убитых и раненых британцев, 2000 французов и 9000 турок. По пути в Египет госпитальные суда делали остановки, чтобы похоронить в море тех, кто умер от тяжелых ран. Помощник начальника медицинской службы в Александрии писал: «Обычно я встаю утром и вижу суда, стоящие в очереди на вход в порт, и задаю себе вопрос, где мы разместим всех этих людей».

На Западном фронте, как и на мысе Геллес, линию траншей углубляли и укрепляли; две противостоящие друг другу армии ежедневно обменивались снайперским и артиллерийским огнем. На мысе Геллес турки могли стрелять не только с севера, с высоты Ачи-Баба, но также с юга, через Дарданеллы, – с азиатского берега, с той самой равнины, которая была свидетелем Троянской войны. Среди британских офицеров на мысе Геллес был Патрик Шоу-Стюарт, ученый из Оксфорда и поэт.

В то утро я видел солдата,
Он не хотел умирать.
А про себя не знаю,
Не ведаю, что сказать.
Дул бриз и рассеял тучи
Вскоре у Дарданелл.
Был холоден лик утра,
Как ракушки, он белел.
Но над Эгейским морем
Не ракушки ввысь летят —
Взрывчатка, шрапнель, снаряды.
Ну, словом, кромешный ад.
Ад кораблей военных.
Ад для простых людей.
О, роковая Елена!
Я вновь должен плыть за ней.

«Сегодня мы, оставшиеся в живых, чувствуем себя очень, очень старыми», – писал Шоу-Стюарт домой с Галлиполи. Два года спустя он был убит в бою на Западном фронте, отказавшись идти на эвакуационный пункт, когда несколькими минутами раньше шрапнель оторвала ему ухо.

6 июля немцы попытались провести скоординированную морскую и воздушную атаку на Британию. Ночью из ангаров в оккупированной немцами Бельгии в воздух поднялись три дирижабля. Из-за технической неисправности один был вынужден почти сразу же приземлиться. Два других пересекли Северное море, но повернули назад еще до того, как достигли Восточного побережья Британии. В районе Гента один из возвращавшихся дирижаблей заметил молодой летчик, младший лейтенант авиации Рекс Уорнфорд; несмотря на непрерывный ружейный огонь с дирижабля, он сумел подняться выше и сбросить три бомбы. Третья взорвалась и уничтожила врага. Погибли девять из десяти человек, составлявших команду немецкого дирижабля. Десятый, рулевой Альфред Мюллер, выжил после падения с высоты 2500 метров в гондоле дирижабля, которая пробила крышу монастыря Святой Елизаветы в Генте, причем при ударе его отбросило на 300 метров. Монастырь загорелся. Погибли две юные монахини, ребенок и мужчина, пытавшийся спасти ребенка. «Несмотря на скорбь, – впоследствии вспоминала мать Тереза, – сердца наши наполнялись радостью при мысли о бесстрашии и победе лейтенанта Уорнфорда. После войны на стене нашего монастыря установили табличку в память о молодом летчике, а соседняя улица была названа его именем».

Взрыв дирижабля был таким сильным, что самолет Уорнфорда несколько раз перевернулся и некоторое время летел вверх колесами, теряя оставшееся горючее. Затем он спланировал на поле рядом с Гентом, но во время приземления был перебит бензопровод. Однако в запасном баке еще оставалось горючее. Провозившись тридцать пять минут в немецком тылу, Уорнфорд сумел починить бензопровод и снова завести двигатель, но тут увидел отряд немецкой кавалерии, приближающийся к самолету. Он вскочил в кабину, поднял самолет в воздух и крикнул оставшимся на земле кавалеристам: «Привет кайзеру!» Подвиг Уорнфорда широко освещался в британской прессе и, как писала его двоюродная сестра Мэри Гибсон, «немного рассеял мрак других сводок о войне». Король решился на беспрецедентный шаг и на следующий день после воздушного боя отправил личную телеграмму Уорнфорду, наградив его Крестом Виктории. В сопроводительной записке Адмиралтейству личный секретарь короля прибавил: «Его величество считает, что награду следует прислать как можно скорее».

Предчувствие не обмануло короля. Десять дней спустя Уорнфорд вместе с американским журналистом Генри Нидемом вылетел с аэродрома в Бюке неподалеку от Парижа. На высоте 600 метров самолет сорвался в штопор, а когда вышел из штопора, у него отвалился хвост. На высоте около 200 метров самолет перевернулся, и Уорнфорд с Нидемом – к ужасу очевидцев – выпали из кабины и упали на землю. Смерь Нидема была мгновенной. Уорнфорд умер в больнице час спустя. За официальными похоронами последовала призывная кампания под девизом: «Не позволим юному Уорнфорду остаться последним из героев». Ему было двадцать три года. На памятнике, который установила газета Daily Express на Бромптонском кладбище, изображен самолет, атакующий дирижабль.

Те, кто присутствовал на похоронах Уорнфорда в Лондоне, не знали, что немцы сумели создать в британских портах шпионскую сеть из семи агентов. 15 июня глава французского военного криптографического ведомства полковник Картье передал британской разведке несколько сверхсекретных немецких радиограмм, которые удалось перехватить; в радиограммах указывались личности этих агентов. Все они были арестованы, а двое казнены в лондонском Тауэре. Немецкая шпионская сеть была практически уничтожена, и впоследствии немецкими агентами были в основном граждане нейтральных стран. Двое из них, перуанец и норвежец, также были расстреляны вскоре после поимки.

Новый генерал-губернатор оккупированной Бельгии, барон фон Биссинг, ясно дал понять, что после окончания войны Германия в той или иной форме сохранит контроль над завоеванными территориями. В своей речи от 19 июня он объяснил, почему такая политика будет способствовать «благополучию и процветанию Бельгии». «Я придерживаюсь той точки зрения, что выжатый лимон бесполезен, а мертвая корова не будет давать молока. Поэтому необходимо и важно, чтобы страна, которая имела такое значение для Германии как в экономическом, так и в других аспектах, сохранила жизнеспособность и чтобы нанесенные войной раны зажили как можно быстрее». В конце этого же года Биссинг выпустил меморандум, в котором привлекал внимание к неспособности Германии до 1914 г. ассимилировать французское или польское меньшинство или удовлетворить их требования. «В ближайшие годы мы должны сохранять существующее состояние диктатуры, – писал он. – Бельгия должна быть захвачена и удержана; так происходит теперь, и так должно происходить и в будущем». На день рождения кайзера, семь месяцев спустя, он заявил: «Мы хотим удержать то, что нам было вручено».

В июне на Западном фронте британцы предприняли новое наступление. В письмах домой 19-летний Роберт Грейвз описывал ежедневные артиллерийские обстрелы и снайперский огонь на «неподвижной» линии фронта. 8 июня 17 солдат его батальона были убиты или ранены немецкими бомбами и гранатами. Передовые немецкие траншеи в среднем находились на расстоянии 30 метров от Грейвза. На следующий день на участке линии фронта менее чем в двадцати метрах от занятого немцами подкопа, писал Грейвз, «я шел, насвистывая «The Farmer’s Boy», чтобы поднять себе настроение, когда вдруг увидел нескольких солдат, которые склонились над человеком, лежащим на дне траншеи. Он хрипел и стонал, словно раненое животное. У моих ног валялась его фуражка с размазанными по ней мозгами. Я никогда раньше не видел человеческого мозга; почему-то он представлялся мне поэтическим вымыслом. Можно пошутить с тяжело раненным и поздравить с тем, что для него все закончилось. Можно не уважать мертвого человека. Но никому и в голову не придет шутить над человеком, который три часа умирает после того, как верхнюю часть его головы снесло пулей, выпущенной с расстояния в двадцать метров».

Французские войска сражались в Артуа, тщетно пытаясь прорваться через немецкие траншеи. 18 июня после жестокой рукопашной схватки, мелких успехов и неудач, захвата и сдачи высот, после 18 000 убитых и раненых, наступление прекратилось. На линии Мёз – Аргонский лес при отражении немецких атак погибло еще 16 000 французских солдат. Тысячи человек по обе стороны фронта были буквально стерты с лица земли массированным артиллерийским обстрелом и яростными столкновениями в траншеях. Среди тех, кто «пропал» в Артуа, был французский писатель Жюль Леру. Ему было 34 года.

27 июля Вера Бриттен начала работать медсестрой в британском госпитале, ухаживая за ранеными, эвакуированными с Западного фронта. В тот день она услышала слова сержанта-шотландца: «Мы их разобьем, но сначала они разобьют наши сердца!» В меморандуме, составленном 29 июля, генерал Петен сообщал своему руководству, что в войне на истощение на Западном фронте победит «та сторона, у которой останется последний человек». В тот день в Лондоне британское правительство внесло в парламент законопроект, ставший первым шагом в переходе от добровольной к обязательной военной службе. Численность добровольческой армии Китченера, подразделения которой как раз присоединялись к регулярной армии на Западном фронте и на Галлиполи, достигла 2 миллионов человек, но к концу июня 1915 г. выяснилось, что этого недостаточно. В тот день число французов, поставленных под ружье, приблизилось к 5 миллионам. Чтобы защитить солдат на фронте, в армию поступало новое снаряжение: важнее всего для французских солдат были стальные каски. Однако касок не хватало: в июле было выпущено 180 000 штук, а в августе только 55 000. Вскоре появились британские стальные каски.

Боевые действия на Западном фронте ограничивались в основном рейдами в траншеи противника, спорадическими обстрелами и редкими, небольшими по масштабу атаками. В результате одной из таких атак солдаты 1-й Лондонской стрелковой бригады передвинули линию британских траншей вперед на 75 метров на участке фронта шириной 300 метров. Среди атакующих был стрелок Эрнест Джонс. Семьдесят семь лет спустя его племянник, Найджел Х. Джонс, посетивший это место, отметил, что, согласно официальной британской версии, захваченная траншея была завалена трупами немцев; повсюду были разбросаны письма и посылки. Очевидно, почта только что прибыла. Немцы готовили какую-то еду, потому что в траншее обнаружилось много кофе, который с удовольствием выпили нападавшие, – а также побаловали себя сигарами». Контратаку немцев отбили, но дорогой ценой. К концу дня было убито более 80 британских солдат, и среди них Эрнест Джонс.

В Месопотамии после взятия Амары в начале июля, которое, казалось бы, открывало перспективу для череды британских побед, возникли серьезные трудности. 27 июня британские и индийские подразделения атаковали турецкий гарнизон в Насирии. Жара, вполне терпимая тремя неделями раньше, стала невыносимой; температура достигала 45 градусов Цельсия. Появились тучи безжалостных москитов. Полевая артиллерия турок, как и на Галлиполи, неожиданно оказалась способна вести плотный и точный огонь. Насирию все же взяли, но тревожные признаки были налицо. Турецкие войска отступили, но сразу же начали укреплять новые оборонительные позиции у Кута. Британские и индийские части намеревались преследовать их, но боеспособность войск серьезно подорвали болезни. Как отмечал один из историков, солнечные удары и сердечные приступы стали причиной «беспокойства, тревоги, раздражительности и глубочайшей депрессии». Британский офицер, участвовавший в той кампании, впоследствии вспоминал работу похоронной команды: «Мы отправились на кладбище, до которого было около полутора километров, приблизительно в шесть вечера. Не успели мы пройти половину пути, как один человек свалился с сердечным приступом, и его, обмякшего, пришлось нести назад, в госпиталь. Когда труп опускали в могилу, один из солдат, державших веревки, потерял сознание и упал на мертвеца. А когда мы тронулись в обратный путь, чувств лишился еще один человек. К счастью, у нас были запасные носилки, и мы понесли назад двух человек – одного на запасных носилках, а другого на тех, на которых несли труп на кладбище».

Солдаты страдали от жары, от нехватки медикаментов и даже от недостатка свежих овощей, несмотря на бодрые репортажи в Times о доставке свежих овощей из Бомбея, но генералы составляли планы наступления на Кут.

На полуострове Галлиполи Мустафа Кемаль не сомневался, что сможет выбить австралийцев и новозеландцев с хребта Чунук-Баир и сбросить их в море. 28 июня, через десять дней после прибытия свежих турецких частей, он приказал начать наступление. Атака была отбита, а турецкое пополнение уничтожено. Кемаль хотел подать в отставку, но генерал Лиман фон Сандерс уговорил его не покидать пост. Личная храбрость Кемаля вдохновляла защитников турецкой земли. Однажды, когда батарея союзников обстреливала траншеи турок и разрывы приближались к тому месту, где стоял Кемаль, он отказался уходить в укрытие, а закурил папиросу и остался в траншее с солдатами. Снаряды стали ложиться в другой стороне. Так родилась легенда.

28 июня на Галлипольском полуострове британские войска атаковали противника на мысе Геллес, рассчитывая выбить турок из Критии. До деревни им дойти не удалось, но левый фланг британцев продвинулся вдоль ущелья Галли почти на километр[86]. Один британский батальон, захвативший турецкие траншеи, нашел там свежеприготовленный завтрак из печенья и вареных яиц. Там же обнаружился запас сигар. «Более мрачной находкой, – отмечал историк подразделения, – были тела нескольких Королевских дублинских фузилеров, убитых 27 апреля и до сих пор не похороненных»[87].

Несколько контратак были отбиты, но одна группа турецких солдат сумела прорваться и закрепиться между британской передовой и вспомогательными траншеями. Они подавали какие-то знаки и, казалось, собирались сдаться, но, когда британские солдаты приблизились к ним, турки открыли огонь. Затем их атаковали с двух сторон и уничтожили.

Бои на Галлипольском полуострове, на которые страны Антанты возлагали столько надежд, привели к очередному тупику, повторению в миниатюре окопной войны на Западном фронте. В этой отдаленной зоне боевых действий ее хотели избежать, однако все ее ужасы теперь повторялись и здесь.

### Глава 10
Успехи Центральных держав

##### Июнь – сентябрь 1915 г.

13 июня 1915 г. польские кавалеристы, сражавшиеся в рядах австрийской армии, но вдохновленные стремлением к независимости Польши, одержали победу над русскими на реке Ракитне. Девять дней спустя австрийские войска вернули себе Лемберг, самый крупный город Восточной Галиции, и были готовы вторгнуться в русскую провинцию Волынь. На польском фронте немецкой армии тоже сопутствовал успех: 18 июля в Красноставе в плен попали более 15 000 русских.

Художник Оскар Кокошка, попавший в Лемберг 22 июля, писал другу: «Завтра утром отбываю в свой полк – три дня пути. Теперь он входит в состав немецкой кавалерии, направляемой в Россию! Слава богу, никаких траншей, только разведка, и – потрясающая штука – в России есть шанс заработать Железный крест. По пути много разрушенных артиллерией деревень, кладбища на знаменитых полях сражений, холера…»

В последнюю неделю июля русская Ставка разослала всем командующим секретный доклад об антивоенной пропаганде большевиков. Листовки, пояснялось в докладе, прячут в посылках, которые солдатам присылают из дома. В ответ армейское командование признавало: «Чтобы удержать людей в траншеях, требуются нечеловеческие усилия». В недовольстве русских войной немцы увидели средство подрыва боеспособности противника. 27 июля американский посол в Берлине Джеймс У. Джерард сообщал в Вашингтон, что немцы «отбирают революционеров и либералов среди русских военнопленных, снабжают их деньгами и фальшивыми паспортами и отправляют назад в Россию для разжигания революции». 30 июля в Петрограде военный министр генерал Поливанов предупреждал своих коллег в правительстве: «Следует ожидать масштабной деморализации, сдачи в плен и дезертирства».

Затянувшаяся война имела неприятные последствия не только для России. 15 июля, за две недели до предупреждения Поливанова, сэр Эдвард Грей встречался с канадским премьер-министром Робертом Борденом. «Он с величайшей серьезностью говорил о бремени, которое несет с собой война», – отмечал Борден в своем дневнике. По мнению Грея, продолжение войны «должно привести к ниспровержению всех существующих форм правления».

В июле в боях против австрийцев потерпели неудачу итальянцы. В Доломитовых Альпах австрийцы отразили пятнадцать итальянских атак. На реке Изонцо после пяти дней боев на фронте шириной 30 километров итальянцы, несмотря на шестикратное превосходство в численности, понесли тяжелые потери и продвинулись меньше чем на пару километров. На высотах за Горицией австрийцы отбросили их назад, захватив 1500 пленных. На Адриатике два итальянских крейсера были потоплены австрийскими подводными лодками.

Союзники также столкнулись с трудностями в Дарданеллах. В июле на Галлипольском полуострове британские войска дважды отказывались идти в атаку. В Дарданеллах была потеряна французская подводная лодка, запутавшаяся в противолодочных сетевых заграждениях.

25 июля, предвидя неминуемое наступление немцев, русские эвакуировали заводы из Варшавы[88]. В Армении турецкие войска отразили наступление русских. В турецком тылу, в причерноморском Трабзоне, с 7 по 23 июля 15 000 турецких солдат вырезали 17 000 жителей из числа армян; уцелели только сто человек. В это же время тысячи армян были убиты на юге, в верхнем течении Евфрата, в деревнях близ Муса. Известия об этих зверствах вызвали всеобщее возмущение в государствах Антанты: 6 сентября в Лондоне палата лордов решительно осудила действия турок. Но война продолжалась, и все прежние ограничения были отброшены. Британия готовилась в следующем наступлении применить отравляющие газы, а 20 июля кайзер по настоянию фон Бахмана, начальника штаба немецкого флота, отозвал свой приказ не бомбить жилые районы Лондона. Теперь предписывалось щадить только здания, представлявшие «исторический интерес».

9 июля войска Антанты одержали победу на далеком фронте, в Германской Юго-Западной Африке, где южноафриканская армия заставила немцев капитулировать. Шесть дней спустя Южная Африка аннексировала эту территорию. Прошло меньше года после начала войны, а уже начался дележ территорий. В Европе Болгария, не вступая в войну на стороне Центральных держав, 17 июля подписала тайный договор с Германией и Австрией, по которому ей были обещаны полторы тысячи квадратных километров турецких земель во Фракии. Затем Болгария стала настаивать на других приобретениях, в том числе сербских и греческих провинциях Македонии, а также румынском прибрежном регионе Силистрия.

27 июля в Берлине Союз нового отечества поддержал заявление известных немецких интеллектуалов (всего 91 человек), выступавших против территориальных аннексий и настаивающих на взаимовыгодном мире. Среди подписавших обращение был Эйнштейн. Он также поддержал Союз, когда организация стала распространять по почте сборник высказываний британских пацифистов, среди которых были Бертран Рассел и Джордж Бернард Шоу. Для немецких властей это было уже слишком. Отделения Союза разгромили, запретив новые публикации, членам не разрешили общаться друг с другом, а двух секретарш арестовали. Это была прелюдия к полному запрещению Союза.

После неудач под Нёв-Шапель в марте, а также на хребте Обер в мае новое многопартийное правительство Британии, которое по-прежнему возглавлял Асквит, было полно решимости возобновить наступление на Западном фронте. Консерваторы, не входившие в состав правительства с 1905 г., теперь участвовали в закрытых совещаниях, результатом которых стало решение добиваться прорыва осенью. 6 июля эта стратегия была согласована на англо-французской встрече в Кале, где главными действующими лицами были французский военный министр Александр Мильеран и британский премьер-министр Асквит. На следующий день в штабе Жоффра в Шантийи сэр Джон Френч – как указано в официальных протоколах совещания – согласился с точкой зрения Жоффра, что «общая стратегическая ситуация требует наступления, и взял на себя обязательство сделать все возможное для успеха». Тем не менее Китченер, присутствовавший на совещании в Кале, выражал свое недовольство в письме начальнику генерального штаба сэру Уильяму Робертсону: «Жоффр и сэр Джон в ноябре заверяли меня, что отбросят немцев за границу их страны; такие же заверения они делали в декабре, в марте и в мае. Чего они достигли? Атаки дорого обходятся и ни к чему не приводят».

Без наступления быстрая победа была невозможна, и 17 июля Ллойд Джордж заявил, что «победа, которая медлит, оставляет кровавый след». Недавно назначенный министром вооружений, он звал женщин на оборонные заводы, чтобы приблизить тот день, когда победа станет возможной. На Ипрском выступе еще до того, как был разработан новый план наступления, согласованный в Кале и Шантийи, между противоборствующими армиями разгорелись ожесточенные сражения. Один из боев шел за воронку от мины в районе Хохе, которая образовалась во время атаки британцев на немецкие траншеи. Такая воронка была ценным приобретением, поскольку давала укрытие от снарядов и позволяла вести огонь по противнику. В попытке не допустить британцев к воронке, которая находилась у передовой линии немецких окопов, немцы применили грозное оружие, тяжелые минометы, или minenwerfer, которые получили название «Минни» или «cтонущая Минни».

Один из британских офицеров, которые были в Хохе, когда 29 июля началась атака, лейтенант Г. В. Кэри, впоследствии вспоминал: «Ни с чем более жутким нашим парням сталкиваться не приходилось. Снаряды не просто разрывали людей на куски – сами взрывы наводили такой ужас, что люди в радиусе сотни метров через несколько часов буквально сходили с ума, и нескольких человек из 7-го батальона пришлось переправить в тыл в состоянии полной беспомощности».

Подразделения, участвовавшие в атаке на воронку у Хохе, были только недавно переброшены на этот участок фронта. 30 июля они пришли в еще большее смятение, когда немцы впервые использовали огнеметы, встречая их горящими струями бензина. «Внезапно раздалось шипение, – вспоминал лейтенант Кэри, – и яркое малиновое свечение над воронкой окрасило все в красные тона. Повернув голову, я увидел, как три или четыре отдельных струи пламени – похоже на несколько мощных брандспойтов, из которых бил огонь, а не вода, – пронеслись над моей траншеей». Тех, кто оказался на пути огня, «больше никто не видел».

Атака на немецкие траншеи повторилась к вечеру того же дня. «Мы бы проявили благородство, предположив, что в штабе, в 25 километрах от фронта, не знали о реальном положении дел, – заметил Кэри. – В 3 часа четыре батальона, выполняя приказ, пошли в атаку и были уничтожены врагом – у нас не было времени засечь его пулеметные гнезда, а слабая артиллерийская подготовка не произвела на него никакого впечатления. Многие наши солдаты запутывались в нашей же колючей проволоке, и ни один не продвинулся больше чем на 50 метров от края леса».

В то лето окопная война на Западном фронте резко контрастировала с маневренными действиями на востоке. Яркая картина боев представлена в письме Кокошки другу с Галицийского фронта, где он описывал, что произошло с ним 5 июля. «Вчера мне очень повезло, и я остался жив, – писал художник, ставший кавалеристом, – потому что казаки не щадят пленных! Наш патруль попал в засаду в бескрайнем лесу, рядом с болотом. Мы потеряли больше половины людей. Мы бились в рукопашной, думая, что наступил наш последний час. По чистой случайности двоим или троим из нас удалось уйти, и я был последним, потому что лошадь у меня слабая и в довершение всего захромала!!! Потом смертельная погоня, когда ближайший из варваров был всего в десяти шагах от меня, все время стреляя и крича: «Ура, ура!» Я уже представлял, как его пика пронзает мою печень. Я шашкой нахлестывал лошадь, заставляя прибавить шаг, и сумел догнать своих. Видел бы ты, как они теперь меня уважают!»

5 августа немецкая армия вошла в Варшаву. Ровно через год после начала войны был захвачен еще один крупный европейский город. Впервые с 1815 г. Россия утратила контроль за польской столицей. Это был важный успех Центральных держав. Немцы теперь строили долгосрочные планы в отношении Финляндии, которая была русской провинцией с 1808 г., когда оттуда выбили шведов. 8 августа кайзер одобрил создание финского батальона численностью 2000 человек, который должен был сражаться с русскими на Восточном фронте. «Начался набор в этот батальон, – вспоминал впоследствии финский военный и государственный деятель Густав Маннергейм, – и это одна из самых волнующих страниц в современной финской истории. Естественно, все должно было происходить в условиях строжайшей секретности – страну опутывала сеть осведомителей российской полиции». Добровольцы нелегально переправлялись из Финляндии в Германию. В Петрограде были арестованы сотни финнов, обвиненных в помощи новобранцам. Однако через девять месяцев батальон уже вступил в бой.

Немецкие войска наступали на восток от Варшавы, а русская армия откатывалась назад; замедлить немецкое наступления должна была крепость Новогеоргиевск на месте слияния Вислы и Буга. Однако после того, как 90-тысячный гарнизон был окружен и началась осада крепости, германская армия продолжила движение на восток. Для взятия Новогеоргиевска из тыла перебросили 80 000 немецких солдат. Чтобы разрушить крепость, бастионы и форты которой были укреплены в 1891 г., снова использовались австрийские гаубицы, доказавшие свою эффективность под Антверпеном в октябре 1914 г., в том числе шесть 16-дюймовых орудий под командованием генерала фон Безелера, покорителя Антверпена.

Осада Новогеоргиевска началась 10 августа, а обстрел – несколькими днями позже. Крепость капитулировала 20 августа, и немцы взяли в плен 90 000 ее защитников, в том числе тридцать генералов.

Среди жестоких сражений на поле боя, опасностей повседневной жизни в траншеях и лишений в лагерях для военнопленных офицеры всех армий по-прежнему могли получать из дома посылки с предметами роскоши. Так, британские офицеры на Западном фронте регулярно заказывали себе из универмага Harrods специальные корзинки с вкусными продуктами и другими товарами. Помогали также друзья. Той осенью Оскар Кокошка пытался скрасить себе жизнь на Восточном фронте, попросив своего покровителя из Вены прислать следующий набор:

> 6 пар толстых коричневых носков, не шерстяных

> 300 штук хороших папирос (крепких)

> 1 комплект шелкового белья (или подобного)

> 1 бутылку бренди или виски (и стакан)

> 1 большую банку Костенских вафель

> 5 банок сардин

> 1 хороший фонарик и 5 запасных батареек

> 5 банок пикулей (ассорти)

> 3 банки джема

> 1 щетку для одежды

> 1 баночку жира для обуви

> 1 коробку конфет «Саротти»

«Если это не поместится в стандартную посылку, – писал Кокошка, – пожалуйста, пришлите две или три. Мне нужно все. И пожалуйста, как можно быстрее».

6 августа, на следующий день после того, как немцы вошли в Варшаву, была предпринята попытка прорвать турецкую оборону на Галлиполи, чтобы позволить кораблям союзников пройти через Дарданеллы. Значительные силы британцев высадились на новом плацдарме на полуострове Галлиполи, в заливе Сувла, с целью соединиться с позициями на юге, в бухте Анзак, и выбить турок с хребта Чунук-Баир и еще более высокой вершины Коджа-Чемен-Тепе, соединенных отрогом.

Для того чтобы обеспечить успех операции, были спланированы две отвлекающие атаки. Местом первой стал крутой склон над бухтой Анзак, где австралийцы сумели ворваться в турецкие траншеи на Лонг-Пайне – это было одно из самых ожесточенных сражений на полуострове. Потери атакующих составили 1700 человек убитыми и ранеными; за храбрость, проявленную в этом бою, семеро были награждены Крестом Виктории. Когда австралийцы закрепились на новых позициях, им пришлось хоронить более тысячи турецких солдат. Всего было убито и ранено 4000 турок.

Во второй отвлекающей атаке, на мысе Геллес, целью снова стали деревня Крития и высоты Ачи-Баба, но туркам удалось отстоять свои позиции, хотя в тот день они потеряли 7510 человек убитыми и ранеными. Потери британцев составили 3480 человек. Среди британцев, участвовавших в том бою, был второй лейтенант Джордж Хорридж, который получил ранение в грудь в июне, когда пытался спасти раненого товарища. Вернувшись из госпиталя в Египте как раз перед августовским наступлением, он пошел в атаку с тростью в одной руке и пистолетом в другой и остался цел и невредим. Ночью в его траншею попал снаряд, и его снова ранило.

Атака на мысе Геллес должна была отвлечь внимание от нового плацдарма на севере, в заливе Сувла. Этот десант оказался успешным. Австралийцы, новозеландцы, индийцы, гуркхи и британцы высадились на берег, подавили сопротивление турок, преодолели прибрежную равнину и подошли к высотам. Удивленные таким быстрым продвижением, генералы колебались. Их мышление, сформировавшееся на Западном фронте, привыкло иметь дело с «победами», которые измерялись сотнями метров. Их озадачило практически беспрепятственное продвижение почти на километр. Именно колебания командования стали решающими – и катастрофическими. Основные силы остались на плацдарме у моря, где многие солдаты не отказали себе в удовольствии искупаться.

Ночью 6 августа южнее нового плацдарма, с австралийских позиций в бухте Анзак, 16 000 человек начали наступление на север в направлении залива Сувла, а затем в глубь полуострова с намерением захватить вершину Коджа-Чемен-Тепе. В этот момент на Коджа-Чемен-Тепе прибыл полковник Канненгиссер. Его вместе с турецкой дивизией перебросили с мыса Геллес на помощь туркам в Лоун-Пайн, однако он обнаружил, что там подкрепления не требуется, и двинулся дальше на север, как раз на тот участок линии фронта, где он был нужен больше всего. С вершины в лучах восходящего солнца он увидел в трехстах метрах ниже себя австралийскую колонну, поднимавшуюся по крутому склону. С Канненгиссером, который возглавил атаку, было всего двадцать солдат. Он приказал им залечь и открыть огонь. Австралийцы посчитали, что им противостоят крупные силы врага, залегли, нашли укрытия и приготовились оборонять свои позиции на крутом склоне.

Высоты остались у турок. В тот же день Лиман фон Сандерс отправил к вершине горы два резервных полка. Коджа-Чемен-Тепе удалось удержать. Южнее, на седловине, новозеландский батальон достиг вершины Чунук-Баира. Сопротивления они не встретили. На хребте новозеландцы обнаружили всего одно турецкое пулеметное гнездо и спавший в нем расчет. Однако турецкие войска по обе стороны хребта, на отрогах горы Q и высоты Линкор, открыли огонь, не дав подойти подкреплениям, и отразили атаку новозеландцев, которые пытались выбить их оттуда. Подразделение маори, не выдержав плотного огня турок, укрылось в ближайшем овраге.

9 августа наступление на Коджа-Чемен-Тепе возобновилось. Небольшой отряд британцев и гуркхов достиг вершины, отразив штыковую контратаку турок. Они были готовы оттеснить врага вниз по дальнему склону горы, когда британская морская артиллерия, не знавшая, что вершина уже в руках союзников, открыла огонь и вынудила их отступить.

В течение дня новозеландские подразделения, удерживающие вершину Чунук-Баир, были атакованы турками, которыми командовал Мустафа Кемаль. Они предприняли контратаку и мгновенно рассеяли турок. Штаб Кемаля советовал ему отойти вниз по восточному склону, но Кемаль, которому недавно присвоили звание полковника, а немцы наградили Железным крестом 1-й степени, убедил своих офицеров и солдат, что необходимо защищать свои позиции[89]. «Не спешите, дети мои, – сказал он, проходя вдоль турецких окопов. – Не стоит торопиться. Мы выберем подходящий момент, и я пойду вперед. Когда вы увидите, что я поднял руку, убедитесь, что ваши штыки также остры и готовы к бою, и следуйте за мной». Солдаты ждали.

Туркам на Чунук-Баире противостояли подразделения, только что сменившие новозеландцев: два батальона «новой армии» Китченера, 6-й Североланкаширский полк и 5-й Уилтширский полк. Это был их первый бой. На противоположном склоне горы сосредоточились шесть турецких батальонов. Кемаль лично провел рекогносцировку. В 4:45 утра 10 августа Кемаль поднял руку, подавая сигнал к атаке, и пошел вперед. Турки ринулись в штыковую атаку. Полегли все ланкаширцы. Солдатам Уилтширского полка, которые по неудачному стечению обстоятельств расположились на отдых в долине внизу, отложив винтовки и снаряжение, ничего не оставалось, кроме как повернуть назад и спасаться бегством.

Турки ринулись вниз по склону, намереваясь полностью выбить британцев с горы. Но в этот момент с соседнего отрога открыли огонь новозеландские пулеметчики, остановив левый фланг наступающих турок. Правый фланг, достигнув небольшого плато под названием Ферма, вступил в рукопашный бой с солдатами 38-й бригады «новой армии». В этом бою погиб командир бригады, бригадный генерал А. Х. Болдуин, и старший офицер его штаба. Они погибли в первых рядах. После того как больше половины британцев были убиты или ранены, оставшиеся в живых отступили. Вот что пишет официальный британский историк: «Турки, не имевшие сил их преследовать или удерживать захваченные позиции, отошли на главный хребет. Плато Ферма, покинутое обеими сторонами, осталось за мертвыми и умирающими».

Отступив к вершине, турки сохранили за собой Чунук-Баир. Британцы значительно продвинулись в глубь полуострова, но все еще не вышли за пределы его западной части. Войска, временно занявшие вершину Чунук-Баир, видели, как вдалеке блестели воды Дарданелл. В первый и последний раз. Цели британцев, поставленные на 6 августа, так и не были достигнуты. Кемаль получил генеральское звание.

В заливе Сувла за успешным десантом последовали три дня вялых и несогласованных боев. К утру 7 августа на берег высадились двадцать пять британских батальонов. «Со вчерашнего дня в Дарданеллах идут тяжелые бои, – написал в тот день адмирал Тирпиц в своем дневнике. – Положение явно критическое. Если Дарданеллы падут, то исход мировой войны будет не в нашу пользу».

Утром 7 августа в качестве подкрепления небольшим турецким силам в заливе Сувла направлялись всего три батальона. Бо́льшая часть турецкой артиллерии и пулеметов были отведены в тыл, чтобы их не захватил противник. В полумиле от места, где происходила мелкая стычка, шесть британских батальонов не вступали в бой. «У всех сложилось впечатление, – впоследствии писал генерал Лиман фон Сандерс, – что британские командиры слишком долго задержались на берегу вместо того, чтобы любой ценой продолжить наступление от плацдарма».

Официальный британский историк, бригадный генерал Эспиналь-Огландер, выразился еще резче. «Нерешительностью и задержкой 7 и 8 августа, – писал он, – были сведены на нет все преимущества, достигнутые неожиданным десантом в заливе Сувла. 9-й корпус медлил слишком долго. Шанс занять высоты с минимальными усилиями был упущен. Теперь силы были равны, причем британские войска располагались на открытой, выжженной солнцем равнине, а турки занимали все высоты. Более того, в перестрелках и владении оружием турки превосходили молодежь из «новой армии», прибывшую сюда прямиком из Англии; без эффекта внезапности у британцев не было шансов добиться успеха».

9 августа британским войскам в заливе Сувла удалось захватить гору Скимитар на подступах к хребту Чунук-Баир, но затем их оттеснили назад, и они в беспорядке бросились к берегу, «словно толпа после футбольного матча», как выразился в своем дневнике один из офицеров. Турки быстро продвигались по прибрежной равнине. Один из старших офицеров, подполковник Х. Г. А. Мур, сдался в плен, но получил удар штыком и вскоре умер. Другой командир, майор Ф. У. Брюнер, раненный в лодыжку при отступлении с горы, тоже был хладнокровно убит.

Среди солдат, погибших в заливе Сувла, был первый ньюфаундлендец, убитый в сражениях Первой мировой войны. Историк Дэвид Макфарлейн, исследовавший вклад жителей Ньюфаундленда в войну, писал: «Рядовой Хью Маквиртер не ринулся отважно в атаку. Он не произнес красивых последних слов. Он стоял, оглушенный свистом и взрывами снарядов, – испуганный парень в плохо сидящей форме, – в одном из окопов на передовой возле хребта Каракольдаг. Через мгновение турецкий снаряд превратил его в окровавленные лоскутья мундира и плоти. Он просто исчез, и всех, кто стоял рядом с ним в неглубокой траншее, оглушило взрывом. В ливне из осколков шрапнели, грязи и человеческих внутренностей они вдруг осознали, какой будет эта война».

На четвертый день в сражении за Чунук-Баир и залив Сувла участвовали 50 000 британцев и солдат АНЗАК; потери составили 2000 человек убитыми и 10 000 ранеными. Более 22 000 больных и раненых были эвакуированы с полуострова и на госпитальных судах переправлены в Египет и на Мальту. 13 августа военные госпитали в Египте и на Мальте были уже переполнены. В тот день наступление возобновилось. Войска, наступавшие от залива Сувла, достигли гребня Анафарта под 300-метровым гребнем Текке-Тепе на хребте Чунук-Баир. Там они остановились, не стремясь – как и неделей раньше, сразу после высадки – продолжать наступление, пока хватит сил.

Чтобы прояснить обстановку, вперед был послан один из офицеров штаба. «Я обнаружил 53-ю дивизию в неглубоких окопах; солдаты спокойно стояли на бруствере и даже готовили еду перед траншеями, – вспоминал он впоследствии. – Ничего не происходило, и все окутывала общая атмосфера бездействия. Я был удивлен, что это и есть передовая. Ни турецких траншей, ни самих турок нигде не было видно – только редкие разрывы снарядов и пули снайперов. Пока я был там, выяснилось, что траншеи в кустах слева от нас, которые уже несколько дней считались турецкими, на самом деле принадлежали британцам».

Через двадцать четыре часа недавно сформированная 5-я турецкая дивизия под командованием немецкого офицера, майора Вилмера, предприняла контратаку и отбросила противника на исходные позиции.

14 августа в Лондоне Китченер прочел рапорт генерала Гамильтона о десанте в заливе Сувла. Его возмутило сообщение Гамильтона об отказе командиров от решительных действий на начальных стадиях операции, а также о выявившихся недостатках – например, 53-я (Валлийская территориальная) дивизия высадилась на берег без артиллерии, без боеприпасов и всего с одним полевым медицинским пунктом. «Я делаю шаги для замены этих генералов настоящими воинами», – в тот же день написал Китченер Черчиллю. Два дня спустя генерал Стопфорд, командир 9-го корпуса, а также два его командира дивизий, генерал Хаммерсли, командир 11-й дивизии, и генерал Линдли, командир 53-й дивизии, были смещены со своих постов. Смещен был также командир 10-й (Ирландской) дивизии генерал Махон; впоследствии его назначили командующим Салоникской армией.

«Мы пытаемся понять, что, черт возьми, случилось с этими людьми и почему они проявляют такое удивительное отсутствие инициативы, – писал уже после окончания сражения брат Черчилля Джек, который служил в штабе Йена Гамильтона. – Они не трусы – физически они не хуже любого подразделения регулярной армии. Думаю, отчасти это недостаток их подготовки. Они никогда не сталкивались с решительными действиями. Целый год они провели в армии, и все это время их учили только одному – окопной войне. Им говорили, что всегда нужно окапываться, и они не ожидали встретить врага ближе 100 метров. Читая рассказы о войне, они стали считать продвижение на 100 метров величайшим успехом».

Далее Джек Черчилль поясняет, что произошло: «Они высадились на берег, прошли милю и подумали, что сделали большое дело. Дальше у них не было примера, которому они бы последовали, – поблизости не нашлось подразделений, которые показали бы им, как нужно действовать. Похоже, они не знали, что делать. Следует ли заходить так далеко – или их могут отрезать или заманить в ловушку? Редкие пули – это снайперы или ощетинившаяся винтовками траншея, ждущая их приближения?.. 10-й и 11-й дивизии не за что было зацепиться. Они продемонстрировали удивительное невежество. Недалеко от рабочей команды взрывается снаряд – на расстоянии не меньше полумили, – и офицеры с солдатами прекращают работу, бросаются к скалам на берегу и ложатся в укрытие! После взрыва мины все тоже залегают и не встают, думая, что это артиллерийский обстрел! Мне только что сказали, что 53-я дивизия ничуть не лучше. Несколько выстрелов – и они уже бегут сломя голову. Ответственность за поведение старших офицеров лежит и на тех, кто мог бы повлиять на их решения. Однако не подлежит сомнению, что эти дивизии совсем никуда не годятся».

Джон Харгрейв, который служил в полевом госпитале в Сувле, вспоминал настроение солдат, до которых дошли известия об отставке генералов, – как раз накануне наступления на хребет Киреч-Тепе, возвышающийся над заливом Сарос. Они, писал Харгрейв, «остались без командиров, брошенные в разгар битвы, и мечтали лишь об одном – собрать вещи и отправиться домой». Бо́льшая часть этих солдат, отмечал он также, «теперь пребывают в состоянии острой депрессии – многие выглядят безразличными и оглушенными – и больше не пригодны к службе на передовой. Но, разумеется, они должны «держаться».

В то время как турки отразили наступление Антанты на Галлипольском полуострове, их союзники продолжали сеять хаос на суше и на море. 13 августа немецкая подводная лодка потопила военный транспорт «Роял Эдвард» водоизмещением 11 000 тонн; это произошло у острова Кос, одного из островов архипелага Южные Спорады, принадлежавшего Италии. Погибло 1865 солдат. На Восточном фронте 17 августа после артиллерийской подготовки, в которой было задействовано 1360 орудий, в том числе 16-дюймовые корабельные орудия (всего было выпущено 853 000 снарядов), немецкие войска захватили укрепленный город Ковно[90].

Русский комендант крепости генерал Григорьев не сумел взорвать единственный железнодорожный путь между Остенде и Петроградом, оставив мост через реку Неман в целости и сохранности; говорили, что он покидал свое подземное укрытие только по ночам и бежал из крепости до ее капитуляции, не поставив в известность своего начальника штаба. Григорьев был предан военно-полевому суду и приговорен к восьми годам каторжных работ. На военных складах в Ковно немцы захватили несколько миллионов банок мясных консервов, главные запасы русской армии, которыми они теперь могли кормить своих солдат. Южнее Ковно австрийско-германские войска подошли к крепости Брест-Литовск, отбросив русских за реку Буг.

О страданиях русских, отступавших к Бугу, доложили генералу Гурко, который в то время был в Галиции: «Люди, прошедшие несколько войн и участвовавшие во многих кровопролитных сражениях, говорили мне, что никакие ужасы на поле боя не сравнятся с жуткой картиной безостановочного бегства населения, не знающего, куда идти и где найти отдых, еду и крышу над головой. Будучи в ужасном состоянии, беженцы создавали дополнительные трудности войскам, особенно транспорту, которому приходилось двигаться по дорогам, запруженным неорганизованной людской массой. Много раз нашим подразделениям приходилось останавливаться и вступать в арьергардные бои, чтобы позволить этой толпе освободить место войскам… Одному Богу известно, сколько людей пали жертвой неумолимого Молоха войны».

Трудное положение, в котором оказались русские солдаты, стало причиной недовольства в войсках. На захваченных немцами землях появлялись новые лагеря военнопленных. 17 августа, в день капитуляции Ковно, в немецких лагерях содержалось 726 694 русских военнопленных; еще 699 254 удерживали австрийцы. Всего в плену побывало 1 425 848 русских солдат и офицеров[91]. Условия в лагерях были суровыми. Весной и летом 1915 г. в лагере в Гарделегене вспыхнула эпидемия тифа. Из 11 000 военнопленных умерли триста человек. В августе 1915 г. тиф в лагере под Виттенбергом свирепствовал с такой силой, что администрация бросила 15 000 русских, британских и французских пленных на произвол судьбы, просто окружив их по периметру забором, вдоль которого были установлены пулеметы и размещены собаки.

18 августа лорд Китченер посетил штаб 1-й армии во Франции. Ровно месяц назад он выражал сомнение в перспективах успеха британского наступления на Западном фронте. Теперь же он сообщил Хейгу, что русским на востоке «приходится туго». В тот день в руки немцев перешел город Влодава на реке Буг – почти ежедневно они захватывали крепость, крупный или мелкий город. Чтобы помочь русским, сказал Китченер Хейгу, Британия и Франция должны перейти к «энергичным действиям» на Западном фронте. Точно так же, как в самом конце 1914 г., просьба русских о помощи стала катализатором англо-французского наступления в Дарданеллах в начале 1915 г., августовские потери русских на Восточном фронте привели к новому наступлению на западе. Китченер сказал Хейгу, повторившему эти слова в своем дневнике, что «мы должны действовать максимально энергично и сделать все возможное, чтобы помочь Франции, несмотря на неминуемые тяжелые потери».

Кульминацией потерь российской армии стала капитуляция 19 августа 90 000 солдат и офицеров крепости Новогеоргиевск, что сделало еще более оправданным и актуальным призыв Китченера к новому наступлению на западе. Уинстон Черчилль, который на той неделе встретился с Китченером в Военном министерстве, впоследствии вспоминал: «Он искоса посмотрел на меня со странным выражением на лице. Я понял, что он хочет сделать какое-то важное признание, и ждал. После вполне понятного колебания он сообщил мне, что договорился с французами начать новое большое наступление во Франции. Я сразу же сказал, что шансов на успех нет. Он ответил, что масштаб наступления изменит все, в том числе ход боев в Дарданеллах. Казалось, он с трудом сдерживает волнение, как человек, принявший важнейшее, очень трудное решение и теперь намеренный претворить его в жизнь».

Британское наступление в окрестностях Лоса планировалось на конец сентября. 21 августа Черчилль участвовал в совещании в Маргите, где также присутствовал премьер-министр Канады Роберт Борден. Во время совещания Борден спросил, «когда наладится снабжение боеприпасами». Мнения разделились: Бонар Лоу ответил, что, вероятно, «через пять месяцев», но Черчилль полагал, что этого можно достичь только «в середине следующего года». Несмотря на это предупреждение, на совещании было решено начать наступление, о котором говорил Китченер.

Стратегия войны определяется как практической необходимостью на поле боя, так и патриотической лихорадкой дома. Это справедливо для всех воюющих стран. «Должен признаться, что я ужасно разочарован узостью националистических предрассудков, присущих даже людям высокого положения, – писал Эйнштейн из Берлина своему коллеге физику из Голландии. – Если к тому же признать, что у тех, кто хорошо информирован и обладает властью, отсутствует сострадание к людям, становится ясно, насколько печальна сама концепция, столь почитаемая и называемая «отечеством». Границы не имеют значений; такое происходит повсюду».

20 августа в Берлине рейхстаг проголосовал за выделение правительству дополнительных средств на военные цели. Единственным депутатом, выступившим против, был Карл Либкнехт, потребовавший также немедленных переговоров о мире. Либкнехт не знал, что немецкое правительство само предложило заключить мир с Россией при условии, что Германия сохранит все свои завоевания на востоке и получит возможность сосредоточить силы для нанесения удара по Британии и Франции на западе. Правительство России ответило, что о мире не может быть и речи, пока на русской земле остается хотя бы один немецкий или австрийский солдат. Был объявлен новый призыв в российскую армию – два миллиона человек.

Тем временем австро-германские войска неудержимо продвигались вперед. К концу августа русские были вынуждены оставить Брест-Литовск, промышленный город Белосток, а также рыночный город на Волыни Луцк, где в плен попали 7000 русских солдат. Среди немецких офицеров, погибших в боях, был поэт, капитан Август Штрамм[92].

Гибель американцев на «Лузитании» привела к волне протестов в Соединенных Штатах, но объявления войны Германии так и не последовало. Среди погибших пассажиров невооруженного лайнера «Арабик» компании White Star, 19 августа торпедированного немецкой подводной лодкой U-24 в Ирландском море, были четверо американцев, но и это печальное событие не подтолкнуло Америку к войне[93].

Вечером того же дня произошел еще один инцидент на море. Немецкая подводная лодка U-27 обстреляла и остановила грузовой пароход «Никозиен», который вез мулов из Нового Орлеана в Англию. К U-27 приблизился британский вооруженный транспорт «Баралонг», плывший под американским флагом. На борту «Баралонга» были две замаскированные пушки и взвод морской пехоты. Спустив американский флаг и подняв британский, транспорт обстрелял подводную лодку. Двенадцать человек из немецкой команды прыгнули в воду. Уверенные, что именно эта лодка днем раньше потопила «Арабик», морские пехотинцы открыли огонь. Шестеро немецких моряков были убиты, остальные шестеро сумели добраться до машинного отделения «Никозиен». Однако британцы всех их нашли и убили, а тела сбросили за борт. Посол Германии в Вашингтоне заявил протест по поводу неподобающего использования американского флага при «убийстве немецких моряков» – этот инцидент госсекретарь США Роберт Лансинг в частной беседе назвал «шокирующим».

15 августа началось очередное наступление британцев на высоты в заливе Сувла, удерживаемые турками. После девятичасового боя турки были отброшены, но последующей контратакой заставили британцев отступить на исходные позиции. Один из участников боя, младший капрал Фрэнсис Ледвидж, ирландский поэт, служивший в полку Королевских фузилеров Эннискиллена, писал другу: «Смертельно раненный солдат справа от меня произнес: «Теперь уже близко», – и я задумался, что он имел в виду. Потом понял, что это смерть, и все время повторял слова умирающего: «Теперь уже близко». Но когда турки начали отступать, я пришел в себя, встал, закричал что есть мочи стоящим рядом со мной, и враги начали падать как подкошенные. Это был ад! Ад! Никто не надеялся, что вернется. Только представь, что из 250 человек роты «D» вернулись лишь 76».

Письмо Ледвиджа отражает противоречие между восклицанием «Ад!» и радостным возбуждением, которое он испытал. «Черт возьми, видел бы ты храбрость этих парней, – писал он. – Вот Кэссиди стоит на вершине холма, надев фуражку на ружье, и кричит туркам, чтобы они выходили; вот санитары кладут на носилки и друга, и врага. Это был ужасный и одновременно великий день. Я ни на что бы его не променял». Несколько месяцев спустя Ледвидж вспоминал тот день и своих погибших товарищей-ирландцев, в большинстве своем католиков, когда после ранения на фронте под Салониками лежал в госпитале в Каире. Священник Англиканской церкви, «казалось, проявлял ко мне интерес и даже обещал принести томик стихов, но когда узнал, что я католик, то поспешил прочь, словно я одержим дьяволом. С тех пор он ни разу не подошел ко мне, хотя много раз бывал в палате. Интересно, спрашивал ли Господь наших парней, католики они или англикане, когда они предстали перед Ним 15 августа?»

Последнее британское наступление в заливе Сувла началось 21 августа, но к тому времени турки уже заняли выгодные позиции, окопались, вооружились и были полны решимости держаться до конца. Главной целью союзников стали невысокие предгорья хребта Чунук-Баир, высота 60 и высота Скимитар, попытка захватить которую 9 августа, когда турки еще не успели окопаться, закончилась неудачно. Офицер, которому поручили возглавить предварительную атаку на высоту Скимитар, подполковник сэр Джон Милбэнк, во время Англо-бурской войны был награжден Крестом Виктории. Получив приказ в штабе дивизии, Милбэнк вернулся к своим солдатам и сказал: «Мы должны захватить редут, но я не знаю, где он находится, и не думаю, что кто-нибудь знает, но в любом случае мы должны идти вперед и атаковать всех турок, которых встретим». Они наступали вверх по склону холма, и впереди шел Милбэнк. Пуля попала ему в голову.

Во время атаки на высоту 60 отряд австралийцев численностью 150 человек попал под пулеметный огонь турок, 110 человек были убиты или ранены. Второй отряд тоже был вынужден остановиться из-за тяжелых потерь. Кусты, в которых лежали раненые, загорелись от турецких снарядов; пожар разрастался, и на людях начала тлеть одежда. Многие умерли, не дождавшись помощи. Двое смельчаков – капеллан, преподобный А. Джиллисон, и санитар, капрал Р. Г. Питтендри, который до войны был методистским священником, – бросились вперед, чтобы вытащить людей из огня. На следующее утро они снова попытались спасти раненых в такой же ситуации, и оба погибли.

Командир 87-й бригады, бригадный генерал лорд Лонгфорд, лично повел своих людей в атаку на высоту Скимитар. Он был убит вместе со старшим штабным офицером. Их тела так и не нашли. Некоторые подразделения поднялись практически к самой вершине, откуда открывался вид на равнину внизу, почти до устья Дарданелл. Но вершина осталась в руках турок. Капитан Уильям Пайк из полка Королевских фузилеров Эннискиллена, который в тот день находился в резерве, был полон решимости достичь вершины, собрал отряд добровольцев и бросился в атаку. Ни он, ни те, кто последовал за ним, не вернулись. Другой офицер того же полка, капитан Джеральд О’Салливан, двумя месяцами ранее награжденный Крестом Виктории за дерзкий рейд в турецкие окопы в сражении за Критию, призвал к еще одной попытке добраться до вершины: «Еще одна атака во славу нашего полка». На его призыв откликнулись пятьдесят человек. В живых остался только один раненый сержант. Тела Пайка и О’Салливана так и не нашли.

Одним из тех, кто получил тяжелое ранение во время атаки на Скимитар, был рядовой Ф. У. О. Поттс, который провел на высоте сорок восемь часов, отказываясь бросать товарища, который тоже был тяжело ранен и не мог самостоятельно передвигаться, – нести его Поттс был не в состоянии. В конце концов, соорудив из лопаты импровизированные салазки для раненого друга, Поттс потянул его за собой и под непрерывным огнем турок добрался до британских траншей. За этот смелый поступок он был награжден Крестом Виктории[94].

Атака на высоту Скимитар была последней и – пропорционально числу участвовавших в ней солдат – самой кровопролитной, а также и самой неудачной из всех атак союзников на Галлипольском полуострове. Из 14 300 человек, участвовавших в атаке, 5000 были убиты или ранены. Турецкие потери были вполовину меньше британских. Впоследствии генерал фон Сандерс назвал это сражение «жестокой и кровавой битвой».

Четыре британские дивизии при поддержке орудий с крейсеров не смогли прорвать турецкую оборону. «Я могу лишь оборонять свои позиции», – честно признавался генерал Гамильтон Китченеру в телеграмме от 23 августа. Шесть дней спустя пришлось отказаться даже от запланированной атаки на высоту 60. Но Китченер сообщил своим коллегам в правительстве, что «турки долго не продержатся». Он выдавал желаемое за действительное, и за это пришлось заплатить дорогой ценой. Прошло всего девять дней после того, как Италия объявила войну Турции: итальянцы, подобно Китченеру, надеялись, что крах Османской империи неизбежен, а победителей ждут территориальные приобретения.

В залив Сувла направили нового командующего, сэра Джулиана Бинга, ветерана сражений на Западном фронте. Официальный британский историк, специалист по Галлипольской кампании бригадный генерал Эспиналь-Огландер, так прокомментировал это назначение: «Прибыл опытный лоцман. Но корабль, который следовало привести в порт, уже прочно сел на рифы». Эспиналь-Огландер, который оставался на полуострове в течение всей кампании, также вспоминал о проблеме, которую в августе 1915 г. не смог бы разрешить ни один командир, даже самый усердный. «Главной напастью, от которой страдала армия, – писал он, – была тяжелая форма диареи. Все, от командующего армией до простых солдат, страдали от этой болезни, и многие так ослабели, что передвигались почти ползком»[95].

Позиции союзников в заливе Сувла хорошо просматривались с высот, которые занимали турки, что позволяло им успешно отражать все попытки выбить их оттуда. 29 августа один турецкий снаряд убил 113 мулов. Два дня спустя начальник штаба генерала Бинга, капитан Бэзил Брук, писал домой: «Нас обстреливают весь день, а пути назад нет, и это довольно сильно нервирует. Слава богу, пушек у них меньше, чем у бошей, и калибр помельче, но неприятности они могут доставить». Сам Бинг, изучив ситуацию, доложил генералу Гамильтону, что на полуострове слишком мало тяжелых фугасных снарядов, чтобы начинать следующее наступление. Гамильтон отмахнулся от «французских стандартов обеспечения боеприпасами» Бинга, заявив: «Пребывание на Западном фронте внушило ему раздутые стандарты по количеству орудий и запасам фугасных снарядов, необходимых для успеха, особенно когда войска понесли большие потери. Бинг не понимает, что если откладывать наступление и ждать пополнения ресурсов до этого уровня, то можно прождать до скончания дней».

Другое отличие боевых действий на Галлиполи от войны на Западном фронте указал в письме домой Бэзил Брук: «Добрый старый турок – настоящий джентльмен. Он никогда не обстреливает госпитальные суда в заливе, а также госпитали – в отличие от нашего друга боша». Однако даже на Галлиполи ранение не всегда заканчивалось госпитальным судном, необходимой медицинской помощью и выздоровлением. В начале сентября, вспоминала Вера Бриттен, «мы узнали о первой потере в нашей семье. Кузен из Ирландии умер от ран после высадки в заливе Сувла; рана от пули, попавшей в голову за ухом, была не очень серьезной, но он неделю пролежал в Мудросе без медицинской помощи, а прооперировал его слишком поздно, когда уже началось заражение крови, усталый хирург на переполненной ранеными «Аквитании». Мы были едва знакомы, но меня потрясло, что люди лишаются жизни из-за плохой работы медицинской службы в Средиземноморье».

После того как был потоплен пассажирский пароход «Арабик», все британские пассажирские суда стали вооружаться, чтобы в случае необходимости защитить себя. Первым из таких судов подвергся атаке лайнер «Геспериен», затонувший 4 сентября. Погибли тридцать два пассажира. Его противником была подводная лодка U-20, которой командовал капитан Швигер. Он не знал, что на борту «Геспериена» перевозят недавно подобранное в море тело пассажира с лайнера «Лузитания», ставшего одной из первых жертв торпед Швигера.

На Западном фронте четыре с половиной месяца между сражением на хребте Обер и битвой при Лосе стали лишь относительным затишьем. Каждый день приносил новые обстрелы, примеры храбрости, страх и смерть. В дневнике капитана Ф. Хичкока из Ленстерского полка описываются эпизоды из жизни «неподвижной» линии фронта на Ипрском выступе. Передовые окопы располагались в том месте, где раньше шел ожесточенный бой. Хичкок писал о фигурах в мундирах цвета хаки, «в неестественных позах» висевших на заграждениях из колючей проволоки, о мертвых британских солдатах на нейтральной полосе, о мертвых немецких солдатах в британских траншеях, о траве, «сожженной жидким пламенем», и о товарищах, раненных спорадическим огнем немецкой артиллерии, ждавших, пока до них доберутся санитары, «вновь накрытых огнем и убитых».

16 августа траншеи подразделения Хичкока посетил с инспекцией бригадный генерал. «Он сказал, что батальон превосходно справился с задачей и что позиции надежно укреплены; однако ему не понравилась нога немца, торчащая из-за бруствера». Хичкоку приказали похоронить ногу. «Я окликнул Финнегана и сказал, чтобы он убрал оскорбивший генерала труп. Но для этого пришлось бы срыть весь бруствер, и поэтому Финнеган взял лопату и острым лезвием ударил по торчащей ноге. После нескольких ударов ему удалось отрубить конечность. Я ушел и уже в соседней ячейке услышал, как Финнеган кому-то говорит: «Черт возьми, куда я теперь буду вешать свое барахло?»

Этот эпизод служит примером того, до каких границ простираются человеческие чувства – в том числе чувство юмора. Альтернатива – срыть бруствер, поставив под угрозу жизни товарищей. Вечером того же дня в соседнем блиндаже нашли умиравшего британского солдата. «Похоже, он пролежал там несколько дней без всякой помощи», – отмечал Хичкок. На следующий день, 17 августа, Хичкок записал в дневнике, что в низине они обнаружили трех убитых. «Это было печальное зрелище – раненый на носилках и упавшие на него два санитара с лямками носилок через плечо. Всех троих убил один снаряд».

На бельгийской земле британских солдат не всегда ждал дружеский прием. Этот аспект войны отражен в краткой записи дневника рядового Эдмунда Херда от 30 августа: «Пойманы бельгийцы, подававшие сигналы немецкому самолету с помощью ветряной мельницы. Приговорены трибуналом и расстреляны. Весь вечер шел дождь». Ворвавшись в немецкую траншею во время одной из атак, Херд с удивлением обнаружил там бельгийских гражданских лиц, в том числе женщин, помогавших немцам. Он и его товарищи были еще больше удивлены, когда обнаружили в немецких траншеях обильные запасы того, что они сами уже давно не видели: вина, сыра, кофе и сигар. Даже немецкие пленные, отмечал Херд несколькими месяцами позже, «отлично выглядят и одеты в добротные мундиры».

Тем временем противники войны продолжали агитировать за мир. С 5 по 11 сентября в швейцарском Циммервальде проходила конференция социалистов. В российскую делегацию входили лидер большевиков Владимир Ленин и бывший меньшевик Лев Троцкий. На конференции был принят манифест с требованием немедленного мира и призывом для достижения революционных целей к гражданской войне «между классами» во всей Европе.

Циммервальдский манифест и призывы к миру совпали с усилением войны в воздухе. В базарный день сорок восемь жителей французского Люневиля были убиты и пятьдесят ранены в результате немецкого воздушного налета. Ночью 7 сентября, в разгар Циммервальдской конференции, немецкий дирижабль сбросил зажигательные бомбы на лондонский Сити, где начался сильный пожар. Погибло шесть мужчин, шесть женщин и шесть детей, тридцать человек получили ранения. Следующей ночью дирижабль, сбросивший бомбы на Холборн и Блумсбери, попал в два автобуса – погибло двадцать два человека (до войны недалеко от Клеркенуэлла жил Ленин). На следующий день после налета, как вспоминал полковник Роулинсон, «жители из всех слоев общества, от лорд-мэра и ниже, приняли участие в демонстрации, выражая свое негодование».

Лондонцы настаивали на создании системы противовоздушной обороны. Роулинсона направили в Париж, где генерал Пелле, начальник французского Генерального штаба, согласился без промедления предоставить установленные на броневиках 75-миллиметровые мобильные зенитные пушки, производившиеся во Франции. Для размещения новых средств противовоздушной обороны великий князь Михаил, праправнук Екатерины Великой, предоставил в распоряжение Роулинсона резиденцию Кенвуд-хаус, где всего год назад устраивались пышные балы. В итоге вокруг столицы были размещены посты противовоздушной обороны, позволявшие проследить за приближением дирижаблей, а затем и самолетов. Каждый пост получил свое название: непрошеные гости с севера пролетали в зоне ответственности постов Диккенс, Потсдам, затем Аметист и Удача. На востоке противника встречали Ножовка, Валет Червей и Зигзаг.

Если жители Лондона отреагировали на второй воздушный налет требованием защиты, то представители международного социалистического движения в Циммервальде требовали немедленного мира. Через пять дней после окончания конференции Альберт Эйнштейн приехал в Швейцарию к французскому пацифисту Ромену Роллану, жившему в Веве. Эйнштейн не надеялся на быстрое окончание войны. «Победы в России оживили германское высокомерие и аппетит», – сказал он Роллану, который записал в своем дневнике: «По мнению Эйнштейна, наилучшим образом немцев характеризует слово «жадные». Их почитание силы, их восхищение и вера в силу, их твердая решимость победить и аннексировать новые территории очевидны». Эйнштейн также отметил, что немецкое правительство отличается большей умеренностью, чем народ. «Оно хотело освободить Бельгию, но не смогло; офицеры угрожали бунтом. Крупные банки, фирмы и корпорации всесильны; они ждут возмещения всех принесенных жертв». Что касается кайзера, то он «просто орудие» крупного бизнеса и чиновничества. «Он порядочный, слабый человек, и он в отчаянии от войны, которой не хотел и в которую был втянут потому, что им так легко манипулировать».

В сентябре на австрийском фронте русским на какое-то время удалось прервать череду поражений, когда генерал Деникин, командир 4-й дивизии армии Брусилова, освободил Луцк. Но десять дней спустя город снова пришлось оставить. Более серьезное поражение русские потерпели 18 сентября, когда немцы вошли в Вильну, крупнейший город Литвы, и захватили 22 000 пленных. Двумя неделями позже немецкое Верховное командование на Восточном фронте перевело свой штаб в Ковно, где в 1812 г. Наполеон наблюдал за переправой через Неман своего войска, идущего на Москву.

Для Людендорфа перевод штаба в Ковно имел не только военное значение. До войны в Германии зрело недовольство тем, что русские вытеснили ее из Прибалтики. Теперь утраченные позиции могли быть восстановлены. «Население, представляющее собой пеструю смесь разных народов, так и не сформировало собственную культуру и, предоставленное самому себе, не способно сопротивляться влиянию Польши». Людендорф предлагал, чтобы после войны Литва и Курляндия управлялись немецким принцем и колонизировались немецкими крестьянами. Польша, которая была игрушкой своих соседей, станет «более или менее независимым государством под управлением Германии».

Германизация захваченных территорий на востоке началась без промедления. Генерал Эрнст фон Айзенхарт-Роте был назначен генерал-интендантом шести оккупированных областей, в которых создавались независимые от армии финансовая и судебная системы, а также структуры управления сельским хозяйством и лесами. Германизация была насильственной. Поляки, литовцы и латыши жили в условиях военного положения. Политическую деятельность запретили, равно как и собрания и митинги. В газетах ввели цензуру. В судах заседали немецкие судьи. Все школьные учителя должны были быть немцами и преподавать на немецком языке. Просьбу поляков об открытии университета в Вильне Людендорф отклонил лично.

На море продолжались атаки немецких подводных лодок. 19 сентября, когда немецкая субмарина потопила британский военный транспорт «Рамазан», в Эгейском море утонули 311 индийских солдат; месяц спустя погибли 140 британских солдат – немецкая подводная лодка отправила на дно транспорт «Маркет». Однако самой серьезной потерей на море той осенью стала гибель 672 немецких моряков на корабле «Принц Адальберт», который британская подводная лодка торпедировала на Балтике; выжили только три человека. 27 сентября в итальянском порту Бриндизи австрийские диверсанты пустили на дно итальянский линкор «Бенедетто Брин»; погибли 456 моряков.

22 сентября немцы в тылу своих войск расстреляли четырех жителей Лилля, которые помогли британским военнопленным перейти линию фронта и добраться до своих. В России зревшее в армии недовольство проявлялось при любом удобном случае. 24 сентября в Петрограде пятьсот резервистов напали на участок полиции на железнодорожном вокзале, протестуя против роспуска Государственной думы. Протесты также вспыхнули в глубоком тылу, в Ростове-на-Дону и в Астрахани. Пять дней спустя в Орше взбунтовались 2500 выздоравливающих солдат. Раненые подняли голос против войны, на которую должны были вернуться после выздоровления.

Известия о беспорядках еще больше омрачили обстановку. В белорусском селе Чертовичи английская медсестра Флоренс Фармборо, служившая в русской армии, так описывала в дневнике предыдущие несколько дней: «Новости, которые дошли до нас из России, совсем нерадостные; слухи о внутренних беспорядках долетели до нас, словно принесенные злыми духами. Говорят, не хватает хлеба; в некоторых районах возникла угроза массового голода. Тысячи беженцев скапливаются в городах, и вместе с ними приходят болезни и преступность».

### Глава 11
Неудачи Антанты продолжаются

##### Сентябрь – декабрь 1915 г.

25 сентября 1915 г., через две недели после завершения Циммервальдской конференции, где прозвучал призыв начать «борьбу за мир без аннексий и контрибуций», на Западном фронте началось наступление союзников, предпринятое для облегчения положения русской армии на Восточном фронте. Нужды любого из союзников, находящихся в опасности, нельзя было игнорировать: поражение России позволило бы Германии перебросить с востока огромные силы для борьбы с Францией и Британией.

Наступление началось по двум направлениям. Французы атаковали линию немецкой обороны в Шампани, британцы – в Лосе. Об этом французы с британцами договорились еще в июле, на конференциях в Кале и Шантийи. Французы атаковали на линии фронта шириной 25 километров, продвинулись на 3 километра и захватили 1800 немецких пленных. С особым энтузиазмом в Париже сообщали о захвате укрепленного пункта в Ла-Куртине, глубина и сложность коммуникационных траншей и туннелей которого действительно впечатляли.

25 сентября американский доброволец французского Иностранного легиона, поэт Алан Сигер, в ожидании приказа о наступлении в Шампани с энтузиазмом писал домой: «Мечтаю в неудержимом порыве дойти до самой Эны. Это будет величайший момент в моей жизни». Другой американский доброволец, 19-летний Эдмон Жене (прапраправнук гражданина Жене, которого революционная Франция в 1792 г. направила в Америку в качестве своего представителя; он остался жить в штате Нью-Йорк), тоже в тот день написал домой. Он рассказал родителям о немецких военнопленных, встреченных им по пути на фронт: «Некоторые из них, простые парни от шестнадцати до двадцати, в жутком состоянии. Окровавленные, в лохмотьях, с огнестрельными и штыковыми ранами, они представляли жалкое зрелище. Многие рыдали, обхватив за шею своих товарищей». Ближе к линии фронта Жене увидел «одного бедолагу, который, похоже, совершенно ослеп, потому что наткнулся на колючую проволоку и мучительно пытался из нее выбраться».

28 сентября Жене и пятьсот его друзей-легионеров приняли участие в атаке на ферму Наварен, немецкий укрепленный пункт к востоку от Реймса. Три сотни из них были убиты и ранены. Жене и Сигер остались в живых. Среди погибших оказался выпускник Гарварда 1912 г. Генри Уэстон Фарнсуорт, который сразу же по окончании университета отправился на Первую балканскую войну военным корреспондентом, а когда разразилась война в Европе, поспешил принять в ней участие. В Иностранном легионе Фарнсуорта забавляло разнообразие персонажей. Он рассказывал родителям об «оксфордском студенте с Фиджи, черном как чернила», «датчанине ростом за метр восемьдесят», «другом датчанине, очень маленьком и юном», «швейцарском плотнике, родившемся и выросшем в Альпах, который, если налить ему пол-литра деревенского вина, поет гораздо лучше звезд комической оперы», и «бригадире Мусоргском, потомке двоюродного брата русского композитора». Имена большинства из погибших 28 сентября забыты. Фарнсуорт запомнился потому, что сохранились его письма родителям[96].

В сражении за ферму Наварен получил тяжелое ранение легионер Джон Элкингтон, британский офицер, который годом ранее был предан военному суду и уволен из армии за «документ о капитуляции». За храбрость, проявленную в бою, французы наградили его Военной медалью и Военным крестом. Когда в Лондоне узнали об этом, по личной инициативе короля Георга V ему вернули звание офицера британской армии.

В то время как французы сражались в Шампани, британцы предприняли наступление у Лоса. Сначала полоса фронта шириной 10 километров подверглась интенсивному артобстрелу. Британцы впервые применили отравляющий газ, разрядив за нейтральной полосой 5243 газовых баллона, содержавших 150 тонн хлора. От непосредственного воздействия газа погибло 600 немецких солдат. На одном участке британцам удалось продвинуться на четыре километра. Впереди одного из наступающих батальонов по нейтральной полосе шел солдат, жонглировавший футбольным мячом.

На участке фронта в зоне ответственности 15-й (Ирландской) дивизии газ из-за погодных условий не пошел в сторону немецких траншей. Солдаты не решались идти в атаку в клубах ядовитого дыма. Волынщик Питер Лейдлоу решил подбодрить свой батальон. Взобравшись на бруствер, он стал исполнять на волынке неофициальный шотландский гимн «Храбрый шотландец» (Scotland the Brave), не обращая внимания на газ и огонь немецких пулеметчиков. Он был ранен, но продолжал играть. Шотландцы ринулись вперед и захватили две линии немецких траншей. За мужество Лейдлоу был награжден Крестом Виктории.

Фрэнк Казинс, один из солдат Особой роты, которая в тот день пускала газ, позже записал в дневнике: «Один бедолага потерял сознание на бруствере, но потом оправился. Затем поступил парень с пробитой веной, мы ее турникировали[97]. Он пробыл у нас до 2 часов, но тоже рвался обратно в бой. Затем поступил отравленный газом. Потом солдат, раненный пулей в живот, он вскоре скончался от потери крови. Затем парень с раздробленной ногой. Мы всем оказывали помощь. Доставили офицера из полка «Блэк Уотч»[98], тоже с раздробленной ногой. Пока мы тащили его по траншее, он сделал характерное замечание: «Какой бардак в этих траншеях!» Мы работали в траншеях до 11:30. Затем я выбрался наверх и работал между траншеями, помогая солдатам и разнося воду».

Среди тех, кто пускал газ, был и Дональд Грантем, который, как и Казинс, оказывал помощь раненым. Гарсайд, Харрис и Олдридж, которых он упоминает, входили в состав Особой бригады, занимавшейся газовыми баллонами и трубами. «Услышал, что солдат сильно отравился газом, – записал он в дневнике, – обнаружил Гарсайда без сознания, подхватил его и оттащил в соседнее укрытие… затем в стрелковом окопе нашел Харриса с дыркой от пули в голове. Помог отнести его в укрытие. Это было около девяти. Потом в течение десяти часов не было времени смыть с рук его кровь. Сделал несколько перевязок, помогал относить раненых. Отнес одного, раненного в ногу, потом еще нескольких. Вернулся в наш окоп, потом вытащил Олдриджа (отравившегося газом) и доставил его на перевязочный пункт».

Потери при Лосе оказались выше, чем в предыдущих сражениях. 25 сентября «список потерь», публиковавшийся в Times, составил четыре колонки[99]. Солдаты изо всех сил старались не падать духом. Гарольд Макмиллан, будущий британский премьер-министр, на следующий день отправившийся со своим полком в район боевых действий у Лоса, написал матери: «Мимо нас в тыл от передовой тянется поток санитарных машин. Некоторые из раненых очень веселятся. Увидел одного парня, который радостно прижимал к себе немецкую офицерскую каску. «Они бегут», – прокричал он». Полку Макмиллана пришлось ждать три часа. И все это время «почти непрерывно, кто в лес, кто по дрова, солдаты пели песенки из мюзик-холлов, сентиментальные любовные и так далее. Все это было весьма забавно».

На следующий день, 27 сентября, полк Макмиллана вступил в бой. Командир полка отравился газом, его заместители и адъютант погибли. Сам Макмиллан был легко ранен в голову и правую руку[100]. Он написал матери из госпиталя, что это оказалось «скорее страшно, чем больно», но в целом все выглядело «довольно ужасно – большинство наших офицеров получили ранения». За словами «довольно ужасно» скрывалась бездна страданий.

На второй день боев, пробиваясь через Лос к дороге Ланс – Ла-Бассе, британские части пересекли ее в двух местах – напротив Юллюша и Буа-Юго. На их стороне было значительное численное превосходство, но несколько десятков немецких пулеметов оказались серьезным препятствием. «Можно было отчетливо различить десять колонн, наступающих широким фронтом, – отмечено в немецком полковом дневнике защитников Юллюша. – В каждой колонне шло более тысячи человек, «представлявших такую отличную цель, какую даже трудно вообразить. Никогда на долю наших пулеметчиков не выпадала столь элементарная и столь эффективная работа. Длинными очередями они непрерывно косили приближающиеся ряды противника».

Пять месяцев назад Хейг заявлял в британском Военном совете: «Пулемет – слишком переоцененное оружие, и двух на батальон более чем достаточно». Он в очередной раз жестоко ошибался. Дневник немецкого полка свидетельствовал об обратном: «Солдаты поднимались на стрелковые ступени, некоторые даже на бруствер, и триумфально палили в противника, идущего по широкому открытому полю. Вся вражеская пехота оказалась на линии огня. Эффект оказался сокрушительным. Было видно, как они валились буквально сотнями». Аналогичная бойня происходила и южнее, в районе британского наступления у Буа-Юго. И здесь полковой дневник зафиксировал потрясающую картину: «Плотные массы противника шеренга за шеренгой появлялись из-за гребня, некоторые офицеры даже верхом, и шли вперед, словно на учебном плацу в мирное время. По мере их приближения наши артиллеристы и пулеметчики косили их ряды. Когда они миновали северную оконечность Буа-Юго, пулеметчики ударили им во фланг, уничтожая целые батальоны».

Сотни человек оставили свидетельства о сражении при Лосе, некоторые в письмах, другие в воспоминаниях. Спустя четырнадцать лет Роберт Грейвз, которому во время сражения было всего двадцать лет, в книге «Со всем этим покончено» (Goodbye to All That) описал один из эпизодов с участием офицера: «Когда его взвод пробежал около двадцати метров, он дал им сигнал залечь и открыть прикрывающий огонь. Грохот был оглушительный. Он увидел, как взвод слева тоже залег, и свистком подал сигнал продолжать атаку. Похоже, его никто не услышал. Он выскочил из воронки, замахал руками и закричал: «Вперед!» Никто не шелохнулся. Он крикнул: «Вы, подлые трусы, оставляете меня атаковать одного?» Сержант, командир взвода, раненный в плечо, со стоном откликнулся: «Они не трусы, сэр. Они рады бы, но, черт побери, все убиты». Их скосил пулемет, когда они поднялись по свистку»[101].

Немцы, потрясенные эффективностью своих пулеметов, назвали это сражение «Полем трупов при Лосе» (Der Leichenfeld von Loos). Когда пятая попытка британцев занять Буа-Юго провалилась и раненые стали выбираться назад, к своим окопам, «из наших траншей до конца дня по ним не было сделано ни единого выстрела, – отмечено в полковом дневнике немцев, – столь велико было наше сочувствие и жалость к врагу после такой победы».

После пятой неудачной попытки овладеть Буа-Юго наступление было прекращено. Среди офицеров, объявленных «пропавшими без вести» после артиллерийского и пулеметного обстрела укрывшихся в лесу немцев, был и второй лейтенант Джон Киплинг, единственный сын Редьярда Киплинга. Несколько лет спустя один солдат, участвовавший в атаке, рассказывал Редьярду Киплингу: «Джерри проявил себя молодцом при Лосе и помог нам, простакам. Мы шли вперед, ничего не понимая, кроме того, что идем на смерть, и Джерри буквально вытащил нас оттуда, прикрыв от пулеметного огня. Это все, что было в тот день». После войны Руперт Грейсон, раненный в руку осколком того же снаряда, от которого погиб Джон Киплинг, практически заменил писателю сына и сам стал плодовитым писателем. Он умер в апреле 1991 г. в возрасте 93 лет.

Тело Джона Киплинга так и не нашли. Лейтенант Клиффорд, который вместе с ним вел солдат в атаку, был либо убит мгновенно, либо получил смертельное ранение. Тело его нашли некоторое время спустя. В тот день погиб и капитан Катберт, командир Особого подразделения. Тело его не нашли. Погибли и двадцать семь человек, которых он вел в атаку[102]. Редьярд Киплинг написал стихи на смерть своего сына и множества других сыновей:

Эта нежная плоть, что лелеяли мы с пеленок,
Побелела от газов, сгорела и обратилась в золу,
И швыряло ее среди минных воронок,
И калечили взрывы. Кто эту искупит вину?
И кто, скажите на милость, нам наших детей вернет?

Другой молодой офицер, участвовавший в битве при Лосе, Роланд Лейтон, написал своей невесте Вере Бриттен: «Пусть тот, кто считает войну прекрасным, веселым делом, тот, кто произносит зажигательные речи о Чести, Славе, Доблести и Любви к Родине с той же бездумной и страстной верой, с которой жрецы Ваала взывали к своим спящим божествам, – пусть он только взглянет на кучку сырых серых лохмотьев, покрывающих половину черепа, голень и то, что могло быть ребрами, или на этот скелет, лежащий на боку согнувшись, как упал, совсем целый, если не считать отсутствия головы, в драной одежде, – и пусть он поймет, какое это великое и славное дело – превращать Молодость, Радость и Жизнь в зловонную гниющую кучу костей». Далее Лейтон спрашивает: «Кто из тех, кто это знал и видел, скажет, что Победа стоит смерти даже одного из них?»

Французы объявили, что операция в Шампани завершилась успешно. Жоффр утверждал, что взял в плен не менее 25 000 немецких солдат и захватил 150 тяжелых орудий. Для британцев неудача при Лосе стала причиной долгого и мучительного самоанализа. Из почти 10 000 человек, участвовавших в этой операции, 385 офицеров и 7861 солдат погибли или получили ранения. Официальная история приводит ответ одного из солдат генералу Хакингу, который на второй день сражения спросил: «Что пошло не так?» Солдат сказал: «Мы не представляли, как это будет. В следующий раз мы все сделаем правильно». Но настроения начали меняться. В палате лордов, оплоте приличия и патриотизма, битвы при Нёв-Шапель и Лосе были охарактеризованы как «поражения». 8 октября после посещения штаб-квартиры сэра Джона Френча Хейг записал в дневнике: «Некоторые из раненых, отправленные домой, рассказывают, что перед ними ставили невыполнимые задачи и что их не кормили».

Во время и после сражения у Лоса капитан У. Джонсон, военно-полевой врач, подметил феномен, который после отступления из Монса не часто встречался на поле боя. Многие новобранцы «новых армий» Китченера, добровольцы восемнадцати-девятнадцати лет, поступали с фронта с диагнозом, который официальная военно-медицинская история определяла как «характерные проявления истерии (мутизм и тремор)».

На Восточном фронте толпы беженцев, направлявшихся в тыл, на восток от линии военных действий, продолжали создавать хаос и трудности. 5 октября Флоренс Фармборо, оказавшись на станции Брест-Литовск по дороге в Москву, записала в дневнике: «Всюду беспорядок и смятение. Город недавно подвергся налету немецких «цеппелинов», и рядом со станцией два или три дома полностью разрушены, а в самом городе значительный ущерб нанесли зажигательные бомбы».

10 октября немецкий поэт Рильке в частном письме из Мюнхена задал вопрос: «Неужели никто не может вмешаться и положить этому конец?» А другой человек, сидя в меблированных комнатах в нейтральной Швейцарии, рассматривал войну как путь к своему грядущему триумфу. «Из России вести свидетельствуют о нарастании революционного настроения и движения», – в тот же день отметил Ленин в частном письме.

В сентябре энергичный морской офицер коммодор Роджер Кейес, начальник военно-морского штаба в Дарданеллах, представил новый план захвата проливов исключительно силами флота. Адмирал отверг план. Спустя шестнадцать лет Черчилль с горечью прокомментировал: «Меня в те печальные дни безмерно поражали стандарты ценностей и чувство меры, которые доминировали среди наших политиков и руководства армии и флота. Генералы были настолько уверены в возможности прорыва фронта во Франции, что сосредотачивали огромные силы кавалерии за атакующими частями, чтобы бросить их в брешь, которая, как они полагали, возникнет в результате этого удара. Принести в жертву четверть миллиона жизней в таком предприятии казалось им проявлением высшей военной мудрости. Такова была ортодоксальная военная доктрина; даже в случае неудачи это не считалось бы ошибкой или нарушением правил. А потерять одну сотую от этого числа моряков и десяток старых кораблей, которые в любом случае через несколько месяцев оказались бы на Мазер-банке[103], ради того, чтобы получить возможность добиться бесценной цели, казалось им риском, перед которым пасовали самые смелые и опытные военачальники. У адмиралов и генералов был свой путь. Флот продолжал бездействовать в Дарданеллах. Во Франции армии продолжали заниматься самоуничтожением, пытаясь преодолеть немецкую оборону. Болгары собрали трехсоттысячную армию и присоединились к нашим врагам. Сербия как военный фактор перестала существовать».

В Месопотамии британские войска продолжали наступление вдоль реки Тигр. 26 сентября, в разгар сражений в Шампани и при Лосе, британцы предприняли наступление на Кут. Кут был взят, несмотря на некоторые волнения в связи с тем, что индийские войска проявили нерешительность при штурме турецких оборонительных позиций, и с нехваткой воды, из-за чего многие солдаты оказывались просто недееспособными. Был и дополнительный повод для опасений: в первую ночь наступления раненых британцев, которых не смогли вынести с поля боя из-за кромешной темноты, нашли, ограбили, изувечили и убили арабы-мародеры. Однако взятие Кута вселяло надежду: турки пока не выглядели устрашающим противником. Среди захваченного турецкого оружия попалась персидская пушка времен Наполеоновских войн, датированная 1802 г. Британцы прошли от моря более 600 километров. Казалось, все способствует возобновлению в ноябре наступления на Ктесифон, в котором, по сообщениям, окопались турки. Оттуда до Багдада оставалось всего 35 километров.

В оккупированной Европе немцы по-прежнему жестоко расправлялись с теми, кто пособничал врагу. В Брюсселе 49-летняя британская медсестра Эдит Кэвелл оказывала помощь британским и французским военнопленным, а бельгийцам, которые хотели воевать на стороне союзников, помогала перебираться в нейтральную Голландию. Ее арестовали, судили и утром 12 октября повели на казнь. Она попросила у конвойных несколько крупных булавок и заколола подол своего длинного платья у лодыжек, чтобы платье не разметалось, когда она упадет замертво. Она была сражена четырьмя пулями. Одна попала в сердце, и Эдит Кэвелл умерла мгновенно. Вместе с ней был расстрелян бельгиец Филипп Бак.

На суде Эдит Кэвелл признала все предъявленные ей обвинения. Протесты американских дипломатов, которые представляли интересы Британии в Брюсселе, эффекта не возымели. Хью Гибсон даже обращался к главе немецкого политического ведомства в Брюсселе барону фон дер Ланкену с просьбой телефонировать кайзеру, чтобы тот лично вмешался в ситуацию. После оглашения приговора Ланкен произнес: «Даже сам император не сможет вмешаться». Когда это эмоциональное заявление некоторое время спустя было опубликовано, кайзер, как стало известно, был сильно недоволен.

Вечером перед казнью Эдит Кэвелл сказала капеллану американской дипломатической миссии преподобному Хорасу Гаану: «Они все были ко мне очень добры. Но хочу сказать, стоя перед Богом и перед вечностью: я поняла, что одного патриотизма недостаточно. Я не должна ни к кому испытывать ненависти или злобы». Ее христианское смирение не помешало очередной вспышке антинемецких настроений в Британии и Соединенных Штатах. Огня добавило широкое распространение выдуманной истории о том, что она якобы потеряла сознание на месте казни, и начальник расстрельной команды застрелил ее лежащей на земле. Газета New York Tribune даже поместила рисунок, на котором было изображено лежащее навзничь окровавленное тело Эдит Кэвелл, над которым стоит офицер в остроконечной каске с дымящимся пистолетом в руке. Рисунок сопровождала надпись «Gott mit Uns» – «С нами Бог».

Во Фландрии продолжалось сражение при Лосе. В атаке на редут Гогенцоллерна 13 октября погиб 20-летний поэт Чарльз Сорли, незадолго до смерти написавший:

Где воздвигли крест Христов,
Расцвели поля цветов,
А теперь взойдут плоды
Там, где в землю ляжешь ты.
Веселей на смерть иди.
Песня, лейся из груди.
Лейся радость, смолкни грусть,
Мертвый радуется пусть.
Словно белой простыней,
Этой радостью святой
Ты сегодня застели
Ложе смертное земли.

Тело Сорли не нашли. Его имя высечено на камне в Мемориале без вести пропавших в Лосе. После его гибели в вещмешке нашли стихотворение, в котором говорилось о «миллионах мертвых бессловесных», о которых вряд ли кто будет помнить:

Любимое лицо не различишь в толпе,
Черты людей печально озирая.
Старуха смерть взяла его к себе.
Теперь он призрак или житель рая.

В ту ночь, когда под Лосом погиб Чарльз Сорли, немцы совершили самый массированный за время войны воздушный налет на Британию. В нем приняли участие пять «цеппелинов», которые сбросили 189 бомб на Лондон и близлежащие графства. Погиб 71 мирный житель.

В тот месяц на фронте в Шампани погиб французский поэт Огюст Компаньон. На Восточном фронте среди раненых австрийских солдат оказался и художник Оскар Кокошка, глубоко гражданский по духу человек. «Раны у меня скорее декоративные, чем смертельные, – написал 29-летний второй лейтенант другу. – Пуля в голове и дырка в груди. Помолвка разорвана, дела закончены, а взамен – большая серебряная медаль. Я пенсионер!!!» Продуктовая посылка, собранная по его просьбе так, чтобы и на фронте чувствовать себя с максимальным комфортом, пришла уже после ранения и была отправлена назад, в Вену. Вскоре и он последовал за ней.

Этой осенью неудачи преследовали всех – Россию, Британию, Францию и Италию. На фронте у Изонцо эпидемия холеры вынудила итальянское командование изолировать некоторые воинские части. Большую опасность представлял и паратиф. Среди его жертв оказался и рядовой Бенито Муссолини, социалист, приветствовавший вступление Италии в войну. Своего сына, родившегося осенью, отец, уже находившийся в окопах, назвал Витторио Алессандро – в честь будущей победы («виктории») и одного британского военного моряка, недавно отличившегося своим мужеством. «Дожди и вши – два главных врага итальянского солдата, – записал в дневнике Муссолини. – Пушки после них». Его окопы располагались на Монте-Неро, на высоте более 1800 метров. «Мы не захватываем крепости, – записал он, – нам приходится брать горы». Но австрийцы чрезвычайно умело построили оборону этих гор.

Отсутствие успехов у Антанты продолжало контрастировать с успехами Центральных держав. 5 октября мощная артиллерийская подготовка с использованием 170 тяжелых оружий и 420 тяжелых минометов стала прелюдией к австро-немецкому вторжению в Сербию. Наконец, и несмотря на неудачу осени 1914 г., должно было наступить возмездие за убийство Франца Фердинанда. В тот же день 13-тысячные англо-французские войска высадились в Салониках с целью быстрого продвижения на север, на помощь Сербии. Австро-немецким войскам, форсировавшим Дунай и направлявшимся к Белграду, противостояли, помимо всего прочего, четыре мощных англо-французских корабельных орудия. Но сопротивление было сломлено. Сербы, ослабленные эпидемией тифа, 9 октября приступили к эвакуации столицы. В этот же день австрийцы вторглись на территорию союзницы и соседки Сербии – Черногории. Через два дня на Сербию напала Болгария, жаждущая захватить ее южный регион – Македонию. У Центральных держав появился новый партнер.

Страны Антанты поспешили на помощь Сербии, как в 1941 г. Британия придет на помощь Югославии. 14 октября, когда первые французские части подошли к греко-сербской границе, в Салониках высадился 18-тысячный контингент французской армии. Но мысли французов в первую очередь были связаны с тяжелым положением на Западном фронте. 19 октября в Шампани 815 французских солдат погибли и более 4000 серьезно пострадали после того, как немцы на фронте шириной 15 километров провели газовую атаку с применением хлора и фосгена[104]. Для итальянцев Третья битва при Изонцо, начавшаяся 18 октября, тоже полностью затмила нападение австрийских, немецких и болгарских войск на Сербию. Численное превосходство итальянских сил – 19 дивизий против 11 и 1250 артиллерийских орудий против 604 – не помогло им овладеть двумя целями, горами Саботино и Сан-Микеле.

21 октября болгары, положившие глаз на сербскую провинцию Македонию, вошли в город Скопье. Прибывшие на Салоникский фронт французы первые выстрелы сделали против болгар, пытавшихся захватить железнодорожную станцию Струмица в 30 километрах от болгарской границы. Возник новый театр боевых действий, двенадцатый на данный момент в этой войне[105]. Этот регион отличался малым количеством дорог, высокими горами, глубокими ущельями и быстрыми реками. Французские войска, продолжая продвижение на север от Неготина к Велесу, вышли к реке Вардар, где на карте был обозначен мост. Оказалось, что мост был разрушен еще в Первую балканскую войну.

У одного из ведущих участников боевых действий, австрийского генерала Конрада, быстрый успех новой операции в Сербии зародил мысль о том, что после поражения Сербии может появиться возможность каким-то образом заключить мир с Россией и завершить войну, пока существующая карта Европы не подверглась значительным изменениям. 22 октября он в докладной записке изложил свои соображения Францу Иосифу. Однако мир наступит почти ровно через три года, а вместе с ним – и полный распад империи Габсбургов. Тогда же победа казалась неизбежной, что располагало скорее к торжеству и наступлению, чем к размышлениям и компромиссам. 22 октября в Потсдаме кайзер сердито выговаривал американскому послу Джеймсу У. Джерарду за то, что Соединенные Штаты оказывают финансовую помощь Британии и Франции, и выразил протест в связи с тем, что «некоторое количество подводных лодок», построенных в Америке, переведены в Британию при сопровождении кораблей американского флота. «Америка должна вести себя осмотрительней, – предупредил он посла. – После войны я не потерплю от Америки никаких глупостей». Тем не менее он проявил осторожность, дистанцировавшись от потопления «Лузитании» и заявив Джерарду, что «не разрешил бы» торпедировать корабль, если бы знал об этом, и что «порядочный человек не стал бы губить столько женщин и детей».

Участники боевых действий повсюду испытывали страдания и лишения. 24 октября болгары вбили клин между сербскими войсками и французами, спешившими им на помощь. Через три дня немецкие войска вошли в Княжевац, захватив в плен 1400 сербских солдат. Пока немецкие, австрийские и болгарские войска овладевали Сербией, на два участка боевых действий Антанты свалилось проклятье в виде дождя и распутицы. На Галлипольском полуострове войска теснились в переполненных, сырых, постоянно подвергавшихся артиллерийским обстрелам траншеях, не имея возможности согнать турок с господствующих высот. На участках при Изонцо и в Доломитовых Альпах итальянские части, продолжавшие сражаться за вершины, терпели неудачи или отвоевывали небольшие территории ценой значительных потерь.

В итоге Третьей битвы за Изонцо, закончившейся 4 ноября, итальянцы потеряли более 20 000 убитыми и 60 000 ранеными. 30 октября в Доломитовых Альпах появился повод для торжества, когда правнук Гарибальди, генерал Пеппино Гарибальди, захватил горную деревушку Паннетоне. 7 ноября ему удалось занять горный перевал Коль-ди-Лана высотой 1420 метров, но через два дня под натиском противника его пришлось оставить[106].

На Западном фронте, в Шампани, немецкие войска, многие из которых были только что переброшены с русского фронта, выбили французов из Ла-Куртины, всего лишь месяц назад освобожденной под гром аплодисментов. 4 ноября они также вытеснили французов с 800-метрового участка линии обороны к северу от Массижа, убив большинство защитников и взяв в плен 25 человек. Но французы предприняли контратаку, забросав противника гранатами, и немцы были вынуждены отступить[107].

Сражения в Шампани были жестокими. В регионе радиусом всего 8 километров между Ла-Куртиной и Массижем были полностью уничтожены пять деревень: Юрлю, Перт-ле-Юрлю, Ле-Мениль-ле-Юрлю, Таюр и Рипон. В 15 километрах к западу, за фермой Наварен, есть еще две разрушенные деревни, Норуа и Моронвиллье. На современных картах Мишлен эти следы боевых действий 80-летней давности помечены значком «руины».

Но Восточном фронте положение сил Антанты продолжало ухудшаться. Вся русская Польша оказалась в руках немцев. За двенадцать месяцев конфликта количество русских военнопленных достигло 1 740 000 человек. В Хельсинки моряки линкора «Гангут» и крейсера «Рюрик» взбунтовались против плохого питания и жестокости офицеров. Пятьдесят человек арестовали. Министр финансов России Петр Барк отправился морем из Архангельска через Великобританию во Францию, чтобы просить о дополнительных кредитах для укрепления боеспособности России. Миллион фунтов стерлингов был одолжен на вторую неделю войны, а со временем сумма достигла 50 миллионов фунтов, и еще 100 миллионов было обещано. Барк просил больше, но президент Пуанкаре не пошел ему навстречу. «Я мог бы напомнить господину Барку, – отмечено в протоколе их встречи, – что ни буква, ни дух нашего союза не предполагают, что Россия когда-либо будет просить нас о кредите». Барк выложил свой козырь: не золотые запасы или сырьевые ресурсы России, а угрозу того, что она не сможет продолжать войну без французской экономической помощи. Пуанкаре пришлось уступить. Перспектива высвобождения немецких и австрийских армий для отправки на Запад оказалась решающим аргументом. Россия не вышла из войны, но ее задолженность росла с каждым днем.

Благодаря новым кредитам Россия получила возможность в более широком масштабе импортировать необходимые для войны материалы, в том числе из Японии, с которой воевала всего десять лет назад. Огромные грузы поступали в российский порт Архангельск, откуда поездами перебрасывались на значительные расстояния. За год долг России Британии вырос до 757 миллионов фунтов, Соединенным Штатам – до 37 миллионов фунтов. Среди британских товаров, поступающих в Россию по новой кредитной системе, Британия поставила, в частности, 27 000 пулеметов, миллион винтовок, 8 миллионов гранат, 2500 миллионов патронов, 300 аэропланов и 650 авиационных двигателей. Россия также нуждалась в колючей проволоке. Перед началом войны ее запасы составляли всего 13 000 тонн. В следующем году было произведено еще 18 000 тонн, и за то же время закуплено за границей и доставлено в Архангельск 69 000 тонн. Проблема заключалась в доставке всех этих грузов военного назначения, поступающих в отдаленный северный морской порт, в Петроград, а оттуда – на фронт. Полковник Нокс, оказавшийся в октябре в Архангельске, обнаружил «в порту гигантские скопления запасов – меди, свинца, алюминия, резины и угля и не менее 700 автомашин в деревянных контейнерах. Большинство материалов хранится под открытым небом». Ежесуточно порт мог отправлять только 170 товарных вагонов. Усовершенствованием железнодорожной линии занималась британская фирма.

Стремясь упростить переброску на фронт грузов военного назначения, поступающих с Запада, Россия решила связать с Петроградом другой северный морской порт – Мурманск. Более 30 000 русских рабочих из Поволжья и 5000 из Финляндии, подписавших полугодовые договоры, трудились в этом холодном, негостеприимном регионе. Этого оказалось недостаточно, поскольку тысячи рабочих дезертировали с «трудового фронта», а продлевать договоры никто не спешил. На строительство железной дороги были брошены 15 000 немецких и австрийских военнопленных и 10 000 китайских рабочих. Стройка продолжалась полтора года, но и ее пропускная способность увеличивалась очень медленно.

На Галлиполи на боеспособность войск союзников отрицательно влияли непрекращающиеся штормы и болезни. Ежедневно с передовой приходилось эвакуировать до трехсот больных. Из-за нехватки боеприпасов на каждое орудие в день выделялось всего по два снаряда. Исправлять ситуацию был направлен новый британский командующий, сэр Чарльз Монро. Почти сразу после прибытия, 28 октября, он получил телеграмму от Китченера, который потребовал без обиняков: «Как можно скорее сообщите ваше мнение по основному вопросу, а именно – уходим мы из Дарданелл или остаемся». Монро немедленно запросил мнение своих военачальников в Геллесе, Анзаке и Сувле о возможности нового наступления. Они были единодушны: их люди способны выдержать не более суток боевых действий.

31 октября Монро ответил на телеграмму Китченера, рекомендуя начать отступление. Его поддержал генерал Бинг, командующий войсками в Сувле: «Считаю эвакуацию целесообразной». Генерал Бердвуд, командующий войсками в Анзаке, высказался против, опасаясь, что отступление будет не только использовано турками для захвата всей территории, но и негативно скажется на всем мусульманском мире, включая Индию. В итоге никакого решения принято не было, и войска остались на полуострове.

В Салониках британские войска, частично переброшенные с Галлипольского полуострова, присоединились к французам, чтобы облегчить положение Сербии. Но прогресс оказался незначительным. «Ты, вероятно, спросишь, почему мы не идем вперед, – написал 1 ноября капитан Г. Х. Гордон из 10-й (Ирландской) дивизии. – На это есть веская причина: у них прочная оборона, а у нас не хватает людей». Ситуация в Салониках вызывала у него желание вернуться во Францию. «Все наши маневры здесь происходят в чернильной темноте, обычно под дождем, по едва различимым тропам среди холмов».

5 ноября болгарские войска захватили Ниш, лишив сербов контроля над участком железнодорожной магистрали Берлин – Багдад и обеспечив немцам прямую железнодорожную связь между Берлином и Константинополем[108]. Сербские войска оказывали отчаянное сопротивление, отвоевывая деревни и сдерживая продвижение наступающих армий, но постепенно были вынуждены отступать. На каждые пятьдесят снарядов австрийской артиллерии сербы могли ответить лишь одним. Артиллеристам поступали приказы снаряды зря не тратить, а позже – использовать в случае крайней необходимости.

Сжигая последний моторизованный транспорт и уничтожая тяжелые орудия, 200 000 сербских солдат и мирных жителей уходили в горы, чтобы найти убежище в соседней Албании. Идти им предстояло не одну сотню километров. Трехнедельный переход по сильно пересеченной местности дался жестокой ценой. 20 000 сербских беженцев погибли в пути. «Участники отступления, – написала мисс Уоринг в своей истории Сербии военного времени, – рассказывали путаные истории о холоде, голоде, потрясающих пейзажах, албанских засадах, тропах, усеянных трупами лошадей, о людях, умиравших на обочинах. Мы слышали о российских и британских министрах, лежавших на соломе рядом с министром иностранных дел Сербии, его женой и сыном, а в соседнем помещении – итальянские и французские министры, секретари, консулы, переводчики, слуги, все вперемешку. Мы слышали о короле, лежащем на повозке, запряженной четверкой волов, и делящем трудности пути с обычными солдатами».

Поход через горы стал сагой о бедствиях, голоде, лишениях, болезнях и трудностях пути по суровой местности. Среди тех, кто проделал далекий путь из Британии, чтобы помочь сербам, была Мейбл Дирмер, пионер кинематографии, успешная романистка, драматург и иллюстратор. «Какие шансы были бы сегодня у Христа? – вопрошала она публику в время этого исхода. – Распятие для такого лунатика стало бы гуманной смертью». Вскоре после публикации этого обращения она умерла от брюшного тифа, пытаясь оказать помощь больным женщинам и детям.

По мере продвижения беженцев на запад их поджидала еще одна страшная опасность. Официальная Албания выразила поддержку Антанте и предложила помощь сербам, но отдельные албанские племена, пострадавшие от сербов в 1912 и 1913 гг., нападали на колонны и сотнями убивали участников перехода.

Сербские войска, спасаясь бегством, все же захватили с собой в албанские горы более 24 000 австрийских военнопленных. Когда колонны добрались до албанского побережья, австрийцев интернировали в Италию и на Сардинию. Многие из них тоже умерли по дороге от тифа и холеры. До моря добрались более 260 000 сербских военнослужащих. Большинство из них переправили на греческий остров Корфу, где они ждали своего часа, чтобы возобновить борьбу за спасение Сербии от австрийского ига. Для их эвакуации понадобилось в общей сложности 1159 рейсов 45 итальянских, 25 французских и 11 британских пароходов. В безопасное место были переправлены и 10 000 лошадей. Это была, как написал один историк, «крупнейшая морская эвакуация в истории до Дюнкерка»[109].

Больных и раненых сербских солдат переправили в карантинный лагерь на небольшом острове Видо, где они умирали в таком количестве, что он стал известен как остров Смерти. Из 30 000 сербских мальчишек, которые отправились в поход по горам, в живых осталась лишь половина. Еще сотни погибли под бомбами австрийской авиации в гавани Сан-Джованни-ди-Медуа, ожидая своей очереди сесть на корабли, которым предстояло доставить их на Корфу. А на Корфу еще не менее сотни умерли от голода. Тех, кто выжил в этой чудовищной саге, со временем отправили жить и учиться во Францию и Британию. Больных туберкулезом поместили в санаторий на Корсике. Война противоборствующих армий обернулась войной и для военнопленных, беженцев и сирот.

Два союзника Сербии, Франция и Британия, отвели войска в Грецию, а болгарская армия заняла позиции вдоль бывшей сербской границы. Эта территория боевых действий, как и итальянско-австрийский фронт, представляла собой сильно пересеченную местность с горными перевалами, обрывистыми ущельями и почти полным отсутствием дорог. Солдаты Антанты также оказались вдали от дома. Их немногочисленные войска были не в силах повлиять на судьбу оккупированной Сербии, сотни жителей которой казнили или бросали в тюрьмы за малейшие проявления националистических чувств. Однако австрийские гонения не могли подавить южно-славянский национализм, надежду на создание обширного южнославянского королевства. Как писал сербский поэт Йован Йованович-Змай:

Какая власть тебя подъяла ввысь
И одарила крыльями? Надежда
Жила в твоей душе. Ведь без нее
Не полетел бы ты над облаками.

7 ноября у берегов Сардинии австрийская подводная лодка обстреляла, а затем торпедировала итальянский океанский лайнер «Анкона». Он направлялся в Нью-Йорк. На борту было много итальянских эмигрантов. Погибло 208 пассажиров, в том числе 25 американцев. Как и в случаях предыдущих атак немецких подводных лодок, американское правительство выразило протест, сочтя австрийские объяснения неудовлетворительными, но этим все и закончилось. 17 ноября у берегов Дувра напоролся на немецкую мину и затонул британский плавучий госпиталь «Англия». Погибло 139 членов экипажа и раненых, находившихся на борту.

14 ноября возникла новая зона боевых действий, наименее известная в истории этой войны. В этот день сторонники династии Сануситов выступили против британских войск, находящихся на пустынных территориях итальянской Ливии, до 1912 г. входивших в Османскую империю. Сануситы при поддержке турок обстреляли британско-египетский пограничный пост в Соллуме. Через два дня три сотни сануситов захватили монастырь Заура в Сиди-Баррани. На помощь были брошены британские войска, но мятежники скрылись в пустыне и продолжали причинять значительное беспокойство.

Капитан Джарвис, британский специалист по войне в пустыне, позже вспоминал: «В некотором смысле это был один из самых успешных стратегических ходов наших противников за всю войну. Какая-то тысяча назойливых арабов на западной границе на год связала более 30 000 войск, необходимых в других местах, и вынудила нас выбросить в пустыню на железные дороги, машины, транспортировку и пр. суммы, сопоставимые с подоходным налогом на всю жизнь нынешнего поколения».

Через пять дней после начала восстания сануситов на бывшей окраине Османской империи в европейской части Турции героический подвиг совершил британский летчик. Два самолета под управлением Ричарда Белла Дэвиса, в январе получившего ранение в атаке на Зебрюгге, и Г. Ф. Смайли вылетели бомбить железнодорожный узел Феррыжик у залива Энез. Турецкие зенитчики подбили самолет Смайли. Он совершил вынужденную посадку, не смог снова завести двигатель и вывел машину из строя. Дэвис, заметив это, посадил самолет неподалеку и, невзирая на приближавшихся турок, взял на борт Смайли и благополучно поднялся в воздух. За «исключительное летное мастерство, а также за проявленные доблесть и мужество» Дэвис был удостоен Креста Виктории.

Начиная с мая Черчилль, занимавший незначительный министерский пост, неустанно убеждал своих коллег по кабинету министров в возможности победы на Галлиполи при условии совершенствования планирования и проведения сухопутной операции в сочетании с атакой с моря. К его советам не прислушались. 4 ноября генерала Монро на Галлиполи сменил генерал Бердвуд. Монро перевели в Салоники, а его преемник был готов вновь штурмовать турецкие позиции. Но этому помешал Китченер, 11 ноября внезапно появившийся на Галлиполи и настаивавший на скорейшей эвакуации. В тот же день «внутренний кабинет» британского правительства был сокращен до Военного совета в количестве пяти человек. Черчилля в него не включили. Он немедленно вышел из состава правительства, отправился на Западный фронт в звании подполковника и принял командование батальоном.

27 ноября на Галлиполи разразилась жуткая гроза с градом и проливным дождем. Потоки воды буквально смывали в овраги все живое, утонули по крайней мере сто человек. Среди переживших этот ураган в Сувле был капитан К. Р. Эттли, который потом писал в своих воспоминаниях, что от сильного дождя «наши траншеи превратились во рвы, заполненные водой»[110]. Затем двое суток бушевала метель. Еще около ста человек замерзли насмерть или умерли от переохлаждения. Только в Сувле от переохлаждения пострадали 12 000 солдат. Особым мучением минусовые температуры были для австралийцев и индийцев. Единственным утешением стала гибель миллионов мух, роившихся на трупах: после метели они полностью исчезли.

Эвакуация становилась неизбежной, но оставался вопрос когда. 2 декабря, вернувшись в Лондон, Китченер спросил у командующих войсками на Галлиполи, возможно ли возобновление наступления, если в бухту Сувла будут переброшены четыре британские дивизии с Салоникского фронта (ранее проделавшие обратный путь). Генерал Бинг был настроен скептически. Он отметил, что причалы для высадки войск в Сувле неоднократно смывало штормами, дожди сделали местные дороги практически непроходимыми, а укрытий от непогоды не хватает даже для того контингента, который уже находится здесь. Таким образом, эвакуация снова вышла на первое место в повестке дня.

Тем временем в Месопотамии британцы не отказывались от планов возобновления наступления. 21 ноября генерал Таунсенд атаковал турецкие оборонительные позиции в Ктесифоне. Это должно было стать прелюдией к стремительному броску на Багдад, до которого оставалось 35 километров. Но удача, сопутствовавшая британцам в Басре, Курне, Амаре и Куте, отвернулась от них. Из 8500 английских и индийских солдат, атаковавших Ктесифон, более половины были убиты или ранены. Турки, оборонявшие город, потеряли вдвое больше людей, но действовали без паники и не бросились в бегство, как в предыдущих боях, а удержали свои позиции и даже контратаковали. Британцы, удалившиеся от моря более чем на 600 километров, не могли рассчитывать ни на какое подкрепление, а турки получили его из Багдада, который был всего в нескольких часах пути.

Зайдя столь далеко, британцы были вынуждены отступить. Унизительный переход обратно в Кут начался 25 ноября. Оставшиеся в живых были измождены и деморализованы. В неподходящих для транспортировки раненых условиях каждый километр был мучительным. Вскоре после начала отхода турецкая артиллерия смогла вывести из строя речную флотилию, и британцы, передвигавшиеся пешком вдоль реки, постоянно находились под угрозой нападения. Из Кута в Басру раненых отправили по реке. Арабские разбойники с обоих берегов обстреливали суда, в результате чего были убиты многие беспомощные раненые, лежавшие на палубах.

В Куте велись все необходимые приготовления к отражению вероятной атаки турок. Стало известно, что противник выдвигает подкрепление в количестве 30 000 человек под командованием немецкого фельдмаршала фон дер Гольца. Британия, до сей поры уверенная в неизбежности взятия Багдада, неожиданно узнала о том, что одна из ее армий отрезана и попала в капкан, как армия Гордона в Хартуме три десятилетия назад. Военный кабинет в Лондоне рекомендовал генералу Таунсенду оставить Кут и спускаться вниз по реке. Он ответил, что город уже в осаде.

Зима в окопах Западного фронта с ее холодом и сыростью стала для армии настоящей чумой. 36-летний Раймонд Асквит, сын британского премьер-министра и сам член парламента, 19 ноября написал другу о еще одной «неприятной особенности» повседневной жизни в траншеях – «несметных полчищах крыс, которые грызут трупы, а потом бегают по лицам, издавая гнусные звуки». Сын премьер-министра добавил: «В последнее время среди трупов стали гнездиться и кошки, но мне кажется, крысы их победят. Впрочем, как и любая война, это будет война на взаимное уничтожение».

27 ноября в Лондоне собрались пацифисты со всей страны, чтобы учредить Антимобилизационное братство, целью которого являлся отказ от военной службы в любом ее виде. Многие их них были квакерами. Председатель братства Клиффорд Аллен заявил, что их всех объединяет «вера в святость человеческой жизни». 4 декабря Генри Форд отправил через Атлантику «корабль мира» «Оскар II», на борту которого были ведущие американские журналисты и деятельницы женского движения, с наказом: «Вытащить мальчиков из окопов и вернуть их домой к Рождеству».

В том же месяце в Берлине один известный банкир говорил американскому послу Джеймсу У. Джерарду, что «немцев тошнит от войны; Крупп и ему подобные промышленники наживают огромные состояния и затягивают войну, настаивая на аннексии Бельгии». Прусские землевладельцы тоже заинтересованы в продолжении войны, объяснял банкир послу, потому что «получают в четыре-пять раз больше денег за свою продукцию, а всю работу выполняют военнопленные».

Вне театров военных действий самая суровая судьба постигла армян. В декабре 25-летняя еврейка Сара Ааронсон, отправившаяся из Константинополя домой, в Палестину, проезжала по Таврским горам в направлении Алеппо. Ее биограф записала: «Она видела стервятников, кружащих над трупами детей, лежавших на обочинах. Она видела человеческие существа, ползущие, изувеченные, голодные, вымаливающие кусок хлеба. Время от времени она проезжала мимо солдат, которые кнутами и прикладами винтовок гнали перед собой целые семьи – мужчин, женщин и детей в слезах и мольбах. Это были армяне, изгоняемые в пустыню, из которой не было возврата»[111].

Вторая военная зима оказывала свое влияние на все театры боевых действий. Однако на Восточном фронте морозная погода (минус 14 градусов) не помешала девяти сотням казаков отправиться в трехдневный переход протяженностью 40 километров через Припятские болота, чтобы захватить штаб немецкой дивизии. 28 ноября они взяли в плен 80 штабистов, в том числе дивизионного генерала, который впоследствии застрелился. Линия фронта на востоке стабилизировалась. Немцы продвинулись на восток до Двинска и Вильны, австрийцы отбили Броды и Черновцы. Вся российская Польша была оккупирована немцами. Чтобы прокормить население оккупированных территорий, 2 декабря немцы начали переговоры с американским дипломатом доктором Фрэнком Келлогом.

В Дарданеллах новый командующий британским флотом адмирал Уэстер Уэмисс доказывал, что новое наступление силами одного флота, подобное тому, что было предпринято 18 марта, в состоянии открыть проливы и удержать их в руках союзников. В двух телеграммах в Лондон он обрисовал свой план и выразил уверенность в успехе операции. Предложение было отвергнуто. Вместо этого на него возложили обязанность обеспечить всю морскую составляющую тотальной эвакуации войск с Галлипольского полуострова. 8 декабря началась эвакуация войск из Анзака и Сувлы. В Сувле капитан Эттли командовал арьергардом, обеспечивавшим безопасность периметра прибрежной зоны эвакуации. За двенадцать дней берег покинуло 83 048 солдат, 4695 лошадей и мулов, 1718 единиц транспорта и 186 тяжелых орудий. Так завершились годичные усилия овладеть Константинополем с моря и нанести поражение Турции, продемонстрировав в Мраморном море подавляющую мощь британского флота. Оставалось лишь эвакуировать войска с мыса Геллес.

Турецкие победы конца 1915 г. не ограничились Галлиполи. В Месопотамии, на одной из самых южных окраин Османской империи, 80-тысячная группировка турецких войск организовала осаду Кута, в котором находились 25 000 британских и индийских войск. Осада началась 5 декабря. Защитники города продержались 147 суток, тщетно ожидая подхода подкрепления из Басры. Однако войска, идущие к ним на выручку, сами подвергались постоянным нападениям противника. В сражении у города Шейх-Саад они потеряли более 4000 убитыми и ранеными. Медицинское обеспечение было настолько плохо организовано, что даже спустя одиннадцать дней после сражения прибывшие на подмогу индийские медицинские части обнаружили две сотни раненых британцев и восемь сотен индийцев, лежащих под открытым небом, в грязи, без укрытия. Им даже не могли поменять бинты.

Неудача в Месопотамии не ослабила стремление англичан подорвать позиции Центральных держав и добиться существенных территориальных приобретений, нанеся поражение Османской империи. На кону стояли различные национальные интересы. Как писал родившийся в России еврейский националист Владимир Жаботинский, когда исход войны был еще совершенно неясен, «единственный театр, где можно представить нанесение «решающего удара», – это азиатская часть Турции. На этом театре военные действия, кажется, сохраняют прежний характер: меньшее количество людей и средств, менее высокая цена победы и несравненно более быстрые территориальные приобретения в случае победы. Эту истину не могут затмить неудачи в Дарданеллах и Куте: причины печальных результатов Дарданелльской и Месопотамской кампаний достаточно известны, и эти результаты не доказывают ничего, кроме опасности небрежного или нерешительного ведения войны».

Соображения Жаботинского о важности победы в Азии оправдались и были востребованы только на самой последней стадии войны, когда до тех пор обширные закрытые территории Османской империи оказались доступны для раздела сфер влияния. Перспективы победы союзников на Галлиполи подогревали надежды не только евреев, но и арабов. 14 июля, когда исход противостояния еще был неясен, шериф Мекки Хусейн направил британским властям в Каире записку с требованием признания Британией «независимости арабских стран». Если этого не произойдет в течение тридцати дней, предупредил он, арабы «оставляют за собой полную свободу действий»: это была слегка завуалированная угроза бросить свои ресурсы в поддержку турок.

Требование шерифа Хусейна пришло в Каир после второй десантной операции на Галлиполи. 21 августа турецкий губернатор Сирии Джемаль-паша повесил одиннадцать арабских активистов, но и это не склонило Британию к поддержке арабских чаяний. Один из казненных, Абд аль-Карим аль-Халил, намеревался поднять антитурецкое восстание на Восточном побережье Средиземного моря между Бейрутом и Сайдой, которое могло бы расчистить путь для десанта союзников с целью перерезать турецкие коммуникации с Газой, Синайским полуостровом и Суэцким каналом.

Реакция Британии на требование Хусейна о предоставлении независимости оказалась весьма циничной. «Я лично рекомендовал бы включить в благочестивые стремления Хусейна к идеалу Арабского Союза, – заметил генерал-губернатор Судана сэр Реджинальд Вингейт, – какие-нибудь гарантии того, что он твердо останется на нашей стороне до тех пор, пока успех в Дарданеллах не позволит нам более авторитетно выразить наше мнение».

В то время как британцы надеялись добиться успеха на Галлиполи, из турецких войск, расположенных на полуострове, дезертировал арабский штабной офицер Мухаммед Шариф аль-Фарух и перешел на сторону англичан. Тем, кто его допрашивал, он сообщил, что является потомком пророка и хочет попасть в священный город Мекку для встречи с шерифом Хусейном. Его морем доставили в Каир. 11 октября его допросил полковник Гилберт Клейтон из Арабского бюро. Перебежчик признался, что является членом тайного Общества молодых арабов, оппозиционного турецкому господству. По его словам, лидеры общества в Сирии и Месопотамии хотят сотрудничать с британцами в обмен на независимость арабов.

Аль-Фарух заявил, что турки и немцы готовы удовлетворить территориальные требования арабов. Это было неправдой, но Клейтон и его коллеги в Каире не имели возможности проверить его утверждение. В день допроса аль-Фаруха против союзников выступила Болгария. Перспектива включения болгарских частей в боевые действия на Галлипольском полуострове резко и внезапно обострила ситуацию. Аль-Фарух сказал Клейтону, что если Британия немедленно выступит в поддержку независимости арабов с конкретными территориальными условиями, то в Сирии, Месопотамии и Палестине сразу же начнутся антитурецкие восстания. На следующий день, 12 октября, Клейтон отправил телеграмму в Министерство иностранных дел Британии с предложением принять условия, выдвинутые аль-Фарухом. Отказ от этого предложения, предупреждал Клейтон, «однозначно бросит партию молодых арабов в руки врага». Арабская «машина» во всей Османской империи моментально настроится против интересов союзников.

Аргументы Клейтона возымели действие: через одиннадцать дней после его телеграммы британское правительство объявило о поддержке арабской независимости, чего так тщетно добивался ранее шериф Хусейн. Сэр Генри Макмэхон направил Хусейну письмо, в котором говорилось, что Британия согласна «признать и поддерживать независимость арабов в границах территорий, предложенных шерифом Мекки». Речь шла о Месопотамии и большей части Сирии. По настоянию Макмэхона сюда не должны были входить «части Сирии, лежащие к западу от Дамаска, Хамы, Хомса и Алеппо». Вопрос о включении Палестины должен был стать предметом дальнейших обсуждений, поскольку он не был упомянут в переписке. Через шесть лет Макмэхон в письме в Министерство по делам колоний пояснял: «У меня было твердое намерение не включать Палестину и северное побережье Сирии».

5 декабря началась осада Кута. 7 декабря британский кабинет министров принял решение начать эвакуацию из Сувлы и Анзака, но мыс Геллес пока не трогать. Через неделю Макмэхон написал еще одно письмо Хусейну, в котором проинформировал его, что вопрос о включении Алеппо и Бейрута в будущие независимые арабские территории должен решаться с французами. Что касается роли, которую арабы должны сыграть в будущем, «самое главное», написал Макмэхон, чтобы «вы не жалели усилий по включению всего арабского народа в наше общее дело и настойчиво требовали ни в коем случае не оказывать поддержки нашим врагам. От успеха этих усилий и степени активности действий, которые могут предпринять арабы в поддержку нашего дела, будет зависеть прочность и долговечность нашего соглашения, когда для этого придет время».

Британцы не смогли одержать победу ни на Галлиполи, ни в Месопотамии. Эти неудачи в дальнейшем удерживали их от проведения военных кампаний в столь отдаленных регионах, и планы арабского восстания против турок, которое могло бы стать неотъемлемой частью военной стратегии союзников, были перенесены на неопределенное будущее. Арабы в 1916 г., подобно итальянцам и болгарам в 1915 г., прежде чем ввязываться в бой, хотели иметь определенные гарантии победы и, соответственно, собственных территориальных приобретений. Британия тяжело переживала неудачи 1915 г., и Галлиполи с Месопотамией стали для нее наиболее удручающими. 20 декабря, выступая в палате общин, Ллойд Джордж так выразил эти чувства: «Слишком поздно выдвинулись туда, слишком поздно прибыли сюда. Слишком поздно приняли решение, слишком поздно предприняли какие-то действия, слишком поздно начали готовиться! В этой войне насмешливый призрак по имени «слишком поздно» буквально преследует по пятам все действия союзников, и, пока мы не начнем действовать быстрее, проклятье будет висеть над нашим святым делом, за которое уже пролито столько крови наших доблестных воинов».

1915 г. подходил к концу, и всем уже было ясно, что война, которую собирались закончить к Рождеству 1914 г., не закончится и к Рождеству 1915-го. Однако британское правительство не хотело продолжать боевые действия на Балканах. 4 декабря на конференции в Кале британская делегация во главе с Асквитом настаивала на отводе сил союзников из Салоник. Теперь, когда Сербия потерпела поражение, не было смысла держать их там. Французы согласились с этой логикой. Но через два дня, на новой конференции союзников в Шантийи, представители России, Италии и Сербии убедили французов сохранить Салоникский фронт. Ради этого царь лично прислал телеграмму Асквиту с выражением сожаления о решении, принятом в Кале. Через несколько дней, когда Китченер и Грей вернулись во Францию и согласились, что Салоникский фронт останется на своем месте, Китченер проинформировал своих коллег, что «хорошие отношения восстановлены».

В Шантийи прорабатывались планы победы союзников на Западном фронте в 1916 г. Жоффр заручился согласием британцев участвовать в совместной англо-французской наступательной операции летом 1916 г. Она должна была начаться севернее и южнее Соммы на полосе фронта шириной 65 километров. «Блестящие тактические результаты» кампаний 1915 г. в Шампани и Артуа, по словам Жоффра, должны быть повторены и превзойдены. Германия, как сообщали ему его эксперты, испытывает нехватку ресурсов. С «новыми армиями» Китченера, с достаточным количеством орудий для подавляющей артподготовки и достаточным количеством боеприпасов для стабильного наступления битва на Сомме может оказаться решающей в ходе войны.

19 декабря сэр Дуглас Хейг сменил сэра Джона Френча на посту главнокомандующего британской армией во Франции. В тот день, ставший роковым для миллионов людей, он с раздражением писал в дневнике о судьбе своей телеграммы, в полдень отправленной Военному кабинету. Хейг хотел выяснить, кто стал его преемником на посту командующего 1-й армией. «До 11 вечера никакого ответа не поступило. Потом из Англии прибыл сэр У. Робертсон и телефонировал мне из Сент-Омера, что премьер-министр и лорд К. отбыли из Лондона на уик-энд и до понедельника ничего решено не будет! И это во время войны!»

В тот день на Ипрском выступе немцы применили против британских частей газ фосген, в десять раз более ядовитый, чем хлор. Они надеялись посеять панику и спровоцировать массовое отступление. Однако британцы, впервые столкнувшиеся с новым оружием в апреле, уже прошли подготовку против химических атак и имели противогазы. Тем не менее тысяча солдат отравились и сто двадцать погибли. В тот день дул сильный ветер. Ядовитые облака пронесло над британскими позициями дальше на юг, и из-за изгиба линии фронта часть попала в немецкие траншеи на хребте Витсхете.

Паники, на которую надеялись немцы, не произошло, и британская линия обороны выстояла. В Лондоне Вера Бриттен получила написанную карандашом записку от своего жениха Роланда Лейтона, служившего на Западном фронте: «Буду дома в увольнении с 24 по 31 декабря. Высажусь на Рождество. Р.». Она с волнением строила планы о возможности за это короткое время сыграть свадьбу и даже зачать ребенка, «кровинку Роланда, его частицу, которая будет напоминать о нем, если его не станет». Она прождала его весь первый день Рождества, затем легла спать с уверенностью, что завтра он уже будет рядом. «На следующее утро я как раз заканчивала одеваться и доделывала голубенькую крепдешиновую блузку, когда принесли долгожданную записку о том, что меня зовут к телефону. Уверенная, что наконец-то услышу голос, которого ждала двадцать четыре часа, я радостно ринулась по коридору… Но это был не Роланд, и сообщили мне не о том, что утром он будет дома, а о том, что 23 декабря он скончался от ран в полевом госпитале».

Роланд Лейтон погиб не в пылу сражений. Как у очень многих в эту войну, его судьба решилась вдали от массовой бойни и столкновения армий. Его взвод занимал участок траншей, колючая проволока перед которым была в скверном состоянии и нуждалась в ремонте. Он отправился осмотреть место, куда требовалось направить ремонтную команду. Ему следовало идти по ходу сообщения, но он оказался залит водой, и он пошел по незаметному проходу через брешь в ограждениях. Занимавшее ранее этот участок подразделение не предупредило сменщиков, что ход сообщения затоплен и что немцы время от времени простреливают из пулемета проход через брешь. Как только Лейтон приблизился, немецкий пулеметчик открыл огонь и ранил его в живот. Два человека, рискуя жизнью, затащили его обратно в траншею. Операция, сделанная на следующий день, не помогла. Одна пуля попала в основание позвоночника. Как позже написала его невеста, в ту ночь «рекордсмен Аппингема по количеству завоеванных призов, вся натура которого готовила его к захватывающей драме Великой битвы, скончался на больничной койке»[112].

На Западном фронте к концу 1915 г. условия окопной войны были ужасающими. Военный корреспондент Филип Джиббс описал их в опубликованной сразу после войны книге «Реалии войны» (Realities of War). «Наши солдаты никогда не просыхали, – писал он. – Они находились промокшими в траншеях и промокшими в блиндажах. Они спали в сырой одежде, в ботинках, полных воды, пили чай вперемешку с дождем и ели консервы пополам с глиной, но относились ко всему с философией «терпи и улыбайся» и смеялись, и я слышал их смех в этих местах, в паузах между разрывами снарядов». Едва успевали осушить траншеи после одного ливня, как другой сводил на нет всю работу, и «брустверы оползали, и вода снова заливала траншеи; пространство было уязвимо для немецкой артиллерии, и не оставалось укрытия от шрапнели, которая смешивалась с каплями дождя и грязью, падающей с неба от разрывов снарядов».

В ноябре шли столь интенсивные дожди, что во многих траншеях вода стояла по колено, а то и по пояс. Джиббс вспоминал, как на одном участке фронта «немцы, плюнув на все из-за кошмарных условий, вылезали на осклизлые брустверы своих окопов, устраивались просушить обувь и кричали: «Не стреляйте! Не стреляйте!» Наши солдаты не стали стрелять. Они тоже усаживались на брустверы сушить обувь и посмеивались над серыми муравьями напротив – до тех пор, пока об этих инцидентах не стало известно высокому начальству, которое грелось у хорошего огня под надежными крышами, и не поступил строжайший приказ прекратить эти «братания». Любого немца, который благодаря оползшим брустверам появлялся в поле зрения, следовало убить. Условия были равными для обеих сторон, как всегда в окопной войне, но Генеральный штаб посчитал оскорблением собственного достоинства такое неприличие, как нежелание британцев и немцев убивать друг друга. Кое-кто подчинился приказу, и, когда очередной немец вылезал из окопа и кричал «не стреляйте», ему пуляли в голову. Другие внезапно оказывались крайне близорукими… Немцы время от времени подползали к нашим траншеям и жалобно просили взять их в плен».

Этой зимой произошел один эпизод, о котором стало известно по всему Западному фронту. Джиббс рассказывал, как над одним из брустверов немецких окопов «появилась доска, на которой крупными буквами было написано: «Англичане дураки». Один сержант заметил: «Не дурее других», и через пару минут огнем из винтовок доску разнесли в щепки. После этого появилась новая доска с надписью: «Французы дураки». Верность нашим союзникам привела к уничтожению и этой доски. Затем немцы подняли третью доску: «Все мы дураки. Пошли по домам!» Эту доску тоже расстреляли, но сообщение вызвало смех, и солдаты начали задумываться: «В этих словах есть доля истины. Почему это должно продолжаться? Кому это нужно? Пусть старики, которые затеяли эту войну, приедут в Хохе и дерутся между собой. Солдатам нечего делить. Мы все хотим домой, к нашим женам и нашей работе». Но ни одна из сторон не была готова первой «разойтись по домам». Каждая оказалась в западне – в дьявольской западне, из которой не было выхода».

В своей книге Джиббс так описывает эту «дьявольскую западню»: «Верность своей стране, дисциплина под страхом смертной казни, заклинания традициями, подчинение законам войны или правящим классам, вся моральная и духовная пропаганда, распространяемая священниками, газетами, генералами, штабными офицерами, стариками на родине, экзальтированными женщинами, фуриями в женском обличье, простая и глубокая любовь к Англии и Германии, мужская гордость и страх прослыть трусами – тысячи различных мыслимых и немыслимых причин не позволяли солдатам обеих сторон вырваться из паутины судьбы, в которой они запутались, восстать против взаимной непрекращающейся кровавой бойни и вылезти из окопов с криками: «Мы все дураки… Пошли по домам!»

Особым источником страданий в ту зиму, наряду со вшами и крысами, стал синдром «траншейных стоп». «Солдаты днями и ночами стояли в жидкой грязи в армейских ботинках или в обмотках, абсолютно не чувствуя ног, – пишет Джиббс. – Холодные и мокрые ступни распухали, теряли чувствительность, а затем начинали пылать, как будто до них дотронулись раскаленной кочергой. Когда наступала «смена», многие оказывались способны покинуть траншеи только ползком или на спинах своих более крепких товарищей. На протяжении зимы я видел сотни таких солдат, а затем и тысячи». Батальоны теряли на передовой больше людей из-за «траншейных стоп», чем из-за ранений. «Бригадиры и дивизионные генералы были угрюмы и проклинали новое бедствие, постигшее их людей. Кто-то говорил, что все дело тут в проклятой небрежности, другие считали, что речь идет о симуляции, поскольку уже участились случаи самострелов, когда солдаты стреляли себе в пальцы на руках и ногах, чтобы выбраться из траншей. Но парни с искалеченными, обмотанными ватой ногами, которых на спине тащили в санитарные поезда на запасных путях в Реми у Поперинге, не походили на симулянтов. Боль была такая, словно к ногам им привязали по вязанке горящего хвороста. В одном из батальонов 49-й (Уэст-ридингской) пехотной дивизии зимой 1915 г. зафиксировали более 400 подобных случаев».

Со временем с «траншейными стопами» научились бороться, два-три раза в день растирая их маслом. Но недуг нанес тяжелый удар по боеспособности войск. Однако, как писал Джиббс, «все эти несчастья не могли подорвать боевой дух солдат».

Рождественское братание, совершенно спонтанно возникшее в 1914 г., в 1915-м не могло повториться. «Ничего подобного на вверенном вам участке фронта в этом году не должно произойти, – поступило указание в одну британскую пехотную дивизию за пять дней до начала рождественских праздников. – Артиллерия с рассвета должна вести методичный огонь по вражеским позициям, и, как обычно, следует использовать любую возможность нанести урон обнаруживающему себя противнику».

В основном этим приказам подчинялись. Историк Лин Макдональд описывала, как «в траншеях рядом с Плугстертским лесом восхитительный голос, развлекавший сидящих в траншеях по обе стороны фронта фрагментами из «Травиаты», внезапно оборвался посередине арии, словно захлопнули дверь». Близ Вюльвергема немцы в канун Рождества выставили на бруствере окопа передовой линии елку, украшенную свечами. «Несколько мгновений огоньки неуверенно мерцали в темноте, после чего британский офицер приказал открыть беглый огонь, и «томми» их погасили»[113].

День Рождества не отличался от прочих. «Пятью залпами мы пожелали немцам доброго утра и периодически стреляли весь день, – записал артиллерист капрал Д. А. Панкхерст. – Таков был приказ. Некоторые батареи выпустили по три сотни снарядов. Это рождественский подарок фрицам, говорили они. Но я уверен, что это придумали нарочно, чтобы не допустить братания». Артиллерийская и винтовочная стрельба продолжалась весь день. Младший лейтенант У. Кашинг стал свидетелем гибели рядового из своего батальона. Осколок снаряда перебил ему бедренную вену. «Санитары-носильщики пытались бороться с этой смертельной раной и наложили жгут, – записал Кашинг, – но бедняге от этого стало только хуже, и военный врач сказал нам по телефону, чтобы жгут сняли и дали ему спокойно умереть». Военврач, безусловно, «подверг бы риску свою жизнь, попытавшись пробраться к нам по открытой местности, а ходов сообщения уже не осталось, поэтому начальство приказало ему остаться при штабе батальона. И это было правильно. Мы не имели права потерять военного врача ради бесплодной попытки спасти одну жизнь. Да и все равно бы он, скорее всего, не успел вовремя».

Так на Рождество погиб рядовой У. Г. Уилкерсон. Его похоронили на кладбище Нью-Айриш-Фарм в Сен-Жане, неподалеку от Ипра. Когда в конце войны кладбище приводили в порядок, могилу найти не удалось, поэтому его имя увековечено на мемориальном надгробии с надписью: «Похоронен на этом кладбище». Рядом с ним покоятся останки еще 4500 солдат[114]. На Галлипольском полуострове, где в ближайшие недели должна была начаться эвакуация войск с мыса Геллес, на Рождество от огня турецких артиллеристов и снайперов также продолжали гибнуть солдаты. Среди погибших в тот день был 29-летний капитан Корпуса медицинской службы британской армии Арнольд Томпсон, который за восемь месяцев до этого закончил Новый колледж в Оксфорде[115].

На Восточном фронте Центральные державы не сомневались в своем превосходстве. В Галиции двухнедельное наступление русских войск при поддержке тысячи артиллерийских орудий, на каждое из которых приходилось до тысячи снарядов, не смогло преодолеть линию обороны австрийцев и 27 декабря было остановлено. 6000 русских солдат оказались в плену. В этот день британский кабинет министров решил начать эвакуацию с мыса Геллес и положить конец присутствию войск Антанты на Галлипольском полуострове.

В конце 1915 г. Центральные державы переживали подъем. Сербию полностью оккупировали австрийцы и болгары. Русскую Польшу и Бельгию контролировали немцы. Подводный флот продолжал успешно топить корабли союзников, нанося им существенный урон. Германия, планировавшая одержать победу в 1916 г., собиралась начать неограниченную подводную войну и наступление на французские силы, защищающие Верден и кольцо его фортов. Целью этого наступления было истощение французской армии и кардинальное сокращение ее численности. Генерал Фалькенхайн надеялся, что наступление под Верденом станет «поворотным пунктом» и позволит лишить французов всякой воли к сопротивлению. «Открыв им глаза на то, что в военном смысле им не на что больше надеяться, – написал он 15 декабря кайзеру, – мы достигнем этого поворотного пункта и выбьем из рук Англии ее лучший меч». Если французы готовы защищать Верден до последнего, а Фалькенхайн был в этом уверен, то армия Франции «окажется обескровлена», и не будет иметь значения, овладеют в итоге немцы Верденом или нет.

«История не знала, – написал историк Алистер Хорн, – ни одного великого полководца или стратега, который намеревался одержать победу над врагом, постепенно изматывая его. Сама эта чудовищная и отвратительная идея могла зародиться в недрах этой Великой войны и стать характерной чертой именно в силу бессердечия ее вождей, считающих человеческие жизни не более чем песчинками». В своей истории битвы при Вердене Хорн приводит два комментария, демонстрирующие отношение командования к человеческим потерям. Один из них принадлежит сыну Хейга. По его словам, британский главнокомандующий «считал своим долгом воздерживаться от посещения военно-полевых госпиталей, потому что ему от этого становилось физически плохо». Второй комментарий принадлежит Жоффру, который после того, как ему пришлось вручить медаль потерявшему зрение солдату, сказал офицерам своего штаба: «Больше не устраивайте мне подобных спектаклей… Иначе у меня не хватит смелости в следующий раз отдать приказ к атаке»[116].

Выдвигая свои доводы в пользу наступления под Верденом, генерал Фалькенхайн скептически оценивал возможность вмешательства России для облегчения положения Франции или ее опасность для Германии. «Даже если мы не можем рассчитывать на революцию в крупном масштабе, – 15 ноября в докладной записке пояснял он кайзеру, – можно вполне быть уверенным, что спустя относительно короткое время внутренние проблемы России вынудят ее пойти на уступки». Для подрыва России изнутри власти в Берлине передали русскому большевику еврейского происхождения Александру Гельфанду миллион рублей на распространение в стране антивоенной пропаганды. Деньги были выделены после того, как посол Германии в Дании убедил Берлин, что только революция вынудит Россию выйти из Антанты и что у большевиков есть силы подорвать авторитет как царя, так и русских генералов.

1915 г. завершился так же, как и начался: катастрофой на море. 30 декабря в Северном море произошел непроизвольный взрыв на борту британского крейсера «Натал». Погибли 304 человека. В этот же день в восточной части Средиземного моря немецкая подводная лодка без предупреждения торпедировала лайнер «Персия», принадлежавший британской Восточно-Пиренейской пароходной компании. Утонули 334 пассажира, в том числе консул Соединенных Штатов в Адене и еще один американский гражданин. Через три дня после этой катастрофы американский дипломат Джон Кулидж, находившийся в Париже, саркастически заметил в дневнике: «На борту был американский консул, направлявшийся на службу в Аден. Возможно, это подтолкнет мистера Лансинга купить пачку бумаги и приняться за работу». Он был прав: американский нейтралитет оставался незыблемым фактором в этой войне. Роберт Лансинг, госсекретарь США, заявил официальный протест, но этим и ограничился.

29 декабря в Париже Национальная ассамблея приняла закон, согласно которому земля, на которой располагались британские военные кладбища во Франции, отныне считалась «безвозмездным подарком французского народа для вечного упокоения тех, кто там похоронен». Кладбища по-прежнему находятся там, где создавались восемьдесят лет назад: более 2000 кладбищ, за которыми следит около 500 садовников. Уже во время войны закон определил будущее ее наиболее значительных памятников.

За двенадцать месяцев боев линия противостояния на Западном фронте совершенно не изменилась. Немцы, захватившие и оккупировавшие бельгийские и французские территории, непоколебимо стояли на ней вдали от собственных границ. Несколько французских деревень в ходе сражений подверглись таким разрушениям, что их даже не стали восстанавливать. Две такие деревни находятся к северу от Сен-Миеля – Реньевиль и Ременовиль, в апреле отбитые у немцев. На въезде в эти деревни сейчас стоят знаки «Village détruit» – «Деревня разрушена». Но противостояние приняло такой характер, что британцы считали своей большой победой уже то, что не оставили Ипрский выступ. Сам город, регулярно обстреливаемый немцами, лежал в руинах, но и из этого удалось извлечь определенную выгоду.

«Только методичные и дотошные боши могли довести город таких размеров до такого состояния, – отмечал Иэн Хей, солдат и один из самых популярных английских авторов, пишущих о войне. – Но обратите внимание на главное: мы внутри, а боши снаружи! Огражденный мощным полумесяцем обычных траншей, в которых – невероятно бесстрастные защитники, Ипр по-прежнему вздымает к небу свои несломленные персты – разбитый, молчаливый, но нерушимо спокойный. И все это благодаря упрямству скучного и несообразительного народа, который просто хранит веру и готов постоять за друзей».

Хей говорит читателям, что из этого нужно извлечь один урок: «Такой склад ума непостижим для бошей, и тем лучше для нас». Можно стоять на «недавно завоеванных высотах», таких как хребты Витсхете, Месен, Вими и Монши, и оглядываться назад «не только с этих высот, но и с определенной моральной высоты, на успешно пройденные территории, в сотый раз поражаясь не тому, насколько это хорошо или плохо сделано, а тому, что это вообще было сделано». Чувство морального превосходства неведомо людям, «хмуро и с содроганием» ждущим «бед, которые сулит им новый день». Впрочем, о «бедах» Хей старался не упоминать. Смерть в его повествовании – это «счастливая загробная жизнь».

К концу 1915 г. стало ясно, что неприятие войны за полгода заметно усилилось. «Война уже не вызывает у нас никакого восторга, – писал Хей. – Мы видели ее лицом к лицу. Теперь наша единственная цель – добиться от наших самых стойких последователей необходимого уровня эффективности и неуклонно поддерживать этот уровень до полной победы и прочного мира». Опытный писатель еще мог использовать слова «эффективность», «уровень» и «победа». Не менее опытные солдаты могли пользоваться другим словарем и видеть иные перспективы. Возвращаясь на Западный фронт из рождественского отпуска, солдаты на вокзале Виктории пели такие куплеты:

О Боже мой, о Боже мой,
Я жить хочу, хочу домой.
В траншеи не желаю возвращаться,
Где пули свистят и пушки гремят,
Где нужно опять сражаться,
Где брат в меня стреляет мой.
Я жить хочу, хочу домой.

### Глава 12
«Эта война закончится в Вердене»

##### Январь – апрель 1916 г.

Военные успехи Центральных держав в начале 1916 г. начали отражаться на судьбе национальных меньшинств Австро-Венгрии. В январе в Богемии единственным официальным языком стал немецкий. На улицах Праги полиция, заслышав чешскую речь, применяла дубинки. Но в Вене лица, ответственные за принятие политических решений, сознавали огромные проблемы, порождаемые войной, особенно на фоне упорства, с которым продолжала вести боевые действия Россия, несмотря на все свои неудачи. «Об уничтожении русской военной машины не может быть и речи, – написал 4 января генерал Конрад графу Иштвану Тисе. – Англию победить невозможно. Мир должен быть заключен в кратчайшие сроки, иначе мы непоправимо ослабнем, если не исчезнем окончательно».

Среди всех участников войны только в Британии, Австралии и Канаде армии состояли исключительно из добровольцев. В тот день, когда Конрад сделал свое предупреждение, Британия имела под ружьем 2 675 149 человек, и все они были добровольцами. Канада с начала войны набрала в армию 150 000 человек и направила четыре дивизии на Западный фронт. Однако премьер-министр Канады сэр Роберт Борден, посетив Британию и получив определенное представление о масштабности задач, 1 января в новогоднем обращении к канадскому народу призвал еще полмиллиона мужчин вступить в армию. Население Канады в то время составляло восемь миллионов человек.

Британия склонялась к введению воинской повинности, что позволило бы увеличить армию на два миллиона человек. 5 января премьер-министр Асквит представил в палате общин первый проект билля о воинской повинности. Тогда же у его недавнего коллеги Уинстона Черчилля шли первые дни пребывания на Западном фронте в качестве командира батальона. 17 января его вызвали в городок Азбрук послушать отчет его друга полковника Тома Холланда о сражении при Лосе. Этот эпизод он обрисовал позже в письме жене Клементине: «Здание театра было полно генералов и офицеров… Мне даже не нашлось места, пришлось стоять за кулисами на сцене. Том говорил очень хорошо, но говорил он о безнадежном провале, о высочайшем героизме, растраченном впустую, и о великолепных шотландских частях, уничтоженных напрочь… даже без призрачных шансов на успех. Одна эта шотландская дивизия из 10 000 человек потеряла 6000 убитыми и ранеными. Увы, увы. Впоследствии задали вопрос, какие выводы можно сделать из этого доклада. Я едва сдержался, чтобы не сказать: «больше никогда такого не делать». Но они сделают – я в этом не сомневаюсь».

Выдвинувшись со своим батальоном на передовую в районе деревни Плугстерт, Черчилль делил со своими подчиненными все опасности войны. Однажды утром, когда он направлялся в траншеи на передовую, снаряд попал в подвал разрушенного женского монастыря, мимо которого он проходил. «Фонтан кирпичных обломков взметнулся в воздух, – написал он жене, – я внимательно следил за ним с расстояния в пятьдесят метров, пытаясь понять, не заденут ли они меня. И вдруг увидел, почти одновременно со взрывом, пять или шесть несущихся на меня черных штуковин. Ты представляешь скорость мысли. Так вот, прежде чем я успел подумать, что это осколки, сообразить, что они не могут иметь отношения к этому взрыву или принять какое-то решение, я увидел, что это просто испуганные птицы!»

Черчилль провел на Западном фронте полгода. Несколько раз он чудом не погиб от немецких снарядов. Однажды, когда он находился на запасных позициях, снаряд попал в его спальню, влетел в подвал, где ночевали его солдаты, но не взорвался. В другой раз, идя в траншеи, он наблюдал за тем, как немецкая артиллерия систематично вела огонь по передовой. Снаряды ложились все ближе. «Можно было даже рассчитать, куда упадет следующий, – через три дня написал он жене. – Тропа к траншеям проходила мимо разрушенного монастыря, и я сказал: «Следующий попадет в здание». Разумеется, когда мы поравнялись с ним, со скрипом и свистом прилетел снаряд, послышался оглушительный грохот, взлетели вверх кирпичи, поднялось облако пыли, из всех укромных уголков и укрытий стали выскакивать солдаты. Я никуда не стал прыгать. Даже пульс остался ровным. Я не реагирую на шум, как делают некоторые смельчаки. Но я почувствовал: еще двадцать метров левее, и больше не пришлось бы распутывать всякие узлы, о чем-то беспокоиться, сталкиваться с ненавистью и несправедливостью… удачное завершение пестрой жизни, последний подарок – неоцененный – неблагодарной стране и урон для военной мощи Британии, который никто не будет в состоянии понять, измерить или оплакать».

К концу 1915 г. Австрия окончательно покорила Сербию. 8 января 1916 г. открылся новый театр военных действий: 45 000 австрийских войск и 5000 боснийских мусульман напали на Черногорию, соседку и союзницу Сербии. Кампания началась с артиллерийской подготовки, в которой было задействовано 500 орудий. Одновременно Черногория подверглась ударам с моря и с воздуха. Через сорок восемь часов черногорцы были вынуждены оставить гору Ловчен высотой 1478 метров – «Гибралтар на Адриатике» – и отступить к столице страны Цетинье. 11 января Цетинье пала. Спустя шесть дней Черногория капитулировала. «С маленькой Черногорией все кончено, – записал 16 января в дневнике американский дипломат Джон Кулидж. – Когда случилось несчастье, никто не пришел ей на помощь, и ей пришлось сдаться». Эта война длилась девять дней. Войска черногорцев, которым удалось бежать, присоединились к сербским беженцам на острове Корфу.

Австрийцы не могли знать, что в тот день, когда они напали на Черногорию, последние британские войска оставили мыс Геллес на Галлипольском полуострове. За одиннадцать дней без потерь были эвакуированы 35 268 человек. В последней попытке насолить туркам они оставили мины-ловушки, минные поля, чучела часовых и винтовки с «часовым механизмом». Он действовал так: вода из верхнего резервуара с песком просачивалась в нижний резервуар, который при заполнении должен был приводить в действие спусковой механизм. Один из британцев, уходивших последними, сержант Маннион, вспоминал: «Мы отошли километра на полтора от берега, когда поступил приказ спуститься вниз. Затем на берегу взорвался большой склад боеприпасов. Мы слышали, как куски железа с грохотом падали на палубу нашего лихтера. Море было очень неспокойным, лихтер бросало на волнах как пробку. Все страдали морской болезнью. Прошел слух, что нас несет в море, и моряки это подтвердили. Действительно, трос оборвался, и нас уносило в бурное море. Но никого это особо не тревожило. Мы благополучно убрались с Галлиполи, чего никто из нас даже не ожидал».

С полуострова вывезли также 3698 лошадей и мулов. 508 мулов пришлось пристрелить и 1590 единиц транспорта оставить на берегу. Статистика каждой армии зафиксировала количество потерь. Погибло более 66 000 турецких солдат, 28 000 британцев, 7595 австралийцев, 2431 новозеландец и 10 000 французов. В двух мемориалах в Геллесе и Анзаке увековечены имена солдат Британии и стран Содружества, павших на поле боя, чьи тела найти не удалось. На полуострове находится тридцать три военных кладбища стран Содружества, где захоронены тела опознанных погибших. На могиле артиллериста Д. У. Твамли его родственники попросили сделать надпись:

Мальчик, но британский мальчик,
Тысячелетней истории сын.

Родственник убитого австралийца прислал такие строки:

Братишка Билли
Пулей убит.
Его все любили
И будут любить.

Родители, не нашедшие утешения в вере, задали вопрос:

Чем он не угодил Тебе, Господи?

Турки, облегченно вздохнувшие после того, как противник оставил Галлиполи, перебросили высвободившиеся 36 000 войск в Месопотамию. Однако на Кавказском фронте русский командующий генерал Юденич, несмотря на свирепые холода, стоившие ему уже 2000 человек, выбывших из строя от обморожения, заставил турок отступать до города Эрзерум. В этом сражении более яростное сопротивление оказывали арабы, в то время как турки бежали. В середине февраля русские заняли Эрзерум, захватили в плен 5000 турок, но более 2000 их солдат вышли из строя из-за обморожений. Преследуя турок к западу от Эрзерума, русские захватили еще 5000 пленных. Эти успехи, достигнутые на окраине империи, способствовали подъему морального духа в центре страны, пусть и на короткое время.

Германия по-прежнему рассматривала антивоенную пропаганду в России как способ снять напряжение на Восточном фронте, если не покончить с ним вовсе. 11 января начали забастовку более 10 000 рабочих города Николаева, порта и военно-морской базы на Черном море. В течение двух недель волнения докатились до Петрограда, где забастовку объявили уже 45 000 портовых рабочих. Немцы испльзовали не только недовольство русских продолжением войны, но и национально-освободительные чаяния народов Российской империи. 18 января в Берлине стало известно, что один из немецких агентов установил контакт с эстонским революционером А. Кескюлой. Казалось, победам Германии способствовали не только интриги, но и реальное положение дел на фронте. Тогда же начальник немецкого военно-морского штаба адмирал Гольцендорф выразил уверенность в том, что немецкие подводные лодки способны задолго до конца года вывести Британию из войны. Новый главнокомандующий военно-морским флотом Германии адмирал Шеер, назначенный на этот пост 24 января, также не сомневался, что сумеет навязать британскому флоту бой в Северном море и разгромит его.

Британия с равной уверенностью готовилась к длительной войне. 27 января был сделан первый шаг к созданию призывной армии. Постоянная финансовая помощь Соединенных Штатов давала Британии средства для приобретения и производства вооружений.

В Германии разворачивалась антиамериканская кампания. Появилась карикатура, изображавшая президента Вильсона, который в одной руке держит голубя мира, а другой отсыпает вооружения союзникам. 27 января, в день рождения кайзера, на памятнике Фридриху Великому водрузили американский флаг с черной лентой, на которой золотыми буквами было написано: «Вильсон и его пресса – это не Америка». Фотографию разослали по всей Германии. Одна немецкая газета написала: «Фридрих Великий первым признал независимость молодой республики, когда она в результате жестокой кровавой борьбы избавилась от английского ига. Его наследник Вильгельм II не видит от Америки иной благодарности, кроме лицемерных фраз и военной помощи своему смертельному врагу».

На фронте немецкие солдаты тоже готовились отметить день рождения кайзера. На одном участке фронта они заявили своим противникам-британцам: «Мы саксонцы, и после 29-го можете забирать себе наши окопы и кайзера в придачу». Другие, настроенные более позитивно, решили сделать кайзеру подарок ко дню рождения и в ночь на 28 января атаковали французские позиции к югу от Соммы и захватили деревню Фриз, убив или взяв в плен всех ее защитников. Рано утром на следующий день немцы перешли в наступление на линии фронта близ Карнуа, который защищали «ливерпульские парни», один из первых созданных Китченером «земляческих батальонов», попавших на фронт. Атака была отбита. Ливерпульцы с интересом обнаружили на одном из попавших в плен немецких офицеров, лейтенанте О. Зиберте, ленту Железного креста 2-й степени. В тот же день лейтенант скончался от ран.

Страны Антанты не собирались брать паузу в военных действиях. В Месопотамии британцы вели упорные и ожесточенные бои с турками, стремясь добраться до осажденного гарнизона в Куте. Эти события проходили почти незамеченными на фоне более доступных новостей с Западного фронта. Осажденные крайне нуждались в помощи, но частям, идущим им на выручку, постоянно приходилось преодолевать сопротивление турецких войск под командованием 72-летнего немецкого фельдмаршала фон дер Гольца. 13 января в сражении при Вади более 200 британских и 800 индийских солдат были убиты, 1400 получили ранения. Спустя восемь дней в сражении при Ханне потери оказались еще больше: 2600 атакующих погибли или получили ранения. Сорока шести пушек, имевшихся в распоряжении британцев, оказалось недостаточно, чтобы перед атакой деморализовать турок и вынудить их оставить занимаемые позиции.

Среди британских офицеров, принимавших участие в атаке на Ханну, был и будущий премьер-министр Британии капитан К. Р. Эттли. Он поднял своих солдат в атаку и пошел вперед с красным флагом, указывая свое расположение поддерживающим наступление артиллеристам. Артиллерийский огонь оказался успешным, ни в первой, ни во второй линии окопов турки не оказали существенного сопротивления. Эттли дошел до третьей линии обороны. «Как только я оказался там и воткнул флаг в землю, – позже вспоминал он, – позади меня разорвался снаряд. Меня подбросило, как сильным пинком. Потом я обнаружил, что сижу напротив рядового О’Нила. Ко мне подошли двое и спросили, не ранен ли я. Я сказал, что не знаю, но, когда попытался встать, понял, что действительно ранен и не могу двигаться». В мемуарах Эттли пишет, что «осколок снаряда, выпущенного, как я узнал намного позже, из наших орудий, угодил мне в бедро, а кусок носовой части – в ягодицу. Меня пришлось выносить с поля боя».

Этим же вечером на плавучем госпитале, идущем по Тигру, один второй лейтенант, как рассказывали, глядя на мучения, которые терпели раненые на борту, не получая даже здесь никакой медицинской помощи, заметил сержанту: «Такое ощущение, что мы уже на пороге ада». Сержант вытянулся в струнку, как на параде, и ответил: «Так точно, сэр».

Среди убитых при Ханне был и Роберт Палмер, внук премьер-министра рубежа веков лорда Солсбери и двоюродный брат министра иностранных дел сэра Роберта Грея. Тремя месяцами ранее в Times было напечатано стихотворение Палмера «Доколе, Господи?» (How Long, O Lord?), в котором есть такие строчки:

Кровь по равнине льется, как поток,
Течет она на запад и восток,
И ненависти едкие пары
Твой воздух отравляют до поры.
Народ, что верой славен был в веках,
Как дикий варвар, всюду сеет страх.
Злорадствует и жаждет крови вновь,
Забыв про милосердье и любовь.

Наутро после сражения при Ханне британцы запросили шестичасовое перемирие, чтобы собрать раненых и похоронить погибших. Как только был поднят белый флаг, несколько арабов рванулись из турецких окопов и начали грабить раненых и убитых. С раненых срывали одежду. Тем, кто пытался оказать сопротивление, забивали рот песком и держали так, пока они не задыхались. Турецкие офицеры, потрясенные этим зрелищем, пришли на помощь британцам.

Целью сражения при Ханне было оказание помощи осажденным в Куте. В самом Куте, по контрасту с безумной летней жарой, в это время снег с дождем и ледяным ветром осложняли и без того бедственное положение защитников, в том числе раненых, которые не могли получить срочную медицинскую помощь. «Лежа в глубоких лужах посреди моря грязи, – писал один из историков, – они должны были испытывать самые страшные мучения; в истории страданий, которые когда-либо переживала британская армия, то, что выпало на их долю в ночь на 21 января 1916 г., несопоставимо, пожалуй, ни с чем, кроме Крыма»[117]. «Черный день для Кута в целом и для меня в частности, – записал в дневнике Э. О. Мосли. – Около шести утра вода хлынула в сторону редута Д и залила траншеи по горло. Никакие самоотверженные усилия саперов не могли остановить ее». Турок тоже затопило, и они стали покидать свои траншеи. «Было очень забавно наблюдать, как они вылезают наверх там, где раньше виднелись лишь их кирки и шлемы… Мы с огромным удовольствием открыли огонь по этой беспорядочной толпе».

Генерал Эйлмер, командующий войсками, посланными для снятия осады, уже переставал верить в успех. «Сильно сомневаюсь в моральном духе многих индийских частей, – телеграфировал он 24 января генералу Таунсенду, – у меня самые ужасные подозрения о масштабе самострелов среди них». Он не думал, что сможет прорваться в Кут даже в случае подхода подкрепления. Таунсенд ответил, что ему следует продержаться «восемьдесят четыре дня». Но и он был скептически настроен по отношению к индийцам. «Одна или две настоящие британские дивизии – все, что нам нужно, – телеграфировал он Эйлмеру. – Пришло время потребовать настоящие белые войска для заморских территорий и армейский корпус для спасения и удержания Месопотамии, если правительство считает это необходимым».

Новое измерение боевым действиям придавали новая техника и изобретения. 29 января начались испытания первого британского танка. Более года назад Черчилль призвал изобретателей и технических специалистов разработать эффективный проект. Военный кабинет остался равнодушен, но для начала экспериментов Черчиллю удалось найти деньги в Адмиралтействе. Он также поддерживал тех, кто, как и он, верил, что танки помогут покончить с застоем траншейной войны и существенно сократить потери в живой силе, что уже стало кошмарной особенностью всех наступлений на Западном фронте.

Германия сохраняла господство в воздухе. И здесь Черчилль, работая в Адмиралтействе, а затем и в письмах с фронта, настаивал на важности создания мощной военной авиации с перспективой обеспечить наземные войска защитой как в виде воздушной разведки, так и воздушного прикрытия. В британском обществе немецкая активность в небе по-прежнему вызывала тревогу. 31 января девять дирижаблей пересекли Северное море и сбросили 389 бомб на центральные графства Англии[118]. Один из «цеппелинов» на обратном пути рухнул в море. Все шестнадцать членов экипажа погибли.

На море 1 февраля от бомбардировки с воздуха впервые затонул грузовой корабль. Это был британский транспорт «Франц Фишер». Его атаковал немецкий самолет в трех киломерах от Кентиш-Нока. Погибли тринадцать членов экипажа. Через неделю недалеко от Бейрута немецкая подводная лодка торпедировала французский крейсер «Адмирал Шарне». Он ушел под воду за четыре минуты. Погибли 374 французских моряка, в живых остался только один. Эта подводная лодка, U-21, под командованием Отто Херзинга, уже потопила один британский линкор у берегов Шотландии и два у Галлиполи.

В середине февраля и немцы, и французы с англичанами уже думали о победоносных наступлениях на Западном фронте. Немцы были на финальной стадии разработки плана того, что, как они полагали, станет успешной войной на истощение противника: мощного наступления на французскую крепость Верден. В XVIII в. знаменитый военный инженер Себастьен ле Претр де Вобан выбрал его ключевой крепостью по дороге на Париж. Но в 1792 г. защитники Вердена под натиском прусской армии продержались лишь два дня. Весть о его падении вызвала панику в Париже и стала непосредственной причиной устроенной там в сентябре резни. В 1870 г. Верден капитулировал перед немцами после шестинедельной осады. В сентябре 1914 г. Жоффр в рамках своего стратегического плана приказал генералу Саррайлю оставить крепость. Саррайль отказался это сделать. На протяжении 1915 г. передовые линии фронта немцев располагались всего в 15 километрах от центра города. Теперь он стал главной целью немецкого наступления 1916 г.

Пока немцы строили планы наступления на Верден, британцы и французы готовились совершить летом решающий прорыв на Сомме. Уверенные в успехе, британское и французское правительства 14 февраля в Гавре выступили с совместной декларацией, в которой заявлялось, что мир с Германией не может быть заключен до восстановления независимости Бельгии и выплаты ей финансовых репараций за ущерб, нанесенный во время немецкой оккупации.

21 февраля началось немецкое наступление на Верден. Двумя месяцами ранее Фалькенхайн убеждал кайзера, что решимость французов отстоять историческую цитадель на пути к Парижу с востока «вынудит французский Генеральный штаб бросить сюда все имеющиеся ресурсы» вместо того, чтобы оставить крепость и найти другую, менее затратную линию обороны. Город Верден, который в 1870 г. продержался дольше, чем Седан, Мец или Страсбург, прикрывали две основные крепости – форты Дуомон и Во. Французская армия насчитывала 500 000 солдат. Немцы бросили против них миллион. Сражение продлится десять месяцев и будет охарактеризовано историком как «величайшая в истории битва на истощение»[119].

Она началась с девятичасовой артиллерийской подготовки, в которой было задействовано 850 тяжелых орудий на фронте шириной 13 километров. Первый же снаряд, выпущенный из 15-дюймовой корабельной пушки Круппа с расстояния около 30 километров, попал в кафедральный собор Верденской Богоматери. После беспрецедентной по интенсивности огневой подготовки в бой пошла пехота. 140 000 солдат наступали на позиции французов. Грохот взрывов вызывал смятение в траншеях и блиндажах передовой линии; многие защитники оказались погребены заживо под грудами взметнувшейся и обрушившейся на них земли. «Несмотря на адский обстрел, мы не пропустим бошей», – сообщили из одного подразделения с передовой этим вечером. В этой части из 1300 человек половина оказались убиты или ранены. Как заметил один капрал, из каждых пяти «двое были погребены заживо в укрытиях, двое получили ранения разной степени тяжести, а пятый ждал своей участи».

21 февраля немцы применили отравляющий газ. На следующий день французы ответили снарядами с фосгеном. Они также обеспечили поставку ресурсов из Бар-де-Люк по дороге, вскоре получившей название Voie Sacrée – «Священная дорога», оборона которой стала важнейшей составляющей битвы за Верден. Немцы, со своей стороны, использовали 168 аэропланов для непрерывной разведки обстановки и корректировки артиллерийского огня.

На второй день наступления немцы применили свое секретное оружие – 96 огнеметов. На третий день им удалось продвинуться на три километра и взять в плен 3000 французских солдат. В этот же день, 23 февраля, французские части, оборонявшие деревню Самоньё, стали жертвой слухов о том, что деревня перешла в руки немцев. Дезинформации поверили, и французская артиллерия, только что подошедшая к Вердену, в течение двух часов вела меткий и систематический огонь по своим. Когда артобстрел закончился, немцы почти беспрепятственно вошли в деревню. Одного из пленных, захваченных в Самоньё, подполковника Бернара, выполнившего приказ «стоять до последнего», представили августейшему лицу, прибывшему, чтобы лично присутствовать при падении Вердена, и наблюдавшему за происходящим в подзорную трубу. Этим августейшим лицом был сам кайзер. «Вам никогда не войти в Верден», – сказал ему Бернар.

24 февраля немцы продвинулись еще на полтора километра и захватили 10 000 пленных. Французские части несли тяжелейшие потери и в панике отступали. В этот день в бой была брошена североафриканская дивизия, состоявшая в основном из марокканцев и алжирцев. Увидев перед собой огромную массу наступающих немцев, они развернулись и бросились бежать. Некоторым из беглецов далеко уйти не удалось. Один французский офицер тщетно приказывал им остановиться. Затем, как записал один французский штабист, «несколько пулеметных расчетов открыли огонь в спину бегущим, которые падали как мухи».

25 февраля немцы взяли форт Дуомон. Его защитники недооценили скорость немецкого наступления. Множество пушек, которые могли помочь продлить сопротивление, оказались без орудийных расчетов, а часть была передислоцирована для использования в других местах. Для Франции это стало катастрофой, для Германии – триумфом. Два немецких офицера были удостоены ордена «За заслуги». Кайзер лично принес им свои поздравления. Немцы были готовы отказаться от идеи Фалькенхайна постараться взять Верден, чтобы обескровить французов, и воспользоваться слабостью противника, чтобы идти маршем на столицу. В тот вечер и французы были готовы отказаться от Вердена, оставить выступ и отступить на позиции, которые было бы гораздо легче защищать. Но этого не произошло: в полночь руководство обороной Вердена было поручено генералу Петену, решительно настроенному не допустить сдачи крепости. «Вернуть немедленно каждый захваченный клочок», – потребовал он, а на следующий день издал свой знаменитый приказ: «Они не пройдут».

После пяти дней кровопролитных боев сражение продолжилось. Дуомон оставался в руках противника, но непрерывный яростный артиллерийский огонь и ежедневные атаки, хотя и наносящие тяжелый урон французам, не помогли немцам войти в город. В течение недели начиная с 27 февраля французы доставили к Вердену по Voie Sacrée 190 000 человек подкрепления и 23 000 тонн боеприпасов. На этой же неделе неожиданное весеннее потепление превратило поле боя и дороги в море грязи, но и грязь не стала препятствием ни для продолжения боев, ни для интенсивности артиллерийского огня. В первые пять недель противостояния у Вердена немцы теряли убитыми в среднем по человеку каждые сорок пять секунд. Потери французов были еще больше. Биограф кайзера Алан Палмер писал: «В результате на этом участке Западного фронта немцы потеряли треть миллиона человек, пытаясь занять изрытую воронками пустошь площадью вдвое меньше Берлина».

В феврале австрийцы, покорители Сербии и Черногории, обратили свое оружие против Албании. 27 февраля они вошли в Дуррес. Перед их приходом итальянцы забили в городе 900 мулов и ослов, а сами албанцы эвакуировались. Их лидер, Эссад-паша, перебрался в Неаполь, где сформировал временное правительство. Сербское правительство в изгнании оставалось на Корфу. Британцы и французы, намеренные не допустить безраздельного хозяйничанья австрийцев и болгар на Балканах, продолжали направлять войска в Салоники. 26 февраля немецкая подводная лодка торпедировала французский воинский транспорт «Прованс II» у острова Китира. 930 солдат погибли, но 1100 человек выжили, чтобы присоединиться к войскам в Салониках и столкнуться не только с австро-германской армией, но и с эпидемией. 29 февраля британский врач написал главному военному врачу в Салониках: «У вас остается около двух месяцев до того, как на поле выйдет генерал Малярия».

28 февраля в связи с высоким уровнем ежедневных потерь, которые несли немецкие войска, командующий 5-й армией, кронпринц Германии, устроил срочное совещание с генералом Фалькенхайном. Кронпринц отметил, что, несмотря на потерю эффекта внезапности, перспективы «существенной моральной и фактической победы» остаются. Для этого лишь необходимо обеспечить достаточное количество людских и материальных ресурсов, чтобы вести наступление «не урывками, а в широком масштабе». С этим все согласились. 2 марта французы отбили атаку немцев на форт Во. Среди попавших в тот день в плен французов был капитан Шарль де Голль, получивший штыковое ранение в бедро. Много раненых было и у немцев. Один немецкий генерал назвал «видением ада» колонны раненых, тянувшиеся в тыл мимо его штаб-квартиры. Немецкий художник-экспрессионист Франц Марк написал 3 марта: «Четыре дня я не видел ничего, кроме самых ужасных картин, которые только может представить человеческий разум». На следующий день Марк погиб от французского снаряда.

6 марта в сильную метель немцы предприняли наступление на высоту Морт-Ом на левом берегу реки Мёз. Проведенная артподготовка была не менее интенсивной, чем 21 февраля. Немцы форсировали реку у Брабана и Шамневиля при поддержке тяжелой артиллерии с бронепоезда, получив неожиданное преимущество: выпущенные по ним французские снаряды ложились в сырую болотистую почву и часто не взрывались. Морт-Ом удалось удержать, но в ходе двухдневных боев 1200 французских солдат сдались в плен. Чтобы удержать остальных, командир частей, расположенных на левом берегу Мёза, генерал де Базелер, объявил, что по отступающим будет открыт артиллерийский и пулеметный огонь.

На второй день сражения за Морт-Ом немцам удалось захватить прилегающий лес Корбо. Контрнаступление французов возглавил подполковник Маке, который прославился тем, что повел своих людей в атаку, «поигрывая тростью и с сигарой в зубах»[120]. Пройдя сотню метров по лесу под артиллерийским и пулеметным огнем, Маке приказал примкнуть штыки и атаковать. Немцы, чей командир к тому моменту был убит, начали отступать. В течение часа лес снова оказался в руках французов. В этот же день другая французская часть выбила немцев из соседнего небольшого леска. Маке пошел поздравлять командира соседней части. Оба попали под пулеметный огонь противника и погибли. Смерть Маке тяжело подействовала на его подчиненных, и в очередной контратаке немцы снова завладели лесом Корбо. Сражение за Морт-Ом длилось более месяца. Тысячи полегли с обеих сторон, но окончательно овладеть высотой не удалось никому.

Тысячи также полегли на правом берегу Мёза в битве за форт Во. Деревня Во в течение марта тринадцать раз переходила из рук в руки, но форт французы отстояли. В какой-то момент командующему немецкими войсками генералу Гурецки-Корницу доложили, что форт наконец взят. Он немедленно передал новость Верховному командованию, которое объявило о победе всему миру. Кайзер наградил генерала очень ценным орденом «За заслуги». Солдаты, выстроившись в колонну по четверо, направились маршем в форт, но были встречены ожесточенным огнем. Форт Во немцам захватить так и не удалось. Жоффр в приказе дня объявил его защитникам: «Вы те, о ком будут говорить: «Они преградили путь к Вердену!»

20 марта 11-я Баварская дивизия перешла в наступление на западной оконечности Верденского выступа, между деревнями Маленкур и Авокур. Ею командовал генерал фон Кнейссель, в 1915 г. удостоенный ордена «За боевые заслуги» за взятие русской крепости Перемышль. Поначалу наступление развивалось неудачно: многие немецкие пехотинцы оказались погребены заживо в глубоких окопах, которые они выкопали перед штурмом позиций противника, когда, заметив это, французы открыли по ним прицельный артиллерийский огонь. Но французская пехота слишком долго просидела в своих траншеях и ее моральный дух был подорван еще до начала немецкого наступления. Дезертиры, переходя линию фронта, сообщили немцам о проходах в проволочных заграждениях. Через четыре часа сопротивление французов было сломлено. Целая французская бригада оказалась в плену: 2825 человек, двадцать пять пулеметов и, к изумлению немецкого военного корреспондента, освещавшего эту историю, полный ящик наград – Военных крестов, подготовленных к раздаче.

Через два дня немцы попытались развить успех, но французские пулеметчики, расположившись с трех сторон, ликвидировали 2400 солдат противника и завоеванное ими преимущество. Президент Пуанкаре, испытавший стыд за дезертиров в Авокуре, смог хотя бы на время перевести дух.

В то время как мучения под Верденом продолжались, капитана де Голля доставили в немецкий военный госпиталь в Майнце, подлечили, а затем перевезли на восток, в первый из нескольких лагерей для военнопленных, откуда он с большой изобретательностью пытался бежать. Однажды он даже оказался в сотне километров от швейцарской границы, но был задержан и пробыл в плену до окончания войны. В лагере он, в частности, взялся учить французскому языку знакомого военнопленного, 23-летнего офицера русской армии Михаила Тухачевского. В 1935 г. Сталин присвоил Тухачевскому звание Маршала Советского Союза, а через два года расстрелял. Но как военнопленному ему повезло больше, чем де Голлю. С шестой попытки ему удалось бежать, вернуться в Россию и продолжить службу.

Стремясь облегчить положение французов под Верденом, итальянская армия 11 марта начала пятое наступление на фронте у Изонцо. Через пять дней боев наступила неожиданная пауза: снег с дождем превратили район сражений в горах в непроходимое место. Итальянцы добились некоторых успехов, но они были сведены на нет после того, как австрийцы применили химическое оружие, и противник был вынужден отступить.

По Voie Sacrée, Cвященной дороге (название в ходе боев придумал писатель Морис Баррес), французы умудрялись ежедневно направлять к Вердену до 6000 грузовиков, перевозивших до 50 000 тонн грузов и 90 000 человек в неделю: снабжение и питание для участников сражения, а также для прожорливых пушек. Это беспрецедентный случай в истории войны. Эквивалент целой дивизии поддерживал дорогу в рабочем состоянии, перекидав лопатами три четверти миллиона тонн металла, чтобы ее не развезло. «Все самые живописные представители французских колоний трудились здесь, чтобы сохранять верденскую дорогу жизни, – написал один историк. – Мощные сенегальцы… орудовавшие кирками рядом с трудолюбивыми маленькими аннамитами[121], одетыми в желтую униформу».

В конце марта в казарме резерва к северу от Арраса находился лейтенант британской армии Бернард Питт, который до войны преподавал английскую литературу в лондонском Колледже для рабочих. Поэт и любитель английской глубинки, он написал другу: «Не знаю, удивишься ли ты, узнав, что, почитав днем Вордсворта на полянке в девственно чистом лесу, полюбовавшись симпатичными нежными оттенками крыльев очнувшихся от зимней спячки бабочек и их сонными движениями, я почувствовал доходящее до тошноты отвращение к ужасающей безнравственности войны». Несколько раз приняв участие в боевых действиях, он «пока» избежал ранений. «Сейчас я командую минометной батареей и нахожу это дело столь же интересным, как и любое другое на войне. Нам всем очень хочется, чтобы она закончилась – либо миром, либо кровавой бойней, которая должна привести к миру. Верден, безусловно, на месяцы сокращает войну».

Ежедневные атаки и контратаки в равной степени выводили из строя и наступающих, и обороняющихся, но французы были готовы отстоять крепость любой ценой. За месяц боев линия фронта между фортом Дуомон и фортом Во изменялась не более чем на тысячу метров. Жертвами войны на измор становились не только люди, но и лошади. В одном из последних писем домой перед гибелью Франц Марк написал: «Бедные лошади!» Только за один день от огня дальнобойной немецкой и французской артиллерии погибло 7000 животных, причем 97 из них – от одного снаряда, выпущенного из французского корабельного орудия.

На Кавказском фронте русские продолжали энергичное наступление. В ночь на 3 марта, в жуткую метель, в ходе штыковой атаки был взят город Битлис. Тысяча турок оказалась в плену. На побережье Черного моря русские так же настойчиво продвигались на запад и заняли порт Ризе. Политическим достижением России в первую неделю марта стало получение согласия от Британии на расширение к югу русской сферы влияния в Персии, определенной договором 1907 г.

После окончания противостояния на Галлиполи полковник турецкой армии Мустафа Кемаль получил звание генерала с титулом «паша» и был направлен на Кавказский фронт. Ему было тридцать пять лет. Некоторые турецкие части были передислоцированы с Галлиполи в Месопотамию, где британцы 7 марта в очередной раз предприняли попытку прорваться к осажденным в Куте. Постепенно они подошли на расстояние, с которого уже были видны минареты города. Но сражение при Дужайле, всего в трех километрах от города, закончилось неудачей: 3500 атаковавших были убиты или ранены, а генерал Эйлмер отправлен в отставку. Британцы отступили. Осада Кута продолжилась.

Стремясь связать британские и итальянские войска в Северной Африке, турки продолжали помогать восставшим против Британии сануситам в Ливии. Пришлось создать в Александрии специальную армию Западной пустыни для защиты Египта от возможного нападения сануситов. Бронеавтомобильный полк под командованием герцога Вестминстерского и южноафриканская Шотландская бригада отправились в пустыню искать семитысячное войско турок и сануситов. Главной задачей было освобождение 92 британцев, захваченных в плен сануситами, – офицеров и команды патрульного катера «Тара» (бывшего ирландского почтового судна «Хиберния»), который был торпедирован немцами в восточной части Средиземного моря, захвачен ими и передан сануситам. Пленных держали в отдаленном пустынном лагере у Бир-Хакима.

17 марта бронемашины достигли Бир-Хакима. Пораженные пленники на несколько мгновений замерли в изумленном молчании. Большинство из них страдало дизентерией. Им неделями приходилось питаться пустынными улитками и кореньями. Во избежание неблагоприятного поворота событий герцог приказал убить охранников-сануситов[122].

22 марта британцам сопутствовал успех на море. Они применили новое оружие, глубинные бомбы, и потопили у юго-западного побережья Ирландии немецкую подводную лодку. Но баланс морских побед по-прежнему был в пользу Германии. 23 марта немецкая подводная лодка торпедировала и потопила паром «Суссекс», ходивший между Фолкстоном и Дьепом. Его по ошибке приняли за военный транспорт. Погибли пятьдесят пассажиров, в том числе испанский композитор Гранадос и трое американцев. В этот же день Британия и Франция отказались удовлетворить поданную два месяца назад просьбу американцев не ставить вооружение на торговые суда и пассажирские лайнеры.

В войне на море обе стороны не ставили себе практически никаких ограничений. 28 марта берлинский рейхстаг проголосовал за немедленное начало неограниченной подводной войны. Через два дня немецкая подводная лодка в Черном море потопила русский плавучий госпиталь «Португалия», заявив позже, что по ошибке приняла его за военный транспорт. Погибли 115 пациентов, медсестер и членов экипажа. Через пять недель был потоплен направлявшийся в США лайнер «Кимрик», погибли пять человек. Он стал тридцать седьмым не имевшим вооружения лайнером, потопленным немецкими подводными лодками начиная с «Лузитании».

Столь же безжалостными, как война на море, были репрессии против жителей оккупированных территорий. На рассвете 1 апреля в Бельгии немецкие оккупационные власти казнили бельгийку Габриэль Пети, одну из распространительниц подпольной газеты Libre Belgique. На суде она призналась еще и в том, что помогала бежать через линию фронта молодым людям, собиравшимся воевать в бельгийской армии. После приговора ее две недели продержали в камере, надеясь, что страх смерти заставит ее выдать своих соратников, но ни психическое, ни физическое давление не сломили ее.

На территории Османской империи также находились те, кто считал своим патриотическим долгом бороться с режимом. Не только армяне, но и арабы страдали от желания турок подавить национально-освободительные устремления населявших империю народов. Христианин-маронит Юсуф аль-Хани, житель Бейрута, еще до войны призывал Францию поддержать борьбу за независимость Ливана. Он и еще шестьдесят его единомышленников решили предложить Франции войти в Левант в качестве защитницы Ливии. Не успели они как следует обдумать эту идею, как были арестованы. Когда британский агент связался с ними в тюрьме города Алей, один из них воскликнул: «Где англичане? Где французы? Почему нас все бросили?» 5 апреля Юсуфа аль-Хани повесили в Бейруте.

На протяжении апреля британские войска вели боевые действия на разных участках Западного фронта, но главным событием оставалось сражение при Вердене. К концу марта французы потеряли убитыми и ранеными 89 000 человек, немцы – 81 607. 1 апреля кайзер заявил: «В 1870 г. судьба войны была решена в Париже. Эта война закончится в Вердене». Через восемь дней немцы предприняли очередную попытку взять Морт-Ом, но потерпели неудачу и отступили, оставив на поле боя 2200 убитых и раненых. В этот день Петен сказал своим войскам: «Мужайтесь, мы их добьем».

На Восточном фронте русские потерпели поражение у озера Нарочь. 12 000 человек погибли от обморожения. Но 14 апреля, в день окончания сражения у Нарочи, генерал Брусилов предложил план наступления широким фронтом в ближайшем месяце. В этот момент британцы планировали свое июньское наступление на Сомме. Огромные силы, которые немцы сосредоточили у Вердена, давали возможность надеяться на успех обеих наступательных операций.

Было неясно, насколько русские войска способны предпринять решительное наступление. 10 апреля, в день православной Пасхи, на австрийском фронте объявили перемирие. Солдаты четырех русских полков перешли линию фронта, чтобы побрататься с австрийцами в этот торжественный и праздничный день. Более ста русских сдались в плен. 18 апреля генерал Брусилов почувствовал себя обязанным дать строгое указание: «Заявляю раз и навсегда, что все контакты с врагом допускаются только с помощью пушек и штыков».

Среди тех, кто сражался с русскими в тот месяц, был и Рихард Зорге. В октябре 1914 г. он прошел боевое крещение в составе Студенческого батальона в сражении при Диксмёйде, а в июне 1915 г. был ранен в Галиции. Шрапнель перебила ему обе ноги. Его доставили в госпиталь в Кёнигсберге, но после операции хромота осталась навсегда. За мужество, проявленное в бою, он был награжден Железным крестом 2-й степени. Вернувшись к мирной жизни, Зорге заинтересовался марксизмом, коммунизмом, потом стал советским шпионом. Во Вторую мировую войну он был казнен за шпионаж.

В апреле на всех фронтах шли бои и подготовка к новым боевым действиям. Черчилль, четвертый месяц сидевший в окопах Западного фронта, 14 апреля написал жене о своих предчувствиях: «Очень опасаюсь общего результата. Сейчас больше чем когда-либо сознаю величие стоящей перед нами задачи; глупость, с которой ведутся наши дела в отношении победы, порой просто приводит меня в отчаяние. То самое руководство, которое так долго ждало выражения общественного мнения или газетных подсказок, с готовностью станет сторонником всеобъемлющего мира, если в стране возобладает подобное настроение».

Черчилль спрашивал у жены: «Можем ли мы преуспеть в наступлении, если немцы со всеми их знаниями и навыками ничего не могут поделать в Вердене? У нас совсем другая армия, и, разумеется, их руководство вполне здравое и опытное. Наше руководство представляет собой интеллектуальную элиту жалкой маленькой армии мирного времени, в которую не пошел бы ни один здравомыслящий человек. В этой игре мы дети по сравнению с ними. И в этой ежедневной траншейной войне они теряют вдвое меньше, чем мы. Это мое мнение».

18 апреля на Ипрском выступе погиб канадский доброволец старшина С. Годфри. Ему было сорок семь лет. Надпись на его могильном камне гласит: «Вышел из призывного возраста. Откликнулся на призыв Родины-матери». Подобной констатацией фактов и словами любви сотни тысяч родителей, вдов и детей увековечивали память о своих близких.

В апреле участились налеты немецкой авиации на Британию. В ночь на 1 апреля бомбили Сандерленд, на следующую ночь – Эдинбург и Лит. Восточный Лондон за месяц подвергался бомбардировкам пять раз. Целью были доки и портовые сооружения, но основная часть потерь приходилась на мирное население. Смерть не обходила и тех, кто работал на войну в тылу. 2 апреля на оружейном заводе в Фавершаме, графство Кент, от случайного взрыва погибли 106 рабочих, большинство из них женщины. К апрелю 1916 г. в военной промышленности было занято почти 200 000 женщин.

20 апреля во Франции была сформирована особая авиационная эскадрилья. В ее состав вошли 180 американских граждан, изъявивших желание воевать против Германии в воздухе. Ее назвали эскадрильей «Лафайет» в честь французского аристократа, сражавшегося с англичанами в Войне за независимость США. Летчики эскадрильи сбили более двухсот самолетов противника. В боевых действиях погиб 51 доброволец.

Продолжалась подготовка к запланированному англо-французскому наступлению на Сомме. 25 апреля Зигфрид Сассун оказался среди слушателей лекции некоего майора о пользовании штыком в бою. Позже он записал некоторые фразы майора:

«Если ты не убьешь его – он убьет тебя».

«Бей ему промеж глаз, в глотку, в грудь или поясницу».

«Если он бежит от тебя, есть одно хорошее место: всади штык ему в почки. Он войдет как в масло».

«Убей его. Убей его. Хороший бош – мертвый бош!»

«Быстрота, злость, сила, ярость, точность. Не трать хорошую сталь. Шести дюймов достаточно – какой смысл загонять фут стали в глотку врага? Три дюйма ему хватит. Как только захрипит – можешь искать другого».

Во время подготовки Сассун написал стихотворение «Поцелуй» (The Kiss) о пуле и штыке: о свинце и стали, которыми воюет солдат и от которых зависит его жизнь.

Я верю только им, и неспроста:
Мой брат – Свинец и Сталь – моя сестра.
Его слепая сила хороша,
И красоты ее не тронет ржа.
Он с диким хрустом черепа крошит,
Летит, крутясь, и в воздухе свистит,
Она пленяет тысячи очей
Холодным блеском наготы своей.
К тебе взываю, милая сестра,
Будь беспощадна, как была вчера:
Враг содрогнулся и навек затих
От поцелуев жалящих твоих[123].

В этом апреле о страданиях солдат на Западном фронте узнала, что называется, из первых уст 18-летняя англичанка Уинифред Холтби. Ее друг получил ранение в плечо и был отправлен в Англию на поправку. Позже она писала, что именно благодаря ему узнала «всю чудовищность того, что ему довелось повидать на фронте, – изувеченные лица, крысы, шныряющие в человеческих грудных клетках, обезумевшие от боли лошади с оторванными ногами, развалившиеся хозяйства с потрясенными и утратившими последние надежды крестьянами; неисчислимое количество его страдающих товарищей; безлюдная, как пустыня, нейтральная полоса; гром и стоны войны, зловоние и холод войны; и работу – бесчувственную и бесконечную работу некой великой Силы, которая швыряет в топку войны миллионы живых человеческих тел и душ, их надежды и их любовь».

28 апреля второй лейтенант Бернард Питт получил увольнительную на сутки и покинул траншеи переднего края. «Я заслужил день отдыха, – написал он другу, – и сейчас сижу под грецким орехом на окраине полуразрушенной деревни, за разбитой оградой цветут вишни и груши, под ногами одуванчики и маргаритки, а над головой носятся ласточки». Изобилие цветов и птиц особенно радовало глаз Питта. «Пестрые бабочки порхают в солнечных пятнах, бронзовые и черные жуки ползут куда-то по своим делам. Но войне наплевать на леса».

30 апреля на Западном фронте немцы предприняли третью за четыре дня газовую атаку против британских частей на полосе протяженностью более трех километров. При скорости ветра четыре метра в секунду газ разнесло на 10 километров за линию передовых траншей противника. В секретном докладе, сделанном в то время, сообщалось, что «трава и прочая растительность на расстоянии километра от траншей стала желтой. В траншеях сдохло множество крыс. В полях за линией фронта погибли 11 коров, 23 теленка, одна лошадь, одна свинья и 15 кур».

Солдаты получили своевременное предупреждение о применении противогазов, но, как сообщалось в докладе, «скорость, с которой газ достиг траншей, и его концентрация были таковы, что малейшее промедление в надевании маски или случайное вдыхание газа во время прилаживания могли оказаться смертельными».

В тот день от газа погибли 89 и пострадали 500 британских солдат. У тех, кто «быстро скончался в траншеях», сообщалось в докладе, «проявлялись характерные для ранней стадии признаки – пена изо рта и судорожный кашель». Кое-кто, «почувствовав легкое раздражение в глазах или горле из-за незначительного проникновения газа под маску или ошибочно решив, что запах химикатов, которым пропитана ткань маски, означает, что она испорчена, срывал защитное устройство и становился жертвой газового облака».

Среди погибших 30 апреля был и второй лейтенант Бернард Питт, командир минометной батареи. «Ваш муж корректировал огонь батареи из передней траншеи, – написал командир Питта его вдове. – Он отправил солдата назад с указаниями своим минометчикам, и в этот момент рядом с ним разорвалась немецкая мина. Нам не удалось найти его останки».

В середине апреля войска Антанты получили новое подкрепление на Салоникском фронте. Первая группа сербов из общей группировки численностью 125 000 человек на британских и французских транспортах в сопровождении британских и французских боевых кораблей прибыла с острова Корфу в Салоники. Там они присоединились к 42-тысячной Армии Востока[124]. Французы, британцы и сербы должны были действовать вместе. В переходе, длившемся четверо суток, не пострадал ни один транспорт. Только у берегов Мальты британский линкор «Рассел» напоролся на мину, погибли 124 члена экипажа.

На Итальянском фронте итальянцы в заснеженных горах добивались незначительных успехов, но несли тяжелые потери. 14 апреля один из внуков Гарибальди, капитан Менотти Гарибальди, в Доломитовых Альпах отбил ранее захваченную вершину Пунта-Серауто высотой 2900 метров, но был вынужден ее оставить. В Месопотамии солдаты-индийцы в осажденном Куте сначала были вынуждены съесть всех своих лошадей, а потом принимать таблетки опия, чтобы заглушить муки голода. Войска, которые еще в январе отправились им на выручку, до сих пор не могли пробиться к цели. Было замечено, что противостоящими им турками командовали немецкие офицеры. И русские не могли подойти с севера на помощь, несмотря на победы над турками на Кавказском фронте и захват черноморского порта Трабзон 18 апреля. Затем горстка смельчаков в количестве пятнадцати человек под командованием бывшего сотрудника пароходной компании «Евфрат и Тигр» капитан-лейтенанта Коули и лейтенанта Г. О. Б. Фермана вызвалась доставить осажденным 270 тонн продовольствия на колесном пароходе «Джюльнара». Экспедиции оставалось пройти по реке меньше 15 километров, когда они наткнулись на заграждения из стальной проволоки, установленные турками. Коули турки казнили, Ферман умер в турецкой неволе; оба посмертно награждены Крестом Виктории.

Становилось ясно, что гарнизон в Куте долго не продержится. 27 апреля три британских офицера, в том числе Т. Э. Лоуренс (Лоуренс Аравийский), предложили туркам 1 миллион фунтов золотом, если осажденным войскам будет позволено уйти с миром и воссоединиться с британскими частями на юге. «Ваши доблестные войска будут нашими самыми желанными и дорогими гостями», – ответило турецкое командование. Гарнизон в Куте продолжал держаться, турки терпеливо ждали неизбежного и скорого коллапса. Русские войска в Персии, продвигаясь на запад от перевала Пайтак, приближались к границе Месопотамии, но были еще более чем в 150 километрах от Багдада.

Еще дальше от Европейского театра военных действий, в Восточной Африке, британские, бельгийские и южноафриканские войска также сражались с немцами. Несмотря на длительные марш-броски и яростные столкновения, немцы под командованием неустрашимого генерала фон Леттов-Форбека не собирались уступать.

Шел двадцать первый месяц войны. В апреле в рейхстаге лидер немецких социал-демократов Карл Либкнехт привел в бешенство патриотично настроенных парламентариев, прервав выступление канцлера заявлением, что Германия не свободна и что немецкий народ не желает войны. В Кинтале, горном поселке нейтральной Швейцарии, в пасхальный понедельник началась 2-я Международная социалистическая конференция, призванная сплотить социалистов – противников войны. Французские и немецкие социалисты, принявшие в ней участие, разоблачали войну как капиталистический заговор, устроенный ради прибылей от торговли оружием и захвата новых территорий. Неудивительно, что бежавшему из России Ленину не удалось убедить делегатов рассматривать войну как неизбежную прелюдию к свержению капитализма путем гражданской войны. За десять дней до конференции российская охранка сообщила, что 2000 учащихся инженерного училища в Петрограде заражены революционными настроениями.

В тот же день, когда противники войны собрались в Кинтале на социалистическую конференцию, в Дублине вспыхнуло антибританское восстание. Ирландский националист сэр Роджер Кейсмент с самого начала войны убеждал немцев серьезно отнестись к возможности революции в Ирландии. В результате усилий Кейсмента 2 апреля к Атлантическому побережью Ирландии отправилось небольшое немецкое торговое судно «Ауд» с 20 000 винтовок и миллионом патронов. Тремя неделями ранее немецкая подводная лодка U-19 доставила и самого Кейсмента в залив Трали на том же побережье. Но шлюп королевского флота «Блюбелл» перехватил немецкое судно. Команда не успела доставить груз по назначению и затопила корабль. Кейсмент высадился на берег на надувном плоту, но спустя четыре дня был арестован, осужден и казнен за измену[125].

Несмотря на арест Кейсмента, Пасхальное восстание продолжилось, но в последнюю минуту один из его вождей, Оуэн Макнейл, проявил нерешительность и в субботу отменил свой приказ о мобилизации. В результате вместо 5000 человек только 1000 направились маршем от своей штаб-квартиры в Либерти-холле к центру Дублина. Им удалось захватить почтамт, Дом правосудия, парк Сент-Стефенс-Грин и несколько других объектов. Со ступеней почтамта была провозглашена Ирландская республика, «доблестной союзницей» которой в Европе объявили Германию. Как отметил один историк, при этом был «мягко опущен» тот факт, что «цвет ирландской нации последние двадцать месяцев доблестно сражался против этой союзницы»[126].

Первыми к почтамту были направлены части двух недавно созданных ирландских полков – 3-й батальон Королевского ирландского полка и 10-й батальон Королевского полка фузилеров. Канонерская лодка «Хельга» с моря обстреляла штаб-квартиру мятежников в Либерти-холле. Несмотря на надежды восставших, массовой поддержки они не получили, и через неделю восстание было подавлено. В ходе столкновений погибло 64 мятежника, как минимум 220 гражданских лиц попало под перекрестный огонь и артиллерийский обстрел захваченных мятежниками зданий. Погибло также 134 военнослужащих и полицейских, участвовавшие в подавлении восстания. Пятнадцать его лидеров было казнено. Шестнадцатый, Имон де Валера, профессор математики, избежал казни, поскольку был американским гражданином[127].

Этой весной британское правительство учредило две новые медали за храбрость – Военный крест для офицеров и Военную медаль, которой награждали как мужчин, так и женщин. Военной медалью предполагалось награждать прежде всего рядовых, но среди первых награжденных оказались две медсестры, получившие ее за «проявленную храбрость под огнем» во время Пасхального восстания.

Как показал британский опыт в Ирландии, конфликт, разразившийся осенью 1914 г. на полях сражений и в океанах и сосредоточившийся в 1915 г. в параллельных линиях траншей, перестал ограничиваться противостоянием враждующих армий. Национальные и политические идеологии тоже оказались способны провоцировать насилие.

### Глава 13
«Европа сошла с ума. Мир сошел с ума»

##### Апрель – июнь 1916 г.

В то время как Англия подавляла Пасхальное восстание в Дублине, британские дипломаты в соответствии с тайным соглашением с Францией делили Малую Азию. В Леванте под контроль Франции передавалось побережье Ливана вместе со столицей Бейрутом. Над арабским суверенным государством Сирией со столицей в Дамаске устанавливался протекторат Франции. К Великобритании отходил портовый город Хайфа и город крестоносцев Акра. Таким образом, она будет контролировать залив, который станет средиземноморским терминалом для нефтепроводов, идущих из Месопотамии. Над Палестиной будет установлен тройной протекторат Великобритании, Франции и России. Арабское государство под британской опекой будет простираться от Средиземного до Красного моря.

Размах раздела впечатлял, но до поражения Турции было еще далеко. 26 апреля 1916 г. в Париже соглашение подписали сэр Марк Сайкс и Жорж Пико, под чьим именем оно и стало известно. Три дня спустя в Куте сдались британские и индийские войска. По масштабу победа турок была сравнима с эвакуацией Галлипольского полуострова три месяца назад. Днем ранее туркам предложили два миллиона фунтов золотом и обещание, что никто из тех, кого они отпустят, не будет сражаться с турками, но предложения были отклонены. После капитуляции войска Таунсенда попали в плен.

29 апреля более 9000 человек стали военнопленными. Для Великобритании это было потрясением: в Куте презренному турку сдалось больше солдат, чем когда-то американцам в Йорктауне[128]. Более 2500 тяжело раненных и больных отпустили в обмен на освобождение такого же числа турецких военнопленных. 30 апреля Кутский гарнизон был отконвоирован в далекую Анатолию.

3 мая, когда было уже слишком поздно спасать гарнизон в Куте, отряд русских войск достиг месопотамской границы, где по радио узнал о том, что Кут сдался. Они продолжили наступление в глубь территории, захватили месопотамский город Ханакин, но дальше им продвинуться так и не удалось. Российские войска не смогли достичь цели, поставленной довоенным руководством: дойти до теплых вод Персидского залива.

В 1915 году в боях на Западном фронте погибло более 7000 индийских солдат, 1700 были убиты на Галлиполи, а в Месопотамии потери индийцев были самыми тяжелыми и превысили 29 000 человек. Отсюда тысячи раненых индийских солдат морем возвращались в Бомбей. Редактор Times of India, Стенли Рид, возмущенный нескончаемым «потоком сломленных людей», в редакционной статье обрушился на власти, обвиняя их в поражении. «Больных и измученных людей, которых считали «выздоравливающими», перевозили на обычных транспортных судах, а тысячи нуждавшихся в медицинской помощи плыли на плохо оборудованных кораблях».

Из 850 000 индийцев, покинувших родину во время Первой мировой войны, 49 000 погибли в бою. Индия внесла свой вклад и в военную промышленность, в частности произведя 555 миллионов пуль и более миллиона снарядов. Более 55 000 индусов работало в Индийском трудовом корпусе мясниками, пекарями, плотниками, сапожниками, портными и работниками прачечных. Многие занимались черной работой на линии огня. В Дели на памятной арке увековечены потери Индии, ее оплаченный кровью вклад в военные усилия союзников.

Решимость Турции любой ценой сохранить контроль над всей империей стала очевидна, когда 6 мая в Сирии по приказу губернатора Джемаль-паши повесили 21 сирийского араба: 14 в Бейруте и 7 в Дамаске. Все они были ярыми поборниками сирийской автономии. Одним из тех, кого повесили в Дамаске, был сенатор османского парламента в Константинополе, Абд аль-Хамид аль-Захрави. Когда во время казни оборвалась веревка, палач без колебаний повесил его снова, на сей раз успешно. Позже в том же месяце в Иерусалиме были повешены еще два арабских лидера: муфтий Газы Ахмед Ариф аль-Хусейни и его сын Мустафа. Обоих схватили, когда они покидали Газу, чтобы присоединиться к арабскому восстанию в Хиджазе.

За эти казни Джемаль-паша получил прозвище Кровавый. Антитурецкие настроения росли по всему Леванту. Многие из казненных стремились к отделению Сирии и Ливана от Османской империи, некоторые намеревались предложить французам захватить побережье. Уже звучали призывы к восстанию, однако воспользоваться антитурецкими настроениями союзники не могли: четыре месяца назад операция на Галлиполи, как и в Месопотамии, обернулась крахом, а Салоникский фронт служил постоянным напоминанием о трудностях высадки десанта с моря. Более четверти миллиона человек воевали на Салоникском фронте, но, не считая мелких стычек, они были бессильны против хорошо окопавшихся болгар. Клемансо насмешливо спрашивал, чем они там занимались все это время: «Копали? Тогда пусть во Франции и Европе их знают как салоникских садовников».

1 мая в штабе немецкой армии в Восточной Франции в Шарлевиле посол США в Германии Джеймс У. Джерард выразил протест лично кайзеру против непрекращающихся потоплений торговых судов немецкими субмаринами. Кайзер в ответ заявил, что осуждает британскую морскую блокаду Германии и то, что США эту блокаду поддерживают. Прежде чем позволить своей семье и внукам голодать, он «взорвет Виндзорский замок и всю королевскую семью». Джерард от имени Соединенных Штатов настаивал на том, чтобы кайзер санкционировал нападение подлодок только на военные корабли. Американская политика, объяснил посол, придерживается принципа, по которому субмарины могут пользоваться «правом осмотра и обыска, но не должны торпедировать или потоплять любые суда, если только пассажиры и команда не находятся в безопасности».

В течение недели немецкое правительство дало такие заверения, опасаясь вступления Америки в войну. Но в письме в Государственный департамент посол выразил уверенность в том, что «рано или поздно Германия под воздействием общественного мнения, а также фон Тирпица и консервативных партий вновь развяжет неограниченную подводную войну, возможно, уже осенью, но в любом случае не позже февраля – марта 1917 г.».

Битва между французами и немцами при Вердене не затихала ни на день. 5 мая после незначительного успеха немцев французский сержант писал: «Разве кто-то сможет пробиться сквозь зону уничтожения вокруг нас?» Три дня спустя 350 немецких солдат погибло в форте Дуомон в результате взрыва склада боеприпасов. 19 мая немцы при обстреле Шаттанкура впервые применили снаряды со сжиженным газом, тем не менее линия обороны выстояла. Генерал Петен, видевший, как 21-летние солдаты возвращались с поля боя под Верденом, писал: «В их блуждающем взгляде отражался ужас, свидетелями которого они стали, походка и осанка выдавали их глубокое отчаяние. Они были сокрушены чудовищными воспоминаниями».

В британском секторе Западного фронта в середине мая будущий британский премьер-министр, лейтенант Гарольд Макмиллан написал матери после отражения немецкой атаки: «На современном поле боя больше всего поражают скорбь и пустота». Макмиллан верил, что правда на стороне союзников, и эта вера помогает британскому солдату продолжать сражаться. В письме он критиковал все разговоры о миротворческой деятельности. «Если дома кто-то думает или говорит о мире, – написал он матери, – ты можешь честно сказать, что армия достаточно устала от войны, но готова бороться еще полвека, если это понадобится, пока конечная цель не будет достигнута». Британские ежедневные газеты, по его словам, «полны глупостей о нашем «истощении», а люди в тылу только и думают что о личных сварах, и может показаться, что главные цели преданы забвению». Многие солдаты «ни за что не вынесли бы такого напряжения и ужасов, с которыми мы ежедневно сталкиваемся, если бы не чувствовали, что это больше чем война, это крестовый поход».

Макмиллан написал матери, что все солдаты непоколебимо уверены «в правоте нашего дела и в том, что в конце концов нас ждет триумф». Триумф неизбежен как раз благодаря тому «чувству морального превосходства» союзников, которое в один прекрасный день и станет решающим фактором.

За линией фронта тирания оккупационных властей охватила все сферы жизни, и союзники широко освещали их злоупотребления. 12 мая немцы депортировали из оккупированной Франции 25 000 мужчин и женщин на сельскохозяйственные работы в Германии. Им дали лишь полтора часа на сборы. Три дня спустя в Бельгии немецкий генерал-губернатор приказал всем безработным отправиться на работу в Германию.

Использование иностранной рабочей силы позволило Германии высвободить еще больше трудоспособных немцев для боевой службы. Германия черпала из оккупации средства для продолжения войны.

В Месопотамии начался настоящий «марш смерти», прообраз «маршей смерти» еврейских узников концлагерей, которые организовывало гестапо в конце Второй мировой войны. Захваченных в Куте солдат – почти 12 000 человек, как британцев, так и индусов, – гнали на север, пренебрегая их статусом военнопленных и никак не заботясь об их благополучии.

Марш начался в Куте 6 мая. На второй день пленников, у многих из которых ночью забрали обувь, заставили пройти 24 километра без воды под палящим солнцем. Тех, кто спотыкался и падал, арабские охранники избивали плетьми и палками. Офицер, плывущий в Ктесифон на лодке, смотрел, как пленные идут по противоположному берегу. «Измученные, они жаждали смерти и тянули руки к нашей лодке. Они едва волочили ноги, некоторые падали, а тех, кто отставал, подгоняли ударами дубинок и палок».

В самом Ктесифоне этот офицер, капитан Э. О. Моулси, видел «грязную зеленую пену на губах умирающих, видел мух, снующих в открытых ртах». 18 мая пленные дошли до Багдада, где американский консул, мистер Бриссел, заплатил турецким властям за разрешение отправить 500 человек в больницу, а затем назад в Басру. На обратном пути более 160 умерли от истощения. Ради безопасности тысяч пленных, которые продолжили пеший путь на север, тем, кто добрался до безопасной Басры, запретили говорить о лишениях, которые им пришлось пережить.

Три дня продержав военнопленных в грязном и душном загоне, их погнали дальше. В Тикрите их забросали камнями, когда они еле брели по городу[129]. Офицеры, которых отделили от солдат, заметили, что даже больных забрасывали камнями, стоило им выползти из хижин, где они пытались отдохнуть. Эти люди «боялись отойти даже на несколько шагов, чтобы облегчиться, – их могли убить ради одежды». Еще один офицер рассказал, как наткнулся на британского солдата, брошенного турками в пещере: «очевидно, он несколько дней не ел, но пытался сползти к реке. Он бредил, заговаривался и воображал себя собакой». Заметив среди семи обнаженных тел, валявшихся во дворе, одного человека, подававшего признаки жизни, его товарищ попросил арабского охранника дать ему попить. «Он взял бутылку с водой и спросил, где тот человек. Ничего не подозревая, я показал, и араб взял его за голову, с силой разжал челюсти и затолкнул внутрь горлышко бутылки. Несколько пузырей, судорога – и бедняга умер, захлебнувшись».

Генерала Таунсенда перевезли на поезде из Мосула в Константинополь по завершенному анатолийскому участку железной дороги Берлин – Багдад. На том же поезде везли тело фельдмаршала фон дер Гольца, умершего в Багдаде, когда осада Кута подходила к концу. В то время как люди Таунсенда в плену подвергались унижениям и ужасам «марша смерти», ему самому выделили резиденцию на острове Принкипо возле Константинополя, где он оставался до окончания войны.

Из 2500 британских солдат, захваченных в Куте, 1750 умерло по пути на север или в ужасных условиях анатолийского лагеря для военнопленных. Из 9300 индийских солдат, взятых в плен в Куте, умерли 2500, общее число погибших составило 4250 человек. Эта повесть о боли и смерти – одна из самых страшных страниц войны.

15 мая австрийцы начали массированное наступление на Трентинском фронте. В первом артиллерийском обстреле были задействованы почти четыреста орудий. После ожесточенного боя итальянцев вытеснили с горных вершин. Через девять дней после начала наступления на горы обрушился сильный снегопад, вынудивший австрийцев сделать передышку перед тем, как захватить 1200-метровую вершину Пазубио, но вскоре наступление возобновилось, перевалы и вершины были взяты один за другим. К концу мая австрийцы взяли в плен 30 000 итальянцев. Но наступление по скалистой местности истощило силы нападавших. Продвинуться на двадцать километров, которые трудно разглядеть на карте, для них было большим успехом.

На Западном фронте наступление откладывалось из-за приготовлений к битве на Сомме. Ежедневные британские налеты на немецкие окопы держали противников в постоянной боеготовности. 16 мая во время одного из таких налетов был ранен рядовой Дэвид Сазерленд. Командир взвода, лейтенант Юарт Макинтош, под огнем перетащил его по немецким траншеям на 100 метров назад. Сазерленд умер, когда его вытаскивали из траншеи, чтобы перенести через ничейную полосу. Лейтенанту Макинтошу пришлось сообщить его родителям о смерти сына. Тогда же он написал стихотворение:

Был Дэвид единственным сыном
У старика отца.
Пришел его дом в упадок,
Сгнили ступени крыльца.
Горючие слезы снова
В потухших глазах блестят,
Терзает боль его душу:
Сын не придет назад.
Писал он письма с фронта,
Превозмогая страх,
Не о сраженьях жарких,
Об овцах на холмах.
О том, что урожая
Настанет скоро срок.
Его убили боши,
А я не уберег.
Как сыновья родные
Солдаты были мне.
В тот вечер мы шли в атаку
При перекрестном огне.
Когда вернулись из боя
В ту роковую ночь,
Они на помощь звали,
Но как я им мог помочь?
Вечная память павшим,
Моим дорогим бойцам.
Они доверяли мне больше,
Чем дети своим отцам.
Отцы младенцев помнят
И юношей удалых,
Солдаты не умирали
В ту ночь на руках у них.
Парни, полные жизни,
Останутся в их сердцах,
Не скрюченные калеки
Без рук или на костылях.
От боли они кричали,
И я вместе с ними выл.
Вы были только отцами,
А я командиром был.

За попытку спасти рядового Сазерленда Макинтош получил Военный крест. Сам он был ранен и отравлен газом в Высоком лесу во время битвы на Сомме. Полтора года спустя он был убит в бою близ Камбре. Тело Сазерленда так и не нашли, но его имя увековечено на Аррасском мемориале среди имен 35 928 солдат, погибших в боях в этом районе, чьи тела найти не удалось[130].

Британское правительство убеждало парламент выделить дополнительные средства для ведения войны. После полугода, проведенного в окопах, Черчилль заявил в палате общин: «Каждый день я задаюсь вопросом: что происходит, пока мы сидим здесь, уходим на обед или домой спать? Почти 1000 человек, англичан, британцев, наших соотечественников, каждые двадцать четыре часа превращаются в кровавое месиво, и их относят в наспех вырытые могилы или к полевым госпиталям». Именно люди во фронтовых окопах, сказал он, а не те, кто работает в тыловых эшелонах, в службе снабжения, гарнизонной службе или дома, – «платят кровавую дань в эти дни суровых испытаний».

И дань эта взималась без отсрочки. 23 мая в Вердене новая попытка французов отбить форт Дуомон удалась почти мгновенно. «Две роты 124-го полка взяли немецкие окопы штурмом, – писал командир роты Шарль Дельвер. – Они проникли туда без единого выстрела». Но у них были только винтовки и штыки. «Фрицы забросали их гранатами. Были уничтожены две роты». Пришедший им на помощь третий батальон был «сломлен заградительным огнем на подступах к форту». Почти пятьсот человек были убиты или ранены. «Куча трупов поднялась вровень с бруствером».

В 124-м полку служил 21-летний второй лейтенант Альфред Жубер. Всего несколько дней назад он маршировал к Вердену за полковым оркестром под звуки «Типперэри». 23 мая он сделал беглую запись в дневнике: «Человечество сошло с ума! Оно должно быть безумным, чтобы творить то, что оно творит. Какая бойня! Какие ужасные сцены резни! Нет слов, чтобы описать увиденное. Даже ад не столь ужасен. Люди сошли с ума!» Это последняя запись в дневнике Жубера. В тот же или на следующий день он был убит немецким снарядом. Снарядом, выпущенным из одного из 2200 артиллерийских орудий, сосредоточенных немцами на выступе. Им противостояли 1777 орудий ежедневно несущих потери французов: сталь против плоти и крови.

Французы сосредоточили все силы на защите Вердена и его фортов. Британцы и немцы в Пикардии засели в глубоких окопах, надежно защищенных колючей проволокой. В ночь на 25 мая Зигфрид Сассун видел, как диверсионная группа в составе двадцати семи человек прошла вблизи Мамеца: лица у них были зачернены, «за поясом топоры, в карманах бомбы, дубинки». Но преодолеть немецкую колючую проволоку им не удалось. Затем раздались винтовочные выстрелы, с обеих сторон полетели гранаты, и раненые стали возвращаться в окопы. Сассун пошел вперед и наткнулся на раненого, который указал на глубокую воронку со словами: «О’Брайен где-то там, он тяжело ранен». Сассун двинулся в сторону воронки. Немцы снова открыли огонь. «Эти сволочи стреляют в меня в упор», – подумал Сассун, уверенный, что пробил его час. Через несколько минут, которые показались ему «часами», в восьми метрах от края воронки он нашел О’Брайена. «Он стонал, правая рука у него была либо сломана, либо почти оторвана, кроме того, он был ранен в ногу». Позже выяснилось, что он также получил ранение в туловище и голову.

Сассун вернулся к британской траншее за помощью. Приносили других тяжело раненных. Одному оторвало ногу. «Захватив веревку, я и двое других вернулись к О’Брайену, уже потерявшему сознание. С большим трудом мы дотащили его до середины подъема, было уже больше часа, и небо начало светлеть. Я совершил еще один поход в траншею, чтобы позвать на помощь еще одного сильного малого и проследить, чтобы приготовили носилки. Мы дотащили его – и обнаружили, что он умер, как я и опасался».

Капрал Мик О’Брайен воевал на Западном фронте с ноября 1914 г. Он сражался при Нёв-Шапель, Фестюбере и Лосе. Пока Сассун готовился к битве на Сомме, этот случай никак не шел у него из головы, и через два дня он все еще вспоминал «израненное, слабое тело О’Брайена на той адской насыпи; лицо, мертвенно-бледное в свете вспышек, одежда порвалась, волосы спутались на лбу, ничего не осталось от былых веселости, мужества и азарта охоты на фрицев. Когда мы пытались подтащить его к краю воронки, мягкая земля проваливалась у нас под ногами: он был тяжелый, не меньше 180 сантиметров ростом. Но он уже был мертвецом, когда мы опустили его на носилки…».

В ночь на 31 мая 42 немецких военных корабля снялись с якорной стоянки в Северном море, чтобы атаковать корабли союзников у норвежского побережья. Кроме того, они рассчитывали, что их 24 линкорам, 5 линейным крейсерам, 11 легким крейсерам и 63 эсминцам удастся атаковать британский флот и в случае успеха прорвать все ужесточавшуюся британскую блокаду.

1 июня к двум часам пополудни на них обрушились британские военно-морские силы в составе 28 линейных кораблей, 9 линейных крейсеров, 34 легких крейсеров и 80 эсминцев. Готовы были столкнуться две грозные силы под командованием четырех адмиралов, готовых использовать все свои знания, опыт, способности и амбиции: Хиппера и Шеера с немецкой стороны, Джеллико и Битти с британской. Первый бой начался незадолго до четырех часов дня, когда корабли Хиппера и Битти вошли в пределы видимости друг друга. Во время боя был потоплен британский военный крейсер «Индефатигебл», 1017 человек утонуло. Затем был взорван линейный крейсер «Куин Мэри», на котором погибло 1266 человек.

В шесть часов возле побережья Ютландии начался второй бой, где схватились Хиппер и Джеллико и 96 британских кораблей перекрыли 59 немецким кораблям путь к отступлению. Флагману Хиппера, линейному крейсеру «Лютцов», поврежденному 24 прямыми попаданиями, удалось, прежде чем затонуть, потопить британский линейный крейсер «Инвинсибл», с которого спаслись лишь шесть человек. Вся команда в тысячу человек утонула. Флагман Битти, «Лайон», также получил повреждения. В половине седьмого Шеер провел ранее уже практиковавшийся им отход к базе, во время которого он потерял только один устаревший линкор «Померания».

Хотя немцы понесли меньшие потери, чем британцы, Ютландское сражение нанесло Германии существенный ущерб. После этого немцы предпочитали не рисковать, вступая в крупные морские сражения. Великобритания потеряла 3 линейных корабля, 3 крейсера и 8 эсминцев, немцы – линкор, 4 крейсера и 5 эсминцев. Кайзер бахвалился: «Заклятье Трафальгара снято», но германский флот впредь не искал битвы с британским, а Шеер в рапорте кайзеру констатировал, что победа возможна только в подводной войне против британских торговых кораблей.

Но Ютландская битва стала ударом и для Великобритании, которая надеялась, что любой масштабный морской бой позволит британскому флоту использовать численное превосходство, чтобы сломить мощь германского флота. За несколько удручающим коммюнике Адмиралтейства последовало второе, подготовленное Черчиллем по просьбе британского правительства и представлявшее битву в более выгодном свете. Как вспоминала Вера Бриттен, в лондонском госпитале, где она работала, задавались вопросом: «Мы празднуем славную морскую победу или оплакиваем позорное поражение? Мы сами этого не понимали, и каждый свежий выпуск газет скорее напускал тумана, чем разъяснял ситуацию. Одно было несомненно: сотни молодых людей, часть которых гардемарины, не имея надежды на спасение и так и не поняв, что случилось, опустились на дно холодной, безымянной могилы».

Во время битвы утонуло 6097 матросов с британских и 2551 – с немецких кораблей.

На следующий день после Ютландского сражения немецкие войска начали массированное наступление на британские линии обороны на Ипрском выступе, фронтом шириной 2700 метров продвинулись на 640 метров за британские траншеи. Один британский генерал был убит, другой попал в плен. Однако в течение сорока восьми часов часть захваченной земли снова перешла к британцам. В тот же день на Восточном фронте генерал Брусилов двинул русскую армию в наступление. Для России это был шанс отомстить за прошлогодние поражения в Польше и неудачи в Карпатах. Первоначально Брусилов планировал начать наступление в июле, но, так как австрийцы держали упорную оборону на Итальянском фронте, его перенесли на июнь, чтобы помочь итальянцам, оттянув австрийские войска с запада на восток.

Наступление Брусилова началось с мощного артиллерийского обстрела из 1938 орудий по всему 300-километровому фронту от болот Припяти до Буковины. По словам историка, численное преимущество австрийской армии, оборонявшей Луцк, – 200 000 человек против 150 000 русских, – «не играло большой роли в войне огневой мощи»[131]. Через несколько часов артиллерийский обстрел посеял хаос в австрийских окопах и пробил в колючей проволоке более пятидесяти брешей. «Огонь не только разрушил проволочные заграждения, – сообщалось в австрийском донесении в Вену спустя две недели, – но и всю зону боевых действий накрыло огромное густое облако пыли и дыма с примесью тяжелых взрывоопасных газов. В этом облаке было трудно дышать и что-нибудь разглядеть, что позволило большому числу русских преодолеть разрушенные проволочные заграждения и захватить наши траншеи». Стремительно продвигаясь, русские за один день взяли в плен 26 000 австрийцев.

5 июня, на второй день брусиловского наступления, когда австрийские защитники Луцка бежали и город был занят русскими, Британию и даже британские войска на Западном фронте потрясла внезапная трагедия. В ледяных водах Северного моря, к северо-западу от Скапа-Флоу, британский крейсер «Хэмпшир», следовавший в Россию, подорвался на немецкой мине. На его борту находился военный министр Великобритании, лорд Китченер, направлявшийся в Россию с миссией. Китченер утонул вместе с кораблем. Хотя коллеги по кабинету министров давно уже считали его бесполезным, в глазах общественности он воплощал силу и стабильность в вопросах ведения войны. Ходила легенда, что он вовсе не утонул, а был доставлен в Россию для проведения нового наступления в обстановке строжайшей секретности.

В тот же день, омраченный новостями о смерти Китченера, философ Бертран Рассел предстал перед судом в лондонском Мэншн-хаусе. Несмотря на его страстный призыв к «уважению личных убеждений», его оштрафовали на 100 фунтов за выпуск листовки в поддержку отказа от военной службы по идейным соображениям. В это время его друг и кембриджский протеже, философ Витгенштейн, сражался на Восточном фронте. В Окне, который атаковали силы Брусилова, его орудийная батарея сдерживала натиск и не сдавала позиции. За проявленную храбрость Витгенштейн, тогда младший капрал, был представлен к серебряной медали «За отвагу» 2-й степени, что было редкой честью для унтер-офицера. В приказе о награждении было сказано: «Невзирая на плотный артиллерийский огонь и взрывы бомб, он наблюдал за залпами и отслеживал позиции минометов. Как подтвердили пленные, батарее удалось прямым попаданием уничтожить два крупнокалиберных миномета». Не обращая внимания на крики офицера, звавшего его в укрытие, Витгенштейн продолжал корректировать огонь. «Такая выдающаяся храбрость, – рапортовал офицер, – вселила уверенность в его товарищей».

Два философа, которые три года назад бок о бок вели дискуссии об истине и логике, по отношению к войне занимали диаметрально противоположные позиции.

7 июня, несмотря на то что Брусиловский прорыв оттягивал немецкие силы на восток, на западе союзники потерпели серьезное поражение, когда форт Во после трехмесячной осады сдался немцам. Защитникам пришлось сражаться в катакомбах рядом с разлагающимися трупами, которые невозможно было похоронить, под почти недельным плотным артиллерийским обстрелом, в том числе химическими снарядами. У тех, кто уцелел под огнем, оставалось всего 45 литров воды. Почтовый голубь, отравившийся газом во время предыдущего полета, доставил из форта последнее сообщение: «Мы все еще держимся… необходима помощь… это последний голубь» – и упал замертво. Голубь был удостоен ордена Почетного легиона. Из тысяч почтовых голубей, ежедневно доставлявших сообщения всем сражающимся армиям в районах боевых действий, это был единственный, которого наградили военным орденом.

600 уцелевших защитников форта Во были взяты в плен. Немецкий кронпринц, впечатленный мужеством командующего фортом, майора Рейналя, не только поздравил его, но и вручил ему захваченную саблю другого французского офицера, так как сабля Рейналя была потеряна. Такая учтивость после жестокой битвы была в духе старинного рыцарства, но на других участках битва продолжалась. К западу от форта Во шли бои: двадцать французских солдат, примкнувших штыки и готовых к бою, были заживо похоронены в окопе[132].

Как того требовал Петен, Верден не сдавали, несмотря на огромные потери с обеих сторон. На Восточном фронте продолжался Брусиловский прорыв. 9 июня австрийский генерал Пфланцер-Балтин, командующий Черновицким фронтом, дал приказ к отступлению. Многие австрийские артиллеристы при отходе бросили орудия, так что оно досталось русским, или забрали их с собой, оставив пехотинцев без прикрытия артиллерии. Витгенштейн вспоминал, как во время долгого отступления он «в полном изнеможении ехал верхом в бесконечной колонне, думая об одном: усидеть в седле, потому что любого упавшего затоптали бы насмерть».

12 июня Брусилов объявил, что в атаках, предпринятых его войсками в первые восемь дней наступления, удалось захватить 2992 австрийских офицера, 190 000 австрийских солдат, 216 тяжелых орудий, 645 пулеметов и 196 гаубиц. В плен попала треть противостоявших русским австрийских войск. За пять последующих дней русские заняли Черновцы, самый восточный из австро-венгерских городов, культурный и торговый центр.

В том июне новым успехом союзников стало вступление в конфликт арабских военных сил. Восстание, возглавляемое шерифом Мекки Хусейном, началось 5 июня у Медины, находившейся под контролем турок. Но первые предпринятые шаги, хотя и исполненные энтузиазма, оказались преждевременными и неудачными. Турки легко отбили атаку 50-тысячного арабского войска, в котором лишь 10 тысяч человек были вооружены винтовками. В тот же день полдюжины британских консультантов, включая капитана Т. Э. Лоуренса (Лоуренса Аравийского), тайно высадились в Джидде на берегу Красного моря.

Так вдали от масштабных разрушительных военных действий на Западном и Восточном фронтах открылся новый сухопутный фронт, в то время десятый по счету[133]. 7 июня Хусейн объявил о независимости Хиджаза от турок. Через четыре дня два британских крейсера, «Фокс» и «Хардинг», обстреляли турецкие позиции к северу от Джидды. Три британских гидросамолета бомбили турецкие позиции в порту. После первого боя у Медины арабы усвоили урок и в следующем сражении добились превосходства над турками не только в численности, но и в вооружении. 13 июня они захватили Мекку, а три дня спустя Джидду.

Воздушные бои в зонах боевых действий стали ежедневными. Вылетев из Нанси, французский летчик лейтенант Маршаль сбросил над Берлином листовки, в которых вина за войну возлагалась на кайзера и австрийского императора. Затем он вылетел в Хелм в занятой австрийцами Польше, где попал в плен, но позднее сбежал. 22 июня французские бомбардировщики совершили налет на Карлсруэ, в результате чего погибло 200 мирных жителей. Лейтенант Болсли, первый американский военный летчик-доброволец в Европе, был подбит над Верденом немецким истребителем, но ему удалось спастись.

Последняя серьезная попытка немцев захватить Верден была предпринята вечером 22 июня, после артиллерийской подготовки с применением нового газа фосгена, известного под названием «зеленый крест». Люди и лошади оказались в ловушке и погибли. Врачи, лечившие раненых, также пострадали от газа. Смертельный ливень продолжался несколько часов, затем 30 000 немцев пошли в атаку. У Флери погибла целая французская дивизия, 5000 человек, в 3 километрах к северу от Вердена был захвачен форт Тьомон. Среди немцев, участвовавших в наступлении, был лейтенант Фридрих Паулюс, который двадцать шесть лет спустя под Сталинградом сдастся в плен вместе со своей армией, окруженной превосходящими силами Красной армии.

Немецкий студент Ханс Форстер, воевавший тогда на Западном фронте, описал некоторые сцены наступления на Флери. «Перед нами железнодорожная насыпь, она поворачивает направо. На изгибе – 45 французов с поднятыми руками. Один капрал все еще стреляет в них, я его останавливаю. Пожилой француз поднимает раненую правую руку, улыбается и благодарит меня»[134]. Флери был взят, но немцев удалось остановить прежде, чем они вошли в форт Сувиль, предпоследний перед Верденом. Для второй газовой атаки «зеленого креста» оказалось недостаточно.

«Они не пройдут!» – гласила последняя строчка приказа генерала Нивеля. Опасаясь, что в случае падения Сувиля Верден невозможно будет оборонять, французы обратились за помощью к британцам. Хейг обещал 29 июня начать наступление на Сомме. 24 июня премьер-министр Франции Аристид Бриан лично обратился к Хейгу с просьбой атаковать раньше. Хейг ответил, что уже поздно менять дату наступления, но артиллерийский обстрел начнется в запланированное время и будет вестись в течение пяти дней до начала штурма. Так началась самая длительная и интенсивная артиллерийская подготовка в современной военной истории.

В Германии усиливались антивоенные настроения. В результате введенной союзниками блокады люди ежедневно умирали от голода. В 1915 г. на счет блокады были отнесены 88 232 смерти, в 1916 г. число возросло до 121 114[135]. В более чем тридцати немецких городах произошли голодные бунты. 28 июня началась трехдневная забастовка протеста, в которой участвовало 55 000 немецких рабочих. Единственный член рейхстага, выступавший против войны, Карл Либкнехт, был исключен из рейхстага и приговорен к двум годам каторжных работ за то, что призывал солдат не участвовать в войне. Два месяца спустя его тюремный срок был увеличен до четырех лет.

Антанта наконец добилась некоторого успеха. На Итальянском фронте постепенно удалось освободить треть территорий, занятых австрийцами во время наступления на Трентино, несмотря на чудовищный артиллерийский обстрел 28 июня, когда использовались снаряды с синильной кислотой, нанесшие тяжкие увечья более чем 6000 спящих итальянцев. Но на следующий день итальянцы отбили покинутые накануне траншеи, чему способствовало газовое облако, которое ветром отнесло назад, в сторону австрийских позиций. В результате больше тысячи австрийцев были ранены, а 416 взяты в плен. На русском фронте австрийцам был нанесен сильный урон в битве при Коломые, когда русские захватили более 10 000 пленных и 29 июня заняли город.

Под Верденом французам удалось удержать форт Сувиль, и город оказался вне опасности. Близилось время второй проверки сил Антанты – запланированный британский прорыв на Сомме. 16 июня в своем донесении Генеральному штабу Хейг выражал надежду, что «войскам удастся продвинуться достаточно далеко на восток, чтобы позволить кавалерии прорваться через открытую местность за линию обороны противника». В конце июня майор Роберт Мани писал в дневнике: «Похоже, через недельку нам придется прыгать в окопы фрицев, дай им бог здоровья, надеюсь, что фрицам это придется по вкусу». Мани поразило то, что на сей раз «кажется, ни на чем не экономили, чтобы это шоу увенчалось успехом: ни одна мелочь не упущена из виду».

Артподготовка, начатая по просьбе французов 24 июня, велась на фронте шириной 12 километров. Более 1500 орудий и гаубиц выпустили 1 732 873 снаряда. Хотя многие из снарядов просто месили уже изрытую землю, почти не нанося ущерба глубоко эшелонированной обороне немцев, к тому же нередко снаряды не взрывались, массированный обстрел позиций противника позволил поднять настроение и боевой дух атакующих. Во время коротких пауз через ничейную полосу совершались вылазки для сбора информации о ситуации на передовой линии немецких окопов. Разведсводка от 25–26 июня мрачно констатировала: «Вылазки, предпринятые вдоль линии фронта, не увенчались успехом на некоторых участках из-за интенсивного пулеметного и винтовочного огня». В ночь на 28 июня солдаты Ньюфаундлендского полка попытались пересечь ничейную полосу, но, нарвавшись на огонь из немецких окопов, по словам очевидца, «бросились наутек».

Именно масштабы огневой подготовки придавали уверенности британским и канадским войскам в ожидании наступления. «Тут ведется массивный артобстрел, – 29 июня писал матери второй лейтенант Джордж Норри, – и я приятно провожу время. За участие в этом шоу можно было бы и раскошелиться, сдается, я для этого создан». В тот вечер солдаты Ньюфаундлендского полка снова совершили вылазку к немецким окопам и обнаружили, что там «полно фрицев». По данным того же свидетеля, «они перебили многих, но совершенно потеряли самих себя». Из другой вылазки, совершенной в ту ночь, шотландские пехотинцы привели 46 пленных немцев. Начало наступления было запланировано на 29 июня. Проливной дождь и сознание того, что обстрел оказался не таким действенным, как было задумано, вынудили отсрочить наступление на сорок восемь часов, что снизило эффект неожиданности. Но когда 1 июля наконец был отдан приказ атаковать, началось одно из сражений, способных переломить ход войны.

В южной части Атлантического океана исследователь Эрнест Шеклтон, проведя два года в изоляции в далекой Антарктике, наконец добрался до островка Южная Георгия. В своих мемуарах он вспоминает свой первый вопрос к Сорллу, начальнику крошечной британской китобойной базы на Южной Георгии, и его ответ.

«– Скажите, когда закончилась война? – спросил я.

– Война не закончилась, – ответил он, – гибнут миллионы. Европа сошла с ума. Мир сошел с ума».

### Глава 14
Битва на Сомме: «Это будет кровавая баня»

##### Июль – август 1916 г.

Начавшаяся 1 июля 1916 г. битва на Сомме по сути представляла собой попытку англо-французской армии прорвать германские линии обороны массивной атакой пехоты, чтобы обеспечить кавалерии условия для быстрого рывка, который позволил бы развить успех и, возможно, привел бы к полной победе. Выдвигаясь на позиции, британские солдаты пели:

На Эне и на Марне
Задали мы жару им,
И в Нёв-Шапель
Летит шрапнель,
Мы снова их тесним!

Среди десятков тысяч солдат, готовящихся к битве, был и лейтенант Уильям Ноэль Ходжсон, кембриджский сокурсник Руперта Брука. Ему было двадцать три, и сослуживцы звали его Весельчаком. Накануне битвы он написал стихотворение «Перед боем» (Before Action):

С холма я видел много раз подряд,
И не постичь того, что вижу вновь:
Как будто кровью обагрен закат,
По капле льется жертвенная кровь.
А солнце, как пылающая медь,
Своим мечом приветствует зарю,
И я, прощаясь с миром, говорю:
«О Боже, помоги мне умереть».

Утром 1 июля по германским позициям всего за час выпустили около четверти миллиона снарядов, 3500 в минуту. Обстрел был таким интенсивным, что его слышали в северной части Лондона, в Хэмпстед-хите. В 7:28 утра под немецкими траншеями взорвались 10 мин, а две минуты спустя британские и французские войска 40-километровым фронтом двинулись в атаку.

Большинство британских солдат, покинувших укрытия, несли на себе около 29 килограммов снаряжения: винтовку, боеприпасы, гранаты, паек, водонепроницаемый плащ, четыре мешка для песка, стальной шлем, пару респираторов, пару защитных очков против слезоточивого газа, перевязочный пакет, пику или лопатку, бутыль с водой и котелок. В своей официальной хронике генерал Эдмондс писал, что такая ноша сильно стесняла пехотинца, не позволяя ему быстро выбраться из траншеи, встать или лечь, передвигаться быстрее, чем прогулочным шагом. Военный историк Питер Лиддль сказал по этому поводу: «Во время атаки тысячи людей превращались в неуклюжие и малоподвижные цели, они еще могли быстро повалиться на землю, но вот встать сил уже не хватало»[136].

В самом начале битвы юный шотландский барабанщик Уолтер Ричи, стоя на бруствере германской траншеи и видя, что другие атакующие начали отступать, снова и снова играл сигнал к атаке. За этот подвиг его наградили Крестом Виктории. Британский батальон «аккринтонских парней» поднялся на насыпь, опередив связных, следивших за атакой из-за укрытия. «Мы видели, как наши товарищи пытались пересечь нейтральную территорию лишь для того, чтобы упасть, как скошенная трава на лугу, – вспоминал ефрейтор Х. Бари. – При виде этой бойни мне стало дурно. Кажется, я заплакал. Мы видели, как кто-то флагами подавал сигналы со стороны деревни Сер, но это длилось всего пару секунд, и ничего было не разобрать».

Не меньше ста германских пулеметов, бо́льшая часть которых находилась в бронированных укрытиях, защищавших их от обстрела, открыли огонь, как только войска выдвинулись из траншей. Многие атакующие погибли, застряв в слишком узких брешах в колючей проволоке на своей стороне. Второй лейтенант Эрик Миалл-Смитт через три дня писал домой о «славной победе» в первый день битвы: «На моем счету четверо немцев. Я видел немцев, которые стреляли в наших, пока те не подходили вплотную, тогда они бросали оружие и кидались к врагам с рукопожатиями. Большинство из них получили по заслугам и в плен не попали. Некоторые раненые немцы стреляли в спину тем, кто только что перевязали им раны. Поверьте, они просто свиньи, я видел это своими глазами».

Другой офицер, лейтенант Дж. Кэппер, позже вспоминал, как немецкий солдат обнимал ему колени и совал фотографию жены и детей. «Я помню чувство глубокого удовлетворения оттого, что этот «крутой немец» превратился в безобидное и испуганное существо, мне стоило больших усилий изображать равнодушие». Медик, капитан Г. Д. Фейрли, получив ранение, писал в дневнике о том, как он и санитары ходили вдоль траншей в поисках раненых: «Мы натолкнулись на солдата в шоковом состоянии: совершенно растерянный, он брел назад, ежась, бормоча что-то и пригибаясь от страха при звуке рвущихся снарядов».

1 июля брат Веры Бриттен Эдвард участвовал в битве на Сомме. Боевой дух упал, когда солдаты, ожидавшие приказа для новой атаки, увидели толпы раненых, возвращавшихся в траншеи. Шедший перед ними батальон, пересекая ничейную полосу, поддался панике. «Уже не помню, как я собрал людей и заставил их подняться на бруствер, – рассказывал он сестре несколько недель спустя. – Помню только, что я дважды возвращался за ними. Никогда бы я не согласился пережить эти минуты снова». Наконец солдаты последовали за ним, но, пройдя по нейтральной полосе метров шестьдесят пять, он был ранен в бедро. Он не смог продолжить командование и вынужден был укрыться в воронке от снаряда. Там он получил осколочное ранение ладони. Кроме него, там укрылись еще два человека. «Один был тяжело ранен, – рассказывал он сестре, – второй невредим, но в панике».

Им удалось добраться до своих траншей. «Я почти ничего не помню, разве что как на полпути увидел начавшую разлагаться, желто-зеленую руку человека, убитого только этим утром. От этого зрелища меня вывернуло наизнанку». За храбрость, проявленную в то утро, второй лейтенант Бриттен получил Военный крест.

1 июля были отбиты две захваченные немцами деревни, Мамец и Монтобан, и взят Лейпцигский редут. В тот день потери были выше, чем в любой другой день Первой мировой войны. Погибло больше 1000 британских офицеров и 20 000 солдат, 25 000 были серьезно ранены.

В бою за Мамец 159 солдат Девонширского полка, атаковавших Манзельский лес, скосило огнем одного немецкого пулемета, установленного на входе в деревню, в 350 метрах от укрытия, из которого они начали наступление. Командовавший атакой капитан Д. Л. Мартин предрекал, что этот пулемет, уцелевший после огневой подготовки, станет для них смертельной ловушкой. Он погиб вместе со своими людьми. Их похоронили там же, в лесу, в траншее, надгробная надпись гласит: «Девонширцы держали здесь оборону. Девонширцы до сих пор не сдали позицию». Среди офицеров, похороненных в этой траншее, был и Уильям Ноэль Ходжсон, Весельчак, полковой специалист по гранатам. Пуля пробила ему горло, когда он доставлял запас гранат в траншею. Его тело нашли рядом с телом его ординарца.

Через десять дней после битвы на Сомме британский офицер по дороге на фронт записывал в дневник то, что рассказал ему священник о взятии Мамеца. «Его новости ужаснули меня: погибли четыре офицера из нашей роты, все, кто был мне дорог. Гарольд, мой дорогой друг, умер перед немецкими укреплениями. Пуля попала ему в живот, и тем же выстрелом был убит Лоуренс. Искариоту пуля пробила сердце у Манзеля, вместе с ним погибли его подчиненные. Там же погиб Весельчак, доставляя свои гранаты. Ни один офицер не вышел из этого боя невредимым. Солдаты держались здорово – продолжали атаковать без командиров и достигли всех поставленных целей».

Второй лейтенант Генри Филд 1 июля также оказался на передовой. «Меня, слава богу, звуки стрельбы не испугают», – писал он матери четырьмя месяцами раньше. Его 6-й Уорикширский стрелковый батальон численностью в 800 человек дошел до пункта назначения возле Сера, но, попав под непрерывный огонь немецких пулеметов с обоих флангов, был вынужден отступить на исходную позицию. Из 836 человек 520 погибли, 316 получили ранения. Лейтенант Филд попал в число убитых. В первое Рождество войны он писал:

В бесплодные дни и пустые ночи,
Когда просветленья уже не ждем,
Душа твоя ранена, слепнут очи,
Мария, помни о Сыне Своем.
Господи, Ты – убежище наше,
Весь мир обнимают руки Твои.
Пусть вечно звучит моленье о чаше
И не иссякает поток любви.
Услышь нас, Господи милосердный,
Сподобь увидеть замысел Твой
Сквозь боль и муку…

Филд так и не дописал последнюю строку. Официальный историк батальона после его уничтожения возле Сера писал: «1 июля – несчастливый день. Его плодами стали раненые и мертвые, а те, кто выжил, навсегда запомнят этот ужас. Несокрушимая отвага вела в бой каждого, но где, где же была победа?»

В атаке на деревню Сер был ранен Джон Стритс, старшина роты «шеффилдских парней», один из тех, кто нашел утешение в поэзии. Вернувшись в траншеи, чтобы перевязать рану, он узнал, что солдат из его взвода тяжело ранен и не может самостоятельно добраться до пункта первой помощи. Стритс вернулся за ним на линию фронта, и больше его не видели. Его тело не удалось найти, и он не удостоился даже самых простых похорон, описанных им в стихотворении «Похороны солдата» (A Soldier’s Funeral):

Без пышных почестей его хороним тут,
Где воевал товарищ наш и брат,
Где ветры веют, и цветы растут,
И нежные ручьи лепечут и шумят.
Без пышных почестей он в землю был зарыт,
Пусть орудийный залп, как реквием, звучит.

Брат Стритса Гарри в те дни служил в полевом госпитале, на станции первой помощи в Альбере. Он вспоминал, как раненые «прибывали непрерывным потоком, на своих двоих, на носилках, тележках и прочих подручных средствах. Их перевязывали и оставляли на полу в ожидании эвакуации». Безнадежных просто откладывали в сторону. «Нелегко было не слушать их мольбы о помощи, – писал он, – но приходилось сосредоточиваться на тех, у кого были шансы выжить».

В тот первый день был практически уничтожен Ньюфаундлендский батальон, единственное подразделение армии доминиона на Сомме. 310 из 810 солдат, участвовавших в битве, были убиты, более 350 получили ранения. «Это была потрясающая демонстрация прекрасной подготовки, дисциплины и отваги, – писал в отчете премьер-министру Ньюфаундленда генерал де Лиль, один из дивизионных командиров Хейга, – и атака захлебнулась только потому, что мертвые не могут наступать».

В тот же день в плен попало более пятисот атакующих. Одной из целей наступления для британцев был Бапом в 15 километрах от исходной позиции, но они не достигли ее ни в тот день, ни через пять месяцев непрерывных атак.

Интенсивность британских атак 1 июля вынудила немцев перебросить 60 тяжелых орудий и две дивизии из Вердена на Сомму и проститься с надеждой на победу под Верденом.

Первый день битвы на Сомме стал тринадцатым днем битвы за Верден. Измученные защитники Вердена вздохнули с облегчением, когда десятки тысяч немецких солдат отошли от города. На Сомме, ближе к югу, французам повезло больше, чем британцам, но и им не удалось продвинуться дальше Перонны, которой они достигли в первый день. Так или иначе, они захватили 3000 военнопленных и 80 орудий.

На следующий день, 2 июля, в атаках участвовал молодой уроженец Южной Африки, Хью Боустед. Позже он писал: «Наша бригада прошла по изрытым снарядами полям мимо полегших эскадронов. Мертвые и умирающие лошади, развороченные осколками, с выпущенными наружу кишками, лежали по обочинам дороги, ведущей к полю боя. Их мертвые всадники уставились в плачущие небеса. Впереди воздух сотрясали нескончаемые раскаты пулемета. Застигнутые градом пуль, эти смелые люди на прекрасных лошадях были просто сметены с дороги на Лонгеваль».

2 июля немцы предприняли попытку отбить Монтобан, но были отброшены. На следующий день атаковали британцы, но не смогли отбить деревни Овийе и Ла-Буассель на немецкой линии обороны. Южнее по Сомме дела французов шли настолько лучше, что приказ немецкого генерала в тот день звучал буквально: «Я запрещаю добровольно покидать траншеи». Ночью 4 июля французы взяли в плен более 4000 немцев и прорвали немецкую линию обороны на девятикилометровом участке фронта.

На следующий день в авангарде атакующих шли подразделения Иностранного легиона. Среди них было несколько десятков американцев, в том числе выпускник Гарварда, поэт Алан Сигер (легионер номер 19 522). В отряде швейцарского барона капитана де Чарнера он участвовал в атаке на хорошо укрепленную деревню Белуа-ан-Сантер. Во время атаки они попали под продольный огонь шести немецких пулеметов. Товарищи слышали, как смертельно раненный Сигер, лежа в воронке, звал мать и просил воды. Ранее в этом году в стихотворении «Свидание со смертью» (I Have a Rendezvous with Death) он писал:

Однажды смерть назначит мне свиданье
В глухом углу, снарядами изрытом,
Когда весна свой совершит обряд
И травы на лугах зашелестят.
Господь свидетель, как хотелось мне
Любить и наслаждаться ароматом
Возлюбленной, когда в блаженном сне
Два сердца бьются в такт и два дыханья
Сливаются предутренней порой…
Но мне со смертью предстоит свиданье
В предместье, жарким пламенем объятом,
Когда повеет в воздухе весной.
И ждать меня ей не придется долго,
Я вовремя приду – из чувства долга.

К исходу ночи легионеры освободили Белуа-ан-Сантер, но 25 офицеров и 844 солдата были убиты или тяжело ранены: силы атакующих уменьшились на треть.

Зигфрид Сассун вспоминал, как 4 июля, идя вдоль бывшего немецкого хода сообщения, видел в нем страшно изуродованные трупы. Пухлый коренастый человек с подкрученными усиками лежал ничком с повернутой головой и словно пытался прикрыть голову рукой, а во лбу чернела дыра от пули. Он походил на сломанную куклу. Рядом другой труп, весь изломанный, с многодневной черной щетиной и ощеренными зубами. В полдень, ближе к линии фронта, они видели тридцать своих солдат, лежавших вдоль дороги между Мамецем и Карнуа. Некоторые соединили окровавленные пальцы, словно, объединенные смертью, пожимали друг другу руки. Зловоние было нестерпимым.

Военный корреспондент Филипп Гиббс, идя в тот же день вдоль недавно отбитых немецких траншей во Фрикур, вспоминал: «Это выглядело как победа. Мертвые немцы в развороченных траншеях, грязь, мерзость и вонь смерти по всей этой искореженной земле, и страшные разрушения, которые причинили наши орудия, и ярость огня, который все еще изливали наши батареи, перенесенные ближе к вражеским укреплениям. Я спускался в германские блиндажи на несколько пролетов лестницы, поражаясь их глубине и прочности. Наши так не строили. Немецкое усердие было нам упреком – и все же мы захватили плоды их труда, и в этих темных пещерах лежали трупы немецких рабочих, убитых нашими ручными гранатами. Я сбежал от этих раздутых трупов. Это было кошмарное зрелище: изувеченные тела валялись там среди мусора из обрывков одежды, осколков гранат, старых ботинок и бутылок. Мертвецы кучами лежали в канавах, бывших траншеях, которые сровнял с землей наш артиллерийский огонь. Наши кололи их штыками. Помню одного немолодого солдата: он сидел, прислонившись к куче земли, с приподнятыми руками. Несмотря на пробитый живот, на губах его застыла легкая усмешка. Он был мертв».

Гиббс прокомментировал: «Победа!.. Некоторые из убитых немцев были совсем мальчишки, слишком юные, чтобы расплачиваться за преступления стариков. Возраст других невозможно было определить: у них не осталось лиц, только кровавое месиво над воротничками мундиров. Ноги и руки валялись отдельно от тел».

Первые раненые в битве на Сомме начали прибывать в Лондон 4 июля. Вера Бриттен, работавшая тогда в Камберуэлльском госпитале, вспоминала, как «эшелоны раненых беспрерывно поступали в первые две недели и с краткими передышками прибывали в течение всего этого горячего месяца и первой половины августа». Удаленность от фронта не защищала от постоянного стресса. «День за днем я боролась с мучительным, пугающим чувством, к которому так и не привыкла за все годы работы медсестрой, встречая все новые и новые прикрытые носилки. Я подбегала к ним с колотящимся сердцем, не зная, что скрывается под коричневой простыней, какое меня ждет страшное зрелище, жуткие звуки или смрад, гадая, увижу ли я чью-то агонию или неизбежную смерть». Случайно среди раненых, попавших в этот госпиталь, оказался брат Веры Бриттен Эдвард. Он провел в Англии много месяцев, страдая от мучительной боли.

Битва на Сомме превратилась в ежедневные бои за каждую рощицу или деревушку. 6 июля удалось отбить деревню Ла-Буассель. Деревня Контальмезон, которую англичане взяли утром 7 июля, в тот же вечер была отбита немцами. Тогда же захлебнулось британское наступление на Мамецкий лес. 8 июля британцы захватили бо́льшую часть леса Трон, но плотный немецкий огонь и последовавшая за ним контратака заставили их отступить. В этой атаке погибли сотни и тысячи получили ранения. Хью Боустед позже вспоминал, как он со своими солдатами попал под артиллерийский обстрел: «Хотя снаряд угодил практически в середину строя, трое из нас в самом центре отделались испугом. Взрывная волна сорвала с солдат снаряжение и стальные каски. Огромные облака слезоточивого газа распространялись по всей траншее. Ослепленные, кашляя, плача и плюясь, мы слышали стоны раненых товарищей, которых завалило обломками. По обе стороны от нас шестерых разорвало в клочья, а еще шестеро получили ранения».

На Сомме, как и в любом другом масштабном сражении, снаряды уродовали живых и мертвых, сотни тысяч погибших не удалось опознать. Место погребения тех, чьи имена увековечены на монументах, возведенных в память о тех сражениях, неизвестно.

Через четыре года после битвы на Сомме Боустед получил из Военного министерства письмо с просьбой объяснить происхождение могилы номер 5100 рядового Хью Боустеда из Южноафриканского шотландского полка. Надгробный крест был установлен в долине Монтобан в 1916 г., во время битвы на Сомме. Боустед заверил власти, что он жив и здоров.

На десятый день немцы отступили на полтора, а кое-где и почти на три километра. 10 июля британцы захватили то, что осталось от деревни Контальмезон. В ту же ночь в Вердене немцы предприняли последнюю попытку прорваться сквозь французскую линию обороны, захватить форт Сувиль и достичь города. Как и 23 июня, наступление началось с обстрела газовыми снарядами «зеленый крест». Но за прошедшие две с половиной недели французы запаслись противогазами, эффективными против нового газа. В ходе атаки немецкие огнеметы уничтожили целый батальон. 33 офицера и около 1300 солдат было убито или захвачено в плен.

К вечеру в плену оказалось уже 2400 французских солдат, а сопротивление гарнизона форта Сувиль было сломлено артиллерийским огнем. На следующий день три десятка немецких солдат достигли противоположной стены форта и подняли германский флаг. Всего в трех километрах от них высились башни Верденского собора. В форте укрылись 60 французских солдат под командованием лейтенанта Клебера Дюпюи. Дюпюи вывел их из форта, вернул контроль над стенами и взял в плен десять немцев. Остальные разбежались или погибли. Верден был спасен.

Британцы продолжили наступление на Сомме, 12 июля наконец-то заняв Мамецкий лес. Число пленных немцев перевалило за 7000. Еще 2000 пленных захватили 14 июля во время прорыва германских линий обороны, при взятии Лонгваля и Базантена и во второй битве за лес Трон, в результате которой он остался под контролем союзников. Стремясь развить успех и деморализовать немцев, британским летчикам приказали пролететь над линией фронта и отправить радиограмму, которую немцы наверняка бы перехватили: «Вторая линия вражеской обороны прорвана на участке шириной 5,5 километра. Британская кавалерия в настоящий момент преследует отступающего противника». Официальный историк Королевских военно-воздушных сил Х. А. Джонс так прокомментировал эту уловку: «Хотя сообщение, отправленное около 10:30 утра, на тот момент сильно преувеличивало размеры поражения, уже к исходу дня ход событий превратил его в чистую правду. Вечером кавалерия прорвала вражеские рубежи».

Воздушные силы сыграли свою роль на Сомме и 14 июля. В этот день лейтенант Королевского корпуса летчиков-наблюдателей Т. Л. В. Стэллибрасс записал в дневнике: «Большое количество немецкой пехоты было сконцентрировано в траншеях вдоль дороги, ведущей из Высокого леса на юго-юго-восток. К счастью, британский аэроплан из третьей эскадрильи обнаружил их, снизился до 150 метров и пролетел над траншеей несколько раз, поливая гуннов огнем из пулемета Льюиса».

15 июля началась битва за Дельвильский лес. Этот день стал первым из двух недель ожесточенных рукопашных схваток и артиллерийских обстрелов. Битва началась, когда трехтысячная Южноафриканская пехотная бригада, в которой состоял и Хью Боустед, получила приказ захватить лес. «Командир взвода вел нас гуськом через сад, – вспоминал он. – Второй лейтенант Смит прорвался, но следующие семеро были застрелены наповал с расстояния нескольких метров, сняты чисто, без единого вскрика».

На вторую ночь битвы Боустед писал: «Нас едва не угробили наши же «стальные мячики» – круглые гранаты с длинным запалом. Их бросали часами, и мы то и дело на них натыкались. Слава богу, обошлось без несчастных случаев, но страху мы натерпелись». На третий день он присоединился к группе снайперов, направлявшейся на Ватерлот-Фарм. «Трое из нас провели там целый день, – писал он. – Перед нами уже лежали шестеро шотландцев из нашей бригады, но, пристрелявшись по немцам, двигающимся от Ватерлот-Фарм, мы смогли их остановить». Через несколько часов раненый Боустед покинул поле боя. «Я с облегчением думал, что теперь наконец-то отосплюсь, – вспоминал он. – Пять дней и ночей мы почти не смыкали глаз, и временами я страстно желал, чтобы меня ранили и я смог выспаться».

15 июля британцы покинули Дельвильский лес и достигли Высокого леса. Во время битвы в штаб британской артиллерии с линии фронта прилетел почтовый голубь. Он принес приказ развернуть тяжелую артиллерию в сторону германской пулеметной позиции в лесу. Позднее в тот же день Королевский летный корпус наблюдателей доложил, что лес захвачен лишь частично: на западе британские войска на их сигнал ответили флагами, а на востоке немцы открыли беглый огонь. На следующий день британцы ушли из леса. На расположенном южнее кладбище похоронены 107 британцев, 37 новозеландцев и 36 австралийцев – далеко не полное, но вечное напоминание о цене одного дня войны.

16 июля тяжелая артиллерия вела продольный огонь по немецким укреплениям вдоль горы под деревней Позьер. Дождь и туман сделали невозможной воздушную разведку, и немцы, понимавшие, что британцы готовятся к наступлению, перенесли пулеметы на новые позиции задолго до того, как был разрушен их оборонительный рубеж. Предварительная атака британской пехоты наткнулась на плотный пулеметный огонь, и назначенное на следующий день наступление пришлось отменить.

18 июля был ранен Гарольд Макмиллан. «Очки с меня сорвало взрывной волной, – писал он матери на следующий день, – и больше я их не видел. Мне еще повезло, что они не разбились и осколки не поранили глаза». Взорвавшаяся прямо перед ним граната оглушила его. Когда он пришел в себя и спросил у капрала, что произошло после взрыва гранаты, тот ответил: «Ну, сэр, я увидел немца, он пустился наутек. Так что я его подстрелил, и с него снесло шлем. Тогда я снова его подстрелил, и заднюю часть черепа у него тоже снесло».

На 9 июля была запланирована диверсионная вылазка к северу от Соммы, во Фромеле. Она была поручена австралийцам, многие из которых прошлым летом, осенью и зимой сражались на Галлиполи. К своим труднейшим новым задачам они относились с характерным для них легкомыслием, напевая на мотив церковного гимна «Единственная опора Церкви»:

Мы австралийские солдаты,
Нас не боится грозный враг.
Ни честь отдать, ни в цель стрелять
Не можем мы никак.
Когда войдем в Берлин мы,
Их кайзер скажет нам:
«Hoch, Hoch! Mein Gott, какой доход,
Вам платят сотню фунтов в год –
Ведь это просто срам!»

Эта вылазка стала для австралийцев их первой наступательной операцией на Западном фронте. Проводилась она с целью предотвратить прибытие на Сомму германских подкреплений. Накануне битвы генерал Эллиот, старший по званию австралийский офицер во Фромеле, которого предупредили о том, как сильны германские позиции, спросил у британского штабного офицера, майора Говарда, что он думает о предстоящей операции. Тот ответил: «Раз уж вы спросили мое мнение, сэр, я должен ответить вам как мужчина мужчине. Это будет кровавая баня».

Генерал Эллиот попросил Говарда отправить Хейгу соответствующий отчет. Тот так и сделал, приведя разумные соображения о том, что в срочной операции нет никакой необходимости, поскольку германские резервы не двигались в сторону Соммы, а значит, сковывать боем было некого. Подчиненный Хейгу командир корпуса, генерал сэр Ричард Хокинг, желал продолжить наступление, во всяком случае, в штабной записи значилось, что «он был вполне уверен в успехе операции и считал, что у него достаточно боеприпасов, чтобы его пехотинцы могли отправиться туда и удержать позиции». Как ни убеждали его отсрочить атаку, Хокинг стоял на своем: «Войска уже готовы к атаке и стремятся к ней, и я считаю, что любое изменение планов их только обескуражит».

В трех километрах к югу от Фромеля находилась конечная цель наступления, хребет Обер. Атакующим предстояло пройти по болотистой нейтральной полосе по направлению к хорошо укрепленным немецким позициям на высоте Сахарная Голова, откуда прекрасно просматривалось приближение противника. «Я знаю, что вы сделаете все, что от вас зависит, чтобы помочь вашим товарищам, которые сражаются на юге», – подбодрил Хокинг солдат накануне битвы. С бетонной лестницы в церковной башне Фромеля, через амбразуру, специально проделанную для наблюдения, немцы могли видеть все приготовления, предпринятые 18 июля союзниками как в передних траншеях, так и за ними. Наступление началось 19 июля во второй половине дня, ему предшествовал целый день артобстрела. Первые потери в рядах австралийцев были вызваны недолетом собственных артиллерийских снарядов, а также огнем германской тяжелой артиллерии. Когда началась атака, немецкие пулеметчики открыли огонь с возвышенности, и артиллерии не удалось их подавить.

Через час после того, как первый пехотинец пересек бруствер, генерал Эллиот отрапортовал: «Все, кто поднялся наверх, застрелены. Донесения от раненых свидетельствуют о том, что атака провалилась из-за недостаточной поддержки». Раненые возвращались в окопы. Немцы отбили британскую атаку и с другой стороны выступа, британцы понесли тяжелые потери. Позже австралийцы достигли главной германской траншеи неподалеку от Сахарной Головы. «Немцев застали в тот момент, когда они занимали свои места за бруствером, завязалась рукопашная, – писал позже историк батальона, капитан Эллис. – Она закончилась, как и все подобные схватки в этой войне, триумфом австралийцев и полным подавлением или уничтожением немцев».

Высота Сахарная Голова, которую по приказу генерала Хокинга должны были атаковать всю ночь, осталась непокоренной. После заката раненые пытались вернуться за линии австралийских укреплений. Многие погибли на ничейной земле, «пытаясь звать нас, – как писал потом сержант Уильямс, – и криками привлекая внимание немецких пулеметчиков». Те, кому удалось добраться до своих, по воспоминаниям Уильямса, напоминали «людей, очнувшихся от кошмара». «Это тяжкое испытание оставило страшный след на их лицах, запечатлелось в безжизненных тусклых глазах, полных такого же ужаса, как у тех, кто выжил под огнем артиллерии».

В ту же ночь группа австралийцев и несколько британских солдат достигли дальнего края проволочных заграждений Сахарной Головы, но преодолеть их им не удалось. Официальный австралийский военный историк С. Е. В. Бин, посетивший поле боя в ноябре 1918 г., вскоре после прекращения боевых действий, писал: «Ничейная земля была просто завалена останками наших солдат. В узком месте к западу от высоты Сахарная Голова черепа, кости и истлевшие униформы лежали на земле почти сплошным покровом. В 45 метрах от Сахарной Головы я нашел австралийские ранцы, а в 90 метрах скелеты офицера и нескольких солдат. Чуть в стороне от них лежали несколько британцев, их можно было узнать по кожаным фрагментам амуниции».

На одном из сотен кладбищ Западного фронта, в полутора километрах к северу от Фромеля, похоронены 410 австралийцев, которых удалось опознать. Здесь же запечатлены имена 1298 пропавших без вести на поле боя. Битва у Фромеля была лишь короткой интерлюдией, разыгравшейся вдали от крупных сражений на Сомме. Но австралийцы понесли тяжелые потери: 1708 погибли и около 4000 получили ранения. Кроме того, было убито не меньше 400 британцев. Потери с германской стороны не превысили 1500. 400 австралийцев попали в плен и были отконвоированы немцами в Лилль.

Цель атаки на Фромель – удержать германские войска подальше от Соммы – достигнута не была. 20 июля немцы провели успешную контратаку и убедились, что их линиям обороны не грозила серьезная опасность. В тот день на Сомме случился беспрецедентный казус, который позже описывал британский капеллан: «20 июля 1916 г. я единственный раз слышал, как солдаты во время битвы вдруг начали аплодировать. Это случилось после получасового боя, когда за нашими линиями обороны на сияющем фоне кроваво-красного закатного неба разбился германский аэроплан. По обе стороны потрясенные пулеметчики прекратили огонь, чтобы не упустить это зрелище»[137].

На Сомме готовились возобновить наступление на Позьер. «Зачем мы сражаемся? Нам нечего делить с этими людьми», – через четыре дня после начала битвы размышлял в письме домой рядовой Джек Бурке, австралийский школьный учитель. 21 июля германский солдат озаглавил письмо домой «В траншеях ада» и объяснил: «На самом деле это даже не траншея, а просто канава, вырытая снарядами, – ни укрытия, ни защиты. За два дня мы потеряли полсотни человек, и жить уже невмоготу».

22 июля возобновилось наступление на Позьер. Германские войска использовали шестидневную передышку, чтобы расположить сеть пулеметных позиций в воронках от разрывов снарядов перед основной линией обороны. На расстоянии казалось, что ночной артиллерийский огонь превратил весь небосклон в «пульсирующую вспышку света».

Когда в бой вступили новоприбывшие австралийский и новозеландский корпуса, время милосердия кончилось. Австралийский лейтенант Э. У. Д. Лейнг вспоминал, как немецкий солдат попытался «сдаться, едва увидел наших. «А ну выходи, ты!..» – крикнул ему один из моих парней. Я услышал и бросился к нему, крича, чтобы он застрелил эту свинью или я пристрелю его сам, так что он прикончил немца».

Во время зачистки 6 немцев были убиты, 18 взяты в плен. «Ребята здорово развлеклись, бросая гранаты в любую увиденную дыру», – вспоминал Лейнг. В углу одного блиндажа рядовой Бурке нашел подарочные коробки с печеньем, надписанные детской рукой. «В другом углу лежал свернутый плащ, – писал он домой. – Я развернул его и увидел, что он весь в крови. Дыра от шрапнели между плечами поведала трагическую историю. Владелец плаща был немцем и, как ни крути, не вызывал у меня симпатии. Пусть так, но я не мог отогнать грустные мысли о девочке или мальчике, пославшем ему печенье».

За три дня это было второе боевое крещение австралийцев на Западном фронте. Письма того времени и позднейшие воспоминания говорят нам о жестоких и тяжелых боях. Подполковник Ивен Маккей вспоминал, как, когда австралийцы шли в атаку, многие немцы «от страха забивались в подземные укрытия, и их приходилось забрасывать гранатами или выгонять оттуда штыками. Некоторых так и не удавалось вытащить наружу. Кое-кто из немцев, сдававшихся в плен, от ужаса не смог пересечь нейтральную полосу. Пришлось их пристрелить». На военном кладбище Позьера воздвигнут мемориал в память 14 591 солдата, погибшего в наступлениях на хребет в 1916, 1917 и 1918 гг., чье место погребения неизвестно. Там же похоронено 690 австралийских военных.

25 июля наступление на Позьер возобновилось. Ефрейтор Э. Мурхед вспоминал, как, когда его рота вошла в оставленную немцами траншею, капитан, «накачавшийся ромом», приказал продолжать атаку «и сам ринулся вперед. В конце концов выжившие в панике кинулись назад, крича ему, что нужно отступать, они отрезаны, немцы наступают и тому подобное. Капитану прострелили сердце у проволочного заграждения». Почти сразу немцы, выбитые из окопов огнем австралийской артиллерии, бросились в атаку. «Когда из-за гребня стали появляться гунны, по двое, по трое или по одному, с вещмешками, возможно набитыми гранатами, или со штыками, мы встали перед бруствером и, как безумные, палили по ним, подстреливали их, словно кроликов. Насколько я знаю, никому не удалось уйти. Нас от них отделяло примерно 360 метров, и каждого из них мы начинили свинцом. Из-за гребня появился офицер, надменно махнул рукой, призывая солдат идти вперед, и тут же повалился под пулями, как подбитый жук. Я сам расстрелял около 40 магазинов, внося свой вклад».

Чуть позже имел место эпизод, не лишенный черного юмора. «В одного несчастного боша, – вспоминал Мурхед, – успешно уклонявшегося от прицельного огня наших винтовок и, очевидно, только слегка раненного, внезапно угодил снаряд, как будто специально был на него нацелен, и его разнесло в клочья. Ну а мы смеялись и радовались, словно ничего веселее и быть не могло».

Опыт капитана У. Г. М. Клариджа, австралийского офицера, раненного в тот день и попавшего в английский госпиталь, оказался не таким веселым. «Не стану врать, что мне не было страшно, – писал Кларидж родителям через две недели после битвы. – Потому что было. И кто бы не испугался, когда смерть обступает со всех сторон, в воздухе воют адские 5,9-дюймовые снаряды, а шрапнель сеет смерть вокруг. Я не знаю, сколько бы я еще продержался». Трижды его засыпало землей, и он был «рад, когда его ранили, потому что смог покинуть линию огня и отдохнуть».

Той ночью, 25 июля, Хейг писал в дневнике: «Австралийскому штабу сложившаяся ситуация представляется новой и странной. Артиллерийский огонь и бои здесь намного жестче, чем где бы то ни было на Галлиполи. Да и немцы куда опаснее турок. Вражеский артобстрел у Позьера сегодня был очень интенсивным». Генерал Роулинсон в своем дневнике прокомментировал фотопленку, снятую им на поле боя: «Некоторые снимки очень удачные, но многие, слишком страшные из-за убитых и раненых, пришлось вырезать».

28 июля в письме родителям молодой пехотинец Джордж Ли Мэллори рассказывал о жизни в траншеях как о «худшей муке, какую только можно представить, чего стоит один вид мертвых и умирающих и грохот пулеметов, выкашивающих целые полки». «Я не такой оптимист, как многие другие, и буду очень удивлен, если война закончится до Рождества. Надеюсь, однажды до нас дойдут хорошие новости из России, но пока до этого далеко, и германская военная машина еще долго будет вращаться по инерции»[138].

29 июля, через день после того, как было отправлено это пессимистичное или по меньшей мере реалистичное письмо, Хейг получил из Лондона сообщение от генерала сэра Уильяма Робертсона, начальника Имперского Генштаба. Тот предупреждал: «Власть имущие несколько встревожены сложившейся ситуацией». И тут же разъяснил: «Заявленные потери в 300 000 человек должны быть оправданы превосходными результатами, если мы не готовы довольствоваться тем, что делаем сейчас». Те же власть имущие, по словам Робертсона, «постоянно спрашивают, почему сражаемся мы, а не французы. Считается, что достижение приоритетной цели – снизить давление на Верден – слегка затянулось».

Хейг же не сомневался, что наступление на Сомме должно продолжаться. Его ответ был таков: «Следующие шесть недель противнику будет все труднее получать подкрепления. Постоянное давление в конце концов приведет к его полному разгрому». И «постоянное давление» продолжалось без видимых результатов, если не считать растущие потери с британской стороны. 30 июля четыре британских батальона, среди которых было три батальона «ливерпульских парней», атаковали деревню Гиймон, которую немцам удалось отстоять неделю назад. Плотный туман сделал артиллерийскую подготовку практически неэффективной, поскольку многие немцы под его покровом покинули траншеи и укрылись на нейтральной полосе. Зато для атакующих туман стал помехой: немецкие пулеметчики, зная, с какой стороны их будут атаковать, вели стрельбу по британцам, которые не могли видеть, откуда их настигал огонь неприятеля. Группа ливерпульцев, достигнув немецкой линии обороны, обнаружила в траншее более 60 немцев, скорее всего укрывавшихся там от обстрела артиллерии. В плен взяли только одного, «предположительно для целей разведки», пишет историк «ливерпульских парней»[139].

Дошедшие до нас письма, написанные сразу после битвы за Гиймон, красноречиво свидетельствуют, какой непредсказуемой может быть смерть на войне. Ефрейтор Х. Фостер описывал такой случай: «Сержант только что раздал нам пайки и отправился в поврежденное снарядом укрытие, где была наша стрелковая команда, и тут газовый снаряд упал прямо посередине группы стрелков. Бедные парни все погибли на месте». Капрал Хемингуэй отправил семье своего друга ефрейтора Куина рассказ о его смерти – одно из сотен тысяч писем, посланных в тыл, чтобы жена или родители узнали о судьбе близкого человека: «Примерно на полпути через ничейную землю, дожидаясь в воронке от снаряда прекращения дружественного огня, я заметил в соседней воронке Джо, и мы ободряюще улыбнулись друг другу. Вражеские пулеметчики поливали все вокруг разрывными, стоял ужасный шум и поговорить было невозможно. С левого фланга на наши воронки посыпались пули, а яма Джо была слева от моей, и пуля угодила ему в бок. Он тихо скользнул вниз – лишь тоскливый взгляд, слабая попытка удержаться, а после плавное падение в забытье».

Один из убитых 30 июля у Гиймона ливерпульцев, ефрейтор Атертон, пятнадцать лет был игроком, а потом смотрителем крикетного клуба «Окстон» в Беркенхеде. У него была большая семья, и все же он один из первых добровольно пошел на войну. Он погиб, оставив вдову и четырех дочерей, старшей из которых было семь лет, а младшей два с половиной. Клуб учредил специальную субсидию его имени «для поддержки вдовы в ближайшие шесть лет» или до тех пор, пока дети «не смогут сами о себе позаботиться».

Из 2500 солдат ливерпульских батальонов в тот день погибли пятьсот, принеся горе и скорбь в родной город. Тела павших лежали на ничейной земле под палящим августовским солнцем, превращаясь в выбеленные скелеты. Некоторые, засыпанные землей, покоились в своих вырытых снарядами могилах, и найти их не могли даже спустя десятилетие после войны.

В Центральной и Восточной Турции в начале 1916 г. продолжался великий исход армян, изгнанных из родных мест жестокостью и террором. Армянские беженцы стали привычным зрелищем во многих средиземноморских портах. 1 июля британский офицер Рональд Сторрс писал из Египта: «Порт-Саид просто наводнен армянскими беженцами из Киликии, высадившимися с французских военных кораблей. Они сражаются с турками, и очень храбро. Это заставило меня по-новому понять разговоры о «старых добрых турках». Если ужасов Урфы и Аданы было недостаточно, того, что творится сейчас, должно хватить, чтобы из нашего политического словаря навсегда исчезла глупая и лживая сказка о «первом джентльмене Европы».

Роман Франца Верфеля «Сорок дней Муса-Дага» (Die vierzig Tage des Musa Dagh) стал в военной литературе того времени памятником эпическому исходу армянского народа.

На Восточном фронте русские продолжали выдавливать германцев и австрийцев на запад. В первую неделю июля более 30 000 немцев попали в плен. И снова британской медсестре Флоренс Фармборо пришлось стать свидетельницей кошмарных последствий битвы как для победителей, так и для побежденных. Ее полевой госпиталь в то время находился в Барыше. «Уже в разгар сражения раненые вповалку лежали у нашего перевязочного пункта, ожидая, когда ими займутся. Среди них было полно лежачих. Мало кому удавалось пробиться внутрь, моля о помощи, в которой они срочно нуждались. Мы работали день и ночь, спали урывками где придется. Вечером собирали мертвых и хоронили их в общих могилах, вырытых на поле боя. Немцы, австрийцы, русские мирно покоились здесь в братских могилах. Ко всему прочему добавились полчища мух, черным покровом застилавшие умерших, ожидавших погребения в открытых ямах. Я помню ужас, испытанный мной, когда я впервые увидела этот покров из мух. Он шевелился».

8 июля российские войска достигли Делятина, расположенного менее чем в 35 километрах от Яблунецкого перевала через Карпаты и венгерской границы. 15 июля Людвиг Витгенштейн писал в дневнике: «Мерзкая погода. В горах жуткий холод, дождь и туман, укрытия от них не спасают. Жизнь полна страданий». 16 июля Флоренс Фармборо, по другую сторону фронта, записала в своем дневнике: «Кругом такая грязь, что высокие ботинки увязают в ней намертво». Двух медсестер убило австрийскими снарядами четыре дня назад, а еще одну – днем раньше. На следующий день привезли семьдесят тяжелораненых. «На операционный стол положили молодого татарина с тяжелыми ранениями. Он говорил по-русски и отчаянно пытался прошептать нам что-то, чего мы не понимали. Мы послали за одним из наших водителей-татар, он низко склонился над распростертой фигурой, окликнул солдата, но ответа не получил. Кто-то сказал: «Он умер!» Обветренное лицо старшего соплеменника окаменело, и он ушел»[140].

К концу месяца граница Восточной Галиции в городе Броды перешла к русским, и за две недели 40 000 австрийцев попали в плен. Потери России также были велики. В полевой госпиталь Флоренс Фармборо за сутки доставили восемьсот раненых. Преобладали ранения живота. Нередки были и ампутации. «Одна нога оказалась такой тяжелой, что я не смогла поднять ее со стола», – писала она. Кто-то помог ей донести ногу «до подсобки, где ждали погребения ампутированные конечности. Я раньше в этой подсобке не бывала и поскорее выбежала оттуда, пошла в нашу комнату, выпила воды и две таблетки аспирина; шок прошел, и я снова стала сама собой. Но меня преследовала мысль: что станет со всеми этими калеками после войны?»

В последнюю неделю июля Гинденбург и Людендорф, надеясь остановить наступление Брусилова, приняли командование обширным участком австрийского фронта. Бо́льшая часть Галицийского фронта перешла под командование немецкого генерала Ботмера. Пфланцер-Балтин был вынужден согласиться с назначением немецкого офицера Ганса фон Секта на должность начальника штаба[141].

Германские войска были распределены вдоль линии фронта, австрийские и германские части объединили, создав смешанные батальоны. Даже турецкие войска присоединились к армии. «То, что о прибытии турок в Галицию стало известно еще до того, как они туда попали, бесспорно, унизительно для австрийцев», – написал в дневнике генерал Хоффман 27 июля.

За линией германского фронта, в Бельгии, оккупационные власти принимали беспрецедентные меры, чтобы не допустить 21 июля празднование восемьдесят пятой годовщины независимости Бельгии. «Я призываю население воздержаться от каких-либо демонстраций, – заявил девятью днями ранее губернатор Брюсселя и Брабанта генерал Хурт. – Все публичные собрания, парады, ассамблеи, обращения, речи, академические церемонии, возложение цветов на памятники, украшение муниципальных или частных зданий, закрытие магазинов, кафе и т. п. в неурочное время повлекут за собой наказание». Бранд Уитлок, глава американской дипломатической миссии в Бельгии, сказал по этому поводу: «Повинуясь одному из тех таинственных и молчаливых соглашений, источник которых отследить невозможно, все в тот день повязали зеленые банты. Зеленый – цвет надежды, и хотя немцы, несомненно, лишили бельгийцев мужества, им не удалось лишить их надежды».

Немцам вовсе не показалась забавной эта демонстрация патриотизма, как и краткое выступление в ее поддержку кардинала Мерсье, архиепископа Мехельнского, перед его отъездом из Брюсселя. На жителей Брюсселя был наложен штраф в миллион марок, а Мерсье заслужил всеобщее уважение своими открытыми письмами протеста против злоупотреблений оккупационных властей.

Через шесть дней после национального праздника в Бельгии произошло событие, подтвердившее правоту британцев, считавших немцев жестокими. 27 июля немцы казнили в Брюгге капитана Чарльза Фрайатта, бывшего командира парохода «Брюссель», принадлежавшего Большой Восточной железнодорожной компании. Военный суд признал Фрайатта виновным в попытке протаранить немецкую подводную лодку. Немцы арестовали его, перехватив «Брюссель» во время одного из рейсов по маршруту Харидж – Хук-Ван-Холланд, которые он совершал дважды в неделю, через десять недель после подвига, принесшего капитану такую известность в Британии. Вместе с командой его отправили в лагерь Рулебен близ Берлина. Немецкий военный суд назвал Фрайатта пиратом за то, что он атаковал напавшую на него подлодку. Канадец Джон Кетчум, оказавшийся в Рулебене, потому что война застала его в Германии, где он изучал музыку, вспоминал: «Судебное убийство человека, пусть даже всего месяц прожившего в Рулебене, привело нас в ярость и потрясло сильнее, чем любое другое напоминание о войне».

В Британии патриоты, считавшие казнь Фрайатта отвратительным убийством, с равным отвращением относились к нежеланию служить в армии. Отказников называли трусами и предателями. В последнюю неделю июля более двухсот таких отказников были отправлены на работу в каменоломни в Дайсе, возле Абердина. Между тем учрежденный правительством суд более чем в 4000 случаев признал причины отказов объективными. Для отказников была создана альтернативная служба: работа в сельском хозяйстве или в больницах. Тех, кто отказывался от альтернативной службы, часто заключали в тюрьму. Повторные отказы во многих случаях приводили к повторному заключению и тяжелым работам, таким как дробление камней в карьерах Принстонской тюрьмы в Дартмуре.

22 июля в Сан-Франциско, в Соединенных Штатах, все еще цепко державшихся за свой нейтралитет, прошел парад боеготовности. Во время парада Томас Муни, социалист-анархист, в знак протеста против войны метнул бомбу в здание фондовой биржи. Девять человек погибли и сорок получили ранения. Муни приговорили к смерти, но позднее приговор заменили пожизненным заключением. Он был освобожден в 1939 г.

Осенью 1916 г. бои шли почти на всех фронтах, но позиции противоборствующих сторон существенно не изменились. На Сомме, как и у Вердена, германская армия истекала кровью, вместо того чтобы добиваться одной победы за другой. Хейг, одержимый своей идеей насчет «постоянного давления», которое приведет к «разгрому» врага, продолжал добиваться целей, поставленных им в первый день битвы. 23 июля австралийские войска заняли Позьер, двое участников сражения получили Крест Виктории. Несмотря на беспрерывные контратаки, германские войска медленно, но верно теряли свои позиции на всех участках фронта на Сомме. 31 июля на своем рабочем месте в Берлине Вальтер Ратенау записал в дневнике, что «лихорадочное возбуждение», которому он два года назад был свидетелем на улицах города, уже тогда казалось ему «пляской смерти», прелюдией к «темному и жуткому» кошмару.

В то время на Сомме стояла настоящая летняя погода. «Неподходящая погода для убийств», – назвал ее Гарольд Макмиллан в письме матери от 2 августа. Шесть дней спустя немцы атаковали британские позиции на Ипрском выступе, предварив наступление газовой атакой. Один из рядовых, 19-летний Джон Беннет, запаниковал от внезапного пронзительного сигнала «Газы» и бежал из траншеи в сторону тыла. Вернувшись в окопы через несколько часов, он узнал, что в результате газовой атаки 7 человек были убиты и 46 ранены. Его тут же арестовали, обвинив в «недостойном поведении перед лицом врага».

На суде командир Беннета, вступившего в армию за полтора месяца до начала войны, заявил, что он сломался под артиллерийским обстрелом. Его приговорили к смерти, но бригадный генерал рекомендовал смягчить наказание. Командир корпуса, генерал-лейтенант сэр Айлмер Хантер-Вестон, ветеран сражения на Галлиполи, не согласился. Он сказал, что трусы «наносят огромный ущерб военным усилиям, и пусть угроза смертной казни пугает их больше, чем встреча с врагом». Беннет был расстрелян. В тот же день за дезертирство были казнены еще двое солдат.

Во время битвы на Сомме тысячи людей бежали с поля боя, не справившись со своими нервами. Многие из сославшихся на болезнь на вопрос: «Что с вами случилось?» – отвечали: «Невроз военного времени». Нередко так оно и было, но медики далеко не всегда это признавали. Официальные истории болезни гласили: «Объяснить больному, что эти симптомы возникли в результате эмоционального расстройства, связанного с его тяжелым опытом на передовой, а не серьезным нарушением функций нервной системы, как ему представлялось, вызванным разрывами снарядов, стало наиболее частой и успешной формой психотерапии. Простота метода ни в коей мере не умаляет ее эффективности, и нередко случается, что солдат добровольно возвращается к своим обязанностям после необходимых ему двух недель отдыха в госпитале».

Однако число больных, действительно страдающих неврозом военного времени, вызванным разрывами снарядов, также росло и к концу войны достигло более 50 000. Во время битвы на Сомме случаи полной потери сил на нервной почве и неврозов военного времени настолько участились, что возле каждой армейской части пришлось открыть специальные медпункты для их диагностики и лечения. Официальная позиция военных властей, как подчеркивают историки медицины, заключалась в том, что «во имя поддержания боевого духа в армии каждый солдат, неспособный выполнять свои обязанности из-за психологического состояния, должен становиться объектом тщательного расследования. Ни в коем случае не следует отправлять его на базу, если его состояние этого не требует».

8 августа британские силы на Сомме предприняли атаку в районе деревни Гиймон. Атаке, на которую решились в последний момент, не хватило огневой подготовки. Стоило солдатам покинуть траншеи, как они обнаружили, что немецкая артиллерия прицельно бьет по нейтральной полосе. Продвигаясь по этой долине смерти, они попали под интенсивный огонь германских пулеметов. В секторе наступления Ливерпульского шотландского батальона 10 из 20 офицеров и 96 из 600 солдат были убиты или пропали без вести. Прежде чем отступить, батальон трижды возобновлял атаку. В тот же вечер батальонный военврач, капитан Ноэль Чавесс, вывел на нейтральную полосу группу добровольцев, чтобы найти раненых, оставшихся на поле боя. «Мы собрали очень много личных знаков, и тем сократили трагический список пропавших без вести», – писал он домой. Словом, «пропавшие без вести» практически всегда оказывались погибшими, которых не удалось найти.

Среди тех, кого вернул Чавесс, было трое тяжелораненых, лежавших всего в двадцати метрах от германских траншей. Двое из них позже скончались. Один из солдат вспоминал: «Поразительно, что во время спасательной операции он расхаживал между траншей с электрическим фонариком, свистом и криком привлекая внимание раненых, и находил их. Не боясь ни снайперов, ни шальных пуль, он делал свое дело, оказывал помощь, пока не рассвело». В какой-то момент группа спасателей оказалась слишком близко к германским траншеям. Немцы открыли огонь, и Чавесс был ранен в бедро. За свою работу в ту ночь он был награжден Крестом Виктории.

На Восточном фронте генерал Брусилов приблизился к западному рубежу российского наступления, захватив 7 августа город Станислау (Станиславов) в Восточной Галиции и взяв в плен 7000 австрийцев и 3500 немцев, но на оккупированную Германией Польшу, на Западную Галицию или Венгрию он не замахнулся. Это было великое побоище. Флоренс Фармборо и ее российские коллеги-медсестры как-то утром по пути на фронт пересекли недавнее поле боя. Вот что писала она в своем дневнике: «Повсюду там же, где упали, лежали мертвые в странных, неестественных позах: скрючившись, согнувшись пополам, врастяжку, ничком, навзничь… Австрийцы и русские лежали бок о бок. И все эти разодранные, изломанные тела валялись на земле, покрытой темными пятнами. Один австриец без ноги, с обгоревшим лицом, лицо второго превращено в кровавое месиво; русский солдат с подогнутыми ногами, повисший на колючей проволоке. И почти у всех – открытые раны, в которых копошатся мухи и черви».

Десять дней спустя Флоренс Фармборо доложила о «нескольких группах дезертиров» неподалеку от ее перевязочного пункта. Их окружили и вернули в траншеи. Два дня спустя умирающий солдат с ранением живота умолял ее о глотке воды. На всех фронтах хорошо известно, что для таких раненых вода смертельно опасна. «Его глаза встретились с моими; это были глаза умирающего, но они вопили о жажде. Я понимала: если я не дам ему воды, он умрет в муках от жажды, если дам, он тоже умрет, но мучения его будут меньше. Поддавшись слабости и сочувствию, я взяла кружку; его горящие глаза следили за мной, полные беспокойства и благодарности. Я поднесла кружку к его губам, но он схватил мою руку и дернул кружку вверх. Вода выплеснулась прямо в его открытый рот, обрызгала его лицо и подушку, но он глотал ее шумными глотками. Когда мне удалось освободить свою руку, кружка была пуста. Я расстроилась и чувствовала, что дрожу. Я вытерла его лицо, тогда он открыл глаза и посмотрел на меня; я увидела в них огромную благодарность и облегчение. Но прежде чем я поставила кружку, послышался странный булькающий звук, и у него изо рта хлынула зеленая жидкость; она залила носилки и полилась на пол. Его глаза закрылись… он перестал дышать».

22 августа армия Брусилова на 19-километровом участке фронта столкнулась с двумя турецкими дивизиями, которые год назад участвовали в сражении на Галлиполи. Однако австрийские силы были отброшены. Генерал Гофман, который на тот момент координировал сражение в Галиции, 27 августа написал в дневнике: «Офицеры на действительной службе занимают комфортабельные кресла в ставке Верховного командования. К тому же все эти народности смешались вместе – не меньше двадцати трех разных языков. Никто никого уже не понимает»[142].

В том августе турки воевали не только с русскими в Галиции, но и на Синайском полуострове с англичанами, возобновившими попытки достигнуть Суэцкого канала. В тылу у турок десять гидросамолетов, вылетевших с авианосца у берегов Хайфы, разбомбили турецкие военные склады и железнодорожные узлы в Афуле, на железной дороге Хайфа – Дамаск, и в Адане, на железной дороге Берлин – Багдад. Турки, не без поддержки собственной авиации, обстреливали Порт-Саид, ранив полсотни гражданских лиц и повредив авианосец Королевского флота.

В районе Салоник линия фронта оставалась неизменной и проходила вдоль греко-сербской границы, несмотря на прибытие в начале августа 5000 русских и 11 000 итальянских солдат. В начале лета греки, все еще сохранявшие нейтралитет, сдали болгарам хорошо укрепленный форт Рупель, расположенный в глубоком ущелье, через которое протекала Струма на пути в Болгарию. Союзники расценили это как предательство, сами же греки заявляли, что они обещали союзникам не помогать, но и не мешать Центральным державам. Сдача форта, с точки зрения греков, не нарушала их нейтралитет. Британцы оказывали на греков, на чьей земле они сражались, давление с целью склонить их на сторону Антанты и используя при этом самую разнузданную пропаганду. Молодой британский историк, Ллевеллин Вудворт, несколько раз побывавший в довоенной Германии, работал в Салониках, передавая греческим газетам информацию из Лондона. Позже он писал: «Помню мерзкое чувство, которое охватывало меня, когда я передавал по телеграфу из управления пропаганды: «Наши солдаты наслаждаются, убивая немцев под лучами весеннего солнышка».

Британские и французские войска, сражавшиеся на Салоникском фронте, захватили заброшенную промежуточную железнодорожную станцию и два холма. 17 августа 18 000 болгарских солдат атаковали позиции союзников возле Флорины, где их сдерживали сербские войска. Болгарский командующий, генерал, разменявший восьмой десяток, в 1870 г. сражался на стороне Пруссии. «Мы будем в Салониках к концу недели», – хвастливо заявляли болгары, и в Афинах предсказывали триумфальный вход немецкой армии в столицу. На второй день наступления болгары захватили Флорину, создав для себя опорный пункт в Северной Греции. Но дальнейшие болгарские атаки были отбиты прибывшими на линию фронта на британских грузовиках сербскими подкреплениями. На восточном фланге фронта, где годом раньше Болгария оккупировала 80-километровый клин греческой Фракии, монитор Королевского флота «Пиктон» обстрелял болгарские позиции возле Кавалы, в то время как британская авиация бомбила находившиеся под болгарским контролем железнодорожные мосты у удаленного от моря города Драма.

4 августа итальянцы на родной земле осуществили шестое по счету наступление на Изонцо, отбросив австрийцев назад, захватив несколько горных вершин и достигнув своей главной цели, города Гориция. Одним из отличившихся в этом наступлении итальянских военных был полковник Бадольо, начальник штаба армейского корпуса, однажды возглавивший атаку шести батальонов[143]. Когда две недели спустя наступление было прекращено, итальянцы контролировали 3–5 километров из 25-километровой линии укреплений и захватили в плен около 50 000 австрийских солдат, но цена этого успеха оказалась невероятно высока. Не менее 20 000 итальянских солдат было убито и еще 30 000 ранено.

На Кавказском фронте 6 августа российские войска столкнулись с серьезным препятствием – турецкими силами под командованием бригадного генерала Мустафы Кемаля, захватившими Битлис и Муш в Восточной Анатолии. Это положило конец всем надеждам на объединение Армении под эгидой России.

В Германской Восточной Африке британские, бельгийские и южноафриканские войска добились лишь небольшого продвижения на периферии, в основном благодаря успешному нападению Королевского военно-морского флота на Дар-эс-Салам. Германские силы, несмотря на потерю двух третей территории, продолжали сражаться, нанося поражения как бельгийцам, так и южноафриканцам. Под влиянием ситуации генерал Смэтс писал жене: «У нас очень сложное время». За два месяца он потерял 33 500 вьючных животных, на которых через всю страну перевозили припасы и оборудование.

На море немецкие субмарины продолжали сеять разрушения среди торговых кораблей, перевозящих продовольствие или военное оборудование для союзников. Одинокая субмарина U-35 во время 25-дневного рейда в Средиземном море затонула, атакованная в общей сложности 54 торговыми судами, включая 32 итальянских корабля, перевозившие 50 000 тонн угля. Основные повреждения ей нанес обстрел артиллерийскими снарядами. Счет погибших в морских катастрофах оставался огромным: когда в начале августа австрийские диверсанты проникли в гавань Таранто и подорвали итальянский крейсер «Леонардо да Винчи», погибло 248 итальянских моряков. Но морская удача не всегда благоволила Центральным державам: три месяца спустя, во время атаки на российский морской патруль в Финском заливе, за одну ночь семь немецких миноносцев подорвались на минном поле неподалеку от Таллина, утонуло более тысячи моряков.

Война на море во многих смыслах предана забвению. В то время военные моряки и экипажи торговых судов изо дня в день подвергались опасности. Историк Э. Хилтон-Янг сложил стихи о судах-тральщиках, занимавшихся разминированием, чьи экипажи можно назвать невоспетыми героями:

Мы ощупью ищем в море,
Почти как слепые пловцы,
Во тьме, в трудах и горе,
Не душ, а смерти ловцы.

Любой боевой корабль союзников, как и любой торговый корабль, союзный или нейтральный, следующий своим курсом через Атлантику или Средиземное море, с военным грузом или продовольствием, мог подвергнуться атаке немецкой подводной лодки. За четыре года войны было потоплено более 2000 британских военно-морских и торговых кораблей, более 12 000 моряков утонули. Число затопленных союзниками германских субмарин превысило две сотни, 515 германских морских офицеров и 4849 моряков погибло. По сравнению с потерями на Восточном или Западном фронте эти цифры были невелики, но для тех, кто сражался или просто плавал на море, эта цена была высокой.

На Сомме мрачным образцом для англо-французской армии стала война на истощение. В этой войне захватывали и теряли перелески, рощи, долины, овраги и деревеньки, снова захватывали и опять теряли. 17 августа британский поэт и художник Исаак Розенберг написал своему другу: «Мы сейчас очень заняты, да и климат здешний весьма нездоровый; даже доктора его не выносят. Сегодня нам пришлось поволноваться, хотя мы не на передовой. Прямо из траншей многие отправились в рай или в госпиталь. Одного я сам дотащил на ручной тележке до госпиталя (который часто преддверие рая)».

18 августа германские войска нанесли контрудар со своих позиций в Лёзском лесу. Военный корреспондент Филипп Гиббс видел, как они приближались к британским траншеям, «плечом к плечу, как бетонный блок». По его словам, это было «чистое самоубийство». «Я видел, как наши пулеметы открыли огонь и правая часть живой стены разрушилась, а чуть позже и вся она рухнула в выжженную траву. За ней шла еще одна. Эти люди были высокими и не спотыкались в своем движении вперед, но мне показалось, что они идут как люди, уверенные в том, что обречены на смерть. Они умирали. Сравнение затасканное, но это выглядело именно так: их словно косила невидимая коса».

Гиббс отмечал, что во всех письмах, написанных немецкими солдатами во время тех боев и собранных ими с живых и мертвых, звучали лишь крики агонии и ужаса. В одном из них были такие строки: «Я стоял на пороге самых страшных дней в моей жизни. Это были дни битвы на Сомме, и начались они с ночной атаки с 13 на 14 августа. Атака длилась до вечера 18-го, англичане кровавыми буквами писали на наших телах: «С вами все кончено». Горстка полубезумных, жалких созданий, измученных телом и душой, – вот все, что осталось от целого батальона. Этой горсткой были мы».

Огромные потери в германских рядах были, по словам Гиббса, «ужасающими, но не превышали наши, и к середине августа боевой дух в армии был подорван».

18 августа в Уорли в Эссексе в армейских казармах состоялся трибунал, причем подсудимый был не дезертиром, а пацифистом, отказавшимся как от военной, так и от альтернативной службы. Это был 26-летний Клиффорд Аллен, председатель Антимобилизационного братства, который заявил допрашивающим его офицерам: «Я верю в то, что каждая личность, вне зависимости от ее национальности, священна и бесценна». Его приговорили к трем месяцам тяжелых работ, отпустили на несколько часов, затем снова судили и приговорили уже к более длительному сроку.

На третьей неделе августа австралийцы атаковали Позьер. «Когда вы прочтете это, я буду уже мертв; не расстраивайтесь», – писал родителям бывший банковский клерк, сержант Баджер, перед атакой. Его убили 21 августа. Еще три дня спустя лейтенант Берт Кроули, раненный 21 августа, писал жене: «Просто помни, что ты должна быть готова к тому, что в любой день может случиться самое худшее. Нет смысла скрывать. Я переживаю ужасную агонию. Когда меня принесли, я еще надеялся. Сейчас началась газовая гангрена, и доктор не может ее иссечь, так как она распространилась слишком глубоко. Осталась единственная надежда, что соли, которые мне наложили на рану, вытянут гангрену».

Санитары-носильщики более шести километров несли Кроули по открытому полю прямо перед германскими траншеями. Один шел впереди, размахивая флагом Красного Креста. Как часто бывало в таких случаях, немцы не стали открывать огонь. Кроули рассказал об этом жене и продолжил: «Боль все сильнее. Мне очень жаль, дорогая, но я рад уже тому, что ты будешь хорошо обеспечена. Крепись, дорогая, я мог бы написать тебе так много, но я почти теряю сознание. Передай Биллу, что я его люблю, и я люблю тебя, пожалуйста, позаботься о себе и о нем. Твой любящий муж Берт». Несколько часов спустя лейтенанта Кроули не стало.

### Глава 15
Война на всех фронтах

##### Август – декабрь 1916 г.

Все предвещало скорое открытие нового фронта. С июля 1914 г. Румыния упорно придерживалась нейтралитета и в то же время позволяла Германии и Австрии провозить через свою территорию войска и грузы для нужд фронта, тем самым помогая Турции в борьбе с Антантой. Румынские власти, видя успехи России в войне с Австрией, решили извлечь из них выгоду. 18 августа 1916 г. между Румынией и Антантой было заключено секретное соглашение, позволявшее румынам рассчитывать на давно облюбованные ими территории: австро-венгерские провинции Трансильвания в верховьях Тисы, Буковина в верховьях Прута и весь Банат.

Через девять дней, 27 августа, появился новый фронт: Румыния, хотя бы на бумаге удовлетворив свои территориальные амбиции, объявила войну Австрии. В тот же день румынские войска пересекли австро-венгерскую границу и вторглись в Трансильванию. Король Фердинанд, немец по происхождению, тогда же заявил коронному совету Румынии: «Теперь, когда я поборол в себе Гогенцоллерна, мне никто не страшен».

Кайзер, также принадлежавший к династии Гогенцоллернов, когда румынские войска проникли в самое сердце Габсбургской империи, в панике сказал своим приближенным, что война проиграна. Отныне Центральным державам, помимо продолжающегося наступления русских на востоке и ежедневного натиска британцев на Сомме, приходилось сдерживать еще и продвижение румын на территории Австро-Венгрии. 28 августа кайзер, стремясь повысить военный потенциал Германии, заменил генерала Фалькенхайна на посту начальника Генерального штаба фельдмаршалом Гинденбургом. Людендорф, назначенный помощником Гинденбурга, получил новое громкое звание, став первым генерал-квартирмейстером.

29 августа Гинденбург и Людендорф предстали перед кайзером и узнали о повышении. Они убедили кайзера немедленно начать неограниченную подводную войну, не заботясь о том, как на это отреагируют Соединенные Штаты или Скандинавские страны. В тот же день Гинденбург написал военному министру, требуя уже к весне 1917 г. вдвое увеличить производство боеприпасов и втрое – артиллерийских орудий и пулеметов.

Через две недели после своего назначения Гинденбург стал главнокомандующим всех армий Центральных держав. Решение было принято на совещании кайзера с турецким военным министром Энвер-пашой и болгарским царем Фердинандом. Еще до совещания Энвер-паша направил 12-тысячную турецкую армию с Салоникского фронта на болгарскую границу в сектор Драма – Кавала. На Салоникском фронте воевали и немецкие войска; британцы при попытке взять оккупированную немцами деревушку захватили 70 военнопленных.

Хотя Центральным державам приходилось воевать на нескольких фронтах и сдерживать наступление на Сомме, преимущество все еще было на их стороне. Кайзер паниковал напрасно. Румыны долго не продержались ни в Трансильвании против австрийцев, ни в Карпатах, где они пытались поддержать русскую армию. 1 сентября Болгария объявила Румынии войну, планируя соединиться с немецкими войсками, нанеся удар с юга через Дунай. Основной частью объединенной армии, атаковавшей с севера, командовал бывший начальник Генерального штаба Фалькенхайн. Австрийцы прикрывали фланги. Из-за особенностей географического положения Румыния оказалась уязвима для нападения сразу с двух направлений.

3 сентября войска Центральных держав начали наступление на Румынию с юга. До подхода войск Болгария нанесла по Бухаресту удар с воздуха. Румыния попросила помощи у Британии и Франции. Сразу же после начала наступления Центральных держав англо-французские войска попытались оттянуть немецкие силы на себя, проведя наступательную операцию на Сомме. Британцам наконец удалось захватить деревню Гиймон, но даже после ожесточенных боев Высокий лес и Швабский редут остались под немецким контролем. Французы взяли деревни Клери и Омьекур на берегах Соммы.

Бои шли весь день 4 сентября. Среди офицеров, участвовавших в сражениях, был ирландский националист, профессор национальной экономики в Дублинском университете, бывший член парламента, 36-летний Том Кеттл. Он вступил в британскую армию в самом начале войны, но, судя по его письмам, сражался «не за Англию, а за малые народы», видимо имея в виду Бельгию. 4 сентября он писал брату: «Я счастлив и спокоен, но отчаянно и страстно хочу жить. Если переживу войну, всю оставшуюся жизнь посвящу сохранению мира на земле. Я на собственном опыте узнал, что такое война, видел, на что способно современное оружие, и понял, какое это преступление против простых людей». Несколькими неделями раньше Кеттл писал жене: «Я хочу жить, чтобы всеми силами бороться за мир, взаимопонимание и дружбу между народами».

5 сентября на Сомме британцы закрепились в Лёзском лесу, в 5 километрах к востоку от линии фронта, какой она была 1 июля. В тот же день в ходе наступления ирландские солдаты взяли деревню Женши. В ходах сообщения стоял такой смрад от разложившихся трупов, что солдатам пришлось наносить на лицо присыпку для ног, чтобы добраться до передовой. Перед боем офицеры нашивали на спину кусок зеленой ткани как символ ирландского патриотизма. Дотронувшись до этой заплаты, Том Кеттл сказал солдату: «Парень, я буду рад умереть за это!» Кеттл погиб при взятии Женши, а солдат написал его жене, выражая свое соболезнование, следующие строки: «Он служил Ирландии и Европе. Теперь его служба окончена. В бою он не сделал ни шагу назад».

Солдат, который присутствовал при смерти Кеттла, вспоминал: «Том выбрался из окопа перед мной. Он оглянулся по сторонам, и тут пуля пробила его стальной нагрудник и вошла в сердце. Около минуты он оставался в сознании и сжимал в руке мой нательный крест. Потом Бойд вытащил из его карманов все содержимое, чтобы передать миссис Кеттл, но через пару минут его самого разорвало взрывом».

За четыре дня до своей гибели Кеттл написал стихотворный ответ дочери, если когда-нибудь она спросит, почему папа оставил ее и ушел воевать:

Война, тебя потом поэты воспоют,
Возвысят, оправдание найдут
Или осудят с умным видом строго.
А мы, пока орудья бешено палят
И на земле бойцы вповалку спят,
Мы, жалкие глупцы, не дернули отсюда.
Не за корону, родину и флаг,
Мы гибнем за мечту, рожденную в сердцах,
За тайную скрижаль простого люда.

Выживи Кеттл в тот день, он стал бы военным цензором и больше не участвовал в наступлениях. В последнем письме брату он написал: «Где-то сейчас валькирии кого-то касаются невидимыми жезлами, решая, кому суждено погибнуть».

4 сентября французы освободили деревню Бушавен примерно в 7 километрах от линии фронта на 1 июля. В Вердене им удалось удержать внутреннее кольцо фортов, но они потеряли более 500 человек при взрыве в железнодорожном туннеле Таван, где размещали солдат. Трагедия произошла из-за возгорания ящиков с боеприпасами. Один из немногих выживших свидетелей рассказывал: «…В меня впечаталось чье-то разорванное взрывом тело, вернее его ошметки. В трех метрах от меня катались по земле охваченные пламенем солдаты, а я ничем не мог им помочь. Во все стороны летели оторванные ноги и руки, непрерывно взрывались гранаты». Те, кто добежал до выхода из туннеля, попали под немецкий артобстрел, еще несколько человек были убиты снарядами. В самом туннеле погиб командир бригады со своими подчиненными, почти полностью были уничтожены две роты территориальной армии. Пожар в туннеле не угасал три дня. Когда наконец в туннель удалось войти, там нашли только обгоревшие трупы.

Французы начали готовиться к контрнаступлению под Верденом. Катастрофа в туннеле Таван их не обескуражила. Битва на Сомме, по-видимому, подходила к концу. 7 сентября Ноэль Чавесс писал домой: «Как приятно думать, что эти жуткие бои вот-вот затихнут. Мы разбили фрицев в пух и прах и чувствуем себя победителями. На первых порах мы несли такие потери, каких еще не бывало в истории».

После первых своих успехов в наступлении на Венгрию Румыния не смогла защитить собственную территорию от стремительно продвигающихся немецких войск. 5 сентября, штурмуя крепость Тутракан, генерал Макензен захватил 115 тяжелых орудий и взял в плен 25 000 румынских солдат. На Восточном фронте русские войска продолжали наступление, беря в плен десятки тысяч австрийских солдат. 11 сентября генерал Аверьянов предупредил Генштаб: «Все резервные силы наших войск вскоре будут исчерпаны». Успех Брусиловского прорыва шел на спад. На Сомме готовилось новое наступление. «Мухи превратились в настоящее бедствие, – писал матери Гарольд Макмиллан, находясь в блиндаже, – вонь от валяющихся повсюду трупов просто невыносима». Поль Маз, идя по окопам с ворохом перевязанных красной лентой карт, слышал, как кто-то крикнул: «Ради бога, дайте ему пройти, у него в руках мирный договор». Возвращаясь вечером из окопов, он «проходил мимо каменоломни, где рядами лежали убитые в тот день и пострадавшие от газовых снарядов люди. Ночью их должны были перенести в безопасное место. Не вынеся криков и стонов, я бросился оттаскивать их подальше от зараженного воздуха». В результате он сам надышался газа.

12 сентября генерал Саррайль возглавил наступление на Салоникском фронте. В нем участвовали французские, русские, сербские, британские и итальянские войска. В предгорьях наступление было успешным, но выше стало захлебываться. Сербы быстро отбили сто-двести метров родной земли, но были отброшены противником. У французов тоже не все шло гладко. На поле боя они оказались не в самой выгодной позиции, и этого не мог исправить даже шквал телеграмм от Саррайля: «Атакуйте всем составом», «Выдвигайтесь с фланга, я рассчитываю на этот маневр», «Атакуйте. Атакуйте. Атакуйте».

Еще одной зоной затянувшихся военных действий Антанты был Итальянский фронт. 14 сентября итальянцы уже в седьмой раз начали наступление. Им вновь удалось захватить несколько горных вершин и 2300-метровую гору Кардинал в регионе Трентино. И опять австрийцы не сдали позиции.

15 сентября в битве на Сомме Антанта впервые применила в бою танки, что ощутимо повлияло на ее успехи. 49 танков широким фронтом двинулись в сторону противника. 10 танков вывела из строя немецкая артиллерия, 9 встали из-за технических неполадок, 5 оказались не в состоянии двигаться. Но остальные, исправные танки продвинулись почти на два километра, наконец захватив Высокий лес и три деревни: Флер, Мартенпюиш и Курселет. Черчилль писал Фишеру, когда оба они были сняты с должности и лишились полномочий: «Мои несчастные «сухопутные линкоры» вышли на поле боя раньше, чем следовало, и в не должном количестве, иначе они принесли бы нам настоящую победу». Оценив потенциал нового оружия, Хейг запросил у Военного министерства тысячу танков. Немцы сильно отставали в разработке и применении танков на поле боя.

В битве 15 сентября участвовала британская гвардейская дивизия и, как и все остальные, при продвижении вперед использовала танки как прикрытие. Во время атаки пуля пробила грудь сына премьер-министра Реймонда Асквита, который шел впереди, ведя за собой гвардейцев. Упав на землю, он закурил, чтобы солдаты не видели, что рана смертельная. Реймонд скончался на носилках по пути на перевязочный пункт.

В тот же день был тяжело ранен будущий британский премьер-министр Гарольд Макмиллан, также служивший в гвардии. Укрывшись в воронке от снаряда, он провел все утро на нейтральной полосе. В нескольких метрах от него взрывались немецкие снаряды, дважды его засыпало землей. Сначала он читал по-гречески «Прометея прикованного» Эсхила, а после полудня «принял полграна морфия, – писал он матери, – и проспал до 15:30». В это время к воронке подошел главный сержант и отчеканил, словно на плацу: «Спасибо, сэр, что позволяете вытащить вас отсюда». По пути в полевой госпиталь, куда он добирался сам и далеко не сразу после того, как его извлекли из воронки, Макмиллан попал под шквальный артобстрел. «Вот тогда я правда перепугался», – писал он. И в госпитале в Абвиле, и дома в Англии хирурги решили, что пытаться извлечь из почки осколки пули слишком рискованно. Из-за этого у него на всю жизнь осталась шаркающая походка. До конца войны он ходил на костылях и с дренажной трубкой.

Макмиллан вспоминал танк, увиденный в тот день, когда его ранили. По его словам, эта была «странная металлическая штуковина», застрявшая в воронке от снаряда. Впрочем, первые громоздкие и неуклюжие танки, хотя на поле боя их было немного, быстро доказали свою эффективность. Через одиннадцать дней после их первого применения в бою британцы при поддержке 13 танков освободили деревню Тьепваль, остававшуюся неприступной с первого дня битвы на Сомме. В тот же день при поддержке двух танков британская пехота взяла Комбль, а в Гедекуре при помощи танков и авиаразведки в плен захватили пятьсот немцев, потеряв при этом лишь пять человек.

В боях 15 сентября участвовали канадцы. В три часа дня они пошли в наступление, и рядовой Джон Чипман Керр возглавил атаку, описание которой внесено в анналы военной истории Канады. Подполковник Г. Р. Стивенс, летописец боевого пути канадских солдат из Эдмонтона, писал: «Несмотря на потерю пальца, он выскочил из укрытия и бежал вдоль бруствера, одного за другим убивая вражеских солдат. Это стремительное нападение так ошеломило измученного противника, что 62 немца, не получив ни единой царапины, сдались в плен. Доведя пленных до окопа, откуда велась огневая поддержка, Керр вновь кинулся в бой, даже не перебинтовав раны». За этот подвиг Керра наградили Крестом Виктории. Он принадлежал к семье, из которой вышли четырнадцать добровольцев. Чтобы вступить в армию, они с братом зимой прошли 80 километров от фермы до ближайшей железнодорожной станции.

16 сентября в ходе наступления погибли 42 канадца. Спустя шесть дней в битве на Сомме был убит 19-летний британский солдат Э. У. Теннант. В семнадцать лет он бросил школу и вступил в армию. Он участвовал в боях, когда ему едва исполнилось восемнадцать. Его стихотворение «Безумный солдат» (Mad Soldier) начиналось со строк:

Меня подбили месяц назад, и это был сущий ад,
Каждую ночь – лютый мороз, и мне больно до слез.
Сейчас я вам расскажу про то, чего не знает никто,
Кроме меня и тех пятерых, которых уж нет в живых.
Вижу, как спят они крепким сном, все впятером,
Лежа поодаль от костра, где проволока остра.
Ракета резко взмывает ввысь, и слышится возглас: «Брысь!»
Знаете, что эти крысы едят? Трупы и трупный яд.

В сентябре новое высшее командование Германии сосредоточило свое внимание не на Сомме, а на Румынии. 15 сентября Гинденбург отдал приказ: «Главной боевой задачей считать стойкую оборону позиций на Западном, Восточном, Итальянском и Салоникском фронтах. Остальные войска, не занятые обороной, перебросить в Румынию». В военных усилиях Германии участвовали не только военнослужащие, но и гражданские лица. Новая промышленная программа Гинденбурга подразумевала мобилизацию немецкого гражданского населения и принудительное переселение в Германию 700 000 бельгийских рабочих. 16 сентября немецкий промышленник еврейского происхождения Вальтер Ратенау, выступавший за перемирие в Европе и за то, чтобы с взаимной ненавистью было покончено, написал Людендорфу открытое письмо в поддержку переселения бельгийцев. Нью-йоркский кардинал Фарли выступил с протестом, заявив, что «подобный пример порабощения целого народа можно найти разве что во времена мидийцев и персов».

Президент Вильсон, выражая возмущение всего американского народа, дал указание своему представителю в Берлине, Джеймсу У. Джерарду, обсудить переселение бельгийцев с канцлером Германии. «Бельгийцы вовлечены в производство снарядов, что противоречит правилам ведения войны и Гаагским конвенциям», – сказал Джерард канцлеру. «Я так не считаю», – ответил канцлер. «Мой автомобиль стоит у входа, – парировал Джерард. – За четыре минуты я довезу вас до фабрики, где тридцать бельгийцев делают снаряды». Канцлер отказался куда-либо ехать.

16 сентября прибывшие на Восточный фронт турецкие солдаты отразили химическую атаку русских войск. В тот же день в Камбре на Западном фронте Гинденбург отдал приказ о сооружении за линией фронта «полустационарного» оборонительного рубежа глубиной 10–50 километров. Так называемая линия Гинденбурга представляла собой глубоко эшелонированный укрепрайон, призванный не позволить штурмовым войскам Антанты прорваться к бельгийской или германской границе. Тогда же, 16 сентября, на Западном фронте погиб 32-летний американский лейтенант Дилвин Парриш Старр, служивший в британском гвардейском полку. Он родился в Филадельфии, учился в Гарварде, в 1914 г. вступил в армию, был водителем «скорой помощи» во Франции, британского бронеавтомобиля на Галлиполи, затем его перевели в британский гвардейский полк, в котором он воевал на Сомме. Старр – один из 32 000 американцев, которым удалось обойти все пункты устава, не позволявшие им служить в британской армии. Среди многих положений о тех, кого «нельзя принимать на срочную или сверхсрочную службу ни при каких обстоятельствах», им удалось обойти даже главное – «об иностранцах».

В наступлении 16 сентября участвовал рядовой Генри Фарр. Он отказывался идти к окопам на передовой, твердя: «Я этого не вынесу». Несмотря на крики и сопротивление, его насильно тащили к окопам. Вырвавшись, он побежал в сторону тыла. Он воевал с 1914 г. и незадолго до 16 сентября выписался из госпиталя, где лечился от контузии. Военный трибунал приговорил его к смертной казни за трусость[144].

17 сентября на Салоникском фронте французско-русские войска вновь захватили Флорину, выбив из нее болгар. На следующий день болгары вынудили сербов покинуть занятую ими 2300-метровую вершину Каймакчалан. Через две недели сербам удалось укрепиться на двух вершинах горы Нидже на границе между Грецией и Македонией.

17 сентября в тылу у турок немецкая авиация уничтожила два британских гидроплана, атаковавшие базу Эль-Ариш, затем самолеты улетели на восток через пустыню Беэр-Шева. Как того и требовал Гинденбург, основной удар Центральных держав был направлен на Румынию.

26 сентября армия Фалькенхайна по перевалу Турну-Рошу проникла на территорию Трансильвании, захватила город Сибиу (Германштадт) и взяла в плен 3000 румынских солдат. Уже через месяц после вступления Румынии в войну надежды румынских властей на присоединение населенных этническими румынами земель рухнули. 1 октября немцы дошли до Петрошани, тесня румын к их же границе. Спустя неделю румын выбили из Кронштадта (Брашов), затем через Южные Карпаты отбросили к самой румынской границе. 13 октября румынские войска через Бран отошли к селу Рукер, уступив неприятелю еще 10 километров румынской территории.

К середине октября судьба Румынии висела на волоске. 19 октября армия Макензена прорвала линию обороны в Добрудже и через три дня вошла в портовый город Констанца, заполучив тем самым большие запасы нефти и зерна. Спустя месяц на Трансильванском фронте лейтенант Роммель отличился во время захвата 1200-метровой высоты Лескулиу.

Вопреки всему Германия чувствовала себя все увереннее в войне с Британией. 2 сентября 16 сухопутных и флотских дирижаблей вылетели для нанесения совместного удара по Восточной Англии. Это было самое широкомасштабное внезапное нападение за всю историю Первой мировой войны. Десять дирижаблей успешно пролетели над Северным морем и добрались до Лондона около полуночи. Один из них, после того как он сбросил бомбы, преследовали британские самолеты, и ему пришлось лететь под плотным огнем зенитной артиллерии. Над Каффли в Хартфордшире дирижабль был сбит лейтенантом Робинсоном, став первой жертвой зажигательных пуль. Охваченный пламенем, он упал на землю. Тысячи британцев, собравшись на крышах и улицах, следили за этим зрелищем.

Дирижабль пылал так ярко, что его было видно на 60 километров южнее, в Райгете. «Лондонцы долго ждали, когда им удастся увидеть нечто подобное, – пишет историк «цеппелинов» Рей Риммель, – и теперь наслаждались каждым мгновением». Когда люди выбежали на улицы, началось настоящее столпотворение. Лондонцы пели, хлопали в ладоши, издавали радостные возгласы, так что эхо гуляло по крышам. В толпе громко запели «Боже, храни короля», дети и женщины танцевали на улицах. К этой какофонии примешивался визг трамваев и рев фабричных гудков. Взбудораженные родители стояли у окон, держа на руках детей, чтобы они могли видеть происходящее. И у многих впечатления от тех давних событий не угасли и через шестьдесят лет».

По словам Риммеля, «невозможно было отвести взгляд от охваченной огнем громадины, на несколько секунд зависшей на высоте 3,5 километра. Затем нос дирижабля накренился, и он ушел в пологое пикирование. Едкий запах жженой ткани и дерева еще долго витал в воздухе после того, как огромное разбитое судно скрылось из виду». 10-летний Генри Туттл тоже был свидетелем происшествия. «Мы окрыли дверь и увидели его, – вспоминал он потом. – Это было потрясающее зрелище. Дирижабль был похож на серебряную сигару, и казалось, что он очень медленно плывет по воздуху. Толпы людей вышли на улицы, и тут ни с того ни с сего прямо из «цеппелина» начали вырываться языки пламени[145]. Затем он переломился пополам и превратился в бесформенное горящее пятно. Просто невероятное зрелище: люди радостно кричали, танцевали, пели. Кто-то заиграл на волынке. Итальянец из нашего дома шел посреди улицы, выкрикивая прямо в небо что-то на родном языке и размахивая засапожным ножом. Все дети (я был одним из них) следовали за ним туда и сюда, создавая безудержную веселую суматоху. Какое все-таки было зрелище, я никогда его не забуду. Потом в школе нам рассказывали, что «цепп» сбил лейтенант Робинсон из Королевского летного корпуса».

В момент своего триумфа лейтенант Уильям Лиф Робинсон из Королевского летного корпуса в знак победы выпустил красную и зеленую сигнальные ракеты. Огромная толпа, наблюдавшая за уничтожением дирижабля, поняла этот знак и разразилась одобрительными возгласами. Робинсона наградили Крестом Виктории, и это единственный случай, когда такая награда была вручена за подвиг на территории (или над территорией) Британии. Это, несомненно, задело британских летчиков на Западном фронте. «Уж лучше схлестнуться с таким воздушным шариком, чем с парочкой немецких летунов», – заявил один из них. Но сама по себе победа Робинсона подняла боевой дух британцев. Огромная толпа, собравшаяся перед Виндзорским замком, где король Георг V вручил Робинсону Крест Виктории, приветствовала лейтенанта громкими криками.

Через двое суток после гибели дирижабля 10 000 человек выехали со станции Кингс-Кросс к месту его падения, чтобы увидеть все собственными глазами и взять что-нибудь на память об этом событии. 16 погибших членов экипажа лежали в гробах в местной церкви. Девочка, заглянувшая внутрь сквозь замочную скважину, видела, как полицейские, словно мячами, перебрасывались над гробами немецкими шлемами. Вскоре на кладбище Поттерс-Бар состоялись воинские похороны, на которых горнисты из Гренадерской гвардии протрубили погибшим вечернюю зарю. Это угнетающе подействовало на лондонцев, потрясенных бомбардировкой и гибелью людей. Немцы сбросили на город 371 бомбу, четыре человека были убиты.

2 сентября Лиф Робинсон стал национальным героем Британии. Через две недели герой Германии барон Манфред фон Рихтгофен вошел в легенду, сбив над Западным фронтом свой первый самолет. До этого он уже участвовал в боевых вылетах и бомбардировках русских воинских частей и железнодорожных узлов на Восточном фронте. Однажды в воздушном бою он столкнулся с младшим лейтенантом Лайонелом Морисом и его наблюдателем лейтенантом Т. Ризом. «Англичанин петлял и делал резкие развороты, маневрируя зигзагом, – писал Рихтгофен после этого боя. – А я думал об одном: во что бы то ни стало сбить этот самолет. И вот наконец-то настал подходящий момент для атаки. Противник, похоже, потерял меня из виду. Прекратив петлять и разворачиваться, он теперь летел по прямой. Благодаря маневренности своего самолета я за доли секунды зашел ему в хвост. Я стрелял короткими очередями с такого расстояния, что боялся в него врезаться. Увидев, что пропеллер британского самолета перестал вращаться, я вскрикнул от радости. Ура! Я разнес его двигатель на куски. До своих ему никак не дотянуть, значит, придется идти на посадку».

Рихтгофен наблюдал, как вражеский самолет пытается приземлиться. «Английский самолет кидало из стороны в сторону. Наверное, я зацепил и летчика. Наблюдателя я не видел, за пулеметом его тоже не было. Скорее всего, я в него попал, и он выпал из самолета. Англичанин приземлился неподалеку от аэродрома одной из наших эскадрилий. Ликуя, я решил тоже сесть, и мне так не терпелось приземлиться, что я чуть не разбился при посадке. Мой самолет оказался недалеко от английского. Я бросился к противнику и увидел, что к нему уже бежит толпа солдат. Подбежав поближе, я понял, что не ошибся. Двигатель разнесло на куски, пилот и наблюдатель получили тяжелые ранения. Наблюдатель умер на месте, пилот скончался, пока его переносили на перевязочный пункт. Я воздал павшему противнику почести, возложив камень на его красивую могилу».

После бомбардировки 2 сентября многие жители плохо защищенного Ист-Энда в поисках безопасности каждый вечер уезжали на метро в Вест-Энд[146]. 1 октября семь дирижаблей сбросили на территорию Британии более двухсот бомб. Один из дирижаблей сбил над Поттерс-Баром лейтенант Королевского летного корпуса У. Д. Темпест, все 19 членов экипажа погибли.

На море немецкие подводные лодки продолжали уничтожать корабли противника. 22 сентября главное новостное агентство Германии объявило: «17 сентября в Средиземном море одна из наших подводных лодок нанесла удар по войсковому транспорту противника. Транспорт затонул за сорок три секунды»[147]. 1 октября кайзер поздравил германский подводный флот с успешным уничтожением кораблей Антанты, в основном британских, общим водоизмещением не менее миллиона тонн. Неделей позже немецкие подводные лодки U-53 впервые совершили нападение на Восточное побережье Соединенных Штатов. У острова Нантакет были уничтожены пять торговых судов, три британских, одно голландское и одно норвежское. Корабль, на котором американский посол в Берлине возвращался в Нью-Йорк, проплывал неподалеку от места затопления судов. «Я предполагал, что капитан слегка изменил курс, – писал он, – но на следующий день в воздухе ощущался стойкий запах прогоревшего горючего». Спустя несколько дней во время четырехчасового разговора с Джерардом президент Вильсон сказал, что хочет «заключить и поддерживать мир».

Далеко на Средиземном море продолжалась торпедная война. 4 октября немецкая подводная лодка нанесла два успешных удара, потопив линкор «Франкония» компании Cunard (погибло 12 человек), а затем французский транспорт «Галлия» (погибло 600 человек).

На Салоникском фронте на боеспособность британских войск пагубно воздействовала малярия, от которой за один месяц скончались три сотни солдат. 14 октября массированная атака войск Антанты с применением химического оружия не позволила выбить болгар даже с передней линии укреплений. На море немецкие подводные лодки продолжали истреблять корабли противника. 28 октября британский линкор «Марина» взорвался в результате внезапной торпедной атаки у мыса Фастнет. 18 пассажиров утонули, в том числе 6 американцев. В тот же день немецкая подводная лодка у Португалии потопила американский пароход «Ланао». Многие из тех, кто следил за событиями, задавались вопросом, долго ли еще США намерены терпеть, прежде чем объявить войну Германии. Двумя днями раньше президент Вильсон произнес в торговой палате города Цинциннати: «Боюсь, что мы больше не можем соблюдать нейтралитет. Современная война не позволяет ни одному государству оставаться в стороне».

На Сомме британцы по-прежнему пытались выполнить боевую задачу, поставленную перед ними в первый день наступления. Раз за разом дожди и размокшая земля сводили на нет все их усилия. 2 октября немцы вытеснили их из только что захваченной деревни Ле-Сар. Официальный британский историк генерал Эдмондс говорит по этому поводу: «Проливные дожди превратили поле боя в вязкую слякоть. Пытаясь выполнять приказы, солдаты буквально захлебывались в грязи». Немцы отбили Ле-Сар через пять дней. Во время немецкой контратаки погиб раненный на Галлиполи взводный сержант Лесли Колсон. В стихотворении «С берегов Соммы» (From Somme) он писал:

Играл во все, что даровал мне Бог,
И песни пел, и праздники любил,
Но выбросил игрушки за порог,
Оставил лютню, игры позабыл.
Певец умолк и слезы лить готов,
И музыкой трагической полна
Моя душа, но мне не хватит слов,
Чтоб выразить, как глубока она.

11 октября, через четыре дня после смерти Лесли Колсона, рядовой Эрл Хемброф, служивший в канадском передвижном полевом медпункте, описал в дневнике окоп, где устроили перевязочный пункт и куда переносили раненых. До переоборудования окоп представлял душераздирающую картину. «Весь окоп был завален убитыми, многих из них взрывами разорвало на куски. Очевидно, по окопу вели артиллерийский огонь, чтобы вынудить солдат вылезти на бруствер. Трупы почернели от пороха. Один британский солдат в смертельной схватке сцепился с бошем». Ночью священники похоронили погибших. Солдаты из похоронной команды были измучены, «даже самые здоровенные ревели как дети».

11 октября гостья из Британии виконтесса Д’Абернон, добравшись до городка Альбер, писала в дневнике: «Я уезжала из Парижа в нетерпении и восхищении, мечтая поскорее увидеть британский фронт, куда до настоящего времени женщин не допускали». Осматривая поле боя в сопровождении генерала Дэвидсона, она увидела, что «линия фронта от деревни Позьер до деревни Тьепваль пылает под огнем немецкой артиллерии». Больше часа она наблюдала за артобстрелом. «Наши самолеты возвращались в ангары, расположенные далеко за линией фронта. Летчики рассказывали мне о подвигах своих товарищей, особенно о замечательном искусном пилоте Альберте Болле. Ему всего девятнадцать, а в этом бою он сбил свой тридцатый немецкий самолет и, к счастью, после стольких опасностей жив и здоров[148]. Мы долго стояли там, наблюдая за артиллерийским обстрелом, то было странное и страшное зрелище, и наконец я с облегчением отвернулась. Земля, по которой мы шли, была обезображена, изрыта снарядами меньше чем за месяц. Сначала война погубила Реймонда Асквита со всеми его большими надеждами, потом забрала моего племянника Чарльза Февершэма. А теперь, словно серая линия горизонта, за Альбером стояли тысячи моих соотечественников. Их окопы превратились в полигон для немецких снарядов, рвавшихся с такой частотой, что генерал Дэвидсон решил, что пора готовиться к неизбежной атаке. Это было жуткое, просто адское зрелище, но меня больше всего поразило, что вот так впустую расходуются человеческие жизни, да и вся бессмысленность происходящего. Казалось непостижимым, для чего понадобились все эти разрушения, опустошения и страдания».

Леди Д’Абернон побывала на эвакуационном пункте. «Кровати слишком узкие, – писала она, – накрытые поверх грязной простыни только одним, самым грубым одеялом. Офицерская палатка отличалась лишь тем, что одеяла здесь были не белые, а цветные, но ничем не лучше солдатских. Никакой другой разницы я не заметила, тем не менее за этим внимательно следили. Офицеры оказались очень молодыми, даже юными. Раненных в живот, грудь, глаз или страдающих газовой гангреной перевязывали в разных палатках. Отдельные палатки предназначались для бошей. Один из них лежал на носилках, повернувшись лицом к стене. В отличие от остальных он ни с кем не разговаривал и даже не обернулся, когда мы проходили мимо. Таким жалким и одиноким он и остался в моей памяти».

12 октября на Сомме солдаты с Ньюфаундленда вели бой в Гедекуре. Британцы испытывали тактику подвижного заградительного огня: артиллерия создавала перед противником сплошную огневую завесу, уничтожая проволочные заграждения и оглушая немецких солдат до подхода британской пехоты. Из-за недолетов снарядов или слишком быстрого продвижения погибали несколько из каждых десяти пехотинцев. Для ньюфаундлендца ефрейтора Реймонда Гудиера это был первый бой. Казалось, он просто споткнулся на ходу и вот-вот упадет, капитан повернулся, чтобы помочь ему, и увидел, что осколок снаряда ранил его ниже пояса. Дэвид Макфарлейн, историк семьи Гудиера, писал: «Под шлемом на его почерневшем лице мелькнуло недоумение. Он явно не понимал, что произошло. Ниже пояса виднелась разверстая рана, словно от удара топором».

Даже с наступлением зимы генералы пытались нащупать золотую середину между тем, что следовало сделать, и тем, что оказывалось возможным. «Непогода мешала нам продвигаться, – 14 октября записал в дневнике генерал Роулинсон. – Это давало бошам передышку. Их артиллерия лучше нашей, пехота сражается более стойко, и тем не менее поток дезертиров не иссякает. И чем сильнее наш артиллерийский огонь, тем больше будет немецких пленных и дезертиров. По-моему, зимой нам лучше не лезть на рожон, но в следующем году не ослаблять натиск». Через неделю британцы на Сомме взяли в плен тысячу немцев.

24 октября французы впервые добились значительного успеха под Верденом, отбив форт Дуомон и взяв в плен 6000 немецких солдат. Итальянцы провели восьмое сражение на реке Соча, захватив в плен более 5000 австрийцев и вернув северные склоны горы Пасубио. Русское наступление выдохлось уже к концу октября, когда 200 тысяч рабочих по всей стране участвовали в забастовках, число которых превысило 177. Сама способность России вести войну уже в октябре оказалась под сомнением, о чем генерал Алексеев предупредил царя, сообщив, что резервных войск хватит не больше чем на пять месяцев. В конце месяца Главная военно-цензурная комиссия доложила, что солдаты поговаривают: «После войны мы поквитаемся с внутренним врагом»[149].

В Австрии благодаря сатирической газете Карла Крауса Fackel антивоенные настроения распространялись даже среди солдат. Друг Витгенштейна Пауль Энгельманн, внесший свой вклад в развитие газеты, находился в Оломоуце, поправляясь после болезни. Лежа в постели, он увидел, что чешских солдат ведут на службу в церковь Святого Маврикия напротив его дома, как всегда перед отправкой на фронт. Энгельманн пошел в церковь и во имя всего святого попросил солдат не идти на войну. Как говорят историки, «он, конечно, говорил по-немецки, и скорее всего солдаты его не поняли. Старший офицер ограничился тем, что вежливо попросил Энгельманна уйти. Тот с легким сердцем вернулся в постель»[150].

Витгенштейн навестил Энгельманна в Оломоуце и откровенно поделился с ним своими невеселыми соображениями по поводу военных перспектив Австро-Венгрии. Впрочем, это не помешало ему пожертвовать австрийской казне миллион крон, собственный доход за три года, на приобретение 12-дюймовой гаубицы – одного из самых эффективных австрийских артиллерийских орудий. Не меньший патриотизм проявил молодой русский кавалерист Георгий Константинович Жуков, награжденный Георгиевским крестом за взятие в плен на румынском фронте немецкого офицера. В том же октябре во время разведывательного дозора взрывом мины его сбило с лошади, после чего у него нарушился слух. Его отправили в больницу в Харьков; позже он вспоминал, как обрадовался, когда его взяли в полк, участвующий в боевых действиях[151].

3 ноября на Итальянском фронте глубокая жидкая грязь вынудила через три дня прекратить девятую битву на Изонцо. За три дня в плен попало 9000 австрийцев, но восполнить эти потери с помощью нового набора не составило труда.

На Восточном фронте нехватка военных ресурсов лишала русские войска всякой надежды на успех. «Горькая правда в том, – писал 5 ноября в дневнике полковник Нокс, – что бросать русских в бой с немцами без поддержки с воздуха, более мощного оружия и боеприпасов, как и навыков их применения, – то же самое, что послать их на бойню». Генерал-квартирмейстер Духонин сообщил, что за прошедшие пять месяцев Россия «потеряла, пожалуй, уже больше миллиона убитыми и ранеными».

Все два года и три месяца войны шли ожесточенные, но по сути безрезультатные бои. Уверенность Центральных держав в том, что они добьются перелома в войне или даже сломят вражескую волю к победе, разбилась о стойкость британцев и французов на Западном фронте, о Брусиловский прорыв на востоке и упорство итальянцев в горах. Кайзер пришел к выводу, что необходим новый, если не гениальный, то хотя бы грамотный политический ход: склонить поляков на свою сторону, убедив их в том, что их национальные устремления совпадают с немецкими. У Людендорфа уже было готово предложение. «Мы создадим великое польское герцогство с польской армией под командованием немецких офицеров, – писал он тем летом министру иностранных дел фон Ягову. – Такая армия рано или поздно появится, и сейчас она пришлась бы весьма кстати.

К ноябрю 1916 г., играя на национальных чувствах поляков в занятых Германией польских губерниях Российской империи, немцам удалось заполучить нового союзника. Польские губернии начали сдерживать продвижение русских войск, позволяя Германии сосредоточиться на Западном фронте. 5 ноября при поддержке Германии было провозглашено Королевство Польское со столицей в Варшаве. Поляки, чувствуя готовность Германии к уступкам, потребовали предоставить им политическую власть и право командовать своей армией. «Не будет правительства, не будет и армии», – резко, но прагматично заявил Юзеф Пилсудский. Когда немцы ему отказали, Пилсудский приказал своей 10-тысячной бригаде не подчиняться Людендорфу.

Решение кайзера и Людендорфа о создании Королевства Польского принесло интересам Германии гораздо больше вреда, чем пользы, зато позволило канцлеру Бетман-Гольвегу рассматривать вероятность сепаратного мира с Россией. Какими бы ни были ее международные договоренности, не приходилось сомневаться, что царь никогда не допустит независимого польского королевства, слепленного из западных губерний России. Неофициальные секретные переговоры о русско-германском перемирии, прошедшие в Стокгольме между немецким предпринимателем Гуго Стиннесом и товарищем председателя IV Государственной думы А. Д. Протопоповым, не имели продолжения. Провал переговоров был выгоден лишь Ленину, находившемуся в эмиграции в Швейцарии и обеспокоенному тем, что заключение мира между Россией и Германией помешает началу революции в России.

К началу зимы 1916 г. все надежды на перемирие рухнули. Напрасно более 5000 гражданских лиц в лагере Рулебен тешили себя надеждой на скорое освобождение. После того как британское и германское правительства согласились на обмен гражданских заключенных старше сорока пяти лет, те, кто не достиг этого возраста, поняли, что для них заключение кончится нескоро. Израель Коген, один из тех, кому удалось вернуться на родину, 6 ноября написал в предисловии к первой опубликованной истории лагеря: «За кирпичными стенами и заграждениями из колючей проволоки лагеря Рулебен тайно и неспешно творится нечто ужасное, о чем знают только те, с кем это происходит: здесь держат людей, оторванных от семьи, вырванных из жизни. Изо дня в день их терзают мысли о том, сколько еще им придется терпеть, а физические и моральные муки лишают их воли».

Слабым утешением в Рулебене, если людей, лишенных свободы, вообще можно чем-либо утешить, служили музыкальные концерты и оперные спектакли, дискуссионные клубы, библиотеки и кинотеатры, службы в церкви и синагоге, а также спортивные мероприятия. В крикет играли в спортивных пиджаках и фланелевых брюках. Заключенные создавали образовательные кружки в рамках Союза науки и искусства, гордившегося своими семнадцатью отделениями и 247 преподавателями. В лагере ходили слухи, что сам Эйнштейн пожертвовал оборудование для проведения в лагере лабораторных опытов по термодинамике, световым и звуковым волнам. Лекции по истории читал выпускник Оксфорда Д. С. Мастерман. В 1939 г. он руководил перевербовкой немецких шпионов на территории Британии. Созданная им система называлась «Двойной крест»[152].

3 августа 1916 г. в лагере даже прошли парламентские выборы, по результатам которых кандидат от суфражисток набрал 1220 голосов, от Либеральной партии – 924 голоса, от Консервативной – 471. Немцы тут же обнародовали эти шуточные результаты, представив все так, будто заключенные протестуют против участия Британии в войне. Но, по словам Израеля Когена, 3000 человек, оставшихся в лагере после обмена заключенными, были далеки от антивоенных настроений. Как он выразился, это были «просто люди, которые не получили ни наград, ни компенсаций за участие в войне, но оказались сломлены морально и физически и вынуждены бороться за дальнейшее существование».

Мысль о «наградах и компенсациях за участие в войне» красной нитью проходила через множество книг и статей, выходивших в столицах всех участвовавших в войне стран. Между тем 10 ноября на Салоникском фронте французско-сербские войска во время совместного наступления столкнулись с вполне реальными ужасами и опасностями войны, да еще и под ледяным дождем. Со стратегической точки зрения наступление прошло результативно. Болгар удалось отбросить за границу Сербии, а войска Антанты почти дошли до сербского города Битола. В ходе наступления войск в плен попало 1000 человек, в том числе германские солдаты из недавно присоединившегося к болгарским войскам подкрепления. 19 ноября русская, французская и сербская кавалерия вошла в Битолу. Французский кавалерийский офицер капитан Мюрат, возглавивший наступление французско-русской дивизии во время отхода последней германской артбатареи, был потомком наполеоновского маршала, в 1812 г. вошедшего в Москву. Ровно четыре года назад сербы вернули себе этот город, отобранный у них турками во время Первой балканской войны. Вдохновленный успехом, генерал Саррайль провозгласил взятие Битолы первой победой французов со времен битвы на Марне.

В ноябре Антанта перешла в решающее наступление на Сомме, атаковав деревни Бомон-Амель, Бокур и Сен-Пьер-Дивьон на реке Анкр, которые не удавалось взять с 1 июля. Поле боя было затянуто туманом. Британцы наступали, а немцы продолжали стрелять, оставаясь невредимыми. Направляясь в Бомон-Амель, чтобы доложить обстановку, Поль Маз «заблудился и бродил, пока не наткнулся на старую немецкую линию обороны. Убедившись, что все немцы мертвы, я пошел вдоль нее». По пути он встретил британского связного. «Он показался мне усталым и взъерошенным, в отличие от двух почтовых голубей, которых он нес в корзине. Их глаза горели боевым задором». Голуби были единственным действенным средством связи между передовой и командованием.

В первый же день сражения в плен попало 5000 немецких солдат. На следующий день был взят Бокур, и в тот же день немецкий снайпер убил 46-летного младшего сержанта и писателя Г. Х. Манро, известного под псевдонимом Саки. В 1915 г. Манро подделал данные о своем возрасте, чтобы его взяли в армию. Через шесть дней после боя командир роты, капитан Карди Монтегю, ветеран Галлиполи, вспоминал, что в Бокуре «немцы не хотели сражаться и сдавались сотнями. Это было потрясающее зрелище. Они выбирались из укрытий, обдирая мундиры и снаряжение».

Монтегю и командир батальона, подполковник Бернард Фрайберг, получили ранения во время решающего прорыва через немецкие окопы. Фрайберг был ранен шрапнелью в шею. «Раздался взрыв, в ушах у меня забавно зазвенело, и я потерял сознание, – вспоминал он. – Когда я очнулся, у меня жутко болела голова. Я лежал лицом вниз, и горячая кровь стекала у меня с носа и подбородка. Сначала я думал, что у меня разбита голова, но чуть позже нащупал грязными пальцами рану на шее. Я повернул голову влево и увидел скрючившегося солдата. Повернув его к себе лицом, я понял, что он мертв».

Фрайберг получил Крест Виктории за то, что «воодушевил всех своей храбростью». Через восемь лет в официальной истории его 29-й дивизии напишут: «Подполковник Фрайберг одержал победу в битве на реке Анкр благодаря своей решительности, храбрости и умелому руководству. Пожалуй, за всю войну это был самый выдающийся пример личной инициативы». После ранения в шею Фрайбергу больше не довелось участвовать в сражениях: когда его несли в эвакуационный пункт, бинты у него на голове и глазах насквозь пропитались кровью, он быстро бледнел. Его поместили в палатке для тех раненых, которых считали безнадежными и не пытались спасти, а лишь давали обезболивающее. Позже он услышал, как кто-то отдал приказ перенести его в палатку для тех, кого еще можно спасти. В таких палатках лечили и оперировали. Тогда он так и не узнал, кто вытащил его с того света. Четверть века спустя, в холле отеля в Каире, он услышал тот самый голос, который отдал приказ, и спросил, был ли тот человек в ноябре 1916 г. на Анкре. Так Фрайберг встретил своего спасителя, начальника медицинской службы капитана С. С. Гривза. В ноябре 1916 г. Гривз командовал плавучим госпиталем.

В Daily Mirror и Paris Daily Mail, которые читали и в войсках, была опубликована сводка потерь в последних боях на Сомме. Автор, У. Бич Томас, так описывал погибшего британского солдата: «Даже когда он лежит убитый на поле боя, он исполнен стойкости и веры». Один из офицеров заметил в письме домой, что Томас в своей сводке «опирался скорее на воображение. Половина написанного в ней – не правда, а его представление о том, как все должно быть». Но в газетах и не писали о том, как все было на самом деле, о реальности приходилось судить лишь по письмам родным. Гай Чапман в дневнике в нескольких словах описал то, что сам видел ночью 16 ноября: «1-я рота понесла большие потери. Лаудер и Йонг серьезно ранены, старший сержант Делл ранен, Фаррингтон мертв, сержанта Брауна, скорее всего, уже нет в живых, сержант Бейкер ранен. Уэстл, бедняга, убит. Фоли, последнего остававшегося в живых из целой семьи, уже нет в живых. Как и многих других хороших людей, долго перечислять».

У станции Бокур, писал Чапман, «печальным свидетельством трагедии конвоя продовольственного транспорта лежали остовы пяти вагонов и трупы тех, кто их сопровождал. Стояла ужасная вонь, словно в воздухе смешались пикриновая кислота, отравляющий газ, запах крови и разложившихся трупов и кирпичная крошка. Повсюду валялись убитые». Похоронные команды работали без передышки: «Вчера похоронили 800 англичан и 40 немцев – такую цену платили штурмовые отряды за продвижение вперед на пару метров. Будь проклята эта Германия!»[153]

17 ноября ночью поле боя на Сомме покрылось первым снегом. Следующей ночью был проведен решающий штурм с продвижением почти на километр вдоль реки Анкр. Его затрудняли снег и туман. В ту ночь был убит британский снайпер сержант Александер Макдональд. В память о нем его друг Эдвард Макинтош написал пародию на любимую солдатскую песню-скороговорку «Шьет солдатам Сьюзи-портняжка». Припев звучал так:

Снайпер Сэнди в немецких солдат стреляет,
Солдаты смирно сидят, а Сэнди своих не жалеет сил.
Могилы, кресты и гробы теперь растут как грибы
Там, где сотни немецких солдат снайпер Сэнди сразил.

Четыре с половиной месяца атак, сражений и страданий вновь не увенчались ни победой одной из сторон, ни хоть каким-то логическим завершением: в летописи одной воинской части говорится, что две роты, принимавшие участие в штурме 18 ноября, погибли «полностью, когда их накрыло пулеметным огнем».

Не успела битва на Сомме подойти к концу, как обе воюющих стороны начали разрабатывать планы нового наступления в 1917 г. Тогда же публиковались данные о потерях в боях на Сомме. 1 ноября Британия и Франция объявили, что за все время боев с 1 июля и до недавнего времени они взяли в плен 27 901 германского солдата и захватили 303 артиллерийских орудия, 215 мортир и около тысячи пулеметов.

Обе стороны также подсчитывали человеческие потери, которые достигали колоссальных размеров. Начиная с 1 июля Британия за четыре месяца потеряла 95 675 солдат. Потери Франции на Сомме составляли 50 729 солдат. В сумме обе страны потеряли 146 404 солдата. Потери немцев были еще больше: 164 055. Повезло тем военнопленным, а это более чем 70 000 человек, кто был отправлен в тыл в лагеря для военнопленных, где за их состоянием следил Красный Крест.

3 ноября у Вердена французы освободили форт Во. В результате ноябрьских боев на Сомме британцы продвинули линию фронта на 10 километров вперед; до первоначальной боевой задачи продвинуть фронт до Бапома им не хватало трех километров. Это гигантское напряжение всех сил обошлось в сотни тысяч солдатских жизней.

За пять месяцев противоборствующими армиями у Вердена было выпущено 23 миллиона снарядов, то есть больше ста снарядов в минуту. Французы удержали Верден, но число погибших у его стен составило 650 000 человек. Если учесть убитых в боях на Сомме, то в сумме за пять месяцев погибло 960 459 человек, почти миллион. Это более 6600 смертей в день, более 277 в час и около пяти человек в минуту.

На Западном фронте, после всех ужасов на Сомме и у Вердена, 127 немецких дивизий схлестнулись с 106 французскими, 56 британскими, шестью бельгийскими и одной русской дивизией: в сумме 169 дивизий. В августе 1914 г. численность британских экспедиционных сил составляла 160 000 солдат, а к концу 1916 г. – 1 591 745[154].

Статистика указывала на намерение и решимость всех противоборствующих армий продолжать войну. К концу 1916 г. на Западном фронте германская армия имела в распоряжении 16 000 пулеметов, столько же пулеметов было у русской армии на Восточном фронте. Тремя годами ранее это скорострельное оружие, способное вести непрерывную стрельбу, стало символом превосходства европейцев над отсталыми народами в далеких от цивилизации краях:

На каждый вопрос есть четкий ответ:
У нас есть «максим», у них его нет.

Изобретение пулемета подтолкнуло тех, кто когда-то разделял высшие ценности цивилизации, такие как религия, наука, культура, литература, искусство, любовь к природе, музыка, к продолжению кровопролития. И так либо до уничтожения, либо до победы. Остроумный и проникновенный британский романист Израель Зангвилл в нескольких словах подвел итоги 1916 г.:

Мир захлебнется кровью скоро,
А Церковь – скверной вслед за ним.
Пока слепой ведет слепого,
Глухой беседует с немым.

### Глава 16
Интенсификация войны

##### Ноябрь 1916 – июнь 1917 г.

7 ноября 1916 г. Вудро Вильсон был переизбран президентом Соединенных Штатов. Через двенадцать дней, 19 ноября, он направил всем воюющим странам ноту с предложением изыскать способы завершения конфликта. Накануне 85-летний император Франц Иосиф выразил свое «глубокое удовлетворение» тем, что возникает реальная перспектива мирных переговоров. 20 ноября, несмотря на приступ бронхита, он, как обычно, работал с официальными документами. Во второй половине дня врачи уговорили его лечь в постель, но он дал указание разбудить его на рассвете. «Завтра утром в половине четвертого, – сказал он камердинеру. – Я не успеваю с работой». Рано утром 21 ноября, как и хотел, он приступил к работе с документами. В начале десятого часа вечера он умер[155].

Новым императором Австрии и королем Венгрии стал 29-летний внучатый племянник Франца Иосифа эрцгерцог Карл. Первой новостью, которую он получил в ранге императора, были известия о неминуемом завоевании австрийскими и германскими войсками Румынии. 23 ноября генерал Макензен форсировал Дунай близ Зимничи. Продвижение его армии существенно ускорилось благодаря понтонному мосту, наведенному австрийскими инженерами. Через два дня румынское правительство начало эвакуироваться из Бухареста в Яссы на севере страны.

В ноябре Германии сопутствовал успех и в воздухе, и на море. 21 ноября в Эгейском море был торпедирован океанский лайнер «Британик», переоборудованный под плавучий госпиталь. Двенадцать человек погибли, в том числе те, кто оказался в спасательной шлюпке, перерезанной пополам винтом уходящего под воду корабля. Среди спасенных была стюардесса из экипажа знаменитого лайнера-близнеца «Титаник», не закончившего свое первое плавание в довоенные годы. Через два дня на Западном фронте Манфред фон Рихтгофен сбил британского воздушного аса майора Лэно Хоукера, кавалера Креста Виктории. Это была одиннадцатая победа Рихтгофена. 25 ноября в Атлантике близ Лиссабона немецкая подводная лодка U-52 потопила французский линкор «Сюффрен». Выживших не оказалось.

27 ноября семь «цеппелинов» совершили налет на Англию, сбросив более двух сотен бомб. Два дирижабля удалось сбить. На одном из них, подбитом зажигательными пулями, выпущенными британским летчиком, погибли все двадцать членов экипажа. На следующий день над Лондоном пролетел немецкий гидроплан и сбросил шесть бомб на Кенсингтон. «Я был в здании Министерства иностранных дел и услышал взрывы, но решил, что это в Веллингтонских казармах идут учебные стрельбы», – вспоминал позже один из старших британских дипломатов лорд Хардинг. Никто не погиб, но шестеро гражданских лиц получили ранения. Этот налет ознаменовал начало применения самолетов наряду с «цеппелинами» для нанесения бомбовых ударов по столице.

В ноябре в гавани Дьепа на борту шведского корабля были арестованы двое мужчин в гражданской одежде и переданы британским военным властям. Их звали Альберт Ингем и Альфред Лонгшоу. Оба были рядовыми пулеметной роты, дезертировавшими в октябре, перед отправкой их подразделения в траншеи. В гражданской жизни они работали клерками в железнодорожной компании Salford Goods Yard. Они предстали перед военным трибуналом и 1 декабря были расстреляны. Родителям Ингема сообщили, что он «погиб от ранений, полученных при артобстреле», а родителям Лонгшоу – просто «умер от ран». Обоих занесли в почетный список погибших железнодорожников на станции Сэлфорд. После войны отец Ингема, узнав, что произошло на самом деле, обратился в Комиссию по воинским захоронениям с просьбой сделать уникальную надпись на могиле сына во Франции:

> УБИТ НА РАССВЕТЕ

> ОДИН ИЗ ПЕРВЫХ ДОБРОВОЛЬЦЕВ

> ДОСТОЙНЫЙ СЫН

> СВОЕГО ОТЦА.

5 декабря член британского парламента полковник Нортон-Гриффитс, стремясь не допустить, чтобы румынские нефтяные запасы в Плоешти попали в руки австро-немецких войск, организовал впечатляющий диверсионный акт: были взорваны или выпущены из резервуаров более 800 000 тонн бензина. Это был впечатляющий жест, но он не оказал никакого влияния на исход кампании. 6 декабря немецкие войска во главе с генералом Макензеном на белом коне вошли в Бухарест. Кайзер отметил победу шампанским. Центральные державы овладели пятью столицами: Брюсселем, Варшавой, Белградом, Цетинье и Бухарестом. Страны Антанты не контролировали ни одну из столиц Центральных держав.

Единственной столицей, за которую вели боевые действия войска Антанты, оставались Афины. Король Греции отказался позволить Антанте использовать его столицу для переброски поставок на Салоникский фронт. 30 ноября французские и британские войска высадились в Пирее и 1 декабря вступили в бой с войсками короля. В ходе столкновения погибли около сорока греческих солдат. Французы и британцы тоже потеряли несколько человек. Затем войска Антанты согласились отступить. 6 декабря британцы оккупировали остров Сира, чтобы обеспечить контроль над телеграфными кабелями в Восточном Средиземноморье. В течение двух месяцев они заняли все острова архипелага Киклады. В Салониках греческие военные под командованием Венизелоса, выступавшие на стороне Антанты, провозгласили временное правительство и объявили войну Германии и Болгарии. Венизелос со своими войсками попытался овладеть Афинами, но был разгромлен верными королю частями и вынужден заявить о нейтралитете.

6 декабря в Британии появился шанс измененить основное направление ведения войны. Старого и деморализованного Асквита на посту премьер-министра сменил Дэвид Ллойд Джордж, единственный человек в парламенте, как писал Черчилль своему другу, «обладающий способностями или знаниями для ведения войны». Далее Черчилль предупреждал, что новое правительство ждут гигантские трудности и «впереди на многие месяцы – сплошные катастрофы».

12 декабря канцлер Германии Бетман-Гольвег, выступая в рейхстаге, предложил вступить в переговоры с Антантой на нейтральной территории. Через три дня французы предприняли мощное наступление на немецкие оборонительные укрепления в районе Вердена, отодвинули линию фронта почти на те же позиции, где она находилась девять месяцев назад, и захватили более 11 000 немецких солдат и 115 тяжелых пушек. Новый французский главнокомандующий генерал Нивель, торжествуя, сказал: «Заверяю вас, что победа обеспечена». Один из историков Вердена Алистер Хорн написал с большой долей истины и с неменьшей горечью, основанными на глубоком изучении темы: «При Вердене не «победила» ни одна из сторон. Это было нерешающее сражение в нерешающей войне; необязательное сражение в необязательной войне; сражение без победителя в войне, в которой не оказалось победителей».

Будет ли положен конец войне сейчас, когда ее участники вступили в переписку о возможности переговоров? 20 декабря, прежде чем Антанта ответила на предложение Бетман-Гольвега о проведении переговоров, президент Вильсон попросил представителей каждой из стран-союзниц сформулировать свои условия заключения мира. «Сознавал ли президент, – записал впоследствии британский дипломат лорд Хардинг, – что в тот момент выступить за мир означало выступить в поддержку милитаризма со всеми кошмарами, которые с ним связаны?» Фраза из письма Вильсона о том, что Соединенные Штаты «слишком горды, чтобы воевать», особенно ранила тех, кто воевал уже больше двух лет. На следующий день после письма Вильсона Британия дала официальный ответ. Его сформулировал Ллойд Джордж, ставший двадцатью днями ранее премьер-министром. «Мы предпочитаем больше полагаться на надежную армию, чем на ненадежные обещания», – заявил он. Его сделали премьер-министром представители двух основных политических партий, уверенные, что он – безусловно лучший из всех, кто в состоянии решительно вести войну. Он не мог их подвести. На следующий день в качестве непосредственной реакции на его выступление генерал Людендорф призвал свое непосредственное начальство немедленно начать неограниченную подводную войну.

Интенсификация войны становилась очевидна, несмотря на вмешательство Вильсона. В тот же день, когда Ллойд Джордж отверг американское предложение, в Британии был создан департамент воинской повинности для координации призыва большего количества мужчин на действительную службу. Главой нового департамента стал местный политик и бизнесмен Невилл Чемберлен, чей кузен и близкий друг Норман воевал на Западном фронте[156].

По мере приближения Рождества 1916 г. и в период рождественских праздников появились все признаки того, что война будет продолжаться на всех фронтах. На Синайском фронте австралийские и новозеландские части оттеснили турецкие войска к Эль-Аришу и 21 декабря заняли этот город в пустыне. До границы с Палестиной оставалось каких-то три десятка километров. 23 декабря в Румынии армия Фалькенхайна захватила 10 000 военнопленных. Германия больше не могла рассчитывать на крайне необходимое ей продовольствие из одной из житниц Европы. 25 декабря русский царь приказом по армии объявил об отклонении предложения Вильсона. Через два дня немецкая подводная лодка в Эгейском море потопила французский линкор «Голуаз». 30 декабря государства Антанты официально отказались от предложения Бетман-Гольвега о переговорах как от «пустого и неискреннего». Через три дня кайзер заявил своему ближайшему окружению, что по окончании войны «побережье Фландрии должно стать нашим».

Рождественское перемирие 1914 г. осталось в прошлом. В 1916 г. на Западном фронте ни о каком братании не могло быть и речи. Французская фронтовая газета так описывала действия солдат к югу от Соммы: «На Рождество около двадцати наших скопились в гадкой траншее, отбитой у немцев, близ Абленкура. Мы попали сюда двадцать четыре часа назад, чтобы создать этот конкретный сектор. Наши люди прошли почти сорок километров пешком и только что провели четыре часа, дыша тошнотворной вонью автобусов. Они привезли продовольствие на трое суток, от которого что-то должно было остаться и после рождественского ужина. Вечером мы доедали то, что оставалось на дне наших вещмешков… тех, в которых хоть что-то осталось». В этом районе на Сомме, «залитом грязью, воды взять негде. Две армейские части – пришедшая на смену и уходящая – провели поистине кошмарную рождественскую ночь, не слишком обезнадеживающую… В третье военное Рождество на фронте наверняка есть еще несколько тысяч подразделений, у кого нет ничего, кроме снарядов, чтобы отпраздновать Рождество».

Многие питали надежду на то, что вмешательство президента Вильсона будет способствовать заключению мира. «Очевидно, война подходит к концу, – записал в дневнике в последний день 1916 г. уроженец Германии Артур Руппин, сионист, находившийся в Константинополе. – Вероятно, пройдет еще какое-то время, но 1917 г. принесет нам мир». Это было химерой. Несмотря на гибель, ранения и пленение многих сотен тысяч человек, несмотря на предложения Вильсона о перемирии, армии продолжали расти. Война не окончится и после двух с половиной лет смертоубийства. В последний месяц года с открытием железнодорожной линии Мурманск – Петроград возросла боеспособность России. К концу 1916 г. Россия имела под ружьем более девяти миллионов человек. У Германии было семь миллионов, Австрия, несмотря на понесенные потери в 800 000 убитыми и более миллиона ранеными, все еще сохраняла почти пятимиллионную армию.

1917 г. начался с потерь на море. У мыса Матапан немецкая подводная лодка торпедировала британский воинский транспорт «Иверния». Утонул 121 человек. Все они направлялись в Египет в качестве подкрепления британским войскам, которые гнали турок по Синайской пустыне в сторону Палестины. Через девять дней британцы вытеснили турок из пограничного Рафаха, захватив 1600 военнопленных. Весь Синайский полуостров, в то время считавшийся аванпостом Османской империи, оказался под контролем Британии.

Этой зимой в Лондоне уроженец Румынии, палестинский еврей Алекс Ааронсон, предложил Британии свою помощь в изгнании турок из Палестины. Его семейство уже создало шпионскую сеть на территории Палестины. Он был готов предоставить ее в распоряжение британцев. Их знание расположения колодцев и источников на территории между Газой и Беэр-Шевой должно было стать решающим фактором для помощи британским войскам, когда придет время наступления. Ааронсон, чье предложение после тщательных расспросов было принято, вернулся в Каир.

В начале 1917 г. в войне принимали участие одиннадцать европейских государств и Турция, основная часть территорий которой относилась к Азии. Совсем недавно в войну вступила Португалия. Ее войска уже присоединились к армиям Антанты на Западном фронте. Теперь в число союзников входили русские, британцы, французы, итальянцы, японцы, португальцы, сербы (с маленьким участком территории на юге страны), бельгийцы (таким же образом цеплявшиеся за кусок своей земли) и румыны (только что изгнанные из своей столицы). Британская армия включала воинские контингенты из Австралии, Новой Зеландии, Индии, Южной Африки, Вест-Индии и Канады, в состав блока Центральных держав входили Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция.

Важную роль в войне играли национальные устремления. В Аравии набирала ход арабская революция. Британские офицеры, в том числе Т. Э. Лоуренс, приняли участие в ряде нападений на позиции турецких войск в районе Янбу-эль-Бахра на Красном море. Три британских военных корабля помогли арабскому лидеру эмиру Фейсалу три недели спустя захватить Эль-Ваджх. Чехи, словаки и поляки также рассчитывали осуществить свои национальные устремления в случае крушения Австро-Венгрии. Многие евреи надеялись, что поражение Турции может привести к некоторой форме еврейской автономии в Палестине. В январе один из членов шпионской сети, созданной семейством Ааронсон, вступил в контакт с австралийским военным патрулем на синайской границе.

Из всех великих держав только Соединенные Штаты продолжали сохранять нейтралитет, несмотря на гибель своих сограждан в результате немецкой подводной войны. «Войны не будет, – заверил соотечественников президент Вильсон 4 января. – Для нас принять в ней участие – это совершить преступление против цивилизации». Впрочем, через два дня Вильсон из разговора своего посла в Берлине с канцлером узнал, что мирные предложения кайзера, сделанные месяцем ранее, совсем не такие, какими кажутся. Немцы заявили о готовности «уйти из Бельгии», но на совершенно неприемлемых условиях: по словам канцлера, Германия намеревалась потребовать постоянной оккупации Льежа и Намюра, а также «других фортов и гарнизонов по всей Бельгии», «владения» бельгийскими железными дорогами и морскими портами и германского военного присутствия на территории Бельгии, которой вообще не будет позволено иметь свою армию.

Посол Джерард сказал канцлеру: «Похоже, вы не многое оставляете Бельгии, если не считать права короля Альберта пребывать в Брюсселе с почетной гвардией». Канцлер на это ответил: «Мы не можем позволить Бельгии быть аванпостом Великобритании».

Все дискуссии о будущем Бельгии вскоре перейдут в разряд чисто теоретических. Кайзер был на грани принятия решения, которое вынудит Америку вступить в войну. 9 января он председательствовал на коронном совете, на котором должен был решиться давно обсуждаемый вопрос о неограниченной подводной войне. Первым выступил начальник военно-морского штаба адмирал фон Гольцендорф, который заверил кайзера, что в случае начала неограниченной подводной войны Британия через полгода запросит мира. Кайзер спросил у адмирала, как торпедирование кораблей повлияет на Соединенные Штаты. «Даю вашему величеству слово офицера, что ни один американец не высадится на континенте», – ответил Гольцендорф. Гинденбург, выступивший следом, указал на огромное значение сокращения военных поставок странам-союзницам. Бетман-Гольвег, убежденный противник этой меры, сказал, что она будет способствовать вступлению американцев в войну, но, поняв, что армейское и флотское начальство его не поддерживают, попросил отозвать свое возражение.

Кайзер больше не колебался. Неограниченную войну немецких подводных лодок против всех кораблей, невзирая на то под каким флагом и с каким грузом они идут, предполагалось начать 1 февраля «с максимальной энергией». Цель этого решения, как объяснял командующий германским подводным флотом коммодор Бауэр командирам подводных лодок, «заставить Англию заключить мир и тем самым решить исход войны». В январе 1917 г., в последний месяц, когда еще действовали ограничения, немецкие подводные лодки потопили 51 британский корабль, 63 корабля других союзников и 66 кораблей нейтральных государств общим водоизмещением более 300 000 тонн, треть которых пришлась на долю британцев. Когда приемлемыми целями станут и американские торговые суда, эти цифры существенно возрастут.

В Австрии были не так уверены, что новый способ ведения войны может обеспечить убедительную победу. 12 января в Вене граф Чернин сообщил совету министров, что необходимо искать компромиссный мир. Эта возможность представлялась еще более насущной с точки зрения сохранения Габсбургской империи: в тот же день в Риме союзники выпустили декларацию, обещая поддержать национально-освободительную борьбу всех народов габсбургских доминионов, в первую очередь поляков, чехов, словаков, словенцев, хорватов, сербов и румын. 21 января президент Вильсон в своем ежегодном послании конгрессу «О положении в стране» заявил, что после войны должна появиться «объединенная Польша» – суверенное государство с выходом к Балтийскому морю. В последнюю неделю января эту идею публично поддержал русский царь. В поисках союзников в войне вековые угнетатели Польши предлагали стать ее освободителями. На юге России в лагере для военнопленных румыны, воевавшие в австрийской армии, подписали клятву сражаться против их бывших господ из династии Габсбургов.

В январе на Западном фронте конфронтация между противостоящими армиями, не отмеченная никакими наступательными действиями, сводилась к непрестанной борьбе с артиллерийским и снайперским огнем, а также с грязью. 12 января поэт Уилфред Оуэн был среди тех, кто выдвинулся на передовую в районе Бомон-Амель на четырехсуточную смену. Вернувшись на запасные позиции своего батальона, он написал матери: «Не вижу повода вводить тебя в заблуждение относительно этих последних четырех дней. Я побывал в седьмом круге ада. Я был не перед ним, я был прямо в нем. Я находился на передовом посту, то есть в «укрытии» посередине нейтральной полосы». В этом укрытии «теснились», как он написал, двадцать пять человек. «Он был примерно на полметра залит водой, выше – около полутора метров свободного пространства. Один выход был взорван и заблокирован. Но оставался еще другой. Немцы знали, что мы там, и решили с этим покончить».

В течение пятидесяти часов укрытие Оуэна подвергалось артиллерийскому обстрелу, порой интенсивному, порой – периодическому. В воскресенье он рассказывал матери: «Я чуть не сломался и не утонул в воде, уровень которой постепенно поднялся мне выше колен. К шести часам, когда ты, наверное, собиралась в церковь, обстрел стал менее интенсивным и менее точным, так что мне великодушно позволили исполнить свой долг – выкарабкаться, проползти по глине и лужам по нейтральной полосе и пробраться дальше, чтобы попасть в другой пост. За полчаса я преодолел пятьдесят метров». Во взводе слева от Оуэна «часовых за укрытием разнесло на куски».

Солдат, находившийся рядом с укрытием Оуэна, тоже пострадал от артобстрела. В «Часовом» (The Sentry) Оуэн писал:

…Вдруг по ступенькам рухнул
В топь тухлую, в густой водоворот
Наш часовой; за ним ружье, осколки
Гранат германских, брызги нечистот.
Ожив, он плакал, как ребенок слаб:
«О сэр, глаза! Я слеп! Ослеп! Ослеп!»
И я поднес свечу к глазам незрячим,
Сказав, что если брезжит свет пятном,
То он не слеп, и все пройдет потом.
«Не вижу», – он рыдал и взглядом рачьим
Таращился. Его оставив там,
Другого я послал ему на смену,
Велел найти носилки непременно,
А сам пошел с обходом по постам[157].

Пока Германия готовилась к интенсификации войны на море, недавно назначенный министр иностранных дел Германии Артур Циммерман разрабатывал план, согласно которому немцы в случае вступления в войну Соединенных Штатов из-за развязывания неограниченной подводной войны могли бы заручиться поддержкой и активным сотрудничеством с Мексикой. При «щедрой финансовой помощи» Германии, пояснял он 19 января в шифрованной телеграмме немецкому послу в Мехико, Мексика могла бы «вернуть себе» территории, потерянные семьдесят лет назад: Техас, Нью-Мексико и Аризону. Германия и Мексика смогут «вместе вести войну и вместе заключить мир».

23 января, когда содержание телеграммы Циммермана еще оставалось секретным, посол Германии в Вашингтоне граф Бернсдорф, все еще надеясь удержать США от вступления в войну, попросил у Берлина 50 000 долларов[158], чтобы оказать влияние на отдельных конгрессменов. Благодаря мастерской работе британских дешифровальщиков его телеграмму расшифровали в Лондоне за два дня до того, как ее прочитали в Берлине. 3 февраля, менее чем через две недели после попытки купить американский нейтралитет, в самом начале неограниченной подводной войны, немецкая подводная лодка U-53 в районе островов Силли потопила американский грузовой корабль «Хаусатоник». Британскому кораблю удалось спасти экипаж «Хаусатоника», но груз зерна был потерян. Этим же вечером в Берлине Циммерман говорил американскому послу: «Все будет хорошо. Америка ничего не предпримет, поскольку президент Вильсон за мир и никак иначе. Все останется по-прежнему».

Циммерман ошибался. Именно в этот день президент Вильсон заявил в конгрессе, что разрывает дипломатические отношения с Германией. Он не объявил войну, но положил конец военной дипломатии, которая длилась два с половиной года. Весть о разрыве отношений достигла Берлина лишь на утро следующего дня. В этот момент у Германии было чуть больше сотни подводных лодок, способных вести боевые действия. Еще 40 находились в ремонте. 51 лодка была потеряна с начала войны.

3 февраля, когда вступление Америки в войну выглядело все более вероятным, во Францию прибыл Португальский экспедиционный корпус – еще 50 000 человек, готовых к ведению окопной войны и надеющихся на прорыв. Но на следующий день кайзер предпринял блестящий военный маневр: он отдал приказ об отступлении своих войск на Западном фронте к недавно укрепленной линии Гинденбурга. Сами немцы называли ее линией Зигфрида. Таким образом было ликвидировано множество выступов и изгибов линии фронта, которые образовались в ходе сражений 1916 г., протяженность линии обороны сократилась на сорок километров, высвободилось тринадцать дивизий для перевода в резерв.

Пространство между прежней линией фронта и линией Гинденбурга немцы подвергли систематическому разрушению. Они взрывали дома, сжигали фермы, выкорчевывали сады, минировали немногие остающиеся здания и уничтожали дороги, чтобы союзникам не досталось ничего, кроме бесполезных развалин. Когда кронпринц Рупрехт Баварский, фельдмаршал и командующий группой войск, выступил против такой степени опустошения, Людендорф его осадил. Союзные войска, без сопротивления продвигаясь вперед, были потрясены масштабом разрушений. Два французских депутата погибли от взрыва в заминированном здании ратуши города Бапом. В оставленной зоне та же судьба постигла еще нескольких британских дивизионных штабистов.

Германия готовилась противостоять могуществу Соединенных Штатов. Впрочем, опасность вступления Америки в войну компенсировалась, по мнению немецкого Верховного командования, поступающими известиями о военной слабости России и нарастающими в ее тылу антивоенными настроениями. 16 февраля генерал Хоффман записал в дневнике: «Есть очень обнадеживающие вести из глубины России. Похоже, она не продержится дольше осени». Через десять дней на улицы Петрограда вышли пятьсот человек, протестуя против войны. Британский военный атташе при русской армии полковник Нокс уже направил в Лондон свою оценку падающей боеспособности русских. Более миллиона было убито, еще два миллиона считалось либо пропавшими без вести (то есть, скорее всего, мертвыми), либо оказавшимися в плену. Более полумиллиона находилось в госпиталях. Почти полтора миллиона получили либо длительный отпуск, либо освобождение от продолжения службы. Еще один миллион дезертировал. «Эти люди тихо живут по своим деревням, оставленные в покое властями, их присутствие скрывается односельчанами, которые получают выгоду от их труда». Численность войск на фронте и тех, кого еще можно было призвать в армию, не соответствовала требованиям 1917 г., если уровень потерь останется прежним.

Почти два года назад союзники пообещали России, что она в случае поражения Турции сможет аннексировать Константинополь и проливы. 12 февраля русское правительство предложило еще одно секретное решение, касающееся западных границ. Оно предполагало предоставление Франции свободы действий в отношении ее границы с Германией. На аудиенции у царя французский посол в Петрограде озвучил желание Франции обеспечить себе «возвращение Эльзаса и Лотарингии, а также особого положения в долине реки Саар наряду с политическим отделением от Германии зарейнских территорий и их организацией на особых условиях с тем, чтобы в будущем река Рейн могла стать постоянным стратегическим барьером против германского вторжения».

Царь «с удовольствием согласился с этим в принципе», сообщил посол в Париж и Лондон. При высочайшей поддержке начались переговоры по соглашению. Они опирались на формулу, предложенную русскими более года назад: «предоставляя Франции и Англии полную свободу в установлении западных границ Германии, мы ожидаем, что союзники, в свою очередь, предоставят нам равную свободу в определении наших границ с Германией и Австро-Венгрией». Пока русские армии и русский народ погружались в смуту, их правители все еще надеялись получить территориальные преимущества как безусловно победившая держава.

14 февраля французско-российское соглашение об определении западной границы Германии было подписано. В этот день русское правительство в обстановке строжайшей секретности согласилось с тем, что Эльзас и Лотарингия должны быть «возвращены Франции». Также было решено, что граница Франции с Германией будет определена «по усмотрению французского правительства», что Франции достанется «весь угледобывающий район Саарской долины» и что немецкие города и регионы к западу от Рейна должны быть «полностью отъединены от Германии и стать политически и экономически независимыми от нее». Оставалось только окончательно определить российские границы на востоке. Переговоры на эту тему продолжатся в Петрограде в феврале и марте.

22 февраля на Итальянском фронте в секторе Изонцо в результате попадания артиллерийской мины в траншею был ранен сержант Муссолини. Четверо его сослуживцев, находившихся рядом, погибли. Он провел в госпитале шесть месяцев, в течение которых из его тела извлекли сорок четыре осколка снаряда. Король, против которого некогда выступал Муссолини, навестил патриотичного издателя, надеясь тем самым укрепить боевой дух нации. Выйдя из госпиталя, Муссолини вернулся не на фронт, а в журналистику. Так начался его пятилетний путь к фашизму и к власти.

На Салоникском фронте суровая зима сделала невозможным продвижение войск союзников дальше Монастира. Но немцы постоянно искали способ активизировать войну в этом отдаленном регионе. 27 февраля 15 немецких трехмоторных самолетов, каждый из которых был оснащен четырьмя пулеметами, нанесли большой урон союзным частям. Несколько британских солдат были доставлены в госпиталь, который через пять дней подвергся бомбардировке с воздуха. Раненые погибли прямо на больничных койках. Через неделю после второго налета немцы разбомбили еще один госпиталь. Среди погибших оказалось две медсестры-британки.

Балканский фронт предоставлял британским медикам обширное поле деятельности. В Британии многие сочувствовали сербам, и набирать добровольцев не составляло труда. Кроме того, британская военно-медицинская служба поставила более 65 тысяч кроватей для сербских солдат. Среди тех, кто занимался распределением продовольствия для Фонда помощи Сербии в Монастире, была миссис Харли, сестра фельдмаршала сэра Джона Френча. Она была убита шрапнелью во время артиллерийского обстрела.

Немецкие подводные лодки больше не были ограничены в своих действиях, и количество смертей на море росло день ото дня. В последнюю неделю января погибли 350 моряков бронированного грузового крейсера «Лаурентик», бывшего океанского лайнера, который напоролся на мину у побережья Ирландии. 15 февраля немецкая подводная лодка U-39 торпедировала итальянский воинский транспорт «Минас», направлявшийся в Салоники. Погибло 870 человек из тысячи находившихся на борту. Через два дня британский противолодочный корабль «Фарнборо» потопил U-83. Из экипажа немецкой подводной лодки в живых остались два человека. Капитан британского корабля коммандер Кэмпбелл был награжден Крестом Виктории. 24 февраля в Средиземном море был торпедирован французский лайнер «Атос».

Среди утонувших на «Атосе» были 543 китайских рабочих, нанятые в Китае как часть значительного контингента рабочей силы, используемой на Западном фронте. Когда эта весть достигла Китая, дальнейший набор существенно сократился, но к концу войны почти 100 тысяч китайцев были заняты на низкооплачиваемых работах в зонах действия армий. Французское правительство разрешило частным фирмам нанимать китайцев для работы во Франции. По контрактам, подписанным еще перед отъездом из Китая, они были обязаны работать по десять часов семь дней в неделю с «должным уважением» к китайским праздникам. Такое уважение проявлялось не всегда. Рабочим платили от одного до двух франков в день. Постоянно подозревался обман. Корреспондент газеты Times предупреждал, что китайский рабочий «применяет свои маленькие хитрости и уловки. Поскольку китайцы, на европейский взгляд, неотличимы один от другого, всегда есть опасность, что А Лун может попытаться получить зарплату за Вэн Чоу, который в данный момент болеет или уехал домой. Соответственно, у каждого кули берут отпечатки пальцев и регистрируют под наблюдением Скотленд-Ярда».

Китайские рабочие на Западном фронте не принимали участия в боевых действиях и работали в тылу, но не были защищены от опасности. Во время налета немецкой авиации на британскую военную базу в Дюнкерке 8 китайцев погибло и 15 получило ранения от одной бомбы. После нескольких последующих воздушных налетов группа китайцев, работавших на французов, устроила забастовку. Французы направили вооруженную охрану, чтобы заставить их продолжать работу. В последующем столкновении двое китайцев были убиты. В воспоминаниях Ллойд Джорджа есть фрагмент об этих людях, могилы 1612 из которых разбросаны по Северной Франции на более чем двух десятках британских военных кладбищ. «Разумеется, иногда китайские кули попадали под бомбежки или артобстрелы, – писал Ллойд Джордж. – Это их не сильно беспокоило; они гораздо менее нервно вели себя под огнем, чем солдаты вспомогательных войск из Британской Вест-Индии, которые тоже трудились в тылу. Но это нарушало их работу иным образом. Если кто-то из них погибал, остальные бросали работу для участия в похоронах, и ни угрозы, ни уговоры на них не действовали. Ни бомбежка, ни артобстрел противника не могли рассеять траурную процессию, пока вся церемония не завершалась должным образом».

Старшим в группах китайцев раздавали разговорники, написанные британцами. В них были такие фразы, как «меньше говори, больше работай», «в этой палатке не очень чисто», «ты очень недисциплинирован, если не будешь внимательней, мне придется тебя наказать» и «эта уборная для европейцев, китайцам ей пользоваться нельзя». То, чем можно было пользоваться, в одном случае представляло собой навес из бревен, построенный над рекой. «Уборной» служило пространство между бревнами.

19 февраля, через месяц после отправки, в Лондоне смогли расшифровать телеграмму Циммермана, призывающую Мексику начать войну против Соединенных Штатов и «вернуть себе» Техас, Аризону и Нью-Мексико. Ее немедленно переправили американскому правительству. Первая реакция одного американского дипломата в Лондоне, которому показали этот текст, была такова: «А почему не Иллинойс и Нью-Йорк, если на то пошло?»

1 марта телеграмму Циммермана опубликовали в Соединенных Штатах. Те американцы, которых страшили перспективы вступления в войну, объявили ее фальшивкой, но через два дня сам Циммерман заявил, что текст подлинный. В гроб американского нейтралитета был забит еще один гвоздь.

В первые месяцы 1917 г., через год после эвакуации из Галлиполи и падения Кута, на нескольких фронтах активизировалось противоборство союзников с турецкими войсками. 24 февраля в Месопотамии британские и индийские войска, упорно продвигаясь вверх по реке, снова овладели Кутом, захватив в плен 1730 турок. Десять месяцев назад здесь попало в плен почти 12 000 британских и индийских солдат, которых погнали суровым маршем на север.

В Персии турецкие войска были оттеснены от Хамадана к Керманшаху. В Аравии пятьдесят арабов под командованием британского офицера капитана Гарленда осуществили первый серьезный налет на Товейру, в стороне от Хиджазской железной дороги. У берегов Палестины яхта британского военно-морского флота «Манагам», которая везла деньги для еврейской шпионской сети, работавшей на Британию, благополучно осуществила свою миссию в порту крестоносцев – Атлите. На синайско-палестинской границе британские войска овладели двумя турецкими пограничными постами в Нахле и Бир-Хассане. В этом году союзники поставили перед собой цель изгнать турок из Иерусалима. Спустя три дня в Месопотамии британские войска заняли город Ктесифон, где годом ранее потерпели поражение. От него оставалось уже около сорока километров до Багдада. Британский ориенталист Гертруда Белл прокомментировала это событие: «Это конец немецкой мечты о господстве на Ближнем Востоке. В этом мире им больше нет места». На следующий день после того, как она это написала, турки начали эвакуацию из Багдада: к городу приближались 45-тысячные британско-индийские войска, 9500 турецких солдат бежали перед их наступлением.

Когда турки покидали Багдад, немцы взорвали радиостанцию. Но в ангарах совершенно целехонькими остались семь новейших аэропланов, дождавшихся своих завоевателей. 11 марта, преодолев более полутора сотен километров за пятнадцать дней, британские войска вошли в город. «Для британских солдат, ничего не знавших о прошлом, – написал один историк, – это была потрясающая встреча. Персы, наряженные как Иосиф, в длинных шелковых разноцветных одеяниях, восточные евреи в красных фесках и нелепых на них европейских костюмах, представительные армяне-беженцы, скрывавшиеся ночью в христианских церквах, чтобы покидающие город турки не прознали об их существовании, мусульмане в пышных тюрбанах и развевающихся черных халатах – все вышли приветствовать их, когда они входили маршем через Южные ворота. Это была праздничная демонстрация, фиеста – совсем не то, что происходило, когда по этим же улицам ковыляли люди Таунсенда»[159]. Те люди до сих пор содержались в неволе – далеко на севере, в Анатолии.

В тылу сохранялись суровые условия оккупации. 700 000 трудоспособных мужчин были депортированы из Бельгии в Германию, где они работали на фабриках и фермах. В Сербии австрийские и болгарские войска жестоко подавили восстание в районе Ниша. Было казнено более 2000 сербов. Также распространялась антивоенная пропаганда, не только в России, но и во Франции. В конце февраля генерал Нивель доложил начальству, что пацифистская пропаганда дошла и до его солдат.

Условия окопной войны сами по себе обладали деморализующим эффектом. 26 марта фронтовая газета, выпускавшаяся французскими солдатами на Западном фронте, так прокомментировала грязь, которая стала проклятием траншейных систем: «Ночью, притаившись в воронке от снаряда и полностью заполнив ее, Грязь наблюдает, как гигантский осьминог. Прибывает жертва. Грязь выбрасывает свою ядовитую слякоть, ослепляет его, смыкается над ним и погребает его под собой. Еще один «disparu»[160], еще одного не стало… Люди гибнут в грязи, как гибнут от пуль, – только более жутко. Люди тонут в грязи, и что еще хуже, в ней тонут их души. Но где все эти продажные журналисты со своими героическими статьями, когда грязь столь глубока? Она скрывает знаки различия, остаются лишь несчастные страдающие звери. Вот, смотрите, красные брызги в этой грязевой луже – кровь раненого. Ад – не огонь, это не предел страданий. Ад – это грязь!»

На Восточном фронте многим русским офицерам уже не удавалось поддерживать военную дисциплину. Рано утром 17 февраля несколько кавалерийских эскадронов, находившихся на передовой, получили приказ в полной боевой амуниции направиться к штаб-квартире кавалерии, расположенной в тылу. О цели этого маневра ничего сказано не было. «Вскоре все стало ясно, – вспоминал один из участников этой операции Георгий Жуков. – Откуда-то из-за угла показались демонстранты с красными знаменами. Наш командир эскадрона, пришпорив коня, карьером поскакал к штабу полка. …Из штаба в это время вышла группа военных и рабочих».

Затем к собравшимся обратился «высокий солдат», который сказал, что «рабочий класс, солдаты и крестьяне России, не признают больше царя Николая II… Русский народ не желает продолжения кровавой империалистической войны, ему нужны мир, земля и воля». Кавалерист завершил свою краткую речь лозунгами: «Долой царизм! Долой войну!» Далее Жуков писал: «Солдатам никто не подавал команды. Они нутром своим поняли, что им надо делать. Со всех сторон неслись крики «ура». Солдаты смешались с демонстрантами».

По всему Восточному фронту большевики призывали солдат перестать воевать и входить в солдатские комитеты, чтобы поддерживать и пропагандировать революционные требования. С фронта агитация проникала в города и в столицу. 3 марта в Петрограде на Путиловском оружейном заводе, главном поставщике боеприпасов и вооружения для армии, началась забастовка. «Вечером, – как вспоминала дочь британского посла Мэриел Бьюкенен, – в одном из беднейших кварталов города разграбили хлебную лавку, и на Невском появились первые небольшие группы казачьих патрулей». В последующие три дня на улицах происходили волнения: горожане требовали хлеба. К 8 марта в забастовках принимали участие приблизительно 90 000 рабочих. В этот же день царь, находившийся в Могилеве, написал жене, что ему чрезвычайно не хватает пасьянсов, которые он раскладывал по полчаса каждый вечер, и добавил: «Теперь в свободное время снова буду играть в домино». В дневнике он записал: «Читал все свободное время французскую книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем». Царь еще больше, чем кайзер, пребывал в изоляции от настроений и изменений в собственной стране. 10 марта в России началась всеобщая забастовка. В Петрограде было введено военное положение.

Соединенные Штаты все еще не вступили в войну, Россия была охвачена волнениями. Для союзников настал критический момент. Но сколько еще Соединенные Штаты смогут сохранять нейтралитет – этот вопрос оставался открытым. Еще один серьезный вызов этому нейтралитету был брошен 25 февраля, когда немецкая подводная лодка у мыса Фастнет торпедировала лайнер «Лакония» компании Cunard. Утонули двенадцать человек, среди них четверо американцев. Однако реакция американского правительства не была ни быстрой, ни решительной. 5 марта, когда на улицах Петрограда вовсю развевались красные революционные флаги, Вудро Вильсон заявил в конгрессе Соединенных Штатов: «Мы твердо придерживаемся вооруженного нейтралитета». Через неделю без предупреждения был торпедирован американский пароход «Алгонкин»; в течение четырех последующих дней были подбиты еще три судна. Все эти явные провокации тем не менее не стали поводом для объявления войны.

10 марта в Петрограде Государственной думе, до недавних пор слабому, но ныне агрессивному парламенту, бросил вызов Петроградский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Совет, возглавляемый князем Церетели, членом партии меньшевиков, пришел к власти в результате народного голосования и на волне ширящегося недовольства войной. Однако, несмотря на возникновение конкурирующих властей – Думы и Петроградского Совета, – царь, находившийся в военной Ставке близ Могилева, в семи сотнях километров от столицы, по-прежнему намеревался исполнять свои обязанности как монарх и блюсти национальные интересы. 11 марта он одобрил заключительную стадию французско-русского соглашения по поводу будущих границ Европы. Почти месяц назад Россия согласилась предоставить Франции практически полную свободу действий на Западе. Теперь, 11 марта, после переговоров в Петрограде и Париже, французы согласились, опять в обстановке строжайшей секретности, признать за Россией «полную свободу в установлении ее западных границ».

Эта «свобода» длилась недолго. 12 марта, когда Николай II покинул Могилев и направился в столицу, солдаты Петроградского гарнизона численностью 17 000 человек присоединились к выступающим против царя демонстрантам на улицах Петрограда. Произошли уличные столкновения: верные царю войска совместно с полицией пытались восстановить порядок, но они существенно уступали в численности. В 11 утра в здании суда на Литейном проспекте вспыхнул пожар; по всему городу совершались нападения и поджоги полицейских участков. Началась русская революция[161].

Борьба внутри России усиливалась. 13 марта в Петрограде революционные матросы убили командира русского крейсера «Аврора», который шел к своему кораблю, стоявшему на ремонте. В этот же день на военно-морской базе в Кронштадте, недалеко от столицы, восставшие матросы убили сорок офицеров и сержантов и арестовали еще сотню. На следующий день, 14 марта, царский поезд, направлявшийся в столицу, по требованию революционеров был остановлен в Пскове. В этот же день Петроградский Совет издал приказ № 1: все оружие должно перейти под контроль избранных комитетов, отдание чести офицерам во внеслужебной обстановке отменяется. Дочь британского посла в тот день записала разговор между двумя солдатами: «Нам нужна республика». – «Да. Республика, но с хорошим царем во главе».

15 марта царь все еще находился в своем поезде и не мог попасть в столицу. Поскольку все важнейшие станции на пути к Петрограду были захвачены революционными войсками, он был вынужден вернуться в Псков. Этим же утром начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал Алексеев направил из Могилева телеграмму всем главнокомандующим, призывая их поддержать его просьбу к царю отречься от престола. Его поддержал генерал Рузский, командующий Северным фронтом, находившийся с царем в Пскове, который настаивал, что только отречение предотвратит анархию. По мере поступления ответных телеграмм Алексееву стало ясно, что армия не будет поддерживать царя у власти. Генерал Брусилов подчеркивал, что только отречение поможет сохранить монархию и способность России продолжать войну. Даже ярый монархист генерал Сахаров, командующий Румынским фронтом, высказался за отречение, видя в нем единственный способ убедить солдат продолжать воевать. Того же мнения был и наместник его императорского величества на Кавказе, бывший главнокомандующий великий князь Николай, дядя царя. В половине третьего этого же дня Алексеев смог направить все телеграфные ответы генералу Рузскому в Псков.

Вооружившись телеграммами, генерал Рузский направился на встречу с царем. Через несколько мгновений царь согласился. Особенно сильно в этом единодушии на него повлияло мнение дяди. Не вдаваясь в дальнейшие дискуссии, он телеграфировал Алексееву: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно».

Война победила первого монарха в рядах союзников. Настал конец трехсотлетней имперской системе, во главе которой стоял царь[162]. С прежней пышностью и помпезностью, с существующей классовой и властной структурой Российской империи было почти покончено. Секретные договоры, которые царь одобрил, территории, которые он приобрел или намеревался приобрести – будь то в Турции, Германии или Австрии, – более были недействительны.

Дума перебралась в Таврический дворец, где было сформировано Временное правительство. Петроградский Совет, властный конкурент нового правительства, продолжил заседания и не признал это решение. 16 марта в Цюрихе спокойствие ленинского кабинета нарушил знакомый эмигрант, когда ворвался к нему, размахивая газетой, и крикнул: «Слышали новости? В России революция!» Но в Петрограде председатель Думы М. В. Родзянко говорил британскому военному атташе: «Мой дорогой Нокс, вам не о чем беспокоиться. Все идет хорошо. Россия – большая страна и способна одновременно вести войну и справиться с революцией».

Временное правительство отменило политические ограничения царского режима, тем самым укрепив свой авторитет. Политическим заключенным была объявлена амнистия; они могли возвращаться из сибирской ссылки. Однако, к разочарованию многих солдат и матросов, Временное правительство заявило, что будет продолжать войну. Ленин немедленно выступил против и этого решения, и самого Временного правительства, выдвинув лозунг «Вся власть Советам!».

В российской столице действовали два конкурирующих центра власти. Новый российский премьер-министр Временного правительства князь Львов призывал к активному участию в войне. Со своей стороны, Петроградский Совет направил во все воинские части политических комиссаров, чьей главной задачей было убедить солдат прекратить воевать. Революционные силы были неудержимы. 17 марта матрос убил главнокомандующего российским флотом адмирала Непенина, только что подавшего в отставку. Антивоенная лихорадка бушевала. Однако на следующий день с заявлением выступил министр иностранных дел Павел Милюков, объявив всему миру, что Россия остается верна своим союзникам. «Она будет сражаться на их стороне против общего врага до конца. Страна выполнит все свои прежние обязательства». Отрекшийся царь, вернувшись в Ставку под Могилевом 20 марта, сказал войскам, что они должны быть верны Временному правительству и, соответственно, его решимости продолжать войну.

В марте, когда Россия была охвачена политическими волнениями, на всех фронтах противоборствующие армии не могли добиться решающего преимущества. Немцы без потерь отошли от Соммы на заранее подготовленные оборонительные рубежи. Канадский летчик Билли Бишоп на Западном фронте сбил первый из своих 72 немецких самолетов. На Салоникском фронте болгары впервые применили газовые снаряды, но не смогли прорвать оборону союзников. В Месопотамии британская армия продвинулась на 60 километров северо-восточнее Багдада и заняла город Бакубу. Командующий генерал Мод упрашивал союзников предоставить свободу арабам. На территории Палестины британцы атаковали турецкие позиции в Газе, но, несмотря на двукратное численное превосходство, не смогли войти в город. Решающую помощь туркам в обороне города оказал немецкий самолет-разведчик.

19 марта у берегов Сардинии подводная лодка U-64 торпедировала французский линкор «Дантон». Погибло 296 моряков. Через два дня другая немецкая подводная лодка потопила американский танкер «Хилдтон», хотя он находился в особо определенной «зоне безопасности» в голландских водах. Погибло 20 членов экипажа. 2 апреля президент Вильсон созвал конгресс. За восемь дней до этого объединенное германо-австрийское военное командование, понимая, что Ленин может стать важной силой в организации гражданских волнений и выхода России из войны, согласилось предоставить ему и еще 32 большевикам, проживающим в Швейцарии, услуги железнодорожного транспорта для возвращения в Россию. 27 марта Петроградский Совет призвал все народы требовать прекращения войны. Через четыре дня Ленин согласился вернуться в Россию поездом через Германию. Он понимал или опасался, что, если будет возвращаться через территорию союзников – поездом через Францию, затем морем из Британии на Русский Север, – его могут арестовать, чтобы не допустить выхода России из войны.

Русские войска продолжали боевые действия. 2 апреля русские части, пришедшие из Персии, и британские части, выдвинувшиеся из Бакубы, соединились у месопотамского Кызыл-Рабата. Но на следующий день на Восточном фронте немцы захватили 10 000 русских военнопленных. Соединенные Штаты все еще не вступили в войну, но 1 апреля близ Бреста был торпедирован вооруженный американский пароход «Ацтек», 28 членов экипажа погибли. «В мире не должно быть угрозы демократии», – заявил Вильсон на следующий день. На этот момент в тыловых госпиталях и санитарных подразделениях, а также в армиях союзников служили тысячи американских добровольцев, среди которых были 533 выпускника Гарвардского университета. Двадцать семь из них уже погибли в ходе боевых действий.

1 апреля британская 4-я армия захватила лес Сави всего в 6 километрах к западу от Сен-Кантена, шпиль базилики которого уже можно было видеть из передовых траншей новой линии фронта. Среди участников боев в этот день был поэт Уилфред Оуэн, который вел свой взвод под артиллерийским огнем на германские траншеи лишь для того, чтобы обнаружить, что немцы покинули их. Глубоко потрясенный артобстрелом, он заснул на насыпи у железной дороги и был буквально подброшен в воздух разрывом снаряда, упавшего «совсем рядом», как заметил один из его биографов, после чего «беспомощно спрятался рядом с расчлененными останками другого офицера. Когда он вернулся на базу, все заметили, что он дрожит, плохо соображает и заикается. Возможно, командир усомнился в его храбрости и даже мог назвать его трусом»[163].

Несмотря на скептицизм командира, врач диагностировал контузию, и Оуэн был направлен в госпиталь в Этрету. Оттуда он отправил домой открытку с изображением скал, окружающих город, и написал: «В данный момент я почти как в раю. Главный военный госпиталь № 1. Врач, санитары и медсестры все американцы, удивительно, из Нью-Йорка! Возможно, мне разрешат покататься на лодке и даже поплавать». По возвращении в Британию Оуэн был направлен в Крейглокхарт, в военный госпиталь для офицеров, страдающих нервными расстройствами, про которых позже написал:

Здравый их рассудок мертвыми похищен,
Держит их за космы память об убийствах.
Многое безумцы эти повидали…[164]

Очевидно, Вудро Вильсон пытался найти способ покончить с этими убийствами, но немецкое правительство обращало мало внимания на его инициативы. Немецкие власти были уверены, что обладают широкой народной поддержкой. 3 апреля Альберт Эйнштейн из своего берлинского дома написал другу в Голландию о крайнем национализме молодых ученых и профессоров в своем окружении. «Убежден, что мы имеем дело со своего рода психической эпидемией. Иначе я не в состоянии понять, как люди, глубоко порядочные в личном поведении, могут иметь такие крайне противоположные взгляды по основным вопросам. Это можно сравнить со временами мучеников, крестоносцев и сжигания ведьм».

Германия уже два месяца вела неограниченную подводную войну. 4 апреля сенат Соединенных Штатов 82 голосами против 6 высказался за вступление в войну. Через два дня палата представителей 373 голосами против 50 поддержала его решение. В этот день, 6 апреля, Соединенные Штаты объявили войну Германии. Не могло быть никакого сомнения в потенциальном влиянии появления американских войск на полях сражений. По крайней мере миллион, а впоследствии более трех миллионов человек проходило подготовку на территории Соединенных Штатов. Однако, разумеется, должно было пройти много времени, по крайней мере год, а то и больше, прежде чем гигантская машина набора, обучения, транспортировки через Атлантику, а затем оснащения всех этих сил на территории Франции даст результаты. Американская армия была мала, а ее последний боевой опыт ограничивался карательной экспедицией в Мексике.

Формирование армии для войны в Европе поначалу шло очень медленно. Прошел целый месяц после объявления Америкой войны Германии, прежде чем бывший командующий мексиканской экспедицией генерал Джон Д. Першинг, находившийся в этот момент в Техасе, получил несколько загадочную телеграмму от своего тестя, сенатора Соединенных Штатов: «Телеграфируй сегодня, насколько ты можешь говорить, читать и писать по-французски». Прежде чем Першинг успел ответить, что говорит по-французски «вполне свободно», ему уже предложили должность командующего американскими войсками, которые будут отправлены в Европу.

Судя по всему, апрель не сулил Германии и Австрии ничего хорошего. Соединенные Штаты постепенно станут активным участником войны. Россия, несмотря на продолжающиеся аресты и убийства офицеров своими же солдатами, продолжала воевать. Армии союзных держав уже превосходили армии Центральных держав в живой силе и ресурсах. Впрочем, у Германии с Австрией был один неотъемлемый географический актив: преимущество «внутренних линий» коммуникаций. Сеть железнодорожных, автомобильных и речных сообщений связывала армии, заводы и столицы в компактный континентальный узел. Связи между Нью-Йорком и Лондоном, между Британией и Францией и их важнейшими заморскими источниками поставок сырья и продовольствия заметно осложнялись атаками подводных лодок. Связи между Берлином, Веной, Будапештом и Белградом эффективно нарушить было невозможно.

Негодование союзников усилилось после того, как 8 апреля у берегов Сицилии немецкая подводная лодка U-55 торпедировала британский пароход «Торрингтон». Подводники не только уничтожили одну из спасательных шлюпок, убив четырнадцать находившихся в ней человек, но и сознательно ушли под воду в тот момент, когда два десятка пассажиров «Торрингтона» цеплялись за корпус подводной лодки. Все они утонули.

В этот день, стремясь подорвать одну из опор Антанты, Ленин и 32 его соратника-большевика начали свой путь из Цюриха на специальном поезде через Германию и Швецию, а потом на катере через Ботнический залив в Россию. Кайзер, когда ему сообщили об этой военной хитрости, отнесся к ней положительно. Впрочем, его австрийский коллега, молодой император Карл, высказал опасение, что успех большевистской революции может представлять опасность для всех монархов, пять из которых уже были «свергнуты в ходе войны»[165].

16 апреля Ленин благодаря возможностям, предоставленным ему немцами, прибыл в Петроград. Первое же его выступление на Финляндском вокзале Петрограда содержало зловещую для Германии фразу: «Недалек тот час, когда по призыву нашего товарища Карла Либкнехта народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов».

На Западном фронте готовилось новое наступление союзников. 5 апреля английский летчик Уильям Лиф Робинсон, в сентябре сбивший над Англией немецкий самолет и удостоенный за это Креста Виктории, сам был сбит над немецкой линией фронта и оказался в плену. До конца войны он пробыл в неволе, его несколько попыток побега провалились. Былые заслуги не располагали к нему его тюремщиков. «Боши донимали, травили, запугивали его всеми возможными способами», – позже вспоминал его приятель военнопленный. К тем, кто пытался бежать, относились особенно плохо, и Робинсон, в насмешку прозванный одним из начальников лагеря «английским Рихтгофеном», часто подвергался наказаниям и унижениям.

Британские солдаты на Западном фронте ждали нового наступления, но это никак не проявлялось в их переписке. 8 апреля британский поэт и художник Исаак Розенберг написал своему другу: «Мы уже довольно давно не испытываем угрозы артобстрелов, хотя жуткие сражения очень близки. Но что касается жилья и элементарных условий человеческого существования, мы в такой же степени могли находиться в пустыне Сахара. Если было бы желание рассказать тебе то, что довелось видеть, я мог бы нарисовать несколько леденящих кровь картин того, как от разрывов снарядов трупы выбрасывает из могил, и многое другое, но лучше избавлю тебя от этого».

9 апреля, на второй день Пасхи, британские и канадские войска предприняли одновременное наступление в районе Арраса и хребта Вими. В предшествовавших ему воздушных боях, когда в течение пяти дней английские летчики пытались очистить небо для воздушной разведки, было сбито 75 британских самолетов, погибло 19 летчиков. Первое наступление британских войск утром 9 апреля оказалось успешным. Им удалось преодолеть линию Гинденбурга и взять в плен 5600 немцев. Почти вся система траншей передовой линии противника была захвачена за три четверти часа; через два часа была захвачена и вторая линия обороны. К ночи под контролем британцев оказалась даже часть третьей линии. Канадцы также преуспели в первые часы и взяли 4000 пленных.

Отчасти успех наступления 9 апреля был обеспечен новой системой артиллерийской поддержки – «катящейся», или, как ее позже стали называть, «ползучей»: артиллеристы постепенно и систематически переносили вперед огонь своих батарей, а пехота продвигалась следом, пользуясь результатами работы артиллерии, приводившей в смятение защитников и уничтожавшей оборонительные сооружения. Систему «ползучего» артобстрела придумал и реализовал при Аррасе бригад-майор Алан Брук[166].

Впрочем, третья линия немецкой обороны, гораздо лучше укрепленная, чем две предыдущие, устояла перед наступлением, хотя и оказалась прорвана в нескольких местах. К исходу дня британские танки, которые должны были наступать перед пехотой, остановились, отчасти застряв в грязи, отчасти из-за механических поломок. Пушки на конной тяге было очень трудно перетаскивать через захваченные немецкие траншеи. Они оказались неожиданным и неприятным препятствием для артиллеристов, которым еще никогда не приходилось перемещать свои орудия за линию фронта. И слово «успех» отнюдь не означало, что победители испытывали меньше страданий, чем побежденные, как в этом наступлении, так и в любом другом. Среди канадцев, погибших 9 апреля, был и рядовой Эрл Хемброф, который в прошлом октябре находился на Сомме в составе канадского медицинского отряда. Тогда он записал в дневнике: «Мало кто из крыс и фрицев слишком занят, чтобы не обращать внимания на газ». В первый день сражения при Аррасе погиб и поэт Эдвард Томас, очень любивший британскую глубинку.

А пахарь, что убит в бою свирепом,
Дремал частенько под открытым небом
И похвалялся, что, хлебнув немного,
Спал под кустом – за пазухой у Бога.
А что за куст и где произрастает,
Никто не знал, да и теперь не знает,
Во Франции или в краю ином
Тот пахарь почивает вечным сном[167].

Среди убитых был Р. Э. Вернед, 41-летний лондонец. После ранения на Сомме он отказался от предложенной ему канцелярской работы в Военном министерстве и вернулся на фронт. Он погиб под пулеметным огнем, ведя свой взвод в атаку на Авренкурский лес. В стихотворении «Передовой пост» (A Listening Post) он выразил уверенность в правоте дела союзников:

Вдвоем со снайпером крутым,
Уже почуяв запах крови,
Мы за деревьями сидим
С оружием наизготове.
А если будет мазать он,
Не сбросит мир свои оковы,
Исчезнет Англия, как сон,
И все неладно будет снова.

9 апреля атакующим войскам выпала неожиданно холодная ночь. Пошел снег. Как минимум один человек погиб от переохлаждения. 10 апреля наступление возобновилось. Срочность диктовалась тем, что командующий, генерал Алленби, узнал, что немцы выдвигают значительное подкрепление. Во второй вечер наступления Алленби был настолько уверен, что до окончательной победы рукой подать, что отправил своему начальству сообщение: «Все войска понимают, что 3-я армия преследует терпящего поражение противника и следует смело идти на риск». Последний биограф Алленби Лоуренс Джеймс комментирует: «На фронте это сообщение восприняли бы скептически».

Ощущение близкой победы присутствовало и на третий день, когда, по настоянию Хейга, вперед была выслана кавалерия, чтобы прорваться в расширяющийся, как казалось, зазор между оборонительными порядками немцев. Всадники рысью продвигались сквозь метель. Кто-то пел песню Итонской гребной регаты «Хорошая лодочная погода» (Jolly boating weather). Однако, как позже написал Алленби, им преградили путь «проволочные заграждения и пулеметы». Коннице пришлось отступить.

11 апреля, на третий день наступления, Алленби захватил один из объектов, намеченных на первый день, – деревню Монши-ле-Прё. Снежные бури становились все чаще. Тем временем на поле битвы подоспело немецкое подкрепление. Для многих атакующих три дня непрерывных боев оказались тяжелейшим испытанием на выносливость. Один офицер с передовой сообщил Алленби, что его люди «страдают от холода и совершенно лишились сил». Теперь Хейг призывал к осторожности, говоря Алленби, что время «больших рисков» прошло, новые пехотные атаки приведут только к необязательным потерям в живой силе, и «мы должны по возможности использовать снаряды вместо людей». Алленби предпринял еще одну пехотную атаку, направив вперед шотландский батальон. Во время наступления он неожиданно попал под неверно рассчитанный ползучий огонь собственной артиллерии, понес серьезные потери, а затем его встретили грамотно расставленные немецкие пулеметы.

14 апреля бойцы Королевского Ньюфаундлендского полка при обороне Монши-ле-Прё совершили подвиг, получивший широкое освещение. Они пять часов отбивали атаки немецкой дивизии; 485 человек погибли или получили тяжелые ранения, но оставшиеся десять выстояли и дождались прихода подкрепления. На хребте Вими канадцы продвинулись на четыре километра в глубь обороны противника и захватили в плен 4000 немецких солдат, но при этом сами потеряли 3598 человек убитыми и более 7000 ранеными. В этот день три британских генерала вопреки армейской традиции напрямую выразили протест Хейгу в связи с ростом потерь. Алленби заметил, что войска слишком долго сидели в окопах и забыли, как надо воевать на открытой местности. 15 апреля Хейг отдал приказ остановить наступление. По стандартам Западного фронта, Алленби мог считать себя победителем. Его войска прорвали линию немецкой обороны шириной 15 километров и продвинулись вглубь на 6,5 километра.

Британский национальный мемориал на кладбище близ Арраса увековечил имена 35 928 погибших в этом сражении, тела которых не были найдены или опознаны. На этом кладбище также 2395 индивидуальных могил британцев и множество других[168]. В битве за Аррас Британия понесла большие потери в воздухе: 131 самолет и 316 летчиков – треть всей авиации сухопутных войск Великобритании, находившейся во Франции. В итоге этот апрель заслужил название кровавого. 16 апреля французский летчик капитан Жозеф Вильмен открыл счет своим успешным воздушным боям, за что впоследствии был награжден Военным крестом с тринадцатью пальмовыми ветвями и одиннадцатью звездами[169].

На хребте Вими сто гектаров перепаханной взрывами земли, переданные народом Франции народу Канады в безвозмездное пользование, засажены канадскими деревьями, среди которых расположен массивный военный мемориал с именами 11 500 канадских солдат, погибших на поле боя, чьи тела не удалось идентифицировать. На всем поле сражения большие и маленькие кладбища могут поведать историю о тяжелых потерях среди наступавших[170]. 67 военных кладбищ отмечают ход одного только этого сражения. Поэт Зигфрид Сассун так выразил свои чувства:

«С добрым утром!» – приветствовал нас генерал,
Когда шли мы на передовую,
А когда целый полк по вине его пал,
Проклинали мы сволочь штабную.
Гарри Джеку сказал: «Этот старый чудак!» —
Задыхаясь в Аррасе от гари,
Но бездарность его генеральских атак
Погубила и Джека, и Гарри.

16 апреля, когда битва при Аррасе подошла к концу, французы предприняли наступление против немецких войск на реке Эна, сосредоточив 20 дивизий на полосе фронта шириной 40 километров. Спланированное генералом Нивелем и получившее название «наступление Нивеля», оно обернулось катастрофой, несмотря даже на то, что французы впервые использовали танки. Нивель планировал продвинуться на 10 километров. Его войска были остановлены через пятьсот метров. Он ожидал, что потери составят примерно 15 000 человек. Их оказалось почти 100 000. Из 128 танков, принимавших участие в наступлении, 32 были подбиты в первый же день. В операции планировалось задействовать две сотни самолетов, но к началу сражения в строю оказался лишь 131, и они уступали немецким истребителям. В конечном счете все, что было запланировано, обернулось провалом, даже использование подразделений черных африканцев, которых бросили на немецкие окопы. «Потеряв десятую часть под пулеметным огнем, – писал историк, – сенегальские войска рассыпались и обратились в бегство»[171].

Среди целей наступления Нивеля был форт Ножан-л’Аббес, один из кольца фортов вокруг Реймса, из которого немцы постоянно обстреливали город. Но высоты к востоку от Реймса были чрезвычайно хорошо укреплены, и, несмотря на энтузиазм, вспыхнувший в Париже после известий о первоначальных успехах и захвате нескольких высот, немцы провели успешные контратаки. Две деревни в зоне боевых действий, Норуа и Моронвиллье, были полностью уничтожены.

Наступление Нивеля на Западном фронте потерпело неудачу. В это же время в Палестине британцы предприняли вторую попытку захватить Газу. Турки снова вдвое уступали в численности атакующим. На этот раз для обеспечения победы на Палестинском фронте были задействованы танки и впервые использованы газовые снаряды. Но наступление провалилось. Танки оказались не подходящими для пустынных условий, три из них захватили турки, и Газа осталась полностью в их руках. Требовалось вызвать подкрепление. Для участия в следующем наступлении решено было перебросить из Европы итальянские и французские части.

### Глава 17
Война, дезертирство, мятежи

##### Апрель – июль 1917 г.

Вдали от полей сражений и в ожидании американского влияния на ход событий двое из трех партнеров Германии – Австрия и Болгария – начали нащупывать пути заключения мира с союзниками. 12 апреля 1917 г. в Швейцарии через дипломатов эти страны предприняли попытку выяснить приемлемые условия перемирия. Но союзники были настроены бескомпромиссно: решение американцев о вступлении в войну, казалось, давало надежду окончательно склонить чашу весов на их сторону. Через пять дней на Эне произошло событие, которое предвещало надвигающуюся бурю: семнадцать французских солдат незадолго до намеченного наступления дезертировали из окопов.

На фланге фронта у Эны генерал Манжен совершил прорыв немецкой обороны на глубину в 6 километров, но 20 апреля, когда боевые действия приостановились, Нивель признал, что решительного прорыва не будет. В небе над Западным фронтом немцы продолжали сохранять превосходство: 21 апреля барон Рихтгофен отпраздновал свою восьмидесятую победу в воздухе. На следующий день немцы вступили в Хельсинки, еще недавно неотъемлемую часть Российской империи.

23 апреля на Западном фронте, рассчитывая снять нарастающее давление на французов и ослабить потенциально катастрофическое воздействие растущих мятежных настроений во французской армии, британские войска возобновили боевые действия к востоку от Арраса, в Монши-ле-Прё. Хейг сомневался в правильности возобновления наступления, которое он остановил восемью днями ранее по просьбе трех своих генералов, но французы были настойчивы. Среди погибших в первый день наступления был друг Веры Бриттен Джеффри. За две недели до этого другой ее близкий друг Виктор под Аррасом получил ранение в голову и потерял зрение. Как часто происходило на войне, письма от солдата доходили до адресата уже после его смерти. За три дня до гибели Джеффри писал, что надеется не подкачать в критический момент, хотя чувствует себя «ужасным трусом», и что ради своей школы хочет проявить себя лучшим образом. Письмо Джеффри заканчивалось так: «Если судьбе будет угодно, напишу еще».

Вера Бриттен впоследствии прокомментировала: «Видимо, судьбе оказалось неугодно, и я больше не увижу на конверте этот изящный, благородный почерк». Ее Джеффри был убит снайпером, когда пытался установить связь с батальоном на левом фланге за несколько часов до наступления. «Получив пулю в грудь, он умирал молча, пристально глядя на санитара. Место, где он остался лежать, было тщательно помечено, но, когда атака закончилась, оказалось, что тело исчезло, и его так и не нашли». Брат Веры Бриттен Эдвард, выздоравливающий после ранения, полученного на Сомме, написал с Западного фронта: «Дорогая детка, мне нечего больше сказать. Мы потеряли здесь почти все, что могли потерять, а что приобрели? Действительно, как ты говоришь, патриотизм очень и очень выдохся».

Хейг хотел продолжить наступление у Арраса. 1 мая обеспокоенный большими потерями Алленби попросил его остановиться. Несколько подразделений, которым мешала глубокая грязь и плохая видимость, продвинулись вперед без соответствующей поддержки и «оказались изолированы и потеряны вследствие своего геройства». Но Хейг был уверен, что может добиться большего. Через два дня была предпринята ночная атака, которая захлебнулась, потому что наступающие части в темноте потеряли контакт друг с другом. Попытки наступления продолжались еще шесть дней после первого предупреждения Алленби. 7 мая ему пришлось сообщить Хейгу, что резервы, которые ему направляются, представляют собой «полуобученных солдат, не способных правильно обращаться с винтовками».

В возобновленном по требованию Хейга наступлении британцы потеряли вдвое больше солдат, чем немцы. 10 мая в палате общин Черчилль, тогда представлявший оппозицию, указал, что американские войска до 1918 г. не будут готовы вести боевые действия, и задал вопрос: «Разве не очевидно, что мы не должны растрачивать остающиеся британские и французские армии в безрассудных атаках до того, как на полях сражений не почувствуется сила американцев?» Вопрос остался без ответа. До появления американцев будет проведено еще много атак. Протесты Алленби также оказались тщетными. Через несколько недель после предупреждения, сделанного им Хейгу, Алленби отозвали в Лондон, где он узнал, что больше не командует Западным фронтом. Он был уверен, что его уволили.

Пост Алленби передали победителю при Вими, генералу Бингу. Для Алленби нашлась должность в Каире – командующего Египетским экспедиционным корпусом. Части британских и имперских войск уже дважды пытались пробиться по Синайскому полуострову до Палестины, и дважды терпели поражение от турок на подступах к Газе. Впрочем, Алленби направили не просто удерживать линию фронта или провести третье неудачное наступление. Ллойд Джордж, не обескураженный двумя предыдущими неудачами, поставил перед ним задачу: «К Рождеству в Иерусалиме». Овладение Святым городом могло стать неожиданным и экзотическим подарком стране, уставшей от неудач и потерь на Западном фронте.

И в Британии, и на континенте ощущалась необходимость зафиксировать могилы погибших на войне, что привело к созданию 21 мая Имперской комиссии по воинским захоронениям. Королевской грамотой на нее возлагалась обязанность обнаруживать и обеспечивать уход за могилами всех участников боевых действий Британской империи, погибших во время войны, создавать кладбища и мемориалы и вести учетные записи. Вокруг самого Арраса, где в мае бушевали сражения, появилось более сотни кладбищ, отмечающих места потерь в этом конфликте. В двух километрах от станции Аррас возведен мемориал, на котором запечатлены имена 35 928 солдат, погибших в ходе боевых действий в этом регионе в 1917 и 1918 гг., а также всех британских летчиков, погибших на Западном фронте, тела которых не были обнаружены. На кладбище рядом с мемориалом более 2600 именных могил британских, канадских, южноафриканских, новозеландских, индийских, вест-индских и ньюфаундлендских солдат. Там есть и могилы одного француза, одного русского и двадцати восьми немцев.

24 апреля на Салоникском фронте британцы двенадцать часов штурмовали позиции болгарских войск в районе Дойранского озера. После двух суток артиллерийской подготовки считалось, что болгары должны покинуть окопы передней линии обороны, а затем, также с помощью артиллерии, планировалось выбить их и со второй линии обороны. Наступление предполагалось начать с наступлением темноты. За полчаса до назначенного срока болгары, включив прожекторы, начали свой артобстрел. Но наступление не отменили. Болгарские окопы были захвачены дважды, и оба раза оставлены.

Одно направление наступления проходило по узкому ущелью Жюмо. Здесь интенсивность артиллерийской стрельбы была столь высока, что людей буквально размазывало взрывной волной по скалам. Британцы проделали долгий путь от Девона и Уилтшира лишь ради того, чтобы оказаться в этой теснине и погибнуть от выпущенных с дальнего расстояния тяжелых снарядов немецкой морской артиллерии, всегда ужасающей на суше. Сражение продолжалось до рассвета. Некоторые подразделения были вынуждены вернуться в свои траншеи, другим удалось захватить первую линию болгарских траншей и закрепиться там, невзирая на неоднократные контратаки. Днем болгары позволили британским санитарам с носилками забрать раненых из ущелья. Одному санитару даже разрешили пройти через разрыв в колючей проволоке, чтобы забрать раненого, лежавшего всего в десятке метров от переднего бруствера болгарских траншей.

Одновременно планировалось провести наступление французов в районе Монастира, но его пришлось отложить из-за сильного снегопада. В сумерках 26 апреля наступление в ущелье Жюмо возобновилось. Британская бригада, очень быстро продвинувшаяся вперед, попала под огонь собственной артиллерии. В ходе этого сражения погибли или получили ранения более 5000 наступавших.

В Петрограде, несмотря на наличие настроенного на продолжение войны Временного правительства, Советы действовали одновременно как властная структура и антивоенный центр. На Восточном фронте антивоенное движение набирало силу, но еще не получило всеобщей поддержки. В начале апреля 109-я дивизия русских осуществила братание с противостоящими немецкими войсками. Лояльная Временному правительству артиллерийская часть открыла огонь по мятежникам, после чего ее командир, лейтенант Хауст, арестовал двух артиллерийских офицеров, отдавших приказ начать стрельбу.

20 апреля Хауст с десятком солдат своего полка появился на специально созванном совещании 12-й армии и потребовал немедленного заключения перемирия с одновременным сложением оружия обеими сторонами. Впрочем, совещание, в котором принимали участие одни солдаты, без офицеров, не поддержало его. Его «председатель», еврей Ром, вынужден был вмешаться, чтобы не допустить нападения недовольных на Хауста и его людей. Британский военный атташе в Петрограде полковник Нокс предложил арестовать Хауста и других агитаторов. Заместитель военного министра полковник Якубович сказал, что армия не может и не посмеет пойти на такой шаг даже при том, что недавно было публично заявлено об усилении дисциплинарных наказаний. Якубович также сообщил Ноксу, что из тысячи отправляемых из учебных тыловых частей до фронта добирается от 150 до 250 человек. На оружейных заводах повыгоняли всех специалистов. Большевики непрерывно вели антивоенную пропаганду. 23 апреля партийная газета «Правда» спрашивала русских солдат: «Хотите ли вы воевать за то, чтобы английские капиталисты могли грабить Месопотамию и Палестину?»

24 апреля состоялся беспрецедентный акт сепаратизма: Украина потребовала независимости от России. Забастовки на российских предприятиях привели к сокращению добычи угля почти на четверть по сравнению с предыдущим годом. 27 апреля Ленин, прибывший в Петроград одиннадцать дней назад, открыл Всероссийскую конференцию большевистской партии в Петрограде.

В этот день моряки Кронштадта выступили в поддержку большевиков и заявили, что не будут подчиняться приказам Временного правительства. Через два дня генерал Алексеев сообщил военному министру, что информация со всех сторон «указывает, что армия систематически разваливается». Глядя на ситуацию в России из Германии, генерал Хоффман на следующий день записал в дневнике: «Мы забрасываем русских газетами и листовками и пытаемся всеми способами достучаться до них». Русскую революцию, добавил Хоффман, «нам сам Бог послал». Но в начале мая более 50 000 раненых русских солдат вышли на демонстрацию в поддержку продолжения войны, а 4 мая Петроградский Совет, к разочарованию Ленина, незначительным большинством высказался в поддержку Временного правительства.

Восточный фронт оставался на месте, несмотря на резкое увеличение числа дезертиров. В начале мая их уже насчитывалось более двух миллионов. В Петрограде продолжалась ночная жизнь. «Театры и кабаре оставались открытыми, – писал историк Джон Уилер-Беннет. – В «Европе» Джимми, бармен из старой нью-йоркской «Уолдорф-Астории», продолжал подавать свои знаменитые коктейли. Балетный сезон был в полном разгаре, Карсавина продолжала восхищать публику, в опере был как никогда хорош Шаляпин»[172].

Немцы с тревогой относились к решению Временного правительства не выходить из войны. «Мы даем русским очень хороший совет, – 12 мая записал в дневнике Хоффман, – мы говорим, чтобы они вели себя разумно и заключили мир, но они пока, похоже, в этом не заинтересованы». Председатель Думы Родзянко искал средства стимулировать военные усилия. В этом месяце он одобрил создание женского батальона. Его возглавила Мария Бочкарева, дочь сибирского крестьянина, бывшего крепостного, который участвовал в Русско-турецкой войне 1878 г. и дослужился до звания сержанта. В 1914 г. его дочери не позволили вступить в армию. Тогда она отправила петицию царю, и просьба, на удивление, была удовлетворена. Бочкарева три года провоевала на Восточном фронте, четыре раза была ранена и трижды награждена за проявленную храбрость. Создание женского батальона произвело столь сильное впечатление, что британская суфражистка Эммелин Панкхерст отправилась в Петроград, чтобы поддержать усилия Бочкаревой, против которой выступали большевики.

Боеспособность России подрывалась со всех сторон. В городе Пярну на берегу Рижского залива солдаты одного полка потребовали, чтобы их командир снял погоны со знаками различия «в знак сочувствия к нашим братьям из Балтийского флота», которые уже выступили в поддержку революции. Командир отказался и был убит. Все солдаты 120-й дивизии русских не только перешли в немецкие окопы, совершив акт массового дезертирства, но и указали немцам расположение русской артиллерийской батареи, которая им противостояла. 27 мая один командир батальона сказал полковнику Ноксу, что, хотя ни один из его солдат не дезертировал, «в тылу все разбежались, водители, работники складов и так далее. Его люди совершенно без обуви и выбывают из строя из-за болезней».

Со временем союзники поняли, что формальное вступление США в войну не отразится на полях сражений по крайней мере еще год. Это стало для них большим разочарованием, тем более что Германия, развязавшая неограниченную подводную войну, из-за которой американцы и решили воевать, продолжала относительно безнаказанно хозяйничать на море. В начале мая было объявлено, что в апреле союзники и нейтральные страны понесли самые тяжелые потери на море за всю войну: они потеряли 373 корабля общим водоизмещением 873 754 тонны[173].

В числе немецких успехов этой весной было и торпедирование 15 апреля в Эгейском море военного транспорта «Аркадия», утонуло 279 британских солдат. Через десять дней в районе Дюнкерка ко дну был пущен французский эсминец «Этандар», весь экипаж погиб. 2 мая подорвался на мине британский эсминец «Дервент», погибло 42 моряка. 4 мая в Генуэзском заливе был торпедирован военный транспорт «Трансильвания». 413 человек погибли, но 2500 были спасены сопровождавшим его японским эсминцем «Мацу»[174].

Более трех лет британское Адмиралтейство оставалось глухим ко всем призывам ввести систему конвоев, не желая отрывать свои боевые корабли от флотов или отвлекать от участия в крупных, пусть даже очень отдаленных морских сражениях. Но постоянный рост успехов немецких подводных лодок вынудил правительство Ллойд Джорджа обязать все торговые суда, пересекающие Атлантику, ходить группами под защитой боевых кораблей. Конвой 10–50 торговых судов, в состав которого по возможности входил военный транспорт, на всем маршруте сопровождался крейсером, 6 эсминцами, 11 вооруженными траулерами и 2 торпедными катерами с аэростатами, из корзин которых наблюдатели могли заметить вражеские лодки под водой и отследить направление пуска торпед.

После 24 мая, когда была введена система конвоев, урон от немецких подводных лодок стал сокращаться. В первом конвое, вышедшем из Хэмптон-Роудса, штат Вирджиния, в Британию, было потеряно только одно торговое судно, отставшее от общей группы. В июне конвой из 60 судов прошел через Атлантику без единой потери. Из 1 100 000 американских солдат, переправленных через Атлантику с мая 1917 до октября 1918 г., в результате атак немецких подводных лодок погибло только 637 человек. В феврале 1918 г. торпедной атаке подвергся военный транспорт «Тускания». Корабли конвоя, в котором он шел, смогли спасти 2187 человек из 2397, находившихся на борту.

После мая 1917 г. было создано семь сборных пунктов конвоев. В канадской провинции Новая Шотландия, в Галифаксе, – для судов из Великих озер и залива Святого Лаврентия. В Панаме – для судов из Австралии и Новой Зеландии. В Рио-де-Жанейро – для аргентинских поставок продовольствия и лошадей, от которых в значительной степени зависели военные усилия Британии. В Мурманске – для военной помощи, направляемой в Россию. В Порт-Саиде и Гибралтаре – для торговых и военных транспортов из Средиземноморья, Восточной Африки и Индийского океана. В Дакаре, на Атлантическом побережье Африки, – для промышленных и военных поставок из Восточной и Южной Африки и с Дальнего Востока.

Надежды Германии взять Британию измором, лишив ее поставок продовольствия, провалились. Но, несмотря на успех системы конвоев, жестокая война на море продолжалась. 26 мая немецкая подводная лодка у берегов Алжира торпедировала британский плавучий госпиталь «Дувр-Касл». Семь пассажиров утонуло. Через четыре года, в июне 1921 г., командир этой подводной лодки капитан Нойман по решению немецкого Верховного суда в Лейпциге был признан военным преступником и приговорен к четырем годам лишения свободы, однако с помощью тюремных служащих через шесть месяцев ему удалось бежать. Немецкая пресса приветствовала его побег, словно он был национальным героем.

На Западном фронте в районе Арраса британские экспедиционные силы, несмотря на тяжелые потери, за шесть недель боев на фронте протяженностью 30 километров вынудили немцев отступить на 3–8 километров, выпустив в общей сложности свыше шести миллионов снарядов. Половину немецких дивизий, участвовавших в боях, пришлось отвести в тыл на отдых и переформирование. В первую неделю мая британский поэт Исаак Розенберг, воевавший на Западном фронте, закончил набросок стихотворения, в котором описал, как везли артиллерийские орудия мимо колючей проволоки на передовую:

По мертвым телам проезжали колеса.
Хрустели их кости, но мертвым не больно.
Сомкнулись уста, и стенаний не слышно.
Рожденные женами и мужьями,
И други, и недруги – в общей могиле.
Над ними снаряды рвались и ревели
И денно и нощно, и нощно и денно.
Размылась земля, много лет ожидая
Взросления их, а потом и распада.
Теперь они в ней или с ней воедино.

У тех, кто воевал в окопах, случались длительные периоды бездействия, когда было достаточно времени для размышлений о целях и последствиях войны. 20 мая один молодой солдат написал своим родителям с Западного фронта: «Ничто, кроме невероятных изменений к лучшему, вовеки не оправдает все проклятые потери и несправедливости этой войны, я лишь надеюсь, что те, кто выживут, никогда, никогда не забудут, какими жертвами были завоеваны эти изменения». Этим солдатом был Норман Чемберлен, двоюродный брат будущего премьер-министра Британии. Время для размышлений, только в тюремной камере в Солсбери-Плейн, было и у Клиффорда Аллена, главы Антимобилизационного братства, который сидел в тюрьме с августа прошлого года, а 25 мая в третий раз предстал перед военным трибуналом. «Нет существенных причин, – сказал он суду, – препятствовать немедленному началу мирных переговоров».

Процитировав недавнее заявление кабинета министров о том, что «к настоящему времени во всех воюющих странах 7 миллионов убитых и 45 миллионов раненых», Аллен задал вопрос: «Будет ли принципиальным различие между миром сейчас и миром, скажем, через два года, которое оправдает принесение в жертву еще семи миллионов жизней?» В будущем «люди всех стран с изумлением будут оглядываться назад, когда осознают, как их правительства допускали и подстрекали к таким жертвам, чтобы добиться столь скромных результатов». Чем дольше люди, отказывающиеся от военной службы по идейным соображениям, будут сидеть в тюрьмах, добавил Аллен, «тем вернее вы укрепите в нас надежду, что дух русской свободы не ограничится Россией». Его приговорили к двум годам каторжных работ и отправили в тюрьму Винчестера.

К середине мая войска под командованием Хейга добились самых больших успехов за все два с половиной года окопной войны. Им удалось отвоевать 158 квадратных километров оккупированной немцами территории, взять более 20 000 военнопленных и 252 тяжелые пушки всего за месяц боев. Танк стал неотъемлемой частью наступлений британской пехоты. Немцы провели в Майнце первые испытания своего танка только 14 мая, за два дня до завершения битвы при Аррасе.

Вечером 8 мая на Салоникском фронте союзники предприняли еще одно ночное наступление, но оно, как и то, что состоялось двумя неделями ранее, захлебнулось под болгарскими прожекторами и артиллерийским обстрелом. На фронте шириной 3 километра удалось продвинуться всего на пятьсот метров. На следующий день в боевых действиях по всему фронту, особенно к северу и западу от Монастира, приняли участие русские, сербские, итальянские и французские части. В рядах последних сражались также аннамиты и сенегальцы. Небольшие достижения вскоре были утрачены, так как захваченные траншеи были уязвимы для огня болгарской, немецкой и австрийской артиллерии. Прорвать болгарскую линию фронта оказалось невозможно. Защищенные немецкими тяжелыми пушками, австрийскими гаубицами и болгарской артиллерией цели, намеченные на апрель и май, высокие пики со звучными названиями, оставались в руках болгар. Как писал один из историков этой кампании Алан Палмер, «ни один солдат союзников не приблизился и на пять километров к Гран-Куроне, наиболее укрепленной части цитадели Дьявола; на ее бастионах Глаз будет стоять на страже еще шестнадцать месяцев, наблюдая, считая и выжидая»[175].

На равнине с наступлением лета британцы отошли за реку Струма, заняв ряд хороших позиций, которые могли быть быстро укреплены, если бы болгары начали проявлять признаки враждебной активности. Но болгары были рады возникшей передышке и даже выставили объявление со словами: «Мы знаем, что вы уходите в холмы. Мы тоже». Этим летом британский официальный военный корреспондент на Балканах Д. Уорд Прайс написал: «Единственной силой, которая всерьез владеет долиной Струмы, являются комары, и присутствие их исчисляется тысячами миллионов». На Балканах появился и другой враг: 18 мая командующий русскими войсками на Салоникском фронте генерал Дитерихс выразил озабоченность тем, как известия из России влияют на его людей. «Последние события в России, – писал он, – с учетом медлительности и ненадежности почтовых коммуникаций доходят до передовой в виде различных слухов и случайных сплетен, которые распространяют всякие бездельники, а это еще больше нервирует людей, волнует их и парализует волю».

Балканское бездействие продолжалось. На Изонцо итальянцы предприняли десятое наступление на позиции австрийцев. Артиллерийские батареи британцев, впервые задействованные на Итальянском фронте, удостоились лирического признания итальянского генерала Кадорны: «В рокоте битвы отчетливо слышался голос британских пушек». Сражение длилось восемнадцать дней. Хотя многие высоты, занятые итальянцами, в результате австрийских контратак пришлось оставить, оно считается победой итальянцев, захвативших 23 681 военнопленного, в том числе более 600 офицеров.

Итальянские солдаты не питали иллюзий относительно быстрого прорыва. Среди множества их песенок была и такая:

Il General Cadorna
Ha scritto alla Regina
‘Se vuoi Trieste,
Compra una cartolina’[176].

Среди пленных, попавших к итальянцам, было много чехов, словаков, хорватов и даже итальянцев из австрийской Истрии. Часть из них вступила в итальянскую армию, чтобы сражаться против своих бывших имперских господ.

13 мая в Петрограде ушел в отставку военный министр Временного правительства генерал Гучков, заявив, что существует предел демократизации в армии, «за которым неизбежно начинается распад». 15 мая Петроградский Совет выпустил воззвание «К социалистам всех стран», в котором призвал к заключению «мира без аннексий и контрибуций». Временное правительство отвергало все призывы к миру. На следующий день после публикации воззвания социалистов портфель военного министра перешел к министру юстиции Александру Керенскому. Его целью было восстановление наступательных возможностей русской армии.

В этот же день в рейхстаге канцлер Бетман-Гольвег предложил русским заключить мир. Временное правительство отклонило предложение, но антивоенные силы укреплялись. В день предложения немцев в Петроград прибыл интернированный в Канаде на протяжении предыдущего месяца видный революционер Лев Троцкий. Тогда же Временное правительство включило в свои ряды шестерых умеренных членов Петроградского Совета, членов меньшевистской партии, которую некогда возглавлял Троцкий и с которой Ленин и большевики, входящие в Совет, непримиримо боролись.

Война и революция оказались неразрывно связаны. Один из наиболее активных членов Временного правительства, Александр Керенский, недавно назначенный военным министром, был решительно настроен положить конец анархии и движению к миру. 19 мая он заявил, что больше не будет приниматься отставка старших офицеров, а все дезертиры, которые не вернутся в свои части, будут наказаны. Через три дня он вместо нерешительного генерала Алексеева назначил на должность Верховного главнокомандующего русской армией победоносного Брусилова, и 25 мая издал приказ о наступлении. Но на следующий день стало известно, что ежедневно в Киеве появляется до 30 000 дезертиров с фронта, разбегающихся по домам.

В конце мая в Австрии впервые после марта 1914 г. собрался австрийский парламент – рейхсрат. Польские депутаты высказались в поддержку независимости Польши, сербские, хорватские и словенские депутаты объявили о создании Югославского парламентского клуба. На следующий день, надеясь притушить националистические разногласия, император Карл пообещал после войны принять новую конституцию, больше учитывающую национальные интересы.

Этой весной антивоенные настроения проявлялись не только в России. Во французской армии росло число дезертиров. 22 мая британский кабинет министров одобрил план «контрнаступления против пацифистского движения» в стране. Отказывающиеся от военной службы по идейным соображениям предпочитали длительные тюремные сроки отправке на фронт. Стихи фронтовых поэтов были проникнуты небывалой горечью. Зигфрид Сассун передал ощущение безнадежности, рассказав о солдате из рабочей команды, таскающем ночью мешки с песком на бруствер своего окопа и мечтающем вернуться, чтобы выпить глоток рома и завалиться спать.

Он потащил другой мешок на бруствер
И высунулся из окопа. Вспышка
Сверкнула над нейтральной полосой
И проволочным загражденьем.
Свинец прервал биенье этой жизни.
Он голову склонил, и все погасло.

18 мая в Британию прибыли первые 243 американских солдата. Это были медицинские работники и санитары для эвакуационного госпиталя. 26 мая первые боевые части американцев прибыли во Францию. К концу недели их уже насчитывалось 1308 человек.

Прибытие первых американских частей совпало с резким изменением обстановки на французском участке Западного фронта, где растущее число дезертирств 27 мая вылилось в мятеж. На фронте, вдоль дороги Шмен-де-Дам, около 30 000 солдат покинули свои траншеи и запасные квартиры и ринулись в тыл. В четырех городах за линией фронта войска проигнорировали приказы командиров, захватили здания и отказались отправляться на фронт[177]. На следующий день на железнодорожной станции Фер-ан-Тарденуа мятежники попытались уехать в Париж, но поездам не дали сдвинуться с места. Двумя днями позже на фронте несколько сотен пехотинцев отказались выдвигаться в траншеи на передовую, где они были нужны для поддержки марокканских частей, уже занявших свои позиции.

28 мая, когда во французской армии второй день продолжались мятежи, командующий американским экспедиционным корпусом генерал Першинг со своим штабом отправился из Нью-Йорка в Ливерпуль на борту британского парохода «Балтик». Во время трансатлантического плавания Першинг разрабатывал план переброски во Францию армии численностью как минимум в миллион человек «как можно быстрее». Для французского Верховного командования, встревоженного ежедневными сводками из недовольных регионов, даже «как можно быстрее» казалось отдаленной перспективой.

1 июня в Мисси-о-Буа французский пехотный полк захватил весь город и установил антивоенное «правительство». В течение недели во всей зоне боевых действий французов царил хаос. Мятежники отказывались возвращаться на передовую. Военные власти предприняли срочные действия. Под руководством Петена начались массовые аресты и военно-полевые суды, которые вынесли мятежникам 23 385 обвинительных приговоров. Более четырехсот солдат были приговорены к смертной казни, пятьдесят из них расстреляны, а остальные отправлены на каторжные работы во французские колонии. Нескольким миллионам пехотинцев, часть которых воевала уже около трех лет, Петен немедленно улучшил условия, предложив более длительный отдых, более частые отпуска и лучшее питание. «Я намерен срочно подавлять серьезные случаи неповиновения, – докладывал он своему начальству 18 июня. – Я буду применять жесткие меры, но при этом не забывать, что речь идет о солдатах, которые вместе с нами провели в окопах три года, и что это наши солдаты». Через шесть недель с мятежами было покончено. «Они затихли с поразительной скоростью, – отметил один историк, – и остается только догадываться, какие из действий Петена заставили армию смирилась с бесконечным продолжением тоскливой и опасной войны»[178].

Размах мятежей ясно дал понять французскому Верховному командованию, что солдаты больше не желают страдать во время нового наступления. Они будут держать фронт, но вперед не пойдут. Этот груз лег на плечи британских войск, которым вскоре придется взять на себя основную тяжесть боевых действий союзников во Франции и Фландрии. «Тяжелейшие потери, которые понесли британцы в Третьей битве при Ипре (при Пасхендале), – пишет ведущий британский военный историк, – возникли отчасти в результате усилий отвлечь внимание и силы немцев от ослабевшего французского сектора»[179].

25 мая немцы продемонстрировали новый способ ведения войны в воздухе. Днем 23 бомбардировщика поднялись с двух аэродромов в Бельгии и взяли курс на Лондон. Самолеты назывались «Гота», и в самом этом названии было что-то наводящее ужас. Каждый нес по тринадцать бомб. Из-за облачности только две машины добрались до Англии, но пять бомб, сброшенных с одного из самолетов, нанесли больший урон, чем любой из предыдущих налетов «цеппелинов». 16 канадских солдат погибли в военном лагере в Шорнклиффе. В Фолкстоне жертвами стали гражданские лица: 16 мужчин, 30 женщин и 25 детей. В результате налета погибло 95 человек и 192 получили ранения. Война приобрела новое измерение, достигшее апогея спустя два десятилетия. «Древний Иегова до сих пор повсюду, – написал 3 июня Альберт Эйнштейн своему другу в Голландии. – Увы, он губит невинных наряду с виновными и набрасывается на них с такой слепой яростью, что они могут не ощущать чувства вины».

4 июня немцы совершили еще один воздушный налет на Британию. Погибло 13 гражданских лиц.

Война на полях сражений отныне представляла причудливый контраст. И на Восточном, и на Западном фронте беспощадность столкновений соседствовала с массовым дезертирством, мятежами и братанием войск. Генерал Хоффман, воевавший на Восточном фронте, записал 1 июня в дневнике, что «во многих местах» практически установлено перемирие. В других местах продолжались бои. «Поистине странная война!»

Мятежные французские войска всюду демонстрировали свою ненависть к войне. Через три дня военный министр Франции Пенлеве отметил, что между линией фронта и Парижем на расстоянии сотни километров находятся только две надежные французские дивизии. Стремясь изыскать дополнительные людские ресурсы и воскресить ненависть к Центральным державам, французское правительство 4 июня, в тот день, когда Пенлеве сделал свое предупреждение, санкционировало создание польской армии, которой предстояло сражаться бок о бок с войсками союзников на Западном фронте. В Польше студенты Варшавского университета устроили забастовку, демонстрируя националистические устремления.

В первую неделю июня в английском Лидсе прошла антивоенная акция. Одна из газет 4 июня отметила: «Лидс без особого радушия принял национальный съезд лейбористов и социалистов, который открылся этим утром в Колизее». Первой резолюцией, предложенной бывшим (и будущим) лидером Лейбористской партии Рамсеем Макдональдом, стало поздравление русскому народу, совершившему революцию. Прозвучал призыв, бурно поддержанный всеми участниками, «освободить Клиффорда Аллена – и сделать то, что сделали русские». Присутствовавший на съезде Бертран Рассел выступил в защиту пацифистов, которые, как и Аллен, сидели в тюрьме. Он заявил, что «своими действиями противники воинской службы по идейным соображениям показали, что отдельная личность в состоянии противостоять всей силе государства. Они сделали великое открытие, повысившее человеческое достоинство».

Среди отбывавших тюремный срок за отказ идти на военную или альтернативную гражданскую службу были Стивен Хобхаус, представитель состоятельной квакерской семьи, отказавшийся от наследства и работавший на пользу бедных в лондонском Ист-Энде, и Кордер Кетчпул, тоже квакер, который во время Второй мировой войны возглавит кампанию против бомбежки немецких городов.

5 июня в Соединенных Штатах во исполнение Закона о выборочной воинской повинности началась регистрация всех мужчин в возрасте от 21 года до 30 лет для прохождения воинской службы. Этот закон, как писала New York Times, «удовлетворил давнюю и острую потребность приструнить некоторые наглые иностранные элементы в нашей стране» – намек на американских евреев, среди которых пацифистов в процентном соотношении было не больше, чем среди прочих американцев. Всеобщая воинская служба, говорил один американский раввин, – это институт, восходящий к временам Моисея. В поддержку провоенных настроений приводились строки из псалмов, которые цитировали британские евреи двумя годами ранее как религиозное оправдание участия в войне: «Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани».

Через два месяца после принятия Закона о выборочной воинской повинности в американской армии было 6 % евреев, хотя они составляли всего 2 % населения страны.

На Западном фронте Хейг, избавленный от своего пессимистично настроенного командующего Алленби, сказал 5 июня своим генералам: «Сила и выносливость немецкого народа напряжены до такой степени, что вполне возможно достижение переломного момента уже в этом году». Через два дня британские экспедиционные силы предприняли второе за два месяца наступление на немецкие траншеи, окопы и другие фортификационные сооружения в районе хребта Месен – Витсхете. На рассвете атаке предшествовала серия феноменальных взрывов такой силы, что в занятом немцами Лилле, отдаленном на 25 километров, вспыхнула паника. Это была кульминация действий туннельных рот, которые прибыли во Францию два с половиной года назад.

Под передней линией обороны немцев было взорвано 19 зарядов общей взрывной мощностью 500 тонн. Британские, канадские и австралийские саперы более полугода рыли туннели, один из которых имел протяженность 600 метров. Самый глубокий заряд был размещен на глубине 30 метров под немецкими траншеями. В Спанбрукмолене от взрыва одного из зарядов образовался кратер диаметром 130 метров. Два заряда не взорвалось. Один из них подорвали в 1955 г., другой остается под землей где-то к северо-востоку от Плугстертского леса, его точное расположение неизвестно, что время от времени вызывает обеспокоенность среди местных жителей, чему я сам был свидетелем во время визитов в те места в 1970 и 1971 гг.

Эффект от этих взрывов оказался сокрушительным. Считается, что 10 000 немецких солдат погибло на месте или было погребено заживо, тысячи были оглушены и контужены, 7354 сдались в плен. Свое слово сказала и британская артиллерия: в артподготовке участвовало 2266 пушек. Среди британских офицеров, которые повели своих солдат вперед сразу же после подрыва зарядов, был и 20-летний Энтони Иден. «Как только начался артиллерийский обстрел, – писал он, – грохот пушек заглушил все мои команды, это крещендо перекрывали только вопли немцев, заваленных в кратере. Мы ничего не могли для них сделать: нам следовало любой ценой продвигаться за огнем нашей артиллерии». Продвигаясь вперед непосредственно за линией огня британской артиллерии, Иден и его солдаты захватили пулеметный расчет с исправным пулеметом. «Видимо, в тот момент они были слишком потрясены взрывами, чтобы заниматься своим делом».

В роте Идена этим утром погиб только один британский солдат. Он шел впереди других в поисках места, где можно прорвать позиции немцев. Иден вспоминал, как наткнулся на него: «Солдат лежал раскинув руки, смертельно раненный и уже без сознания. Я знал его как одного из самых надежных бойцов. Не могу объяснить почему, но меня на какой-то миг просто накрыло волной глубочайшей грусти. Может, из-за беспомощной позы, в какой лежало его тело, от внезапной и печальной утраты молодой жизни мальчика, готового исполнить свой долг. Вполне возможно, его поразил осколок нашего же снаряда, но это ничего не изменило. Он сделал то, что был готов сделать, и, проявив силу воли, многим помог сохранить жизнь, за которую заплатил своей собственной». Спустя шестьдесят лет Иден писал: «Моментальная картина этой сцены до сих пор свежа в моей памяти».

Взрывы зарядов под Месенским хребтом создали в Южной Англии то, что Вера Бриттен назвала «странным утренним толчком, похожим на землетрясение». На следующий вечер в госпитале умер ее ослепший друг Виктор. Брат Эдвард, находившийся дома в отпуске, уже стал совсем другим человеком, «незнакомым, пугающим Эдвардом, который никогда не улыбался и говорил только о тривиальных вещах. Казалось, ему нечего сказать мне. На самом деле он вряд ли замечал мое появление».

Через четыре дня после подземных взрывов немцы покинули Витсхете и Месен и отошли к востоку, на новую линию обороны. Отступление было грамотно и сознательно проведено под руководством принца Рупрехта Баварского. В ходе этого отступления 8 июня один 24-летний немецкий летчик одержал свою первую авторитетную победу. Вся его эскадрилья с земли и с воздуха наблюдала за тем, как он после продолжительного воздушного боя сбил самолет союзников. Этим летчиком был лейтенант Герман Геринг[180].

В течение недели на передовой восстановилось затишье. В июне Т. С. Элиот переправил в журнал Nation письмо, полученное им от офицера, попавшего на фронт, когда ему еще не исполнилось и 19 лет. Офицер был в гневе оттого, что в тылу, как ему казалось, не представляют себе условий, в которых находятся люди на фронте. «Прокаженная земля, усеянная раздувшимися и почерневшими трупами сотен молодых людей. Ужасающий запах тления». Описание продолжалось: «Глина как каша, траншеи – как мелкие и осклизлые трещины в этой каше, каше, которая воняет на солнце. Тучи трупных мух роятся над ямами с потрохами. Раненые лежат в воронках от снарядов среди разлагающихся трупов, беспомощные под палящим солнцем, непрестанным обстрелом, замерзающие в холодные ночи. Люди с выпущенными наружу кишками, пробитыми легкими, ослепшие, с разбитыми лицами или оторванными конечностями. Стонущие или что-то бессвязно бормочущие. Раненые, висящие в агонии на колючей проволоке до тех пор, пока милосердная струя жидкого огня не скорчит их, как муху на свечке».

«Но это все слова, – заканчивал офицер, – и, вероятно, они передают лишь часть смысла тем, кто их слушает. Они содрогнутся и забудут».

Несмотря на реальные ужасы окопной войны, несмотря на хаос в России и мятежи во Франции, стремление правительств продолжать войну не ослабевало. Южноафриканский лидер генерал Смэтс, входивший в это время в состав Имперского военного кабинета, был сторонником скорейшего возобновления наступления британцев на Западном фронте. В ином случае, говорил он, Германия «получит время восстановить боевой дух… Если не можем сломить врага на фронте, постараемся сломить его волю».

Наступление под командованием Хейга было запланировано на 10 июня. За два дня до этого, 8 июня, Ллойд Джордж созвал срочное совещание кабинета министров, чтобы обсудить аргументы Смэтса. Кабинет уже был в курсе масштаба волнений во французской армии. Ллойд Джордж предложил немедленно отложить британское наступление. Он сказал, что вместо этого Британии следует изучить «возможность сепаратного мира с Австрией», что могло бы привести к изоляции Германии и подтолкнуть канцлера к прекращению войны. Ллойд Джордж сказал коллегам, что не видит смысла пытаться проломить немецкую линию фронта, если «французы затрудняются продолжать, а их резервы физически и психологически истощены». Смэтс, не желавший откладывать наступление, предложил проконсультироваться с Хейгом и выяснить перспективы успеха. С Западного фронта пришло лаконичное сообщение: «Хейг надеется». Его попросили приехать в Лондон и подробно изложить основания для надежд.

8 июня, в день заседания Военного кабинета, в Ливерпуль прибыл генерал Першинг со штабом. Приветствуя его прибытие, одна британская газета напомнила читателям, что если в 1776 г. Америка и Британия разошлись из-за «прусской политики» короля Георга III, то теперь пруссачество послужило объединению двух стран. Газета Graphic вспомнила по этому поводу Шекспира: «Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем (Нью-)Йорка лето возвратилось»[181]. Это было сказано из лучших побуждений, хотя Першинг, как и будущий президент Трумэн, родился в штате Миссури.

На следующий день, беседуя с Першингом в Букингемском дворце, Георг V «упомянул об огромной цене войны, большом количестве мужчин, которых Великобритания уже направила в армию и на флот, и огромных потерях, которые она несет». Затем король поинтересовался, верен ли слух, что Соединенные Штаты вскоре смогут поднять в воздух 50 000 самолетов. Глубоко смущенный этим довольно типичным преувеличением американского военного могущества, Першинг сказал королю, что «такие сообщения крайне преувеличены, и мы еще некоторое время вообще не сможем поставлять самолеты». В тот момент у Америки было лишь 55 учебных самолетов, 51 из которых был устаревшим и 4 – устаревающими.

На второй день пребывания в Лондоне Першинг узнал, что за апрель и май немецкие подводные лодки пустили ко дну корабли союзников общим водоизмещением 1 500 000 тонн. Из-за этого у Британии не хватит судов, чтобы переправить во Францию американские экспедиционные силы и обеспечивать их поставками после прибытия. Пятнадцать судов были потоплены у берегов Британии только за те одиннадцать дней, пока Першинг пересекал Атлантику. На самом деле, чтобы избежать угрозы торпедной атаки, корабль, на котором он плыл, не откликался ни на какие сигналы о помощи, которые слышали его радисты.

9 июня русское Временное правительство отвергло предложение Германии о перемирии. В то же время в стремлении унять мятежи, которые продолжались уже почти месяц, во французской армии принимались различные, но не взаимоисключающие меры. 10 июня были приговорены к смертной казни и расстреляны первые два мятежника. Через девять дней после исполнения приговора генерал Петен приступил к задаче огромной сложности: он лично решил выступить в каждом мятежном полку. За два месяца он посетил более 80 дивизий. Это оказалось долгим и трудным делом. В этом же месяце префекты 83 департаментов представили министру внутренних дел Франции секретные доклады о настроениях в столицах их департаментов. Оказалось, что в 54 городах моральное состояние «плохое» или «индифферентное», а в 36 – «подпорченное».

10 июня на Итальянском фронте возобновилось крайне неудачное сражение за горные вершины в провинции Трентино. Итальянские дезертиры раскрыли австрийцам подробности наступления, и те смогли организовать успешную контратаку. Итальянцы штурмовали шесть вершин. Захвачена была только высота 2101 на горе Ортигаро. Австрийцы смогли удержать горный пик высотой 2105 метров. Бои за вершины становились все более тяжелыми. Итальянский штурм вершины горы Ортигаро в конце концов увенчался успехом, тысячи солдат противника попали в плен, но и при этом австрийцы продолжали удерживать соседнюю вершину высотой 2051 метр и другую важную для итальянцев цель – гору Камиголетти. Затем, к разочарованию итальянцев, австрийцы вернули себе потерянную двумя неделями ранее Ортигаро, и почти 2000 итальянских солдат оказалось в плену. Боевые действия прекратились через три недели. Линии на карте практически не изменились, но итальянцы потеряли 23 000, а австрийцы – 9000 убитыми и ранеными.

Утром 13 июня война вновь ворвалась в тихий мир горожан. 14 немецких бомбардировщиков появились над Лондоном на высоте 3600 метров. Они сбросили более сотни бомб, от которых погибло 162 мирных жителя. Город понес самые тяжелые потери за время войны. В лондонском Сити Вера Бриттен видела «несколько брошенных повозок торговцев со следами крови их владельцев». В школе в рабочем районе Попларе погибло 15 детей, 27 осталось калеками. «Такое «избиение младенцев» во время войны было до ужаса знакомо жителям городов и деревень на континенте, – написал историк Ист-Энда, – но в Лондоне ничего подобного не происходило 900 лет. Горе, шок и гнев снова вызвали обострение ксенофобии. Поскольку бомбы сбрасывали днем, люди предположили, что школа и была их целью»[182]. На самом деле целью были расположенные неподалеку доки, склады и железнодорожные ветки. Некоторые родители настолько встревожились, что отправили детей подальше от Лондона. Это стало спонтанным предвестником организованных эвакуаций времен Второй мировой войны. Среди вывезенных в Райгет были и юные братья Виноградски[183].

В этот же день, 13 июня, генерал Першинг добрался до Франции. Он высадился в Булони и поездом отправился в Париж. Его появление стало долгожданным и радостным знаком, давшим новый импульс военным усилиям союзников. «Он овладел неустойчивой парижской толпой, – отметил один наблюдатель, – и вполне мог бы завтра быть выбран королем Франции, если бы это зависело от Парижа». Но Першинг был предупрежден своим другом, пожившим во Франции: «Есть предел, который может выдержать человеческая плоть, кровь и выносливость». Французы «практически исчерпали этот лимит».

До того как американские войска в достаточных количествах займут свои места в рядах сражающихся, пройдет еще несколько месяцев, если не год. 16 июня, на первой встрече с Петеном, Першинг понял, о чем идет речь, когда француз в момент возникшей паузы в разговоре вдруг сказал: «Надеюсь, будет не слишком поздно». Но французы сохраняли волю к борьбе. 15 июня, между прибытием Першинга во Францию и его встречей с Петеном, французский авиатор капитан Жозеф Вильмен вылетел на разведку и над нейтральной полосой был атакован пятью немецкими истребителями. Он сумел отбиться и продолжил выполнять задание. Демонстрацию воздушного мастерства наблюдали с земли французские марокканские солдаты, которые и обратились с предложением наградить капитана. За подвиг Вильмен получил пальмовую ветвь на свой Военный крест.

15 июня в Атлит пришла яхта Королевских военно-морских сил «Манагам». На ее борту находилось два палестинских еврея, которые проходили на Кипре подготовку по применению взрывчатых веществ. Перед ними была поставлена задача взорвать участок железной дороги Хайфа – Дамаск между городами Афула и Даръа. Эту территорию продолжали контролировать турецкие войска. Южнее, на железной дороге Дамаск – Медина, между Амманом и Даръа, диверсию с использованием британской взрывчатки уже устроили арабы под руководством Т. Э. Лоуренса. Турецкие позиции за линией фронта также подверглись атакам британской авиации. 23 июня самолеты, поднявшиеся с авианосца «Эмпресс» и с аэродромов близ Газы, разбомбили железнодорожную станцию Тулькарм, аэродром в Рамле и штаб-квартиру немецкого командования в Иерусалиме, размещавшуюся в комплексе Августы Виктории – церкви Вознесения и санатории на вершине Масличной горы. Больше всего пострадало большое мозаичное полотно на потолке с изображением кайзера Вильгельма II и его супруги Августы Виктории.

17 июня на Западном фронте во Фландрии впервые вступили в бой части Португальского экспедиционного корпуса. На следующий день британцы перешли в наступление у Месенского хребта. Среди получивших смертельное ранение оказался Пол Фрейберг, брат героя сражения при Анкре в ноябре 1916 г. Он умер в Булони по пути в английский госпиталь. Новозеландский поэт Элсдон Бест написал о нем:

Сегодня дует ветер неустанно
И дождь печально слезы льет,
А мы бредем по полю брани,
Где в муках умер целый взвод.
Здесь все молчит, все звуки стихли,
Шумит один лишь дождь и снег,
Как и в других полях, в земле далекой
Молчат сердца, в которых замер смех.

19 июня сэр Дуглас Хейг отправился из Франции в Англию объяснить Военному кабинету, почему он хочет продолжить летнее наступление, несмотря на колебания Ллойд Джорджа. Хейг заявил, что Германия в шести месяцах от полнейшего истощения сил. Еще один решительный удар – и война закончится в 1917 г. Его активно поддержал генерал Смэтс. Ллойд Джордж уступил: новое наступление, крупнейшее после наступления на Сомме в прошлом году, должно было начаться в последний день июля.

28 июня ожесточенное сражение началось на Эне, где британские и канадские войска добились некоторых успехов, и в Вердене, где немцам удалось захватить несколько французских траншей.

За два дня до этого во Францию, в Сен-Назер, прибыл первый контингент американских войск численностью 14 000 человек, что никак не отразилось на боевых действиях. Этих людей сначала нужно было обучить, дождаться прибытия подкреплений, которые появятся только через три месяца. Америка вступила в войну, но во Франции ее усилия пока по необходимости были сосредоточены на строительстве портовых и учебных сооружений, линий коммуникаций и складов. Сразу стали очевидны пробелы. Некоторые артиллеристы не просто прибыли без пушек, но и не имели представления, как эти пушки выглядят и как с ними управляться. Многие пехотинцы оказались вчерашними новобранцами, поскольку большинство кадровых солдат оставили в Америке, чтобы они подавали пример призывникам. Даже Першинг был шокирован плохой подготовкой своих солдат. Автор одной из его новейших биографий рассказывает такой эпизод: в полумраке сеновала, где размещались американские солдаты, Петен по ошибке принял Першинга за сержанта и спросил его: «Сержант, ваши люди довольны?» Изумленный, но не потерявший самообладания Першинг ответил: «Oui, mon général, nous sommes très contents»[184]. Петен пошел дальше, так и не узнав о своей ошибке. В другом случае один французский генерал подошел к «растрепанному» американскому часовому. Вместо того чтобы стать по стойке смирно, американец передал генералу свою винтовку и присел на пороге, чтобы скрутить сигарету[185].

Першинг, блестящий организатор, создал сеть учебных центров для подготовки вновь прибывающих и целую систему поставок, необходимую для обеспечения действий американцев на фронте через десять-двенадцать месяцев. До самих этих действий было еще очень далеко. Американцы прибывали, но часто возникал вопрос: «Где же американцы?» Тем не менее 4 июля, когда американские войска проходили парадным маршем в Париже к могиле Лафайета, похороненного по его просьбе в земле, привезенной из Америки, собравшиеся французы пришли в восторг, когда американский полковник Чарльз Стентон воскликнул: «Лафайет, мы здесь!»[186]

Летом в войну оказался готов вступить еще один участник. 12 июня прогермански настроенный король Греции Константин отрекся от престола в пользу своего второго сына. 26 июня премьер-министром стал сторонник союзников Венизелос. Теперь все было готово к тому, чтобы Греция присоединилась к союзникам. Затем произошло еще одно долгожданное для союзников изменение. На Восточном фронте 1 июля генерал Брусилов, при активной поддержке Керенского, начал второе наступление против немецко-австрийских войск. 2 июля Греция объявила войну Центральным державам.

Почти через три года после начала войны одно почти сломленное государство возобновило наступательные действия, и одно до сих пор нейтральное государство включилось в конфликт.

### Глава 18
Тупик на Западе, хаос на Востоке

##### Июль – сентябрь 1917 г.

В Российской империи, оставшейся без царя, власть в столице по-прежнему делили Временное правительство, стремящееся создать либеральную демократическую систему, и Советы с их революционной доктриной. На Первом съезде советов рабочих и солдатских депутатов, проходившем 16–22 июня 1917 г., большевики были представлены 100 делегатами из 781 участника и настаивали на прекращении войны. Но при военном министре Керенском Временное правительство продолжало придерживаться плана скорейшего возобновления наступательных действий. Британский журналист Майкл Фарбман, вернувшийся из Петрограда в Лондон, 28 июня писал о «росте влияния социалистов-экстремистов вследствие недоверия к военным целям союзников» и о в равной степени угрожающей для союзников «изношенности российских железных дорог и подвижного состава», что «быстро ухудшает средства коммуникации».

1 июля в Петрограде прошла массовая антивоенная демонстрация. В этот же день генерал Брусилов, победитель в прошлогодней кампании, начал наступление в Восточной Галиции на фронте шириной 80 километров. В наступлении была задействована 31 дивизия при поддержке 1328 тяжелых пушек. Целью его был захват Лемберга (Львова), расположенного в 80 километрах западнее. Русским противостояли немецкие и австрийские войска. В первый же день наступления 10 000 солдат противника сдались в плен. На второй день чехи, сражавшиеся на стороне русских в отдельной Чешской бригаде, убедили своих соотечественников, воевавших на стороне австрийцев в 19-й дивизии, дезертировать. Впрочем, русские войска тоже вскоре начали бросать оружие и «угрюмо стояли», отказываясь идти вперед, писал Джон Уилер-Беннет, в то время как их «офицеры, не добившись ничего ни угрозами, ни мольбами, плевались в сторону молчаливых солдат и шли на врага в одиночку».

Генерал Корнилов, самостоятельно наступая на южном направлении, захватил в плен 7000 австрийцев. От полного развала фронта спасло только прибытие немецких резервов. Но Корнилов продолжал давление, форсировал Днестр с целью захвата Галича и Калуша, выхода к Карпатам на границу с Венгрией. Этот путь русские армии уже один раз победоносно прошли в первые месяцы войны.

В своем наступлении русские достигли села Лдзяны, угрожая нефтяным промыслам Восточной Галиции. При обороне Лдзян серебряную медаль «За отвагу» получил немецкий философ капрал Людвиг Витгенштейн. Как артиллерийский наблюдатель, он под сильным обстрелом корректировал огонь с тем, чтобы нанести противнику максимальный урон в «самые решающие моменты». 23 июля австрийцы перешли в наступление, и нефтяные промыслы были спасены. Но все складывалось неудачно для Центральных держав. За немецкой линией фронта польские войска, до сего момента лояльные Германии и составлявшие несколько легионов в немецкой армии, отказались принести присягу на верность кайзеру. В июле было арестовано и интернировано более 5000 поляков. Арестован был и командир польских легионов Юзеф Пилсудский, поддержавший отказ своих подчиненных сохранять верность Германии.

21 июля немецкий губернатор Варшавы генерал фон Безелер предложил Пилсудскому действовать заодно с Германией. Пилсудский на это ответил: «Ваше превосходительство, можете ли вы хоть на мгновение представить, что способны завоевать доверие нации, нацепив польскую символику на каждый палец руки, которая душит Польшу? Поляки знают, что такое прусская хватка». Отказываясь от предложения стать лидером прогерманской Польши, Пилсудский сказал: «Если бы я пошел с вами, Германия приобрела бы одного человека, а я бы потерял всю нацию». Пилсудский до конца войны просидел в немецкой тюрьме. Его солдаты, до той поры столь храбро сражавшиеся против русских на всех фронтах, были интернированы в немецкие лагеря.

Национальные амбиции представляли серьезные трудности для военных действий Центральных держав. Сложности отношений немцев с поляками стали зеркальным отражением отношений турок с арабами. На самой южной оконечности Османской империи враждебность арабов к своим властителям проявилась в активных действиях. 6 июля Т. Э. Лоуренс был свидетелем того, как 2500 арабов смели три сотни турецких защитников порта Акаба в северной оконечности Красного моря. Таким образом, арабские войска оказались всего в 200 километрах от британской линии фронта на Синайском полуострове, где генерал Алленби выполнял приказ до конца года захватить Иерусалим, несмотря на неоднократные неудачные попытки своего предшественника взять Газу.

Лоуренс пересек Синайскую пустыню, умело избежав всех турецких патрулей, и 10 июля встретился с Алленби в Каире. Он договорился о ежемесячной субсидии арабам в размере 200 000 фунтов золотом, которая впоследствии должна быть увеличена до 500 000 фунтов. За успешный захват Акабы арабы получили 16 000 фунтов золотом[187]. В конце месяца Алленби пережил личную трагедию. Он получил телеграмму, что его сын Майкл был ранен в голову осколком снаряда на Западном фронте. Он скончался через пять часов, не приходя в сознание. Алленби не сдержал слез. Коллеги нашли его «достойным жалости» в его горе. В письме жене, пытаясь утешить ее, Алленби написал: «Майкл рано достиг того, к чему стремится каждый великий человек в мировой истории, добиваясь своей цели, – умереть с честью, любимым, успешным, в полном расцвете физических и душевных сил». Майкл Алленби провоевал на Западном фронте полтора года. Он был награжден Военным крестом за храбрость. В момент смерти ему не исполнилось и 20 лет.

7 июля британское правительство одобрило создание женских вспомогательных войск. Впервые женщины могли надеть военную форму и отправиться во Францию служить клерками, телефонистками, официантками, поварами и инструкторами по пользованию противогазами. По традиции только мужчины могли получить офицерское звание в армии, так что ни одна из добровольцев не стала офицером. Занимающим руководящие должности присваивали звание «контролера» или «администратора». Смысл формирования таких войск заключался в необходимости высвободить мужчин, занимавшихся неквалифицированным трудом во Франции и Британии, для отправки на фронт.

Женщины уже в огромном количестве трудились на британских оружейных заводах и фабриках. Продолжительный рабочий день, ядовитые газы и низкая заработная плата были неизбежными неприятными составляющими их труда, но призыв к патриотическим чувствам воздействовал на волонтеров не меньше, чем на солдат. «Положение серьезное. Женщины должны прийти на помощь» – таков был один из плакатов на марше за «Право женщин служить», прошедшем в Лондоне летом 1915 г., когда стало известно о нехватке снарядов для армии. В шотландском городе Гретна на государственной пороховой фабрике работало 11 000 женщин. Более трети из них до войны были домашней прислугой. «С целью удержания работников на территории фабрики и во избежание нежелательных искушений за ее пределами, – вспоминал директор фабрики, – между Гретной и Карлайлом были отменены все обычные вечерние поезда, за исключением субботы, и при этом последний поезд из соседнего города уходил в 9:30 вечера».

Женщины сыграли существенную роль в производстве боеприпасов. Их работа всегда была сопряжена с опасностью. Женщин, работавших с тротилом, в шутку называли «канарейками» из-за желтоватого цвета кожи, который появлялся у них вследствие отравления тротилом. 61 женщина из работавших на заводах вооружений скончалась от отравления и 81 – от несчастных случаев на производстве. От непроизвольных взрывов на фабриках за всю войну погибло 70 женщин: одна – на фабрике в Гретне, 69 – в Сильвертауне на востоке Лондона, там же тяжелые травмы получили еще 72 женщины. В Сильвертауне из-за случайного возгорания детонировали 50 тонн тротила, опустошив более половины квадратного километра лондонского Ист-Энда и причинив больше разрушений, чем все воздушные налеты на столицу за время Первой мировой войны. Поскольку фабрика принадлежала Брюннеру, Монду и компании, снова усилилась ксенофобия из-за немецкого происхождения ее владельцев[188].

На Восточном фронте в составе русской армии воевал сформированный в мае женский батальон под командованием Марии Бочкаревой. Он насчитывал 300 человек. В России в то время он был широко известен как Женский батальон смерти. Им удалось захватить в плен 2000 австрийских солдат. Однако потом другие подразделения, зараженные большевистскими идеями и опасавшиеся, что успех женщин может вызвать ответный удар со стороны противника, избили Бочкареву и вынудили ее распустить батальон. Флоренс Фармборо, в чей полевой госпиталь в Серете в середине августа было доставлено несколько раненых женщин, записала в дневнике: «К чести этих женщин-добровольцев надо сказать, что они действительно ходили в атаку и действительно «прямо из окопов». Но не все. Некоторые оставались в траншеях, теряя сознание и впадая в истерику. Другие бежали или уползали в тыл. Бочкарева вернулась, потеряв десятую часть своего батальона. Она была зла, чрезвычайно расстроена, но поняла главную истину: женщины не годятся в солдаты»[189].

Немецкое Верховное командование все больше надеялось, что неограниченная подводная война все-таки поставит союзников на колени. Статистика ежемесячных потерь кораблей союзников и нейтральных стран создавала ощущение, особенно у Людендорфа, что способность союзников продолжать войну должна иссякнуть по мере того, как поставки вооружения и продовольствия безжалостно прерывались по всем морям и океанам. Но статистика порождала ложные надежды. 10 июля Вальтер Ратенау предупредил Людендорфа, что высокие планируемые оценки потерь союзников на море не более чем иллюзия, поскольку британцы прилагают огромные усилия для замены утраченных судов. Ратенау также обратил внимание Людендорфа на «способность Америки производить больше тоннажа, чем мы топим». Впрочем, цифры и прогнозы не остановили солдата, который сказал промышленнику, что уважает его мнение, но «вы должны признать, что я скорее прислушаюсь к собственным ощущениям».

Ратенау в тот момент даже не подозревал, насколько он был прав. В Британии специалист по судоходству Артур Салтер как раз приступил к организации кампании по замещению потерянных судов, о чем предупреждал Ратенау. В результате к лету 1917 г. почти не требовалось дополнительного времени, чтобы возмещать потери тоннажа. В немецких поисках путей к победе вместо фактов и цифр стали доминировать, как выразился Людендорф, «ощущения».

Немецкое Верховное командование в поисках путей к победе полагалось не только на подводные лодки, но и на контейнеры с газом. 12 июля на Западном фронте впервые был применен горчичный газ. Немцы направили его на позиции британских войск под Ипром. Было выпущено более 5000 снарядов, более 2000 солдат союзников пострадало от воздействия газа, 87 погибло. В последующие три недели немцы выпустили миллион снарядов с газом, отчего погибло еще 500 и было выведено из строя несколько тысяч солдат. Но это не помогло прорвать линию обороны британцев.

17 июля британцы нанесли ответный удар, выпустив 100 000 газовых снарядов с хлорпикрином, от которого погибло 75 немецких солдат. Но прорыва также не произошло. В июле из-за случайного взрыва на линкоре «Вангард» у мыса Скапа-Флоу погибло больше британцев, чем за все время проведения газовых атак с применением горчичного газа и хлорпикрина. От этого единственного случайного взрыва погибло 804 моряка. В живых осталось лишь трое.

На Восточном фронте в центральном секторе немецкие войска заменили австрийцев. «Вчерашние новости принесли сильное облегчение, – записал 17 июля в дневнике генерал Хоффман. – Литцман вернул Калуш, и теперь в этой части немецкие позиции настолько сильны, что можно не волноваться»[190]. Через два дня немцы прорвали линию фронта русских у Золочева шириной 30 километров. «Ситуация развивается по плану, – записал Хоффман 21 июля, но добавил: – Мне бы хотелось больше пленных. Наши приятели удирают с такой скоростью, что мы не в состоянии их догнать. Пока только 6000 и всего 70 пушек».

Немцы освобождали австрийскую территорию. «Вчера здесь побывал австрийский император, – записал Хоффман в дневнике 23 июля, – и вел себя на грани грубости. Разумеется, нет и речи о благодарности за возвращение ему его провинции». Через три дня в Тарнополь по пути в Золочев заехал кайзер. Его войска, а не австрийские вернули Центральным державам Восточную Галицию. «Разумеется, он был в прекрасном настроении», – записал Хоффман.

Миротворческие усилия летом продолжались, но не более успешно, чем ранее. В июле британский военный промышленник сэр Бэзил Захарофф провел в Швейцарии секретную встречу с премьер-министром Турции Энвер-пашой и предложил туркам 1 500 000 долларов золотом, если они подпишут сепаратный мир с союзниками[191]. Энвер соблазнился, но отказался. В Берлине состоялось заседание рейхстага, на котором следовало принять решение о выделении дополнительных денег для продолжения войны. Было решено, что после заключения мира Германия не потребует никаких территориальных аннексий. «Мирная резолюция», представленная в рейхстаге 19 июля, была принята 212 голосами против 126 при 17 воздержавшихся. Она призывала немецкое правительство работать «ради мира с помощью соглашений и полного примирения». Но доктор Михаэлис, выдвиженец и официальный представитель Генерального штаба, который шестью днями ранее сменил Бетман-Гольвега на посту канцлера, настаивал на том, что Германия не должна искать мира. «Я не считаю, что такая организация, как немецкий рейхстаг, достойна решать по собственной инициативе вопросы войны и мира во время войны», – пренебрежительно заявил он.

Кайзер также решительно отмахивался от всех мыслей о мирных переговорах. 20 июля, впервые почти за два десятилетия, он встретился с представителями всех политических партий Германии, за исключением независимых социалистов. В бескомпромиссной речи он сообщил им о своих планах развернуть «Вторую пуническую войну» против Англии, в ходе которой вся Европа под руководством Германии покончит с британским мировым господством[192]. Делегаты от умеренных партий были шокированы, и еще больше после того, как кайзер, упомянув о недавних победах Германии на Галицийском фронте, заявил: «Где появляется моя гвардия, там нет места демократии». Мирная резолюция рейхстага не интересовала правителя Германии.

Попытка бывшего лидера британских лейбористов Рамсея Макдональда получить в парламенте поддержку мирной резолюции, принятой рейхстагом, провалилась. За его предложение проголосовало лишь 19 человек, 148 высказалось против. Макдональд с горечью написал президенту Вильсону, что американский нейтралитет мог бы оказаться лучшим способом достижения мира. 27 июля в лондонском Ист-Энде состоялась встреча сочувствующих большевикам. Они назвали себя Лондонским Советом и поставили задачу требовать немедленного прекращения войны. Подстрекая местное население сорвать встречу, правительство через газету Daily Express обнародовало место ее проведения, а также распространило листовки с информацией о прогерманском митинге. В них предлагалось «вспомнить последний воздушный налет и выступить против». 8000 человек так и поступили. Среди них были и солдаты в форме, которые штурмовали трибуну и разогнали митинг.

В последнюю неделю июня и весь июль на острове Корфу проходили переговоры между представителями славянских народов о возможности создания нового государства, отчасти в границах Австро-Венгрии, основанные на уверенности в том, что в ходе войны Австро-Венгерская империя развалится и Сербия восстановит свою независимость. Корфская декларация, подписанная 20 июля, предполагала послевоенный союз трех основных южнославянских народов – сербов, хорватов и словенцев – в виде единого государства под началом сербской королевской фамилии. Национальным меньшинствам гарантировалась свобода языка и вероисповедания, и на основе тайного и всеобщего голосования предполагалось избрать Учредительное собрание.

Идея создания нового государства нашла наиболее горячую поддержку в Соединенных Штатах, где проживали многочисленные группы эмигрантов южнославянского происхождения и где возможность замены имперской системы демократической воспринималась как прогресс в человеческих отношениях. Однако возникший во время переговоров конфликт между сербами, которые желали господства Белграда, и хорватами, предпочитавшими создание объединенного южнославянского государства (Югославии), нежели «Великой Сербии», оказался очень острым и остался неразрешенным.

Такие планы на будущее представляли полный контраст с повседневными проблемами, возникавшими в ходе продолжающейся войны. Волнения и недовольства по-прежнему угрожали боеспособности некоторых армий. 16 июля, за четыре дня до подписания Корфской декларации, взбунтовались французские части на Салоникском фронте. Тем не менее именно этот фронт в итоге привел к освобождению Сербии. Французские солдаты не были революционерами: они просто требовали права уезжать домой на побывку. Три сотни согласилось с новыми условиями предоставления отпусков, но 90 было арестовано.

Волнения в войсках происходили и в других частях по обе стороны фронта. Один итальянский офицер написал с Австро-итальянского фронта: «Меня очень тревожат вражеские элементы, проникающие в войска». Людендорфа тоже достаточно сильно беспокоило распространение политической пропаганды среди передовых частей немецких войск. Он распорядился внимательно просматривать все письма, приходящие солдатам на фронт.

Однако главную опасность для боеспособности союзников и реализации планов, основанных на завоеваниях, представляла обстановка в России. 16 июля в Петрограде вспыхнуло инициированное Львом Троцким народное восстание с требованием немедленного прекращения войны. К протесту присоединилось 6000 моряков Кронштадтской военно-морской базы. Троцкий полагал, что это может стать началом революции, но Ленин, восстанавливающий силы после переутомления, посчитал восстание преждевременным. Волнения продолжались три дня. 18 июля отряд юнкеров и солдат, верных Временному правительству и выступавших за продолжение войны, ворвался в помещение большевистской газеты «Правда» и разнес его на куски. Ленин, опасаясь ареста и даже убийства, решил скрыться.

Военные успехи русских на Восточном фронте подходили к концу. 19 июля генерал Хоффман отдал приказ о контрнаступлении под Злочевом, что привело к прорыву русских оборонительных позиций на фронте шириной 20 километров. Более 6000 русских солдат попало в плен; еще тысячи просто бежали с поля боя. Когда весть об этом достигла Петрограда, премьер-министр князь Львов подал в отставку. Его место занял Керенский. В тот же день сдались последние пятьсот кронштадтских мятежников, но на фронте русское наступление превратилось в отступление, почти бегство. Десятки тысяч русских солдат просто бросали оружие и бежали из зоны боевых действий. Сотни офицеров были убиты. На Восточном фронте близ Бучача находились два подразделения бронеавтомобилей – британское и бельгийское. Их офицеры уговаривали русских дезертиров вернуться на фронт, но тщетно.

Австро-германские войска начали продвижение к российской границе. 21 июля близ Тарнополя отряд бронеавтомобилей британской морской пехоты принял участие в боевых действиях на стороне русских. 23 июля российские войска оставили два города – Галич и Станислау[193], через два дня – Тарнополь. Кайзер лично прибыл наблюдать за наступлением австрийцев. 28 июля австрийская армия, перед которой была не организованная оборона, а 40 000 русских дезертиров, бегущих на восток, вышла к российской границе в районе Гусятина. На смену генералу Брусилову, назначенному Керенским главнокомандующим российскими армиями, пришел генерал Корнилов, который своим первым приказом осудил измену «некоторых частей».

Одним из возможных способов помочь русским могло стать наступление британцев на Западном фронте, которое отвлекло бы немецкие войска и пушки с востока. Хейг был уверен, что британская армия способна летом прорвать оборонительные порядки немцев, не дожидаясь прибытия значительного числа американских войск. Генерал Першинг ясно дал понять, что не намерен бросать свои войска в бой до лета 1918 г., когда в его распоряжении окажется миллион боеспособных солдат. Однако Военное министерство в Вашингтоне полагало, что сможет предоставить вдвое меньше людей. 20 июля Хейг впервые встретился с Першингом, после чего записал в дневнике: «Он начинает понимать, что на французов положиться нельзя».

Генерал Смэтс, приободренный своим медленным, но успешным наступлением на немецкие войска в Восточной Африке, доказывал в Военном кабинете в Лондоне, что моральный долг Британии – провести в этом году наступление на Западном фронте. Черчилль, вернувшийся в правительство в качестве министра вооружений, но не входивший в состав Военного кабинета, призывал Ллойд Джорджа «ограничить последствия» любого возобновления наступательных действий на Западном фронте. «Наши армии равны, – говорил Черчилль премьер-министру. – Возможно даже, что немцы сильнее. У них больше резервов и достаточно снаряжения. Бесконечные полосы оборонительных сооружений, различные способы их затопления, огромные сложности из-за естественного рельефа местности представляют непреодолимые препятствия».

26 июля Черчилль говорил военному министру лорду Милнеру, что американцы в конце концов сосредоточат достаточное количество людских ресурсов во Франции для того, чтобы склонить чашу весов на сторону союзников, а до тех пор наступательные действия следует отложить или, по крайней мере, существенно ограничить. Главной задачей Британии должно стать производство вооружения, танков и самолетов, которые понадобятся американским частям, а также обеспечение морских перевозок сырья и военнослужащих.

Таков был долгосрочный план на 1918-й и даже 1919 г., позволявший избежать повторения гигантских людских потерь на Сомме и новых неудач. Однако Хейг был уверен, что осенью 1917 г. сможет добиться при Ипре того, что оказалось невозможным на Сомме годом ранее: прорвать всю линию обороны немцев и развить наступление, заставив противника отступить в глубь территории Бельгии минимум на 40 километров, не дожидаясь появления на фронте потенциально огромной американской армии. Под командованием Хейга в этот момент находилось более двух миллионов человек. Предупреждение Черчилля было проигнорировано.

Немцы неоднократно применяли на Западном фронте горчичный газ и после 12 июля. Британская медицинская служба работала в полную силу, но уровень смертности оставался высоким. Майор Д. У. Макни, начальник передвижной лаборатории, записал типичный случай: «Подвергся воздействию горчичного газа утром 28 июля 1917 г., доставлен на эвакуационный пункт вечером 29 июля с тяжелым конъюнктивитом и поверхностными ожогами лица, шеи и мошонки. Постепенно развились респираторные симптомы. Приблизительно через сто часов после воздействия газа наступила смерть». За шесть недель после 12 июля из-за воздействия горчичного газа выбыло из строя 19 000 британских солдат, многие из них ослепли, 649 скончалось через 7–10 дней после атаки.

Среди британских офицеров, участвовавших тем летом в боевых действиях, был Зигфрид Сассун. Раненного в шею, его везли в эвакогоспиталь на одном из поездов, которые сновали вдоль и поперек французской глубинки. В вагонах находилось 500 человек. «Мои воспоминания об этом поезде странные и довольно страшные, – позже написал он. – Он вез людей, в чьем сознании до сих пор очень живо и ярко стояли кошмары, от которых они спаслись. У многих из нас одежда и обувь была в спекшейся фронтовой грязи, у каждого перебинтованного имелся свой боевой опыт. Хотя многие рассказывали об этом легко и даже с юмором, в атмосфере поезда ощущалось скопление чудовищности происходившего. Я стал случайным свидетелем разговора нескольких легкораненых офицеров, которые с возбуждением вспоминали свои приключения в Ванкуре, где они в темноте попали под бомбежку. Их невнятные голоса сливались со стуком колес и тряской вагонов, кативших – так безопасно и успокаивающе – в окружающем мраке. Линия фронта осталась позади, но еще не отпускала наши души, хотя тяжелая реальность и убывала с каждой милей».

Сассун был отправлен в Лондон. На станции Чаринг-Кросс «некая женщина вручила мне букет цветов и листовку от лондонского епископа, который искренне советовал мне вести праведный образ жизни и ходить к причастию». Затем его носилки «засунули в карету скорой помощи», которая отвезла его в военный госпиталь. Сассун, уже награжденный Военным крестом, был настолько тяжело ранен, что мог остаться проходить военную службу в метрополии. Однако он решил, что лучше, чем молчать и воспользоваться комфортом службы в тылу, отказаться вообще от службы в армии и выступить против того, что он теперь считал преступной войной.

В письме, которое в июле было опубликовано в газетах, Сассун написал, что «война, на которую я пошел как на войну оборонительную и освободительную, превратилась в войну агрессивную и завоевательную». Он писал далее: «Я видел и сам испытал страдания солдат, и я больше не могу принимать участие в продлении этих страданий ради целей, которые считаю порочными и несправедливыми. Я выступаю не против ведения войны, а против политических ошибок и лицемерия, ради которых приносятся в жертву солдаты. От имени тех, кто страдает сейчас, я выступаю против лжи, которую им подсовывают. Я также уверен, что могу помочь сломить бездушную самоуспокоенность, с которой большинство тех, кто живет здесь, относятся к продолжению мучений, которых они не испытывают и которых у них не хватает воображения осознать».

23 июля Сассун был направлен в Крейглокхарт, военный госпиталь для офицеров, страдающих нервными расстройствами. Ему повезло быть госпитализированным, а не осужденным военным трибуналом. В его поддержку зазвучали влиятельные голоса, и один министр правительства заявил в палате общин, что с этим «исключительно доблестным офицером» «что-то не в порядке». Парламентарии должны с пониманием отнестись «к молодому человеку в таком состоянии психики». В Крейглокхарте Сассун познакомился с пациентом госпиталя Уилфредом Оуэном, которого призывал написать о войне так, как они оба ее видели. В результате появилось одно из самых сильных военных стихотворений Оуэна Dulce et decorum est:

Подобьями карги или хрыча,
Горбатясь, кашляя, в воде стоячей,
От вспышек взрывов, что рвались, рыча,
На дальний отдых мы плелись, как клячи.
Шли как во сне. Шли без сапог, хромая,
Сбив ноги. Шли, шагая невпопад;
Усталые и даже не внимая
Глухому визгу газовых гранат.
«Газ! Газ! Живей, ребята!» Каждый в спешке
Напяливает свой противогаз,
Но кто-то дико завопил, замешкав,
Пошатываясь в пламени средь нас.
Сквозь стекла в отблеске зеленом марев
Я видел, как он бился, утопающий.
Не раз потом мне чудилось в кошмаре,
Как он захлебывался, утопающий.
И если б за повозкой ты шагал,
Где он лежал, бессильно распростертый,
И видел бельма и зубов оскал
На голове повисшей, полумертвой,
И слышал бы, как кровь струей свистящей
Из хриплых легких била при толчке,
Горькая, как ящур,
На изъязвленном газом языке,
Мой друг, тебя бы не прельстила честь
Учить детей в воинственном задоре
Лжи старой: «Dulce et decorum est
Pro patria mori»[194].

Возобновленное наступление на Ипрском выступе, на котором так настаивал Хейг, началось 31 июля. После артподготовки, в которой было задействовано 3000 пушек, девять британских и шесть французских дивизий двинулись вперед на фронте шириной 24 километра. Ближайшей целью была деревня Пасхендале в 7 километрах за линией фронта. В первые два дня боев наступление разворачивалось успешнее, чем в ходе всех предыдущих наступлений на Западном фронте. В одном секторе войска продвинулись на 4 километра, на остальных участках – до двух с половиной километров. Среди погибших в первый же день британцев был и младший капрал Фрэнсис Ледвидж, 26-летний ирландец, участник боев на Галлипольском полуострове и Салоникском фронте. Он с группой солдат занимался укладкой бревенчатого настила на разбитой дороге, чтобы можно было доставлять на передовую пушки и боеприпасы. Во время перерыва на чай рядом с ним разорвался немецкий снаряд. Ледвидж погиб на месте. Его довоенная поэзия полна пасторальных ирландских пейзажей и сказочных сюжетов.

Сегодня пью во Франции вино я —
Военных лет исчадие шальное,
А завтра батареи оглушат
И участь каждого из нас решат.
Не сокрушайся, что мечты разбиты,
Что ты не стал поэтом знаменитым,
Безропотно благодари богов
За доблесть дел, а не высоких слов.
Прекрасней славы и мечты крылатой
Могила Неизвестного Солдата,
А острый меч и мужество бойца
Важней, чем песнь искусного певца.

Ледвидж похоронен на кладбище «Артиллерийский лес» в Бузинге. Кладбище было создано сразу же после сражения, в котором он погиб, и оставалось на линии фронта до марта 1918 г. К ноябрю 1918 г. там была 141 могила. После войны сюда были свезены останки погибших в разных местах боевых действий и захороненных на соседних кладбищах. Сейчас здесь покоятся останки 1243 британцев, 30 канадцев, 10 ньюфаундлендцев, 5 австралийцев и 3 новозеландцев, а также 506 неизвестных солдат: маленькие безымянные могилы.

Понеся тяжелые потери убитыми и ранеными, 31 июля и в последующие несколько дней британские войска на Ипрском выступе развивали наступление, продвинувшись в некоторых местах до полутора километров. Это было не то, на что надеялся Хейг, но успешнее, чем в ходе предыдущих атак на выступе. Среди британских офицеров, раненных в третий день боев, был военный врач капитан Ноэль Чавесс, год назад награжденный Крестом Виктории за спасение раненых с нейтральной полосы в битве на Сомме. Сейчас он также выносил раненых солдат в медпункт батальона, в землянку среди траншей, и возвращался под сильным огнем на нейтральную полосу, чтобы оказать помощь раненым. Когда он решил передохнуть в землянке, в нее попал немецкий снаряд.

Большинство находившихся в землянке, преимущественно раненые, погибли на месте. Чавесс, который доставлял их туда и оказывал первую помощь, получил ранение в живот. Истекая кровью, он выбрался наверх по ступенькам и смог доползти до другого медпункта. Оттуда его доставили в полевой госпиталь. Его прооперировал специалист из лондонской клиники Гая. Два дня спустя он скончался. Медсестру, которая ухаживала за ним в последние часы, он попросил передать его сестре: «Скажите, что я люблю ее, но что долг призвал меня и я должен был его исполнить».

Вскоре после смерти Чавесс был удостоен второго Креста Виктории[195]. Его брат спустя сорок с лишним лет написал другу: «Я до сих пор каждый день скорблю о моем Ноэле, все сорок четыре года… Я до сих пор как бы советуюсь с Ноэлем, и мне кажется, что он в любой момент может войти в комнату». На Ипрском выступе в ходе боевых действий был убит также другой брат Чавесса, Айдан – «пропал без вести, считается погибшим». Его имя выбито на Мененских воротах среди 54 896 погибших в сражениях за Ипр, тела которых не были найдены.

Менее чем через две недели после начала наступления 31 июля правительство Бельгии, на чьей территории проходило сражение, подписало в Гавре соглашение с британским правительством, согласно которому земля, на которой расположены британские военные кладбища и отдельные могилы, «передается в бессрочное владение» Британии. Соглашение было подписано 9 августа, почти через два года после аналогичного британского соглашения с Францией. Это стало признанием растущего масштаба потерь Британии на бельгийской земле.

За три дня боев, с 31 июля по 2 августа, в плен было взято более 5000 немецких солдат. Однако для кайзера и его военачальников опасность исходила не только с Западного фронта. 2 августа, когда британцы занимали новые позиции на Ипрском выступе, возникла проблема на борту немецкого линкора «Принц-регент Луитпольд», стоявшего в порту Вильгельмсхафена. Кочегар Альбин Кобис поднял четыре сотни моряков, отправился в город и обратился к горожанам: «Долой войну! Мы больше не хотим воевать!» Сержант морской пехоты и несколько рядовых убедили моряков вернуться на корабль.

Насилия к ним не применили, тем не менее несколько сот моряков с «вредными политическими настроениями» сослали на береговые станции, 75 арестовали. Кобис был приговорен к смертной казни. Приговор привела в исполнение армейская расстрельная команда в Кельне. Перед казнью он написал родителям: «Я умираю, проклиная германское милитаристское государство». Также был расстрелян Макс Рейхпитш, возглавивший демонстрацию на другом военном корабле, линкоре «Фридрих Великий»[196]. Еще один моряк, Вилли Вебер, которому был вынесен смертный приговор, замененный впоследствии пятнадцатью годами тюрьмы, заявил в суде: «Никто не хотел революции, мы просто хотели, чтобы с нами обращались как с людьми».

В тот самый день, когда на немецком флоте вспыхнули волнения, британский морской летчик коммандер Эдвин Даннинг вписал свое имя в военную историю. Поднявшись в воздух с аэродрома в Скапа-Флоу, он впервые совершил посадку на авианосец «Фьюриос». До сих пор самолеты могли взлетать с палубы, но не могли садиться. После полета их нужно было доставлять баржей к авианосцу и поднимать краном. Через пять дней Даннинг совершил вторую удачную посадку, но, выполняя третью, погиб: самолет сорвался с палубы авианосца и рухнул в море.

На Восточном фронте русские войска продолжали отступать. 3 августа австрийские войска заняли город Черновицы (ныне Черновцы). 6 августа на румынском фронте 4-я армия русских отступала под давлением немецких войск. Тем не менее русские надеялись найти точку на Восточном фронте, от которой можно было бы оттолкнуться и возобновить наступление. В конце июля им сопутствовал успех в центральном секторе. В одном из сражений им удалось захватить в плен почти полную австрийскую дивизию – 12 000 человек. 8 августа они начали наступление на Ковель, который защищали австрийские войска. На этом участке, к югу от Припятских болот, против 480 000 австрийцев действовала огромная группировка русских численностью 863 000 человек. Вполне понятно, что австрийцы встревожились. С точки зрения немцев, их союзников, как обычно, подвели нервы. Генерал Хоффман заметил, что австрийская армия напоминает «полный рот сверхчувствительных зубов: как только подует ветер, они начинают ныть». На подкрепление австрийцам, как это уже было в прошлом году, направили немецкие войска.

Русские предприняли мощное наступление, несмотря на интенсивный пулеметный и артиллерийский огонь, отдельные полки семнадцать раз ходили в атаку. На нейтральной полосе стоял такой смрад от разлагающихся трупов, что русские обратились к немецкому командующему генералу Марвицу с просьбой о перемирии, чтобы иметь возможность похоронить своих мертвых. Марвиц не согласился. «Нет лучшего способа сдержать дальнейшие наступления, – заметил один историк, – чем гора гниющих трупов»[197].

Австрийцы отбили атаку русских. Наступление на Ковель продолжалось, но австрийскую линию фронта прорвать не удалось. Ковель оставался под контролем Центральных держав. Несмотря на неоднократные попытки, новый командующий центральным фронтом генерал Алексеев не сумел повторить успех Брусилова 1916 г.

В качестве жеста солидарности 6 августа в шотландский порт Инвергордон прибыл трехтысячный контингент русских войск, направлявшихся на Западный фронт. 10 августа британцы возобновили наступление под Ипром, но продвижение остановилось на четыре дня из-за проливных дождей. 16 августа была взята деревня Лангемарк, но немцы в контратаке вернули бо́льшую часть оставленной территории. Однако инициатива оставалась за британцами. Пустив в бой танки, им удалось захватить несколько укрепленных блиндажей противника. Французы провели яростный отвлекающий маневр, атаковав немецкие позиции у Вердена и захватив более 5000 пленных.

18 августа, пока британские и французские части медленно, но верно развивали успех на Западном фронте, итальянцы предприняли одиннадцатое наступление на Изонцо. Через три дня британская медсестра на Итальянском фронте, виконтесса Д’Абернон, записала в дневнике: «Лагерь затопила нескончаемая волна раненых. Вчера привезли 770 человек». В какой-то момент на эвакуационном пункте кончились носилки. «Люди, похоже, измучены голодом и усталостью… У нас очень много случаев ранений в голову, раздробленных рук и ног, но пока мало «брюшных». Подозреваю, что фронтовые медики сознательно оставляют их на месте, возможно, считают, что нет смысла заниматься безнадежными случаями. Лучше дать шанс тем, кто может выкарабкаться. Но все это печально и страшно».

18 августа итальянским частям пришлось участвовать и в боевых действиях на Балканах, хотя перед ними возникла задача иного рода: в качестве пожарных бригад они с другими частями союзников пытались потушить пожар, бушевавший в Салониках. Выгорела почти половина города, 80 000 человек осталось без крова. Была уничтожена британская база, а вместе с ней почти все запасы хинина, необходимого для борьбы с бичом Салоникского фронта – малярией. Взорвались склады вооружений с гранатами. Историк Алан Палмер писал, что у военных, всегда мечтавших провести несколько дней отпуска в городе, «оставалась возможность полюбоваться природными красотами залива или найти спокойное местечко в холмах за городом. Было и много бодрячков, которым хотелось чего-нибудь повеселее. Но Монмартр – или Вавилон? – потонул в дыму. До окончания кампании Салоники оставались вымершим городом».

В ходе наступления, начатого 18 августа, итальянцы сумели отвоевать пять горных вершин, захватить в плен более 20 000 австрийцев и некоторое количество немцев. Среди тех, кого доставили на эвакуационный пункт Элен Д’Абернон, оказался и тенор из Ганноверского оперного театра. «Лицо несчастного скрывали окровавленные бинты. Кормить его пришлось с помощью резиновой трубки, которую просовывали сквозь них. Похоже, у него начиналась гангрена, но он смог написать записку, в которой спрашивал нас, сможет ли он петь снова». 24 августа она записала: «Поток больных и раненых превращается в потоп». Предыдущей ночью через эвакопункт прошли 4000 австрийских военнопленных, чтобы быть интернированными «в Чивидале за колючей проволокой под током. Некоторые очень юные, одни похожи на черногорцев, другие – на плосколицых калмыков, все сутулятся и выглядят очень уставшими. Но настроение, похоже, хорошее, порой даже смеются и поют песни». Интернирование, которое в мирное время представляло бы собой серьезное ограничение свободы, во время войны означало жизнь.

28 августа итальянцы отбили контрнаступление австрийцев и захватили еще несколько тысяч пленных. Австрийцы отошли на новую линию обороны. Итальянцы заняли 10 километров гористой местности, но и у них не все было благополучно: в июле из действующей армии дезертировало более 5000 человек, примерно столько же – в августе.

На Западном фронте британцы не смогли выполнить обещанное. 22 августа на Менинской дороге они продвинулись всего на 800 метров, потеряв при этом более 3000 убитыми и ранеными. За три недели общее количество потерь составило более 60 000 человек. Это были ужасающие цифры. Немцы, успешно отбившие очередное массированное наступление, могли считать это своим триумфом.

Еще одним кошмарным следствием боевых действий стали психические расстройства, которые начали проявляться уже в первые недели войны и усилились во время наступлений на Сомме и под Верденом в 1916 г. В британском секторе Западного фронта в 1917 г. были созданы специализированные центры, занимающиеся все более частыми психическими расстройствами, в частности истерией. Центры были известны под аббревиатурой NYDN (Not Yet Diagnosed (Nervous), пока не диагностированная (неврастения). Как только больным ставили диагноз, их занимали играми и упражнениями. В центрах работали библиотеки и проводились концерты. Они располагались в 20–25 километрах от линии фронта, чтобы не было слышно шума боя. Людей, окончательно сломленных перенесенными ужасами, подлечив, отправляли в Британию.

Других, сочтенных нестабильными, но еще годными к работе, направляли в трудовые роты в тыловых районах. Признанных годными к продолжению строевой службы посылали в санатории и на переподготовку, после чего отправляли обратно в окопы. Треть тех, кого привозили в такие центры, оказывались лишь временно негодными к службе. Ошеломленные, тихие, не понимающие вопросов, растерянные, после краткого лечения они возвращались в окопы. Здоровье других было подорвано на всю жизнь. В Британии в дополнение к шести клиникам мирного времени, способным заниматься нервными расстройствами, в 1917 и 1918 гг. открыли еще шесть госпиталей для офицеров и тринадцать – для младших чинов, чтобы охватить всех, чье душевное равновесие было непоправимо нарушено тем, что им пришлось пережить.

Был ли выход из тупика на Западном фронте? 14 августа в разговоре с одним из личных секретарей короля Ллойд Джордж, еще в январе 1915 г. считавший, что удар по Австрии открывает путь к победе, и до сих пор убежденный, что Британия должна сосредоточить усилия на Итальянском фронте, с горечью отзывался о своих военных советниках. Британия совершает «вопиющую ошибку», сказал он, «не бросая всю свою мощь на сторону Италии, чтобы раздавить Австрию, захватить Триест, а потом пожать руки и заключить с Австрией мир». 4 сентября Хейга вызвали в Лондон на заседание Военного кабинета. Генерал выступил за продолжение наступательных действий на Западном фронте. В свою поддержку он привел просьбу Петена о продолжении активных боевых действий со стороны британцев, чтобы предотвратить натиск немцев на позиции французов, все еще ослабленные из-за череды волнений в армии. Обсуждалась также настойчивая просьба итальянцев направить дополнительные британские войска, чтобы противостоять вероятному наступлению австрийцев. Ллойд Джордж поддержал просьбу, но в итоге ее отклонили после того, как Хейг снова выразил уверенность в возможности прорыва обороны немцев.

Пользуясь наступившим в России хаосом, немцы в первую неделю сентября одержали две победы на флангах Восточного фронта. 3 сентября, после массированного артобстрела с использованием более 100 000 химических снарядов, они вытеснили русских из Риги, морского порта на Балтике. На Румынском фронте у Мэрэшешти немцы продвинулись на 8 километров на фронте шириной до 30 километров и захватили 18 000 военнопленных.

Американские войска появились на Западном фронте, но в небольшом количестве и с ограниченными задачами. В течение августа генерал Першинг, оставаясь в штаб-квартире в Париже, формировал базовую структуру участия американцев в боевых действиях, запланированных на лето 1918 г. 13 августа он утвердил систему линий коммуникаций, связывающую морские порты с базами и складами. 20 августа был создан Генеральный совет по снабжению, который возглавил его друг по университету штата Небраска Чарльз Г. Дауэс[198]. Прежде всего совет поспешил заказать у французов 5000 самолетов и 8500 грузовиков. Их следовало изготовить к июню 1918 г. Когда советники Першинга сказали, что создание столь централизованного агентства по снабжению незаконно, он отмахнулся, впоследствии заметив: «В той чрезвычайной ситуации нам было не до организационных вопросов».

4 сентября при налете немецкой авиации на британский эвакогоспиталь погибли четверо американцев. Это были первые потери, которые понесла армия США во Франции. На следующий день два американских солдата, оба инженеры, погибли под обстрелом немецкой артиллерии, занимаясь ремонтом узкоколейки в Гузокуре, далеко от линии фронта. Американский аспект присутствовал и в победе британского флота 5 сентября, когда немецкая подводная лодка U-88 затонула, наткнувшись на британские мины у острова Терсхеллинг. В 1915 г. ее капитан Вальтер Швигер потопил лайнер «Лузитания», один из 49 кораблей, пострадавших от его торпед. За шесть недель до гибели он был награжден высшей немецкой наградой за храбрость – орденом «За заслуги» в знак признания его достижений, позволивших отправить на дно морское суда союзников общим водоизмещением 190 000 тонн. О 30 000-тонной «Лузитании», его крупнейшей добыче, упомянуто не было.

5 сентября на Западном фронте произошло событие, суть которого стала известна лишь в 1991 г. в результате кропотливого детективного расследования, проведенного одним историком[199]. В бельгийском городке Кеммель за дезертирство был расстрелян солдат одного из батальонов «ливерпульских парней», рядовой Джеймс Смит. Он пошел в армию в 1910 г., в 1915-м воевал на Галлиполи. В 1916 г. направлен на Западный фронт, где его засыпало в траншее от разрыва немецкого снаряда. В том же году он был дважды осужден за нарушение воинской дисциплины и в качестве наказания лишился двух нашивок «За безупречную службу». В августе 1917 г. он дезертировал, был пойман и приговорен к смертной казни. В расстрельной команде, приводившей приговор в исполнение, был рядовой Ричард Бланделл, хорошо знавший Смита. После залпа оказалось, что Смит еще жив. Офицер, руководивший командой, должен был по традиции пристрелить Смита из своего револьвера, но не смог этого сделать. Он передал револьвер Бланделлу и приказал сделать выстрел. Бланделл выполнил приказ и в награду в тот же день получил десятидневное увольнение. Спустя семьдесят два года его сын слышал, как Бланделл на смертном одре твердил: «Что за способ получить увольнение, что за способ получить увольнение».

6 сентября генерал Першинг перебазировал штаб Американского экспедиционного корпуса из Парижа в Шомон, ближе к месту наиболее вероятного театра военных действий американских войск. Подготовить его людей к боям оказалось трудной задачей. В этот день Пуанкаре приехал инспектировать американцев. Парадный плац в спешке и в темноте выбирал начальник штаба капитан Джордж К. Маршалл[200]. При утреннем свете он оказался неровным, развороченным, глинистым. На президента Франции это произвело неприятное впечатление, равно как и на Першинга, чьей задачей было превратить рекрутов в умелых солдат и чьим кредо были дисциплина и сообразительность. Усугубляя проблемы Першинга и союзников, военный министр Соединенных Штатов Ньютон Д. Бейкер настаивал, что американские войска не следует направлять на фронт, пока они не пройдут полный курс подготовки. Когда Клемансо, желавшему как можно скорее увидеть американские войска в действии, сказали, что они еще не готовы, он язвительно заметил, что это не вопрос готовности – никто никогда не будет полностью готов, – а вопрос помощи Франции, уже истощенной, обескровленной и нуждающейся в поддержке. Першинг понимал острые нужды своих союзников. 15 сентября он записал в дневнике: «Последние британские наступления, начавшиеся со второй половины июля, обошлись очень дорого, и британский дух уже не так силен, как два месяца назад».

За шесть дней до этой мрачной записи Першинга в тыловом городке Этапль произошел неприятный инцидент. Находящиеся там на излечении британские солдаты оказались вынуждены проходить изнурительный двухнедельный курс переподготовки к ведению газовой войны и маршировок. Между солдатами и военной полицией города начали вспыхивать потасовки, волнения ширились, коменданта лагеря и десяток офицеров сбросили в реку. Однако вечером солдаты вернулись в лагерь и наутро возобновили подготовку. 12 сентября волнения, направленные против ненавистной военной полиции, продолжились. Было вызвано подкрепление, по тревоге подняли кавалерийскую бригаду. Но солдатам пошли на уступки, напряженность учебных занятий уменьшили, и восстановилось спокойствие. Британский «мятеж» затих сам собой. Однако когда в Этапле взбунтовались китайские рабочие, потребовавшие улучшения условий, их протест без сожаления и сочувствия был подавлен войсками.

Во время волнений в Этапле бригада русских войск, расположенная в Ла-Куртине, в трех сотнях километров к югу от Парижа, выступила против грядущей отправки на Западный фронт. Подняв красный большевистский флаг, солдаты отказались идти в траншеи. 16 сентября их лагерь подвергся атаке со стороны другой русской бригады, сохранявшей верность Керенскому. Столкновение быстро стало известно как «бойня при Ла-Куртине». Потери с обеих сторон составили несколько сот человек. В предыдущий день в Петрограде Керенский объявил о создании республики. Он намеревался сохранить либеральные завоевания Февральской революции и увидеть, как Россия выйдет из войны новым демократическим государством. Но власть медленно и неумолимо перетекала в руки Петроградского Совета, заседания которого продолжались в Таврическом дворце.

Генерал Першинг, посетивший лагерь русских в Ла-Куртине, заметил, что это «отвратительнейшее и самое антисанитарное место, которое я когда-либо видел». О русских солдатах на Восточном фронте ходила шутка, которая могла бы быть смешной, если бы не значение русских неудач для западных союзников:

– Как далеко вчера отступили русские?

– На четырнадцать километров, и завтра еще отступят на столько же.

– Откуда ты знаешь?

– Это максимальное расстояние, которое может пройти усталый немец.

В тот день, когда начался мятеж русских в Ла-Куртине, взбунтовались и 500 египетских рабочих, которых союзники наняли для работы на складах Марселя. Они полагали, что работа в доках будет ограничена каким-то промежутком времени, но узнали, что их собираются держать там до конца войны, когда бы это ни произошло. Утром 16 сентября они отказались покидать свой лагерь. К ним были направлены британские и индийские войска. Под охраной индийской кавалерии их препроводили на работу. Вечером волнения продолжились. Один из рабочих, Мохаммед Ахмед, ударил британского офицера палкой так, что тот потерял сознание, выхватил у него винтовку со штыком, но был скручен тремя другими египтянами. Через двенадцать дней его осудили за «учинение беспорядков с намерением поднять мятеж», признали виновным и расстреляли.

16 сентября на Западном фронте произошел эпизод, который вызвал особое озлобление. Шел третий день локального наступления на Ипрском выступе, в районе Сен-Жюльена. Как написал домой Бернард Фрейберг, недавно получивший звание бригадного генерала, «16 сентября пилот одного из наших аэропланов, пролетавший низко над нейтральной полосой, заметил трех солдат в хаки, которые махали ему из воронки от снаряда. Один офицер в середине дня отправился туда и привел к нам этих солдат, которые показали под присягой, что утром после атаки они видели, как враги закололи штыками группу наших солдат, уже обезоруженных и взятых в плен. Они сказали, что вопли этих несчастных были ужасны».

20 сентября на Ипрском выступе британцы возобновили наступательные действия. Первый день оказался успешным. «Мы захватили все объекты согласно плану, – записал Фрейберг и добавил, вспоминая инцидент, произошедший четырьмя днями ранее: – Наши люди берут мало пленных. То, что произошло несколько дней назад, еще свежо в памяти». Сам Фрейберг опять был ранен. Пять осколков разорвавшегося снаряда вонзились в тело, в том числе в легкое и в бедро. Позже он вспоминал эвакопункт в Реми, куда его доставили. «Пули и осколки снарядов по возможности извлекают сразу же. В простых случаях используют рентген, и на теле делают метки карандашом, прежде чем отправить пациента в операционную, где приходится ждать в длинной очереди. В палатке одновременно работают восемь бригад хирургов. Как только с одним пациентом заканчивают, его уносят в сторону, все еще под наркозом, и на операционный стол кладут следующего, уже получившего наркоз. Я ждал в очереди, чтобы получить свою дозу, которую мне ввела женщина-врач».

Главной целью британцев оставался хребет Пасхендале, за которым простиралась, как считалось, менее сложная территория для развития наступления. Для овладения хребтом понадобилось семь недель, семь самых кошмарных недель в истории британских военных действий. В одной из стычек британский сержант У. Бурман саблей зарубил одиннадцать немцев в пулеметном гнезде. За свой подвиг он был удостоен Креста Виктории. Один американский кавалерист написал жене: «Немцы выпускают снаряды с газом, от которых начинает тошнить, а когда сдергиваешь маску, чтобы отплеваться, они выпускают снаряды со смертельным газом. Правда, хитро придумано?»[201]

В каждый день войны происходили инциденты, демонстрирующие, насколько узка грань между ранениями и смертью. Один немецкий сержант-пехотинец, раненный в руку шрапнелью под Верденом в 1916 г., в июле 1917 г. на Румынском фронте получил еще одно ранение в руку осколком снаряда, а осенью того же года был ранен в третий раз, причем тяжело. Ведя свой взвод через нейтральную полосу на румынские окопы, он наткнулся на румынского солдата, который открыл огонь с тридцати шагов. Пуля пробила ему грудь между аортой и сердцем и прошла насквозь в считаных миллиметрах от позвоночника. Обливаясь кровью, он смог вернуться в немецкие траншеи. Проведя четыре месяца в госпитале, он выразил желание стать летчиком, ему пошли навстречу, и в последние недели войны он уже участвовал в воздушных боях. Его звали Рудольф Гесс. С 1934 г. до своего драматического полета в Шотландию в 1941 г. он был заместителем Гитлера по партии и верным сторонником Третьего рейха.

В сентябре был ранен еще один будущий нацистский лидер. Иоахим Риббентроп, впоследствии посол Гитлера в Британии и министр иностранных дел Германии, три года воевал на Восточном и Западном фронтах. Он был награжден Железным крестом 1-й степени, в результате полученных ранений комиссован в звании лейтенанта.

### Глава 19
Битва при Пасхендале, революция в России

##### Сентябрь – ноябрь 1917 г.

В ходе Третьей битвы за Ипр немецким войскам приходилось еще хуже, чем британским. 26 сентября 1917 г., после первого дня наступления британцев на лес Полигон, Людендорф написал: «День тяжелых боев, и все обстоятельства складываются не в нашу пользу. Потери территории мы могли бы пережить, но сокращение боевой мощи вновь все усложняет».

В Британии начинали поднимать вопрос о нарастающем истощении. Хотя кое-где немцев удавалось потеснить на очередную сотню метров, человеческие потери росли. 27 сентября начальник Имперского Генерального штаба сэр Уильям Робертсон написал Хейгу: «Я признаю, что придерживаюсь этой тактики, потому что не вижу лучшего варианта, и даже не потому, что в ее пользу существуют хорошие доводы, на которые я мог бы опереться, а потому, что инстинкт подсказывает мне поступать таким образом». На следующий день Хейг записал в своем дневнике: «Враг пошатнулся». Это был его типичный аргумент в пользу продолжения действий.

В первые шесть дней октября удалось отбить пять последовательных немецких контратак и более 4000 атакующих были взяты в плен. К 5 октября в плену оказалось уже более 20 000 немцев. Однако такой результат был достигнут ценой огромных потерь: 162 768 человек убитыми и ранеными. Двое старших генералов Хейга, Пламер и Гоф, настоятельно призывали его прекратить наступление, но он не прислушался. 9 октября на 10-километровом участке фронта британское наступление возобновилось. Принимавший в нем участие Хью Куигли несколькими днями позже в письме из госпиталя домой написал, что «офицеры рассказывали нам обычную сказку про «легкую работу», и, возможно, она и оказалась бы легкой, если бы мы хорошо начали. Но, когда начался артобстрел, никто не знал, куда деваться, куда бежать – вправо или влево…».

Вместе с другими Куигли достиг своей первой цели – «кошмарного бруствера, усеянного трупами немцев». После этого его слегка контузило. «От одного зрелища меня чуть не вырвало. Сержант моего взвода, обратив внимание на странное положение шлема убитого офицера, съехавшего почти на нос, решил приподнять его. Оказалось, что верхней части головы просто нет. Все, что выше носа, было разнесено на атомы, превратилось в кашу из мозга, костей и мяса». Куигли добавил, что, не считая этого эпизода, «все остальное выглядело даже забавно. Представь, в какое возбуждение приходит человек, подвергающийся серьезной опасности. Я совершенно забыл, что снаряды предназначены для того, чтобы убивать, а не создавать оригинальные световые эффекты». Какое-то время он воспринимал артиллерийский огонь, «наш и немецкий, как своего рода развлечение – полное безумие, если угодно». Безумное состояние быстро прошло. Один из солдат его взвода, нагрузившись пятью сотнями патронов, «повел себя как храбрец, побежал вперед, подавал нам сигналы и вообще вел себя, как на мирном параде. Последнее, что я видел, – две его руки, распростертые на земле, и рот, залитый кровью. Тело и ноги уже утонули в воронке от снаряда, полной воды».

Затем немцы предприняли мощный артиллерийский обстрел, используя химические и бризантные снаряды. «Казалось, перед нами по земле ползет огонь», – писал Куигли. По мере продвижения вперед «солдаты возникали, как кошмарные видения, словно из огненной стены». Поблизости от атакующих разрывались британские снаряды. «Но когда дым и грязь рассеивались, оказывалось, что все на месте, грязные, но невредимые. Размокшая под дождем глина глотала падающие снаряды, шрапнель в ней вязла, не причиняя вреда». В этот момент рядом с ними разорвался немецкий снаряд. «Солдат позади меня с ужасным воплем обхватил голову руками. У него лопнули барабанные перепонки, он оглох». Затем и сам Куигли попал под огонь немецких пулеметчиков и был ранен. «Меня вчетвером тащили на носилках по Пасхендальской дороге, по дикой, изрытой воронками местности, усеянной фрагментами трупов, расчлененных взрывами снарядов. Одну картину я запомнил отчетливо: немецкий пленный с бледным лицом, ухаживающий за еще более бледным «камеронцем»[202], раненным в живот. Несмотря на яростный огонь, он не покидал его». Два человека, которые несли раненого шотландца, погибли от разрыва шрапнели. Шотландец остался в живых. «Одна беда – его уронили в вонючую воронку от снаряда. Со мной пару раз едва не приключилось то же самое, дорога была просто ужасная, но санитары из Королевского корпуса медицинской службы оказались молодцами, бесстрашными и заботливыми, и даже извинялись за каждый толчок на ходу».

Чтобы дотащить носилки по грязи и кое-где брошенным мосткам на расстояние до полутора километров до ближайших перевязочных пунктов, порой требовалось до шестнадцати человек.

12 октября союзные войска уже подошли к хребту Пасхендале, но ливни превратили поля в жидкую грязь. Немцы несли такие тяжелые потери, что Людендорф был вынужден перебросить во Фландрию двенадцать дивизий, направлявшихся на Итальянский фронт. Шли проливные дожди, солдаты утопали в грязи, и 13 октября Хейг прекратил наступление, которое должно было закончиться взятием Пасхендале. Один британский генерал лаконично заметил: «Грязь останавливает операцию во Фландрии. Снег останавливает операцию в Италии». За последние пять дней битвы за Пасхендале австралийские войска, подошедшие к окраине деревни, потеряли 130 офицеров и более 2000 солдат убитыми, более 8000 ранеными. Среди погибших было много раненых, упавших и утонувших в грязи.

Союзники были довольны результатами Третьей битвы при Ипре больше, чем при Сомме. С меньшими потерями удалось отвоевать больше территории. Потери составили в целом 244 897 человек, из них около 66 000 убитыми[203], Третья битва при Ипре нанесла тяжелый удар по моральному духу и боеспособности немцев. В этом регионе они потеряли до 400 000 убитыми и ранеными – почти вдвое больше, чем британцы. Генерал фон Куль, начальник штаба Фландрского фронта, позже охарактеризовал сражение, кульминацией которого стала битва за Пасхендале, как «величайшую пытку мировой войны» и добавил: «Ни одна дивизия не могла продержаться в этом аду более двух недель».

Американские войска все еще проходили подготовку; число их увеличивалось медленнее, чем хотелось Першингу, программа поставок пробуксовывала, поскольку американцам самим приходилось возводить портовые сооружения. 3 октября Першинг появился с инспекцией в 1-й дивизии. Ее командир, майор Теодор Рузвельт-младший, сын бывшего президента Соединенных Штатов, решил продемонстрировать ему атаку на неприятельские траншеи. Когда Першинг громко возмутился некомпетентностью, как ему показалось, старших офицеров, комментировавших эту демонстрацию, вмешался капитан Джордж Маршалл, пояснив некоторые трудности в организации боевой подготовки. Все было не совсем благополучно с армией, которой вскоре предстояло нести тяжкую ношу боевых действий. «Боюсь, у нас есть несколько генералов, – написал Першинг на следующий день военному министру Ньютону Бейкеру, – которые не обладают ни опытом, ни энергией, ни агрессивным духом, чтобы подготовить наши войска или управлять ими в тех боевых условиях, которые складываются на сегодняшний день».

На море дела союзников шли с переменным успехом. 2 октября на Балтике русский флот отказался подчиняться приказам Временного правительства, тем самым дав возможность немцам начать строить планы по захвату двух крупных островов в Рижском заливе – Хийумаа и Сааремаа. Немцы направили воинские транспорты с десантом. Экипаж русского минного заградителя «Припять» отказался выставлять мины. Тем временем в Атлантике и на Средиземном море введение системы конвоев давало хорошие результаты, и в сентябре потери торговых судов оказались самыми низкими за год. Всего 159 судов британцев, союзников и нейтральных стран затонуло, но в экипажах британских судов погибло 293 человека – это большие потери. На суше союзные державы переживали неудачные дни. К началу октября на фронтах на Изонцо и в Трентино уже насчитывалось 70 000 дезертиров из итальянских частей. В Палестине турецкая секретная полиция выследила еврейскую шпионскую сеть, работавшую на британцев, и захватила одного из ее лидеров – Сару Ааронсон. Четверо суток ее пытали, но она ничего не сказала, а 5 октября покончила с собой.

Под влиянием энтузиазма и практических схем, разработанных братом Сары Ааронсон Ароном, британское правительство начало склоняться в пользу замены турецкого правления в Палестине сионистской организацией под контролем Британии. Этим летом лорд Ротшильд предложил британскому правительству вариант формулы создания еврейского Национального дома в Палестине, способной побудить евреев, служащих во всех армиях союзников, рассматривать поражение Турции как важную цель. Поначалу британское правительство реагировало вяло, но 2 октября британской разведке стало известно о встрече в Берлине, на которой прорабатывался совместный германо-турецкий план – предложить европейским евреям создать еврейский Национальный дом в Палестине под патронажем Германии. Это заставило британцев активизировать свои действия, чтобы предложить евреям более привлекательные условия.

На протяжении всего 1917 г. политики в Вене и националисты в Праге обсуждали будущее чехов. 4 августа французское правительство, решив наконец усилить антигабсбургские настроения, объявило о создании на территории Франции чешской армии. Антанта поддержала это решение, но в Вене оппозиция оставалась категорически против любых уступок национальным меньшинствам. Чехи воспрянули духом с восшествием на престол императора Карла. Одним из своих первых указов он заменил смертные приговоры двум чешским националистам, Карелу Крамаржу и Алоису Рашину, на пятнадцать и десять лет тюремного заключения соответственно. Новый император, которому в августе 1917 г. исполнилось тридцать лет, в спешном порядке решил продемонстрировать отход от старых порядков его двоюродного деда. Он назначил умеренного премьер-министра, впервые за три года собрал парламент, предложил создать в Австрии федеральную систему, при которой чешские земли получили бы статус автономии. Затем он вообще выпустил из тюрьмы доктора Крамаржа.

В Праге с воодушевлением восприняли возвращение Крамаржа. Однако венгры были категорически против любого изменения своих границ и выступили против не только притязаний Чехии на Словакию, но и против требований румын и югославов. Таким образом, даже венгры оказались втянутыми в хаос и неразбериху, окутывавшие будущее войны. 19 сентября граф Каройи, лидер венгерской Партии независимости, выдвинул план мероприятий по скорейшему завершению войны.

27 сентября чехи пережили унижение. Австрийский депутат Карл Герман Вольф, выступая в парламенте, в ответ на призыв чехов к объединению богемских земель заявил, что притязания Богемии являются основной причиной передряг в Австрии. На этом Вольф не закончил и добавил, что поведение нового премьер-министра отличается «добротой, тактом, деликатностью и добродушием, что вполне допустимо среди цивилизованных людей, но среди тигров вести себя подобным образом нельзя. В зверином цирке нужны не обещания и любезности, а кнут».

Поднялся такой шум, что Вольф в течение двадцати минут не мог произнести ни слова. Но, когда все стихло, он продолжил говорить в той же манере. Специалист по истории национальных интересов Чехии Элизабет Уискманн заметила: «Чехов и так было очень легко обидеть, упомянув их «плебейский язык» и неотесанность, которые так забавляли венцев, не говоря уж о сравнении с дикими животными».

Там, где не удавалось добиться результатов с помощью парламентских процедур, начинались массовые беспорядки. Во время забастовки в моравском городе Просниц (Простеёв) австрийские солдаты открыли огонь по толпе. 23 рабочих было убито и 40 получило ранения.

Кайзер, стремясь продемонстрировать туркам, что Германия, несмотря на мятеж моряков в Вильгельмсхафене, скандалы в рейхстаге и тяжелые потери на Ипрском выступе, намерена продолжать войну, отправился в Константинополь. По крайней мере, он мог с уверенностью говорить о коллапсе на Восточном фронте, где начиная с 6 октября бастовали более миллиона русских железнодорожников, что делало практически невозможным переброску на фронт новых сил.

В октябре Германии сопутствовали и другие успехи. На Западном фронте успешно были отбиты несколько атак французов. У Пасхендале, несмотря на тяжелые потери, немецкая оборона устояла, и британский план широкого наступления в Бельгии провалился. На Балтике была проведена операция по высадке морского десанта на принадлежащие русским острова Хийумаа и Сааремаа, а также более мелкий Муху. В ней приняла участие армада боевых кораблей, включая 11 линкоров и 19 пароходов, на которых разместилось 23 000 солдат и 5000 лошадей. Острова оборонял адмирал Альтфатер, но революционно настроенные моряки, находившиеся под его командованием, сделали его задачу невыполнимой. Как позже он говорил генералу Хоффману, «влияние большевистской пропаганды на массы огромно. Я держал оборону на Сааремаа, и войска редели буквально у меня на глазах». Острова были захвачены, 5000 русских солдат оказалось в плену.

В Германской Восточной Африке немецкие войска продолжали вести бои с британцами и под уверенным командованием Леттов-Форбека готовились вторгнуться в Португальскую Восточную Африку. Проведя множество боев с противником на обширной территории, он продолжал воевать еще четырнадцать дней после того, как в Европе уже было заключено перемирие. В Северном море немецкие крейсера «Бремзе» и «Брюммер» атаковали и рассеяли конвой, шедший из Норвегии на Шетландские острова, за два часа потопив 9 торговых судов. Два британских эсминца, «Мэри Роуз» и «Стронгбоу», пытавшихся помешать им, были потоплены, погибло 135 членов экипажей. В тот же день, 17 октября, немецкая подводная лодка потопила американский транспорт «Антиллес», погибло 67 человек из находившихся на борту.

Немецкий офицер-подводник Мартин Нимёллер, командовавший подводной лодкой, находившейся в то время у берегов Марокко, вспоминал эти головокружительные дни: «20 октября с наступлением ночи у побережья после артиллерийской дуэли и торпедной атаки мы топим неизвестный – вероятно, британский – пароход. 21 октября вступаем в бой с другим британским пароходом, который сначала идет на нас, а потом отворачивает в сторону. В это воскресенье пароходу изначально везет, он увеличивает дистанцию, мы вынуждены прекратить огонь. Вскоре после полудня у «Грейфеваля» явно возникают проблемы с машиной, скорость падает, мы снова открываем огонь. Судно выбрасывается на берег. После того как экипаж его покидает, мы расстреливаем его из пушек так, что больше никто не признает в нем морское судно»[204].

Таковы были немецкие успехи. Но в этом месяце немцы терпели и неудачи, в их числе казнь 15 октября на окраине Парижа 41-летней танцовщицы, уроженки Голландии Маты Хари, признанной виновной в шпионаже в пользу Германии[205]. Times писала: «Сегодня утром была казнена Мата Хари, танцовщица. Она была арестована в Париже в феврале и в июле приговорена военным трибуналом к смерти за шпионаж и выдачу информации врагу… Она взяла в привычку встречаться с крупными руководителями немецких шпионских сетей за пределами Франции; было установлено, что она с мая 1916 г. снабжала их важной информацией, за которую получала большие суммы денег». Ее настоящее имя было Маргерита Гертруда Зелле. Она начала выступать танцовщицей во Франции с 1903 г., когда ей было двадцать семь лет.

Через четыре дня после казни Маты Хари состоялся тщательно планировавшийся налет 11 немецких «цеппелинов» на промышленные города Северной Англии. Закончился он крайне неудачно. Один из «цеппелинов» смог сбросить бомбы на Лондон, 4 снесло с курса штормовым ветром скоростью 30 метров в секунду, и они оказались над территорией Франции, контролируемой немцами. Один был сбит французской противовоздушной обороной на высоте 5800 метров, один разбился при посадке, один попал невредимым в руки французов, и еще один исчез без следа над просторами Средиземноморья.

21 октября на Западном фронте в секторе Люневиль произошло событие, которое должно было стать для немцев дурным предзнаменованием. В это время различным французским частям стали придавать американские подразделения, но их сознательно посылали на относительно спокойные участки фронта. По плану предполагалось в режиме ротации направлять отдельные батальоны в траншеи на передовую. Солдаты одного американского батальона взяли в плен немецкого связного, который по ошибке забрел в их сектор. Этот немец стал первым военнопленным, захваченным Американским экспедиционным корпусом.

23 октября на Эне французы предприняли локальное, но настойчивое наступление на позиции немцев вдоль дороги Шмен-де-Дам. Наступлению предшествовала артиллерийская подготовка, длившаяся шесть дней и ночей. Одну батарею французских 75-миллиметровых пушек обслуживали американские артиллеристы. В ходе наступления 8 французских дивизий при поддержке 80 французских танков было захвачено 3 километра искореженной воронками территории, 10 000 немецких военнопленных. Немцы также лишились важного наблюдательного пункта в Лаффо. Помимо этого, французы также захватили форт Мальмезон. До начала войны его продали частной строительной фирме, которая сделала из него каменоломню. Захват форта назвали «битвой в карьерах», а один историк назвал эту победу «легкой и приятной, как подарочная упаковка; настоящий подарок усталой и измученной стране»[206]. Немцы не хотели вступать в затяжные бои и отступили на три километра в северном направлении вдоль Шмен-де-Дам.

Главным направлением наступательных операций немецкое командование выбрало Итальянский фронт. Существенные силы немцев вкупе с австрийцами должны были наконец прорвать фронт на Изонцо. Это стало двенадцатым сражением на суровой гористой местности, но первым, план, масштаб и ход которого определяли Центральные державы. Оно началось четырехчасовой артиллерийской подготовкой, причем в течение двух часов наступающие использовали химические снаряды, против которых у итальянцев не было адекватной защиты. Итальянцы, сокрушенные газовой атакой, в панике отступили более чем на 20 километров. Во второй половине дня немцы вступили в город Капоретто. Для итальянцев это название стало синонимом позора, хотя у войск не было средств, чтобы противостоять столь ошеломительному штурму.

Смерть не делала различий между противоборствующими сторонами. Среди погибших на Изонцо был 25-летний австрийский поэт Франц Яновиц. В боях за Капоретто принимал участие лейтенант Роммель, который 25 октября со своими солдатами захватил две горные вершины, взяв в плен 3600 итальянцев. К концу дня немецкие части захватили 30 000 военнопленных и более 300 пушек. На следующий день австро-германское наступление продолжилось. Австрийцы захватили гору Маджоре. Роммель после 20-километрового марш-броска достиг вершины горы Матаюр высотой 1650 метров. После 52 часов непрерывных боев он захватил более 9000 пленных, потеряв убитыми лишь шесть своих солдат.

На третий день успешного австро-германского наступления против итальянцев Хейг предпринял последнюю британскую попытку взять Пасхендале. «Противник бросается, как дикий бык на железную стену», – записал Людендорф. 26 октября, в день начала последнего наступления на Пасхендале, Ллойд Джордж, стремясь предотвратить коллапс итальянцев на юге, распорядился срочно перебросить им в подкрепление две дивизии с Западного фронта. Однако восстанавливать баланс сил было слишком поздно. 27 октября итальянская армия оставила свои позиции на Изонцо. В этот день Муссолини, один из самых ярких итальянских журналистов, выступил с новым патриотическим призывом. Пока идет борьба, написал он, «мы должны забыть громкое слово «свобода». В третью военную зиму на губах правительства, которое обращается к итальянскому народу, должно быть другое слово – «дисциплина». 27 октября он призывал своих читателей: «Не бойтесь врага». Итальянцы должны прочувствовать не «тяжесть часа, а величие часа».

Британский офицер связи сэр Сэмюэл Хор был настолько удручен пораженческими и антивоенными настроениями, царившими в Милане, и прогерманскими настроениями, которые он ощутил в Риме, что разыскал Муссолини и обратился к британской военной разведке с просьбой оказать финансовую помощь его газете и поддержать публикацию громких статей, направленных против миланских пацифистов. «Оставьте это дело мне», – ответил Муссолини посреднику, который привез британские деньги. Из своего редакторского кресла Муссолини продолжал пропагандировать мужество, стойкость, сопротивление и самопожертвование. В то время как итальянцы отступали от Изонцо до самого Удине, французские и британские войска спешили прийти им на помощь.

Армии союзников повсюду вели ожесточенную борьбу; каждое сражение могло оказаться решающим для исхода войны. 30 октября канадские части наконец ворвались в Пасхендале, но потери были столь велики, что им пришлось отступить. «Картина, которая открывалась здесь, – позже записал будущий начальник Имперского Генерального штаба бригад-майор Алан Брук, – не поддается описанию. В определенном смысле счастье, что человек становится нечувствителен к такому, и мозг отказывается воспринимать все в полной мере». Брук вспоминал, что на совещании, созванном Хейгом, он «просто не мог поверить своим ушам. Тот в самых розовых тонах расписывал наши шансы на успех. Я сам видел, как идут бои, и на мой взгляд, такое развитие событий было попросту невозможным. Я не сомневался, что он дезинформирован и никогда не видел бои своими глазами».

В Палестине 8-я турецкая армия под командованием генерала Кресса фон Крессенштейна, ветерана Галлиполи, готовилась отразить третью попытку британцев оттеснить турок к южной границе Палестины. Две предыдущие попытки захватить Газу, прикрывающую Палестину с юга, окончились безрезультатно. Однако третье наступление задумывалось совершенно иначе, и целью его была совсем не Газа. Ему предшествовали двухмесячные действия, направленные на то, чтобы ввести турок в заблуждение и убедить их, организовав «случайную» утечку информации, что целью наступления остается Газа. За три недели до начала наступления британский офицер Ричард Майнерцхаген появился вблизи турецкого передового поста, дал возможность устроить за ним погоню и, уже исчезая из их поля зрения, сбросил заплечный мешок, заранее смоченный конской кровью, чтобы создать впечатление, будто он ранен. В мешке находились тщательно сфальсифицированные подробные планы наступления на Газу и письмо от военной разведки, в котором говорилось о нецелесообразности нанесения удара по Беэр-Шеве.

Основное наступление британцев, первое в Палестине под командованием генерала Алленби, началось 31 октября в направлении Беэр-Шевы. Турки, которых удалось убедить, что в этом районе никаких серьезных действий не предвидится, столкнулись с мощной 40-тысячной группировкой противника. Командующий турецкими войсками генерал Исмет[207] для отражения первого удара был вынужден бросить в бой все резервы. Как часто бывает на поле боя, свою роль сыграло случайное стечение обстоятельств: только что сформированная 7-я армия турок вышла из Иерусалима по направлению к Беэр-Шеве, но еще находилась на середине пути.

Первыми в наступление были брошены новозеландские кавалеристы. На поле боя британский капрал Коллинз, вынося раненого в безопасное место, штыком сразил пятнадцать турецких солдат, пытавшихся преградить ему путь. Впоследствии он был награжден Крестом Виктории. В наступлении на Беэр-Шеву австралийские кавалеристы предприняли полномасштабную кавалерийскую атаку, используя заостренные штыки в качестве сабель. Воздушная разведка, которой Алленби придавал особое значение, обнаружила, что у обороняющихся турок нет ни заграждений из колючей проволоки, ни противокавалерийских рвов. Уверенные, что австралийцы представляют собой авангард гораздо более крупных сил, турки бежали в город. Австралийцы, преследуя их по пятам, захватили более тысячи пленных.

После взятия Беэр-Шевы была захвачена и Газа. Наступлению предшествовала мощная артиллерийская подготовка, в которой приняли участие десять британских и французских боевых кораблей, подошедших к берегу. И даже тогда нельзя было пренебрегать мощью турецко-германских сил: скрытно подошедшая немецкая подводная лодка торпедировала два корабля союзников. Но комбинированное наступление кавалерии и пехоты на Газу смело все препятствия на своем пути. Все фортификационные сооружения, созданные фон Крессенштейном за двадцать пять недель, были преодолены за такое же количество минут. Выяснив, что минарет главной мечети используется как корректировочный пункт для вражеской артиллерии, отдали морской флотилии соответствующий приказ, и она быстро разрушила минарет.

Вступившие в Газу британские войска, в рядах которых сражались специально набранные еврейские солдаты 39-го батальона королевских фузилеров, обнаружили город в руинах. Они также нашли среди захоронений британских солдат, погибших в двух предыдущих наступлениях, могилу Джеймса Бонара Лоу, сына видного деятеля Консервативной партии, будущего премьер-министра Эндрю Бонара Лоу. Отступая, турки разграбили город. К северу от Газы, у деревни Хуж, турки попытались остановить наступление британцев, применив австрийские гаубицы, но кавалеристы Алленби в неудержимом порыве смели и австрийских артиллеристов, и турецких пулеметчиков. Большинство артиллеристов, видя несущуюся на них с окрестных холмов кавалерию, быстро подхватились и галопом умчались на север. Другие, слишком поздно сообразившие, что их сметут и шансов на спасение нет, начали «палить наобум», как написал биограф Алленби Реймонд Сэвидж, «в массу, несущуюся вниз по склону. Лошади с вывороченными потрохами валились на пушки, а непоколебимые пушкари встречали свою смерть».

В результате удалось захватить 3 австрийские гаубицы и 9 полевых пушек. Кавалерия вступила в бой с артиллерией и победила. Кавалерийская атака продолжалась. Захваченные турецкие пулеметы «разворачивались в сторону противника, подгоняя отступающих турок». Фон Крессенштейн с 8-й армией отступил почти до Яффы. Путь на Иерусалим, цель Алленби, был открыт. С полей и траншей вокруг Газы собрали тела павших победителей и захоронили к востоку от железнодорожной станции, где они покоятся и по сей день: 3000 британских солдат, летчик, медсестра и санитарка, 100 австралийцев, 20 новозеландцев, 9 выходцев из Британской Вест-Индии, 2 британских офицера индийской армии, 4 южноафриканца и 2 египтянина из трудового корпуса. Надгробия павших еврейских солдат отмечены звездой Давида. В 781 могиле захоронены останки солдат, которых не смогли идентифицировать. Отдельное индийское кладбище из сорока могил поделено на индуистскую и мусульманскую части. На военном кладбище в Беэр-Шеве – 1239 захоронений солдат из Британии и доминионов.

31 октября немецкие бомбардировщики «Гота» совершили налет на Британию, впервые применив зажигательные бомбы. Налет успехом не увенчался. Всего было сброшено 83 зажигательные бомбы весом 4,5 килограмма, многие так и не воспламенились, от остальных ущерб оказался невелик, но погибло десять гражданских лиц. Лондонская противовоздушная оборона, размещенная так, чтобы каждая батарея могла оповещать соседей о приближающихся бомбардировщиках, отогнала и частично рассеяла нападавших. Из 22 самолетов, участвовавших в налете, 5 потерпели аварии при посадке.

Войска Соединенных Штатов наконец были готовы принять участие в боевых действиях. Впервые это произошло вечером 2 ноября, когда американский пехотный батальон пришел на смену французам у деревни Бартелемон. В три часа утра один из передовых постов подвергся часовому артобстрелу, после чего пошла в атаку штурмовая группа из 213 солдат Баварского полка. Американцы вчетверо уступали им численно. Погибли трое: капрал Грэшем и рядовые Энрайт и Хей. Одного застрелили, другому перерезали горло, третьему размозжили голову. Затем штурмовики отступили, уведя с собой в плен 12 американских военнослужащих. В этой атаке двое немцев погибли, один перебежал на сторону американцев.

Оставшихся в живых на этом посту позже обнаружили «с бледными перекошенными лицами и безумными глазами». Першинг прослезился, когда ему сообщили о происшедшем. Расследование показало, что американцы недостаточно подготовлены и должны быть отведены от линии фронта. Французский командующий, генерал Поль Бордо, выразил сомнение в «мужестве американцев и их способности защищаться». В ответ на упрек за это критическое замечание генерал Бордо поспешил взять свои слова назад и предложил, чтобы тела трех погибших американцев «были оставлены здесь, оставлены у нас навечно», заявив: «Мы напишем на их могилах: «Здесь лежат первые солдаты славной республики Соединенных Штатов, павшие на французской земле за свободу и справедливость». Проходящие будут останавливаться и обнажать головы. Все путешественники из Франции, из стран союзников и из Америки, которые приедут на поля сражений в Лотарингии, будут заезжать и сюда, чтобы отдать дань уважения и благодарности павшим. Капрал Грэшем, рядовой Энрайт, рядовой Хей, от имени Франции я благодарю вас. Упокой Господь ваши души. Прощайте!»

Спустя семьдесят пять лет один британский путеводитель направляет посетителей именно туда, на место боев в Лотарингии, где начинались боевые действия американцев на Западном фронте[208].

На Восточном фронте война быстро уступала место революционным событиям. Хотя 16 октября новый военный министр России генерал Верховский заверял полковника Нокса, что «мы восстановим русскую армию и к весне она будет полностью готова к боевым действиям», британский военный атташе через две недели записал в дневнике: «Совершенно ясно: нет ни малейшей надежды, что русская армия когда-нибудь будет способна воевать». 2 ноября, отчасти надеясь, что российские евреи повлияют на соотечественников, внушив им желание продолжать войну, Британия опубликовала декларацию Бальфура – письмо министра иностранных дел лорда Бальфура лорду Ротшильду, в котором выражалась поддержка Британией усилий по созданию «Национального дома для еврейского народа» в Палестине. Последние дискуссии, развернувшиеся вокруг декларации, касались непосредственно вопроса о том, как она может послужить подъему патриотических чувств в России.

«Поступающая со всех сторон информация говорит о том, что евреи сейчас играют очень важную роль в российской политике, – написал 24 октября высокопоставленный чиновник британского Министерства иностранных дел Рональд Грэм Бальфуру. – Почти каждый еврей в России – сионист, и, если им дать понять, что успех сионистской идеи зависит от поддержки стран-союзников и изгнания турок из Палестины, мы сможем привлечь на свою сторону очень важный элемент». 3 ноября появилась договоренность, что трое ведущих сионистов, в том числе Владимир Жаботинский, отправятся в Петроград, чтобы убедить русское еврейство поддержать дело союзников. «Очень жаль, что потеряли драгоценное время, – писал министру иностранных дел лорду Бальфуру его заместитель лорд Хардинг, одновременно выразив оптимизм: – При грамотном управлении российскими евреями ситуация может улучшиться уже к весне».

Однако спасать ситуацию было уже поздно. Ничто привлекательное для меньшинства или соблазнительное в долгосрочной перспективе не могло противостоять мощной волне антивоенных настроений. 3 ноября в Петрограде стало известно, что русские части на Балтийском фронте бросают оружие и начинают брататься со своими немецкими противниками. 4 ноября Временное правительство распорядилось отправить на фронт Петроградский гарнизон численностью 155 000 человек, но военно-революционный комитет большевиков уговорил солдат не повиноваться приказам. На следующий день Керенский приказал войскам, расположенным в пригородах Петрограда, в лояльности которых он был уверен, войти в город. 6 ноября они отказались выполнить приказ. Верный правительству женский батальон численностью 1000 человек, проходивший маршем по улицам для встречи с Керенским, был освистан солдатами. Вечером большевики заняли все важнейшие здания столицы: вокзалы, мосты через Неву, государственный банк и, что самое главное, телефонные станции.

Огромная империя, раскинувшаяся от Балтийского моря до Тихого океана, чья поддержка Сербии и союз с Францией стали одним из катализаторов войны в 1914 г., погрузилась в смятение и хаос. 7 ноября более 18 000 большевиков окружили министров Временного правительства, заседавшего в Зимнем дворце. Их защищало не более тысячи солдат. С военно-морской базы в Кронштадте прибыло более 9000 матросов, преданных революции. Днем к ним присоединилось еще 4000 моряков и около 900 солдат, прибывших в столицу на минном заградителе, двух минных тральщиках, двух пароходах и пяти военных катерах. В этот же день из Хельсинки пришло два русских эсминца; они тоже объявили о своей поддержке революции.

Вскоре после десяти часов вечера большевики с крейсера «Аврора», стоявшего на якоре в Неве, заявили, что откроют огонь по Зимнему дворцу, и сделали пару холостых выстрелов, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений. В час ночи 8 ноября большевики заняли Зимний дворец, разогнав его защитников. Ленин, избранный днем председателем Совета народных комиссаров, взял власть в столице в свои руки. Троцкий стал комиссаром иностранных дел. «Это не могло продлиться долго, – позже размышляла дочь британского посла Мэриел. – Сам Петроград мог на какое-то время оказаться в их руках, но в то, что всей Россией могут править такие люди, было просто невозможно поверить».

Поверить было невозможно, но это произошло. Временное правительство, просуществовавшее шесть месяцев, было свергнуто столь же безоговорочно, как и царь до него. В Москве красногвардейцы захватили Кремль. Керенский бежал из Петрограда в машине американского посольства в Псков, где надеялся поднять войска, верные его правительству. «Он был вынужден одолжить автомобиль, – записал в дневнике полковник Нокс, – поскольку ночью большевики вытащили магнето из всех машин, стоявших на Дворцовой площади. Он отправил записку американскому послу с просьбой не признавать новое правительство в течение пяти дней, за которые он надеялся вернуться и восстановить порядок. По-моему, он не вернется никогда».

Новая власть в спешном порядке стала издавать декреты и приказы. Первым декретом, изданным 8 ноября, стал Декрет о мире. Ленин вечером зачитал его перед восторженной толпой. Но на следующий день, когда Троцкий приказал сотрудникам Министерства иностранных дел, которое он только что возглавил, перевести декрет на иностранные языки для срочного распространения за границей, 600 государственных служащих, ранее верных царю, а потом и Временному правительству, отказались это сделать и покинули министерство. На следующий день на фронты было отправлено четыре миллиона экземпляров декрета, призывающего прекратить все военные действия.

Военная мощь России, до сей поры восточной руки союзников, оказалась сломлена.

### Глава 20
Условия войны и мира

##### Ноябрь – декабрь 1917 г.

Революция вывела Россию из числа участников войны, но союзники всеми силами пытались сохранить достигнутое на других фронтах. 5 ноября 1917 г., когда вести о революции в России дошли до западных союзников, на конференции в Рапалло генерал Фош доложил, что 2-я итальянская армия «полностью развалилась», но 1, 3 и 4-я «остаются боеспособными». 2-ю армию подкосила возникшая в ее рядах паника. При столкновении с мощным наступлением австрийцев воинский порядок и дисциплина рухнули.

Недавно назначенный премьер-министр Италии Витторио Орландо обратился к британцам и французам за помощью. Как он сказал Ллойд Джорджу, «просто помощи» недостаточно, необходимо, чтобы «помощь была адекватной». Когда Ллойд Джордж ответил, что продолжение Италией войны «в общих интересах» Британии и Франции, Орландо, по словам британского премьер-министра, «с трепетной страстью заверил, что именно это Италия собирается делать любой ценой, даже за счет отступления до Сицилии». Ллойд Джордж по этому поводу заметил: «Он сицилиец».

Итальянцы решили отойти на 100 километров, до реки Пьяве, и попытаться остановить там австрийцев. «В данный момент страна спокойна, – говорил Орландо союзникам. – Она смирилась с территориальными потерями, и отступление к Пьяве волнений не вызывает». Орландо заверил, что порядок в стране может быть гарантирован до тех пор, пока «не будет оставлена линия обороны по Пьяве». Таким образом, будущее Италии «зависит от решения, которое сейчас примут союзники».

Итальянцы просили срочно перебросить в Италию 15 британских и французских дивизий, заявив, что соотношение австрийских и итальянских войск в пересчете на батальоны представляет собой 811 к 377. Фош справедливо назвал это утверждение «нелепым преувеличением». Ллойд Джордж вспоминал, что само приведение таких цифр было «лишним подтверждением паники», охватившей итальянский Генеральный штаб. Британия и Франция согласились направить 8 дивизий, и не более.

Это решение принесло австрийцам первоначальный и неожиданный успех. 8 ноября австрийские войска, быстрым темпом спускаясь c горных вершин Юлианских и Доломитовых Альп, заняли Витторио-Венето, откуда оставалось всего 60 километров до Венеции. За десять дней итальянцы отступили от Капоретто на 100 километров до Пьяве: масштаб этого маневра был сопоставим с отступлениями на Восточном фронте. Преследуя противника, воинская часть под командованием лейтенанта Роммеля успешно форсировала Пьяве в верхнем течении у деревни Лонгароне и захватила 8000 итальянских солдат и 20 орудий. На подходе к деревне Роммель увидел немецкого лейтенанта, некоторое время назад попавшего в плен к итальянцам. Он ехал на муле в сопровождении нескольких десятков итальянцев, размахивавших белыми платками. Лейтенант вез с собой письмо от командира итальянского гарнизона в Лонгароне, сдающего и гарнизон, и деревню на милость победителя[209].

Через пять дней на Итальянском фронте Центральным державам сопутствовал очередной успех. 15 ноября венгерская дивизия форсировала дельту реки Пьяве и заняла Кава-Цукерина, в 25 километрах от Венеции. Однако боевой дух итальянского войска не был сломлен, и вечером 15 ноября, когда четыре немецких батальона попытались форсировать Пьяве близ Понте-ди-Пьяве, итальянцы вынудили их отступить и захватили 600 пленных.

На побережье Восточного Средиземноморья генерал Алленби, взяв в плен более 4000 турок и 59 пушек в Газе и Беэр-Шеве, продолжал быстро продвигаться к своей цели – Иерусалиму. Немцы, австрийцы и турки сражались с британцами, австралийцами и новозеландцами вдали от родины. 6 ноября в ходе сражения у Тель-эль-Куэльфа 24-летний капитан Королевского корпуса медицинской службы Джон Рассел «неоднократно отправлялся оказывать помощь раненым под убийственным огнем снайперов и пулеметов и во многих случаях, когда под рукой не было других средств, выносил их на себе, полностью выбиваясь из сил». С этой формулировкой он был посмертно награжден Крестом Виктории.

8 ноября налетом союзной авиации на немецкий аэродром в Эль-Тине на прибрежной равнине было уничтожено на земле 8 самолетов. Сотни турок, испугавшись бомбардировок с воздуха, бежали с линии фронта. 9 ноября из перехваченного турецкого телеграфного сообщения стало известно о серьезной нехватке у противника паровозов и вагонов. Турецкие войска ретировались из Беэр-Шевы в Иудейские горы. Авиация Алленби бомбила и обстреливала из пулеметов отступающие колонны.

11 ноября британский Военный кабинет, не привыкший ежедневно получать телеграммы о столь стремительном наступлении, решил предостеречь Алленби о риске существенного растяжения линий коммуникаций. На тот случай, если генерал сочтет политиков чрезмерно боязливыми, ему напомнили о судьбе британских войск, слишком быстро наступавших на Багдад в 1915 г. Тогда они были оттеснены до Эль-Кута, оказались в осаде и были вынуждены сдаться. Однако это не могло повлиять ни на темп наступления, ни на соблазн захвата Иерусалима. 15 ноября австралийские и новозеландские войска захватили города Рамла и Лод. Последний когда-то был городом крестоносцев Сен-Жорж-де-Лод и домом святого Георгия. Образ этого святого, прославившегося убийством дракона, английские крестоносцы шестьсот лет назад привезли домой, в Англию, избрав его своим небесным покровителем. 16 ноября новозеландские кавалеристы вступили в Яффу. Их следующей целью был Иерусалим.

10 ноября на Западном фронте подошла к концу битва при Пасхендале. Канадцы под ураганным артиллерийским огнем из 500 орудий и бомбардировками с воздуха преодолели последние пятьсот метров. С начала наступления в последний день июля войска Хейга отвоевали немногим более 7 километров территории, потеряв при этом 62 000 убитыми и 164 000 ранеными. Потери немцев составили 83 000 убитыми и четверть миллиона ранеными. Еще 26 000 немцев были взяты в плен. «Мы одерживаем великие победы, – сказал Ллойд Джордж 12 ноября на заседании Высшего военного совета в Париже. – Но, когда я смотрю на ужасающие списки потерь, порой хочется, чтобы не было необходимости так много побеждать».

В Канаде в этот месяц статистика призыва продемонстрировала глубокое нежелание ее граждан оказаться в списках погибших. Перспектива службы в Европе была настолько непопулярна, что из 331 934 годных к службе мужчин, подпадавших под действие закона, 21 568 отправились в армию, а 310 376 попросили об освобождении от воинской службы[210]. Это было свидетельством растущего понимания реалий войны.

11 ноября российские войска, оставшиеся верными свергнутому Временному правительству и представлявшие существенную силу, подошли к Петрограду на расстояние орудийного выстрела. Это было в воскресенье. В Петрограде среди тех, кому перспектива власти большевиков представлялась кошмаром и помутнением рассудка, широко распространилось мнение, что настал момент освобождения. Противники большевиков сформировали Комитет общественного спасения и призвали курсантов военных училищ начать боевые действия в городе. Один из царских генералов, содержавшийся в плену в гостинице «Астория», арестовал вооруженную охрану, поставленную большевиками. Курсантам удалось захватить несколько зданий, но во второй половине дня большевики справились с ситуацией, захватили «Асторию», курсантов выбили из захваченных зданий артиллерийским и пулеметным огнем. Многие из курсантов, решивших сдаться в плен, были зверски убиты.

Россия утратила боеспособность, итальянские войска отступили к Пьяве. На плечи Франции и Британии легла дополнительная ноша борьбы за дело союзников. 16 ноября у Франции появился новый лидер, 76-летний Жорж Клемансо, который, несмотря на возраст, был решительно настроен привести страну к победе. Как премьер-министр и военный министр, он взял под контроль все военные действия Франции, заставляя своих подчиненных работать так же напряженно, как и он сам. Это было сделано как нельзя вовремя. До немцев дошла телеграмма из Петрограда, адресованная «всем» и подписанная Троцким, в которой говорилось, что новое советское правительство желает мира. 17 ноября министр иностранных дел Австрии граф Чернин написал другу: «Мир в самое ближайшее время необходим для нашего собственного спасения, но мы не можем заключить мир до тех пор, пока немцы не войдут в Париж, – а они не смогут войти в Париж, пока не избавятся от Восточного фронта».

А этот момент казался практически неминуемым: 19 ноября большевики выдвинули предложение о незамедлительном перемирии на всех фронтах. На следующий день Клемансо с вызовом заявил в палате депутатов: «Война, и ничего, кроме войны». Эти слова слышал находившийся в зале министр вооружений Британии Уинстон Черчилль, который через двадцать два года выразит те же чувства, когда Британия потеряет своего основного союзника, Францию, и Лондон окажется в опасности, как и Париж в 1917 г., после того как Россия объявила о выходе из войны.

В тот же день, когда сделал свое жесткое заявление Клемансо, с не менее жесткими словами, но высказанными в обстановке строжайшей секретности, Ллойд Джордж обратился к эмиссару Вудро Вильсона полковнику Хаусу. Стало ясно, что надежда Першинга сконцентрировать в Европе миллионную американскую армию к лету 1918 г. бесконечно далека от реализации. Самые последние расчеты показывали, что к маю армия может составить максимум 525 000 человек. К тому же у Соединенных Штатов оказалось недостаточно судов для поставок необходимого снаряжения, боеприпасов и продовольствия, и не приходилось надеяться, что до 1919 г. ситуация изменится. Проблемой оказалась и некомпетентность: часть американских грузовых судов приходили во Францию загруженными не более чем на 50 % от максимально возможной вместимости. Для Британии сокращение масштабов и отсрочка американского участия в войне стали ударом. «Будет лучше, если я откровенно изложу вам факты, – сказал 20 ноября Ллойд Джордж полковнику Хаусу, – поскольку существует опасность, что у вас может возникнуть мысль о возможности собирать свою армию не торопясь, а когда она начнет действовать – в 1918 или 1919 г., – не имеет особого значения. Но я хочу, чтобы вы поняли: это жизненно важно».

В тот день, когда Ллойд Джордж сделал это заявление, британская армия предприняла еще одно наступление на Западном фронте – третье за текущий год. Его целью стал город Камбре и окрестности. На фронте протяженностью около десяти километров четверти миллиона британских солдат противостояла четверть миллиона немцев. Британскими силами командовал генерал сэр Джулиан Бинг. Три сотни аэропланов выполняли разведывательные и наблюдательные задачи. Но главной отличительной чертой этого наступления было то, что впервые в истории войны основной ударной силой должны были стать танки. На первоначальной стадии было задействовано 324 танка, и их появление в таком количестве сразу дало желаемый эффект. Они сминали немецкую колючую проволоку и за считаные часы прорвали немецкую оборону по всей ширине десятикилометрового фронта.

«Три полосы проволочных заграждений были пройдены, словно заросли крапивы, – вспоминал капитан Д. Г. Брауни, – и триста пятьдесят проходов были расчищены для пехоты. Защитники передовых траншей под разрывами артиллерийских снарядов выкарабкивались из своих окопов и укрытий и обнаруживали прямо перед собой головные танки». Вид этих металлических чудищ, написал Брауни, был «страшным и ужасающим».

Первоначальный успех развить не удалось. Атака замедлилась, а потом захлебнулась из-за ошибок в конструкции танков. Спустя короткое время у них начали рваться гусеницы. Немцы, в свою очередь, проявили незаурядное упорство. Во Флекьере, менее чем посередине пути от начальной точки до Камбре, британские летчики-наблюдатели не заметили артиллерийские батареи немцев, которые на одном из участков фронта остановили танковое наступление, подбив 39 машин. Семь из них поразил немецкий артиллерист, унтер-офицер Крюгер, который один вел огонь из своего орудия, пока не был убит. Он стал единственным немецким солдатом Первой мировой войны, о котором сообщили британские военные сводки.

Канадские кавалеристы из полка «Форт Гарри Хорс», наступая к северу от Маньера, подошли к Камбре ближе, чем остальные части союзников. В ходе наступления они захватили штаб инженерных войск немцев в полном составе. Затем, приблизившись к артиллерийской батарее, которая вела огонь по танкам, кавалеристы с саблями наголо ринулись в атаку. Далее, проскакав по дороге в ложбине, они буквально свалились на голову роте немецких пулеметчиков и уничтожили около полусотни солдат. Но в этой же ложбине их остановили другие пулеметчики. Кавалеристы спешились, погнали лошадей в сторону немецких окопов, а сами смогли с боем пробиться обратно к своим, в Маньер. За проведение этой атаки командир кавалеристов лейтенант Г. Стракен был награжден Крестом Виктории.

Первый день сражения при Камбре доказал, что танки могут успешно применяться для решающего прорыва линии обороны противника. Были захвачены немецкие укрепления, занято 8 километров территории, взято в плен более 4000 немецких солдат. Британские газеты с торжеством заявили: «Величайшая победа Британии в ходе войны» и «Сюрприз для немцев».

Ощущение достигнутого успеха в первый день наступления было вполне обоснованным, но неудачи при Флекьере и Маньере должны были стать тревожным знаком. На второй день сражения с русского фронта подошла свежая дивизия немцев. Прямо с железнодорожной станции в Камбре ее бросили на укрепление участка фронта, где планировалось продолжение наступления, – между Румийи и Кревекуром, на канале Сен-Кантен. Это не позволило осуществить следующую стадию британского плана – кавалерийский прорыв. Узнав, что на фронте появилась новая немецкая дивизия, Бинг понял, что кавалерия не сможет промчаться галопом на восток, к Камбре. «Молниеносный прорыв» конницы, идеал и реальность войны до 1914 г., в 1917 г. оказался невозможен.

Новость о первоначальном успехе при Камбре, подарившая надежду на то, что патовая ситуация окопной войны может быть все-таки решена в пользу союзников, стала широко известна 23 ноября и вызвала беспрецедентную реакцию. В Британии по всему острову в честь победы звонили церковные колокола[211]. В Соединенных Штатах в одном нью-йоркском клубе на доске объявлений появилось творение Эдварда И. Киддера:

Британец Бинг не знает поражений.
Без артиллерии и заграждений
Он выиграл дюжину сражений.
И снова танки рвутся в бой,
Идут полки, сомкнувши строй,
И мир кричит ему: «Герой!»
Он блещет удалью и силой воли,
А Гогенцоллерн корчится от боли.
Ты победитель, Бинг, и за тебя
Сегодня пьем, победный марш трубя!

Лондон и Нью-Йорк еще ликовали, но победоносное наступление уже грозило захлебнуться. 23 ноября, в тот день, когда по всей Британии звонили колокола, когда объявили, что у Камбре удалось захватить более 7000 пленных, продвижение британских войск столкнулось с ожесточенным сопротивлением противника у Бурлонского леса. В этом бою принимало участие 62 британских танка, но потери среди танкистов росли, что вело к сокращению элемента силы, а также и неожиданности.

Исход сражения должна была определить битва у Бурлонского леса. Хейг настаивал, что лес необходимо взять и продолжить широкомасштабное наступление. По его предложению кавалеристов, чьей первоначальной задачей было действовать в кильватере танкового прорыва, спешили и перевели в пехоту. Хейг сказал Бингу, что их следует использовать «в любом количестве». Когда об этом решении стало известно генералу Филдингу, одному из корпусных командиров, он сказал: «Мы сделаем все, что в наших силах, сэр, но вы требуете от нас слишком многого».

Это «слишком многое» оказалось невыполнимым. Наступающие никак не могли овладеть желанной высотой, господствующей над Бурлонским лесом. Немцы в контратаке отбили сотню своих недавно потерянных орудий. В локальном сражении за деревню Мёвр три ирландских батальона смогли к вечеру 23 ноября очистить от немцев три четверти деревни. Одна рота попала под сильный пулеметный огонь из опорного пункта к юго-западу от Бурлонского леса. Их затруднительное положение заметил пилот самолета союзников, который спикировал, чтобы атаковать противника. Немцы открыли по нему огонь. Самолет был сбит, летчик погиб. Через несколько недель в колонке «In memoriam» газеты Times появилось сообщение: «В память неизвестного авиатора, сбитого 23 ноября 1917 г. в ходе атаки на опорный пункт немцев к юго-западу от Бурлонского леса при попытке помочь роте Королевских ирландских фузилеров, когда ждать помощи было неоткуда». Погибшим авиатором был американский доброволец лейтенант Григгс, воевавший в составе 68-й (австралийской) эскадрильи.

В боевых действиях принимала участие эскадрилья барона фон Рихтгофена. К северу от деревни Фонтен Рихтгофен лично сбил самолет британского летчика Д. А. В. Бодди. Пилот получил ранение в голову и совершил аварийную посадку. Его спас другой британский пилот, который случайно совершил аварийную посадку неподалеку.

В последнюю неделю ноября выпал первый снег. На смену танковым наступлениям пришли рукопашные схватки. 27 ноября британцы сделали попытку овладеть Фонтеном и направили в узкие улочки совершенно не приспособленные к этому танки. «В Фонтене была кошмарная бойня, – писал танкист генерал-майор Джон Фуллер. – Я три недели перед сражением продумывал все варианты, но даже не касался варианта уличных боев. Я могу сколько угодно корить себя за недостаток предвидения, но мне бы и в голову не пришло, что наши пехотные командиры могут бросить танки в такие места».

Один немецкий офицер видел этот бой с другой стороны. «Бронированные машины вошли в деревню, – написал он в докладе. – Оказалось, что они в состоянии занять территорию, но не в состоянии ее удерживать. На узких улицах и в переулках им не хватало открытого пространства для ведения огня, и их перемещение было ограничено со всех сторон. Ужас, который они сеяли в наших рядах, исчез. Мы поняли их слабые места. Яростное стремление к борьбе с ними нарастает». Немцы выяснили, что ручные гранаты при попадании на крышу или в борт танка неэффективны. «Мы связывали несколько гранат вместе, – написал этот офицер, – и старались, чтобы они взрывались под днищем танка». Новому оружию нашлось новое противодействие.

Немецкие пулеметчики простреливали Фонтен с севера, британские – с юга. Британский военный корреспондент Филипп Гиббс написал в Daily Telegraph: «Ни одно существо, появившееся на улицах Фонтена, не могло там прожить и секунды». Британские танки, вышедшие на дальний край деревни, откуда уже просматривался Камбре, были отозваны. Британские солдаты, вошедшие в деревню, отступили. Из полутора тысяч гвардейцев, сражавшихся на улицах, вернулись менее пятисот. Среди погибших в тот день оказался и Норман Чемберлен, чей двоюродный брат Невилл, впоследствии премьер-министр, позже описывал в опубликованных в частном порядке мемуарах, как Норман, ведя свое подразделение в атаку, попал под интенсивный пулеметный огонь. «Местность была открытая, укрыться негде, был дан приказ отступить на пятьдесят метров в траншею… То ли приказ об отступлении не дошел до него, то ли он не мог вернуться, но ни его, ни его людей больше никто не видел».

27 ноября британцы были вынуждены прекратить наступление. Камбре остался на недостижимом расстоянии. Британская кавалерия не смогла преодолеть линию траншей и проволочных заграждений. Однако отвоеванная территория давала британцам одно преимущество: возможность обозревать занятую немцами значительную территорию к северу и, соответственно, воспользоваться этим для корректировки артиллерийского огня и организации будущего наступления. Впрочем, немцы не были намерены оставлять противнику это преимущество. 27 ноября, в тот день, когда Хейг отдал приказ остановить сражение за Камбре, принц Рупрехт Баварский отдал приказ командованию 2-й армии: «Атаковать 30 ноября».

Готовясь к наступлению, 28 ноября немецкая артиллерия выпустила 16 000 снарядов, в том числе химических, по позициям британцев в Бурлонском лесу. Само наступление началось по приказу 30 ноября. Многие британские роты сражались буквально до последнего человека. В южном секторе наступления немцы быстро прорвали передовые позиции британцев. Маньер пришлось оставить, после чего немцы взорвали мост, чтобы не дать возможность танкам союзников перебраться через канал Сен-Кантен. Продвинувшись почти на 5 километров, немцы взяли в плен более 6000 британских солдат и захватили 158 орудий. Использование химических снарядов вкупе с тремя десятками аэропланов, осуществляющих поддержку с воздуха, оказалось для немцев столь же эффективным, как ранее танки для британцев. Впрочем, британцы постепенно установили господство в воздухе. В воздушных боях немцы потеряли 11 самолетов, британцы – 7. Отступая, британцам удавалось повсюду перегруппировывать силы и удерживать линию фронта.

Во время сражения капитан А. М. Ч. М’Реди-Дирмид из Миддлсекского полка не только возглавил атаку, в ходе которой немцы были отброшены на пятьсот метров, но и проявил поразительные по стандартам того времени навыки гранатометания, убив или ранив более 80 немцев, после чего погиб сам. На другом участке фронта британский офицер пытался уговорить 60 человек, спасающихся бегством, развернуться лицом к наступающим немцам, заметно превосходящим их в численности. «Не по-британски удирать таким образом, – сказал он, – надо же оказать сопротивление!» Солдаты, практически израсходовавшие все боеприпасы, проигнорировали призыв и продолжили отступление. Позже в этот же день в британских траншеях был обнаружен немец, одетый в форму британского офицера. Его казнили как шпиона. Посчитали также, что именно он пытался направлять солдат вперед на неизбежную смерть или в плен.

По всему фронту британцы оставляли свои позиции, но им на подмогу в спешном порядке бросали резервы, составленные из штабных офицеров, связных, поваров, ординарцев, связистов. «Все сражались до конца, – записал один бывший штабной офицер, – и, когда 2 декабря территория была отвоевана, их тела лежали вперемешку с трупами противника»[212].

Битва при Камбре, первый день которой вызвал такое воодушевление в стане союзников и на которую возлагали столько надежд как на поворотный пункт в ходе войны, через две недели закончилась полной неудачей. «Бинг захватил сотню пушек и пошел на повышение, – с некоторой горечью написал генерал Гоф сорок лет спустя, – по всей Англии звонили колокола, и было всеобщее ликование. Но это сражение не получило или не могло получить развития. Бинг обнаружил, что сунул голову в узкий выступ, и Бурлонский лес стал синонимом предвестника беды для многих британских солдат».

Кавалерия не смогла преодолеть немецкую линию обороны. Обходящаяся очень дорого патовая ситуация траншейной войны восстановилась. 2 декабря Хейг дал указание Бингу выбрать надежную линию обороны на зиму и немедленно закрепиться на ней. 4 декабря началось отступление. Опираясь на опыт, приобретенный в ходе боев на Галлипольском полуострове, Бинг сумел сделать так, что отход обошелся без потерь. Но в сражении при Камбре британцы и канадцы понесли тяжелые потери: 44 000 убитыми и ранеными. Немцы потеряли 53 000 человек.

Многие раненые британцы, которых отправляли на лечение в Англию, могли добраться лишь до госпиталей на французском побережье. Вера Бриттен была в 24-м главном военном госпитале в Этапле. 24 декабря она написала матери: «Мне бы хотелось, чтобы те, кто так бойко пишет о том, что идет священная война, и все ораторы, которые так много говорят, что она должна продолжаться несмотря ни на что, смогли увидеть один случай – я уж не говорю о десятке случаев – поражения горчичным газом на ранней стадии, смогли увидеть несчастных, обожженных, покрытых огромными гноящимися волдырями горчичного цвета, потерявших зрение – одни временно, другие навсегда, со слипшимися, слезящимися глазами, постоянно испытывающих проблемы с дыханием, способных говорить только шепотом, говорящих, что у них сжимает горло и что они знают, что скоро задохнутся… единственное, что можно сказать, – столь тяжелые случаи длятся недолго: люди либо быстро умирают, либо поправляются, но обычно происходит первое».

На Итальянском фронте австрийские войска к западу от Пьяве вели бои на склонах Монте-Граппы, почти на краю равнины, за которой лежали Виченца, Падуя и река По. 22 ноября они овладели вершиной Монте-Томба высотой 968 метров, но были отброшены. Западнее, в горах, окружающих Азиаго, дальнейшее наступление оказалось невозможным: в рядах атакующих обнаружилось 7000 больных. Император Карл приказал остановиться. Его народ устал от войны. 25 ноября в Будапеште состоялась массовая демонстрация. Около 100 000 венгерских рабочих вышли на улицы с лозунгами за немедленное заключение мира и в поддержку большевистской революции.

На фронте дисциплина и условия жизни избавляли солдат от такой подрывной деятельности. 26 ноября австрийцы атаковали вершину Монте-Пертика: гора семь раз переходила из рук в руки. Через три недели австрийцы достигли вершины Монте-Асолоне высотой 1620 метров, с которой открывался поразительный и манящий вид на раскинувшиеся вдалеке долины, но их армиям не удалось приблизиться к центру Италии. Лейтенант Роммель, командовавший подразделением горных егерей во время этого наступления, был награжден орденом «За заслуги».

На Салоникском фронте британцы доставили с Кипра 4000 турецких военнопленных для строительства 80-километровой узкоколейной железнодорожной ветки. Военные склады и прифронтовые лагеря защищались от нападения немецких аэропланов воздушными шарами со взрывчаткой. От одного такого шара погиб немецкий летчик-истребитель лейтенант Эшвеге, получивший прозвище «Эгейский орел» и сбивший двадцать самолетов союзников.

19 ноября большевики призвали к заключению перемирия на всех фронтах. Призыв остался без ответа. Троцкий, отвечавший за международную политику, требовал от Британии и Франции вступления в переговоры и угрожал в противном случае заключить сепаратный мир с Центральными державами. 21 ноября посол Франции в Петрограде Морис Палеолог получил официальную ноту, извещавшую, что правительство большевиков отдало распоряжение о немедленном прекращении огня на всех фронтах и намерено начать переговоры с Германией с целью заключения сепаратного мира.

Союзники и на это не отреагировали. 27 ноября посол Британии в Петрограде сообщил в Лондон: «Каждый день, в течение которого мы удерживаем Россию в войне против ее воли, еще больше настраивает русский народ против нас». В тот же день трое русских эмиссаров, наделенных полномочиями из Петрограда провести предварительные переговоры о заключении перемирия, пересекли линию фронта в районе Двинска. Немцы на всякий случай закрыли им глаза повязками. Одновременно Троцкий бросил союзникам вызов, опубликовав для всего мира секретные договоры, которые Россия подписывала с союзными державами с 1914 по 1917 г., в том числе те, что давали Франции полную свободу действий в приобретении немецких территорий, предоставляли Италии значительные территории Австрии и Турции, Румынии – желанные ей земли, и России – Константинополь и проливы.

«Правительство рабочих и крестьян отменяет тайную дипломатию с ее интригами, секретными шифрами и обманами, – заявил Троцкий в тот день в Петрограде. – Мы стремимся к скорейшему миру, чтобы народы могли совместно достойно жить и трудиться. Раскрывая существовавший доселе целый мир деятельности правящих классов, как он выражен в этих документах тайной дипломатии, мы обращаемся к рабочему классу с призывом, который всегда будет основой нашей международной политики: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!»

Но положить конец затянувшемуся конфликту стремились не только большевики. 29 ноября Daily Telegraph опубликовала письмо лорда Лансдауна, бывшего министра иностранных дел, в котором он заявил: «Мы не проиграем эту войну, но ее продолжение влечет за собой крах цивилизованного мира и бесконечное умножение страданий, которые уже тяжким грузом давят на человечество». Если начать переговоры немедленно, то уже к Новому году они могут положить конец войне и заключению «прочного и почетного мира». Массовая пресса осуждала любые попытки сесть и начать договариваться с немцами, но Лансдаун написал дочери, что был поражен «количеством писем от офицеров-фронтовиков, которые заявляли, что одобряют мое письмо».

В день публикации письма Лансдауна новый канцлер Германии Георг фон Хертлинг официально поддержал призыв большевиков к перемирию. Кайзер даже обсуждал со своим новым министром иностранных дел Рихардом фон Кюльманом возможность заключения союза с Россией. Австрийцы также приветствовали предложение большевиков прекратить боевые действия. Перед союзниками замаячил призрак конца.

А Центральные державы воодушевились. В Италии австрийцы были на расстоянии нанесения прямого удара по Венеции. Немцы начали переброску с Восточного фронта на Запад 42 дивизий общей численностью более полумиллиона человек.

1 декабря большевики захватили Ставку Верховного главнокомандующего в Могилеве. Матросы-большевики вытащили из специального поезда последнего главнокомандующего российской армией 44-летнего генерала Духонина и сорвали с него погоны. Его избили, повалили на землю и продолжали избивать до тех пор, пока один из матросов не прикончил его двумя выстрелами из пистолета. Толпа ликовала. Лидер чехословаков доктор Томаш Масарик, который в этом районе создал военные формирования из 92 тысяч чешских военнопленных, позже вспоминал, что тело Духонина было «варварски осквернено» на железнодорожной станции. Именно Духонин одобрил идею создания чешских военных частей, которые могли бы сражаться на стороне России в войне против Центральных держав. Теперь же сами русские сложили оружие. После этого перед чехами встала задача выбраться из России: для этого им пришлось преодолеть 8000 километров по Транссибирской магистрали до Владивостока, единственного русского порта, из которого они могли вернуться в Европу.

В день убийства Духонина большевистская комиссия по перемирию отправилась из Петрограда на Восточный фронт. Так как формально уже было объявлено о прекращении огня на всей территории боевых действий, на следующий день комиссия пересекла немецкую линию обороны у Двинска и на поезде добралась до бывшей русской крепости Брест-Литовск. Там членов комиссии встретили представители Германии, Австрии, Болгарии и Турции. Военные действия на всей территории от Балтийского моря до Кавказских гор подходили к концу.

Мирные переговоры в Брест-Литовске продолжались пять дней. Делегацию России возглавляли два большевика, российские евреи Адольф Иоффе и Лев Каменев, зять Троцкого. В составе делегации как символ коммунистического равенства полов была и Анастасия Биценко, недавно освобожденная по общей амнистии осужденных противников царского режима, за убийство военного министра Сахарова приговоренная к каторге в Сибири. Во имя демонстрации революционной справедливости в делегации были представлены рабочий, крестьянин и солдат, причем крестьянина нашли в последний момент на железнодорожной станции по пути на переговоры. Все эти символы революции в ходе переговоров участия не принимали. Представитель русского военно-морского флота, бывший командующий Балтийским флотом адмирал Альтфатер предупреждал генерала Хоффмана об опасности большевистской пропаганды на фронте. Эта пропаганда подорвала его возможности обороны острова Сааремаа двумя месяцами ранее. «То же самое в армии, – говорил Альтфатер, – и хочу предупредить вас, то же самое произойдет и в вашей армии». Хоффман не оценил справедливости этих слов. «Я только посмеялся над незадачливым адмиралом», – позже записал он.

6 декабря, в то время как большевики обсуждали с немцами, австрийцами, болгарами и турками возможность положить конец вооруженной конфронтации, румынское правительство, чья армия под натиском немецко-австрийских войск отступила до восточных границ своей страны, добилось прекращения огня. Через девять дней, 15 декабря, переговоры в Брест-Литовске завершились заявлением о полном прекращении боевых действий на Восточном фронте. Россия вышла из войны.

От Балтийского до Черного моря пушки смолкли. Центральные державы избавились от необходимости ведения войны на два фронта, которая с 1914 г. была их кошмаром и тяжким бременем. Оставалось обсудить с большевиками условия мирного договора, который максимально бы ограничил их территориальные притязания. Вести эти переговоры, начавшиеся в Брест-Литовске 22 декабря, Ленин назначил Троцкого. В тот же день кайзер посетил свои войска на Западном фронте, где, как он надеялся, вскоре дадут свои плоды результаты мирного соглашения, достигнутого на Востоке.

Выгоду от коллапса России получила не только Германия. 28 ноября Эстония заявила о своей независимости. То же самое 6 декабря сделала Финляндия. Но для большевиков война далеко не закончилась: 9 декабря они начали военные действия на юге страны против свободолюбивых казаков, отказавшихся признать новую революционную власть. К концу месяца против большевиков выступили два крупных военных формирования под командованием бывших царских офицеров: армия генерала Корнилова на Кубани и армия генерала Алексеева в районе Новочеркасска. Украинский парламент – Рада – отклонил просьбу Ленина о переброске через свою территорию красных большевистских войск для борьбы с белыми армиями. 24 декабря между украинскими войсками и большевиками начались столкновения. Через три дня Латвия объявила о своей независимости от России. 31 декабря красные заняли украинский город Харьков. В России началась Гражданская война.

Все это происходило далеко от Западного фронта, но имело на него непосредственное влияние. 6 декабря, когда большевики и немцы в Брест-Литовске обговаривали последние условия мирного соглашения, британский министр воинской и трудовой повинности сэр Окленд Геддес в Лондоне предупредил Военный кабинет, что после заключения соглашения о прекращении огня Германия сможет передислоцировать на Западный фронт до 900 000 человек, что составит 11 боеспособных дивизий.

Когда Германия перебросит с востока на запад всю свою артиллерию, она вместо существующего на данный момент паритета с англо-французскими войсками получит преимущество в 2000 единиц, а превосходство в полевых орудиях и гаубицах – в 4000 штук. И в таком случае все будет зависеть от Соединенных Штатов: их 12 дивизий в случае появления на линии фронта в 1918 г. позволят вновь качнуть баланс сил в пользу союзников, хотя и незначительно. Это также даст небольшое преимущество в стрелковом оружии. Однако Геддес обратил внимание на то, что для успешного наступления Британии потребуется еще не менее миллиона новых солдат. Людей придется набирать на военных заводах и верфях, а также изыскивать новых призывников. Опытных рабочих, которые могут сражаться, придется заменить женщинами и мужчинами, не пригодными к военной службе. В стране, по сути, пройдет повторная мобилизация. В то же время для того, чтобы жертвы рабочих казались более справедливыми, на время войны должен быть увеличен налог на сверхприбыли предпринимателей и промышленников с 40 %, как было установлено в 1915 г., до 80 %.

Система морских конвоев наконец начала успешно работать на союзников. Потери в ноябре оказались самыми низкими за год: затонуло всего 126 кораблей, среди них 56 британских[213]. В декабре к британскому Гранд-флиту[214] присоединились четыре линкора американских ВМС. В Соединенных Штатах начался мощный «крестовый поход кораблестроительства», который должен был обеспечить потребности морских перевозок, необходимых для ведения войны в 1918 г. 6 декабря за многие тысячи километров от зоны боевых действий у союзников произошла катастрофа: в канадском порту Галифакс французское грузовое судно «Монблан» с грузом боеприпасов для Европы столкнулось с бельгийским судном и взорвалось. Погибло более 1600 человек, 9000 получили ранения: каждый пятый из всего населения города. Спустя шесть дней во Франции около города Модана сошел с рельсов воинский эшелон. Погибло 543 солдата. Ни до, ни после этой трагедии число жертв в одной железнодорожной катастрофе не достигало таких масштабов.

Утром в воскресенье 9 декабря в долине близ Иерусалима двое британских солдат, рядовые Черч и Эндрюс, поднялись пораньше, чтобы найти себе на завтрак яиц. Они надеялись наткнуться на брошенную ферму или на крестьян, согласных поделиться с ними продуктами. Черч и Эндрюс входили в состав части, которая прошла с боями от Средиземного моря и расположилась в 5 километрах от города. На следующий день им предстояло выбить из него турок. Обшаривая окрестности, солдаты увидели приближающуюся к ним пеструю группу людей, часть которых была в гражданском, часть – в форме турецкой армии. Впереди развевался высоко поднятый большой белый флаг. Это были иерусалимские сановники – мэр города, священники, раввины, имамы. Они несли ключи от города и искали, кому можно сдаться. Турецкая армия со своими немецкими и австрийскими офицерами уже оставила город, уйдя на север к Наблусу и на восток к Иерихону и реке Иордан.

Британцы могли войти в Священный город без сопротивления. Более семи веков прошло с тех пор, как Ричард Львиное Сердце дошел почти до того места, куда забрели Черч и Эндрюс. Но король дальше пройти не смог. Солдаты провели сановников к сержанту, а тот затем нашел генерала, которому они официально вручили ключи. 11 декабря, точно следуя инструкциям, присланным три недели назад из Лондона, Алленби вошел в Иерусалим пешком, чтобы избежать ассоциаций с триумфальным въездом кайзера на коне в город в 1898 г. Алленби выполнил указания Лондона: в знак уважения к святым местам союзники не стали вывешивать в городе свои флаги, а чтобы не нарушать мусульманских традиций, на охрану Купола Скалы[215] направили индийских военнослужащих-мусульман. Декларация доброй воли Алленби, также подготовленная в Лондоне, была зачитана на английском, французском, арабском, иврите, русском и греческом языках. Алленби испытал огромный душевный подъем от победы, которая окупила три года его неудач и застоя на Западном фронте. В Иерусалиме он приобрел боевого паука, способного перебить даже хвост скорпиона, и назвал его «Гинденбургом».

Взятие Иерусалима вызвало восторг во всем стане союзников. Церковные колокола звонили в Риме, звонили колокола Римского католического собора в Лондоне. Евреи по всему миру ощутили новые перспективы осуществления своей национальной мечты. Арабы тоже торжествовали: фамилия Алленби по написанию имела близкое сходство с арабским словом Аль-Неби, обозначающим пророка.

Некоторые газеты противопоставляли британские военные неудачи при Камбре и успешное взятие Иерусалима. Times назвала Камбре «одной из самых отвратительных страниц в английской истории». Но худшее, казалось, еще впереди. После прекращения огня на Восточном фронте германские войска постоянно передислоцировались из России на Западный фронт. Итальянская армия с помощью британцев и французов обороняла долину реки По, и любой новый успех австрийцев уже угрожал непосредственно Венеции. Обеспокоенные этими сложностями, британские власти стали позитивно относиться к переговорам о сепаратном мире с Австрией и даже с Турцией.

Получив одобрение Ллойд Джорджа, генерал Смэтс отправился в Швейцарию. 18 декабря в пригороде Женевы он провел три встречи с бывшим послом Австрии в Лондоне графом Менсдорфом. Смэтс предложил в обмен на заключение сепаратного мира с Антантой сохранить Австро-Венгерскую империю в качестве противовеса Германии в Центральной Европе. Менсдорф ответил, что Австрия не будет обсуждать сепаратный мир. Филипп Керр, член секретариата Ллойд Джорджа, присутствовавший на женевских переговорах, затем отправился в Берн на встречу с представителем Турции доктором Гумбертом Пароди. Но турки также не проявили желания заключить сепаратный мир. Притягательность Германии была велика и усиливалась еще больше ввиду возможного поражения стран-союзников.

Британский дипломат сэр Хорас Рамбольд, бывший со Смэтсом и Керром в Женеве и Бонне, отметил: «Результат наших переговоров с турками, разумеется, был предрешен конференцией в Брест-Литовске. За последнюю неделю мы получили от ряда турецких государственных чиновников подтверждения того, что вышеуказанная конференция вселила в турок нелепые идеи относительно будущего их империи. Они не только надеются с помощью Германии вернуть Месопотамию, Палестину и пр., но и ожидают получить часть Кавказа и заключить союз с таким государством, как Грузия. На самом деле они, кажется, верят в возможность туранизма». Энвер-паша в особенности лелеял надежды на распространение турецкого влияния на тюркоязычные регионы российской Центральной Азии[216].

Полагая, что итоги Брест-Литовска укрепят боеспособность Германии, турецкие переговорщики в Швейцарии пошли на попятную. Никакие сведения об этих дипломатических переговорах не стали достоянием общественности. Напротив, 14 декабря Ллойд Джордж, выступая в Лондоне, заявил, что «между поражением и победой не может быть компромисса». Через два месяца на конференции союзников во Франции было отвергнуто оружие дипломатии как средство достижения мира. 15 декабря пришла дипломатическая нота от Троцкого, гласившая, что, поскольку правительства союзников не готовы к мирным переговорам, большевики начнут переговоры с социалистическими партиями всех стран. От этого заявления презрительно отмахнулись.

Война будет продолжаться – такова была главная идея политиков и патриотов. «Не могу избавиться от депрессии по поводу неизмеримо печальных событий, заполняющих нашу жизнь, – написал Альберт Эйнштейн 18 декабря своему голландскому другу. – Уход с головой в работу и занятия физикой не помогают, как раньше». И даже Ллойд Джордж, несмотря на публичные заявления о необходимости борьбы до победного конца, в частном порядке выражал озабоченность методами ведения войны. 19 декабря за обедом с главным редактором Manchester Guardian Ч. П. Скоттом он сказал, что, хотя военная победа «необходима», если бы удалось «остановить растущую немецкую угрозу во Франции, Италии или еще где бы то ни было, это само по себе можно было бы считать военной победой». Премьер-министр также говорил о необходимости «прекращения бессмысленных жертв в ходе наступательных действий на Западе и нанесения мощных контрударов с оборонительных позиций».

Черчилль, понимая, что повторения наступательных действий 1916 и 1917 гг. не предвидится, написал 29 декабря другу на фронт: «Слава богу, наши наступления закончились. Пусть теперь другие бродят по изрытым воронками полям. Пусть другие радуются случайным захватам жилых мест, от которых остались одни названия, и безлюдных хребтов».

После подписания перемирия в Брест-Литовске немцы и австрийцы, равно как и болгары с турками, мечтали поскорее заключить мир с Россией, чтобы удовлетворить свои многочисленные требования. Большевики, в свою очередь, были крайне заинтересованы в том, чтобы обеспечить безопасность западных границ и закрепить революцию внутри России. Те, кому предстояло вести переговоры о мире, прибыли в Брест-Литовск 20 декабря. «Поскольку Россия вступила в сепаратные переговоры, – сказал в тот день в палате общин Ллойд Джордж, – ей, разумеется, придется самой нести ответственность за условия определения ее границ».

Этим вечером в Брест-Литовске главнокомандующий немецкими войсками на Восточном фронте фельдмаршал принц Леопольд Баварский давал банкет всем делегатам, среди которых был и министр иностранных дел Австрии граф Чернин. Один из первых историографов этих переговоров Джон Уилер-Беннет записал: «Картина была полна контрастов. Во главе стола сидел бородатый, рослый принц Баварии. По правую руку от него – Иоффе, еврей, недавно освобожденный из сибирской тюрьмы. Рядом с ним – граф Чернин, аристократ и дипломат старой закалки, кавалер ордена Золотого руна, воспитанный в традициях Кауница и Меттерниха, которому Иоффе с его нежным взглядом и ласковым голосом признался: «Надеюсь, нам удастся разжечь революцию и в вашей стране». В тот вечер Чернин сделал лаконичную запись в дневнике: «Мне кажется, нам вряд ли понадобится помощь доброго Иоффе в деле распространения революции в наших рядах. Народ сам справится, если Антанта и дальше будет отказываться прийти к соглашению».

Официальные переговоры начались 22 декабря. «Хотелось бы считать благоприятным обстоятельством, – сказал глава немецкой делегации барон Рихард фон Кюльман делегатам, – то, что наши переговоры начинаются накануне праздника, который на протяжении многих веков обещал «на земли мир, в человецех благоволение»[217]. Слабость большевистской России давала Германии шанс благодаря правовым тонкостям при обсуждении договора о мире добиться значительно больших территориальных приобретений, чем те, которые она сделала более чем за три года войны.

На Итальянском фронте австрийцы были полны решимости разгромить противника до зимнего снега, уже запаздывавшего на месяц, который сделал бы невозможными боевые действия в горах. В последнем перед наступлением обращении к войскам генерал Конрад сказал, что они встретят Рождество в Венеции. Наступление началось 23 декабря. Ему предшествовала мощная артподготовка с применением химических снарядов. В последующем трехкилометровом броске были заняты две вершины, в том числе Коль-дель-Россо высотой 1275 метров, и взято в плен 9000 итальянских солдат. Но на следующий день в контратаке итальянцы отбили вершины. Вечером начался первый сильный снегопад, лишивший австрийцев надежды на успешное достижение цели, и именно итальянцы праздновали Рождество, благодаря Бога за спасение. Днем ранее кайзер, посетивший Западный фронт, сказал войскам, что, как показали события 1917 г., Бог на стороне Германии.

В Иерусалиме и Вифлееме Рождество праздновали при британском военном присутствии. На Рождество турецкая артиллерия время от времени вела огонь с севера и востока, но без каких-либо последствий. Вечером 26 декабря немецкие и турецкие войска перешли в наступление. Свежие турецкие части, которым не пришлось пережить деморализующее отступление от Беэр-Шевы и Газы, смяли несколько британских передовых постов по дороге на Наблус. На протяжении восьми с половиной часов, всю ночь и утро, британцы отбивали атаки противника. Турецкие части, наступавшие по Иерихонской дороге, смогли приблизиться к городу. В какой-то момент 700 турок окружили роту британцев численностью 50 человек, но им удалось укрыться в развалинах древнего монастыря, и даже без артиллерийской поддержки продержались до утра 28 декабря, когда пришло подкрепление.

Отбив все попытки турок захватить Иерусалим, Алленби 28 декабря отдал приказ своим войскам перейти в наступление и обеспечить безопасность по всему периметру города. В наступлении принимали участие бронемашины и авиация. Продвинувшись на 15 километров к северу от города, войска остановились. На поле боя остались тысячи трупов турецких солдат. Среди 750 пленных оказалось несколько немецких офицеров, захваченных ирландцами. Немцы были крайне удивлены, поняв, что сражались с европейцами. Дело в том, что им пообещали не бой, а легкую прогулку, сказав, что им противостоят «индусы и египетская шваль».

Моряков смерть настигала без предупреждения все рождественские дни. 23 декабря в Ирландском море немецкая подводная лодка потопила вооруженный британский пароход «Стивен Фернесс». Погиб 101 человек. В Северном море у берегов Голландии погибло 252 моряка с британских эсминцев «Торнадо», «Торрент» и «Сюрпрайз», напоровшихся на минное поле, выставленное немцами. Через неделю, 30 декабря, британский эсминец «Аттак», спасая выживших с торпедированного воинского транспорта «Арагон», тоже наткнулся на мину и затонул. Погибло 610 моряков и солдат. На следующий день погибло еще 198 британских моряков с корабля «Османи», напоровшегося на мину и затонувшего. Также в декабре погибло 520 человек из экипажей британских торговых судов.

1917 г. подходил к концу, а перспектив мира в Европе так и не было видно. Даже прекращение огня на востоке оказалось лишь прелюдией к началу гражданской войны со всеми ее крайностями и кошмарами. Большевики были недовольны суровыми условиями мира, на которых настаивала Германия на переговорах в Брест-Литовске. В тылу усиливались страдания жителей стран, зависевших от импорта продовольствия, прекратившегося из-за морской блокады. В Константинополе в 1917 г. от различного рода лишений погибло 10 000 жителей города. Забастовки и продуктовые бунты вспыхивали в Вене и Будапеште; австрийские власти вынуждены были снять с фронта семь дивизий и держать их в тылу и в начале 1918 г. для предотвращения насилия на улицах городов. В Германии в 1917 г. от голода, непосредственно вызванного морской блокадой, умерло более четверти миллиона гражданского населения. Не только солдаты на поле боя, моряки, летчики и растущее число военнопленных в лагерях, но и некогда процветающие европейские города познали бедствия нескончаемой войны.

30 декабря немцы начали артиллерийский обстрел позиций противника на Западном фронте. Среди раненых был и капитан-лейтенант Королевской морской дивизии Патрик Шоу-Стюарт, прошедший Галлиполи, где чудом избежал смерти от пули, попавшей «в область сердца». Его спасло стальное зеркальце, которое он всегда носил в нагрудном кармане мундира. 30 декабря ему шрапнелью оторвало мочку уха, но он отказался уходить в тыл, чтобы перевязать рану. Вскоре после этого на бруствере окопа разорвался снаряд, от которого он погиб на месте.

Понимание жестокости войны не могло ограничиться зонами боевых действий. 27 декабря британский военный корреспондент и романист Филипп Гиббс, вернувшийся с Западного фронта в Лондон, рассказывал собравшимся политикам и журналистам об условиях окопной войны. Один из присутствовавших, Ч. П. Скотт, записал потом в дневнике: «Человеческая природа не в состоянии вынести все эти ужасы». Но они продолжатся, и их придется выносить и в следующем году.

### Глава 21
Центральные державы на пороге триумфа

##### Январь – март 1918 г.

Даже опасные для союзников последствия выхода России из войны не повлияли на осторожную политику Соединенных Штатов. В первый день 1918 г. генерал Першинг выступил против требования Ллойд Джорджа срочно направить из Америки максимально возможный дополнительный контингент войск и по прибытии немедленно влить его в действующие британские и французские части.

Ллойд Джордж утверждал, что Германия планирует нанести «сокрушительный удар по союзникам» до того, как полностью подготовленная американская армия летом займет свое место на фронте. Першинг с этим не соглашался. «Не считаю, что в данный момент положение настолько сложное, чтобы направлять наши роты и батальоны в британские или французские дивизии, – телеграфировал он военному министру в Вашингтон, – и сделаю это только в случае тяжелого кризиса». Однако Першинг откликнулся на просьбу Петена ввести в состав французских дивизий четыре находящихся во Франции полка афроамериканцев. Они оставались там до окончания войны.

В начале 1918 г. Западный, Итальянский, Салоникский и Турецкий фронты представляли собой сцену не крупномасштабных наступательных действий, а периодических стычек в виде атак и контратак. На бывшем Восточном фронте в российско-немецких мирных переговорах наступила двухнедельная пауза в связи с празднованием Нового года. В тылу с новой силой развернулись политические движения, возлагавшие надежды на то, что переговорные процессы, усталость от войны и неожиданные повороты событий позволят им обрести государственность. Впрочем, главным условием для реализации таких надежд был распад Австро-Венгерской империи, в чем еще никто не мог быть уверен.

5 января, выступая перед британскими профсоюзными лидерами, Ллойд Джордж заявил, что распад Австро-Венгрии не является военной целью союзников. Он все еще надеялся отделить империю Габсбургов от Германии, хотя и не говорил об этом публично. А в границах самой империи росли националистические настроения и строились планы. 6 января в Праге, в построенном перед войной Общественном доме, архитекторы которого стремились выразить идею национального возрождения, состоялось специальное собрание, выдвинувшее требование независимости чешских земель – Богемии и Моравии. Через две недели немецкоязычное население Судетской области Богемии потребовало создания собственной провинции.

Те, кто был на стороне Антанты, могли считать, что победа союзников создаст благоприятные условия для обретения зависимыми странами национального самоопределения, если не независимости. 8 января президент Вильсон в обращении к конгрессу Соединенных Штатов озвучил проект мирного договора для послевоенной Европы, состоящий из четырнадцати пунктов, на первый взгляд чрезвычайно демократичных и либеральных. В будущем международные договоры должны были обсуждаться открыто, а дипломатические процессы проходить «откровенно и на виду у общественности». На морях предлагалось установить абсолютную свободу судоходства. Следовало ликвидировать все экономические барьеры и установить «равенство торговых условий» для всех стран, провести сокращение морских вооружений. При разрешении колониальных споров «интересы заинтересованного населения должны были иметь равный вес со справедливыми требованиями правительства, чьи права должны быть определены». Германии надлежало освободить всю территорию России, «освободить и восстановить» Бельгию, освободить все французские территории, «исправить зло, причиненное Пруссией Франции в 1871 г.» в отношении Эльзаса и Лотарингии». Границы Италии предлагалось «исправить на основе ясно различимых национальных границ», передать Италии австрийскую провинцию Южный Тироль. Народы Австро-Венгрии должны были получить «широчайшую возможность автономного развития». Следовало восстановить Румынию, Сербию и Черногорию, обеспечить Сербии свободный выход к морю. Турецким частям Османской империи предлагалось предоставить «прочный суверенитет», а другим народам, проживающим на турецкой территории, дать нерушимые гарантии «автономного развития». Далее предполагалось создание независимого Польского государства, «объединенного… автономного… со свободным неограниченным выходом к морю». И наконец, должно было быть образовано «общее объединение наций» в целях создания гарантий политической независимости и территориальной целостности «как больших, так и малых стран».

Четырнадцать пунктов возникли как противовес растущей популярности большевизма среди солдат Центральных держав и должны были оказаться более привлекательными, чем мирные предложения большевиков. Однако они не в полной мере удовлетворили растущие надежды народов на обретение государственности. Народам Австро-Венгрии предлагалась не независимость, а, по словам Вильсона, «широчайшая возможность автономного развития». Многие чехи и словаки отметили это с разочарованием. Вильсон не проявил никакого внимания или уважения к надеждам южных славян на создание собственного единого государства. Австрия должна была оставить Сербию и Черногорию, но он никак не упомянул два других южнославянских народа – хорватов и словенцев. Через два дня после того, как Вильсон озвучил свои Четырнадцать пунктов, в Лондон прибыла финская делегация, надеявшаяся заручиться поддержкой Британии в обретении независимости Финляндией. От прежней надежды на покровительство Германии они отказались.

В гонку за предоставление национального покровительства втянулись обе враждующих стороны. Союзники и их противники искали новых сторонников в военном конфликте или надеялись изолировать давних врагов. В день прибытия в Лондон финской миссии Центральные державы и большевики признали независимость Украины. 12 января о своей независимости от России объявила Латвия. На следующий день революционным декретом № 13 Ленин и Сталин заявили о поддержке самоопределения армян. В Брест-Литовске после новогодних каникул возобновились мирные переговоры. На этот раз делегацию большевиков возглавлял Троцкий, который надеялся, пусть даже под угрозой мировой революции, ограничить претензии Германии и Австрии на существенные территориальные приобретения за счет России. Турки также направили делегацию в Брест-Литовск. Они рассчитывали вернуть себе земли Восточной Анатолии, завоеванные Россией в 1878 г.

Каждая страна переживала конфликт между желанием продолжать войну и надеждой на ее завершение. Но союзные державы по-прежнему публично декларировали и активно утверждали нравственный императив победы. 10 января, выступая в Эдинбурге, Бальфур заявил, что ужасы войны «ничто» по сравнению с «немецким миром». Британское правительство, призвав в армию почти два миллиона человек, вынашивало планы прибавить к ним как минимум еще 420 000.

Через три дня после выступления Бальфура философ-пацифист Бертран Рассел в частном письме прокомментировал его речь: «Мир проклят. Единственное светлое пятно – Ленин и Троцкий». Пацифизм Рассела редко находил поддержку в Британии. 14 января британский офицер-пехотинец Макс Плоумен, раненный на Западном фронте и отправленный домой по инвалидности, предпринял редкий шаг и подал в отставку, написав полковому адъютанту, что его ненависть к войне «постепенно переросла в твердое убеждение, что организованная война любого рода всегда является организованным убийством». Плоумен добавил: «Я глубоко уверовал в доктрину инкарнации (что Бог действительно живет в теле каждого человека) и считаю, что убийство человека – это всегда убийство Бога».

Усталость от войны в не меньшей степени, чем потерями на фронте, была обусловлена голодом и лишениями в тылу. 22 января секретный британский доклад, основанный на тщательном изучении перлюстрированной корреспонденции британцев, отметил «в письмах явный рост высказываний в пользу немедленного заключения мира». Через шесть дней в Берлине на забастовку с требованием мира вышло более 400 000 трудящихся. За сорок восемь часов забастовка охватила шесть других городов. Немецкие власти отреагировали быстро и жестко, объявив военное положение в Берлине и Гамбурге и забрав многих забастовщиков в армию. Но голод, вызванный британской морской блокадой, нельзя было утолить военным положением или обязательной воинской службой. Граждане были вынуждены употреблять в пищу собак и кошек, позже получивших название «чердачных кроликов». Хлеб делали из картофельной кожуры и опилок.

Из Вены приходили весьма соблазнительные вести о возможности заключения мира путем переговоров. «Сегодня сообщают о новых иностранных выступлениях, сдержанных, но очень уклончивых, – записал 28 января в дневнике пацифист Клиффорд Аллен (выпущенный из тюрьмы по состоянию здоровья) и заметил: – Австрия весьма спокойна. Почему они не могут произносить эти речи за круглым столом мирных переговоров, вместо того чтобы вещать с трибун на расстоянии тысяч километров друг от друга и с интервалами в недели и месяцы?» «Иностранными выступлениями» были речи министра иностранных дел Австрии графа Чернина и нового канцлера Германии графа Хертлинга, в которых выдвигались идеи «обмена мыслями» с Вашингтоном (Чернин) и обсуждения «ограничения вооружений» (Хертлинг). Times по этому поводу отметила: «Ни один не проявил ни малейшей готовности откликнуться ни на одно из условий, которые союзники единодушно признают необходимыми».

28 января в военном госпитале в Вимрё, на берегу Ла-Манша, умер подполковник Королевского медицинского корпуса канадской армии Джон Маккрей. Почти за три года до смерти, на Ипрском выступе, он написал такие строки:

Мы – мертвецы. Всего лишь пару дней назад
Мы видели рассвет, мы видели закат…

20 января в Дарданеллах немецкий военный корабль потопил британский монитор «Реглан». Погибли 127 британских моряков. В тот же день в Северном море два немецких эсминца подорвались на британских минах, а немецкая подводная лодка торпедировала вооруженный британский пароход «Лёвен». Погибли 224 человека. 26 января затонули три немецкие подводные лодки: две в Ла-Манше, третья – в проливе Святого Георга. Через пять дней ночью в Северном море случайно столкнулись две британские подводные лодки. Обе затонули, погибли 103 подводника. 29 января три немецких бомбардировщика «Гигант» совершили налет на Британию, в результате которого 20 гражданских лиц получили ранения. Следующей ночью 31 бомбардировщик «Гота» нанес удар по Парижу, сбросив 267 бомб, от которых погибли или получили ранения 259 парижан.

Сочетание подводной и воздушной войны вызывало неприятие даже среди тех, кто склонялся к той или иной форме компромиссного мира. «Менталитет немцев поистине действует удручающе, – написал 27 января другу бывший британский министр иностранных дел Эдвард Грей, который выступал за предоставление Германии «экономического равноправия» после войны. – Когда ты не на службе и не в Лондоне, крайне неприятно испытывать к кому-то ненависть и еще больше хочется мира, но я не понимаю, как можно заключить мир с людьми, которые сейчас у власти в Германии».

На востоке армия большевиков вторглась на Украину и объявила о торжестве большевизма на занятых территориях. Центральные державы выступили в поддержку независимой Украины. 28 января российские большевики и украинские националисты вступили в бой в районе Луцка, где три года назад русские сражались с немцами. 29 января войска Ленина заняли Киев и Одессу. Через два дня, когда уже почти вся Украина оказалась под властью большевиков, на III съезде Советов была провозглашена Российская Советская республика (с июля 1918 г. – РСФСР, с декабря 1922 г. – СССР). Еще через две недели были созданы Красный флот и Красная армия.

В армиях и на флотах зрело недовольство. 1 февраля в городе Ламия подняли мятеж греческие военные, которых должны были направить на Салоникский фронт. Двух зачинщиков казнили. В тот же день взбунтовались моряки австро-венгерского флота на кораблях, стоявших в Которской бухте. Под предводительством двух чехов-социалистов 6000 матросов подняли красные флаги и заявили о своей приверженности большевизму. Но они пели «Марсельезу», а не «Интернационал», и их требования были ближе к Четырнадцати пунктам президента Вильсона, нежели к ленинским декретам: национальная автономия (именно этого, а не независимости также требовали представители славянских народов в венском парламенте), немедленное заключение мира, никаких аннексий территорий, демобилизация и улучшение условий жизни. Восставшие обратились за поддержкой к австрийским солдатам Которского гарнизона и к экипажам немецких подводных лодок, стоявших в той же бухте, но попытка расширить восстание провалилась. Узнав о происходящем, командование австрийского флота направило в Котор из порта Пула на Истрийском полуострове три линкора. 800 бунтовщиков сняли с кораблей, 40 предали суду и 4 казнили.

5 февраля во французском городе Роан на Луаре из-за отсутствия хлеба вышло на улицы 3000 человек, за протестом последовали грабежи.

18 января на фронт, в сектор Ансовиль на Сен-Миельском выступе, выдвинулась полностью укомплектованная 1-я дивизия американцев. Ее направили сюда набираться опыта в обороне, но не вести наступательные действия. Как только немцы узнали о появлении американцев, они постарались деморализовать их, устроив налет на передовой пост и убив двоих солдат, еще двоих ранив и одного забрав с собой. Затем они устроили засаду на американский патруль на нейтральной полосе. В этот раз убили четверых, двоих ранили и двоих увели в плен. «То, что мы позволяем творить бошам, начинает действовать на нервы», – записал 30 января в своем дневнике американский офицер.

Каждую неделю во Францию прибывали новые американские войска. Их ждали портовые сооружения, склады и базы, созданные в больших количествах под бдительным оком генерала Першинга. О вкладе американцев в войну, хотя и не отмеченном еще действиями армий, стали часто упоминать в военных сводках. 5 февраля лейтенант Томпсон стал первым американским летчиком, сбившим в воздушном бою над Францией самолет противника. В этот же день у берегов Ирландии погибли первые американские военнослужащие, направлявшиеся в Европу на британском военном транспорте «Тускания», торпедированном немецкой подводной лодкой. Утонуло 166 американских солдат и 44 члена экипажа британского судна.

В Британии антивоенные настроения громко и наглядно демонстрировали лишь несколько тысяч человек, отказывающихся от военной службы по идейным соображениям. Взрыв возмущения всколыхнул их ряды после того, как в городке Принстаун в Дартмурском парке в трудовом лагере для отказников скончался бывший сапожник Генри Фирт. Просидев в тюрьме четыре месяца, он заболел настолько серьезно, что согласился пойти на альтернативную службу в каменные карьеры. Он свалился от переутомления на работе. В госпитале, куда его направили, он попросил яиц, но ему отказали, сказав, что яйца нужнее солдатам во Франции. Потом власти смилостивились и Фирту пожаловали три свежих яйца, но он умер за сутки до этого. Через три дня после смерти Фирта Бертран Рассел был приговорен к шести месяцам тюремного заключения за публичное заявление о том, что британское правительство должно принять предложение немцев о начале мирных переговоров.

10 февраля кайзер, выступая перед жителями Бад-Гомбурга, сказал, что «война – это дисциплинарная мера Бога для воспитания человечества». Через три дня на Военном совете, собравшемся в Гомбурге, он заявил, что существует всемирный заговор против Германии, в котором участвуют большевики, поддерживаемые президентом Вильсоном, «международное еврейство» и масонская ложа Великий Восток. Он не упомянул о том, что уже как минимум 10 000 евреев и многие тысячи масонов погибли, сражаясь в рядах немецкой армии. Видимо, он уже запамятовал и то, о чем ему сообщили два месяца назад: подробности немецкой финансовой помощи большевикам, в том числе тайное финансирование большевистской газеты «Правда».

17 февраля, через неделю после этой речи кайзера, на бывшем Восточном фронте произошло драматическое событие: затянувшиеся мирные переговоры между большевиками и немцами в Брест-Литовске были сорваны. Большевики отказались от слишком жестких условий, выдвинутых Германией. Немцы готовились возобновить войну на востоке. «Завтра начинаем военные действия против большевиков, – вечером записал в дневнике генерал Хоффман. – Другого пути нет, иначе эти скоты быстро загонят бичами всех вместе, украинцев, финнов и прибалтов, в новую революционную армию и превратят всю Европу в свинарник».

Возобновилась война. 52 немецкие дивизии перешли линию прекращения огня, установленную в ноябре, заняли Двинск на севере, Луцк на юге и двинулись на восток вдоль основных российских железнодорожных магистралей. Ленин понял, что большевики должны пойти на любые уступки. «Это не вопрос Двинска, – говорил он Троцкому. – Это вопрос революции. Откладывать нельзя. Мы должны подписывать немедленно. Этот зверь прыгает быстро». 19 января Хоффман получил телеграмму за подписями Ленина и Троцкого, где было сказано, что они принимают все условия мира, выдвинутые в Брест-Литовске. Но Хоффман не торопился на нее реагировать. Он даже был раздосадован тем, что так скоро придется прекращать военные действия. Он ответил, что согласие должно быть подтверждено в письменном виде и передано с курьером за линию фронта. Тем временем наступление немцев продолжилось. 20 февраля немецкие войска вошли в Минск, захватив в плен более 9000 русских солдат. «Русская армия прогнила сильнее, чем я предполагал, – записал в этот день в дневнике Хоффман. – В ней не осталось духа борьбы. Вчера один лейтенант с шестью солдатами взял в плен шестьсот казаков».

Война продолжалась целую неделю. Немцы пользовались русскими автомобильными и железными дорогами как на экскурсии: за 124 часа они продвинулись почти на 250 километров. «С такой курьезной войной мне еще не приходилось сталкиваться, – записал 22 февраля в дневнике Хоффман. – Мы сажаем в поезд горстку пехотинцев с пулеметами и одной пушкой, направляем их к следующей станции; они ее захватывают, берут в плен большевиков, подсаживают еще немного солдат и едут дальше. По крайней мере, в этом есть очарование новизны».

Ленин и Троцкий понимали, что придется заключать мир на немецких условиях. Но их письменный запрос, поступивший в Берлин 21 февраля, немцы отвергли и 23 февраля отправили ответную ноту с еще более жесткими условиями. Немцы поняли, что территориальная целостность России разрушается быстрее, чем они могли себе представить. В Финляндии, бывшей провинции царской империи, вели борьбу отряды красных и белых. Национальный лидер финнов генерал Маннергейм потребовал незамедлительной эвакуации из Финляндии всех русских войск – и красных, и белых. 23 февраля большевики с этим согласились. На следующий день на бурном заседании ленинского правительства, в ходе которого вождь революции даже пригрозил своей отставкой, прошло голосование. Его участники 116 голосами против 85 высказались в пользу принятия новых немецких условий. Голосование в Центральном комитете оказалось более трудным: 7 голосов за и 6 – против. Ленина и Троцкого, готовых согласиться с любыми требованиями Германии, здесь поддержал новый персонаж на международной сцене – Иосиф Сталин.

Пока Ленин с соратниками готовились официально выйти из войны и отказаться от обширных территорий на западе и юге России, войска Соединенных Штатов впервые приняли участие в наступательных действиях на Западном фронте. 13 февраля в Бютт-де-Мениль в Шампани артиллерийские батареи американцев участвовали в шестичасовой артподготовке, после чего французы перешли в наступление, прорвали линию обороны немцев и захватили более 150 пленных. Через десять дней в Шевреньи, к югу от занятого немцами города Лан, два американских офицера и двадцать четыре солдата вызвались присоединиться к французам в вылазке на немецкие траншеи. Вылазка длилась полчаса, двадцать пять немцев были взяты в плен. Times отметила, что, хотя «само событие не имело особой важности, день 23 февраля стал одной из дат в истории войны, которые запомнятся навсегда».

В то время как американцы сражались у Шевреньи, Черчилль, министр вооружений Британии, посетил Ипрский выступ – место боев в 1915, 1916 и 1917 гг. «Почти 800 000 британцев пролили кровь или расстались с жизнью в этих местах за 3½ года бесконечного конфликта, – написал он жене 23 февраля. – Многие из наших друзей и моих сверстников полегли здесь. Смерть становится повседневностью и вызывает не больше волнений, чем гробовщик. Совершенно естественное, обыденное событие, которое может произойти с каждым в любой момент, что и случилось со многими тысячами тех, кто лежит рядом на этом обширном кладбище, облагороженном и навечно освященном их мужеством». Среди друзей Черчилля, воевавших и погибших при Ипре, был американский доброволец из Сан-Франциско. «Я обманул их, сказав, что родился в Британии», – сказал он Черчиллю в ответ на вопрос, каким образом американский гражданин стал вторым лейтенантом королевской артиллерии.

Спустя сорок два с половиной месяца после начала войны участие Америки в боевых действиях стало свершившимся фактом. 26 февраля, через три дня после предыдущей вылазки, начальник штаба 42-й американской пехотной дивизии «Рейнбоу» наблюдал за атакой французов на немецкие траншеи в районе Решикура. Заразившись их энтузиазмом, он присоединился к атакующим и помог захватить в плен несколько немецких солдат. За это он был награжден Военным крестом и стал первым представителем американских экспедиционных сил, удостоенным такой награды. Это был полковник Дуглас Макартур[218]. Годом ранее, когда только начался набор в американскую армию, в политических кругах Вашингтона подумали, что отдельные американские штаты могут счесть себя обиженными, если другим штатам будет отдано предпочтение при наборе в определенные дивизии. Военному министру Ньютону Бейкеру предложили сформировать одну дивизию из излишков набора в разных штатах, чтобы таким образом избежать трений и зависти. По воспоминаниям Бейкера, «майор Макартур, стоявший рядом, заметил: «Очень хорошо, она раскинется над всеми штатами, как радуга». Так возникло название этой дивизии».

От американских войск ожидали многого. Британские, французские и даже американские газеты с энтузиазмом писали о том, что скоро небеса потемнеют от обилия американских самолетов. Першингу пришлось указать Вашингтону на неуместность подобного преувеличения. Он отметил, что даже спустя почти год после вступления Америки в войну с Германией на Западном фронте не появилось ни одного аэроплана, сделанного в Америке.

На Востоке немцы продолжали стремительное наступление, захватив Борисов, Гомель и Житомир. 24 февраля на Балтике они вышли к Дерпту, после чего быстро начали продвигаться к Ревелю. На следующий день большевики затопили там 11 подводных лодок, чтобы они не достались врагу, вошедшему в этот эстонский порт четырьмя часами позже.

Непрерывный успех немцев на Востоке способствовал возобновлению патриотического подъема в Германии. 24 февраля Эйнштейн написал одному своему ученому корреспонденту, упрекнувшему его в неприятии войны: «Ваша показная тевтонская мощь претит моей природе. Предпочитаю оставаться в компании своего соотечественника Иисуса Христа, чье учение вы и вам подобные считаете старомодным. Страдание мне ближе по духу, чем обращение к насилию»[219].

25 февраля немецкие войска достигли пригородов Нарвы на Балтийском море. По пути они столкнулись и быстро расправились с небольшим отрядом большевиков численностью около тысячи человек. 26 февраля финский батальон, на протяжении полутора лет воевавший на Восточном фронте на стороне немцев, вернулся в Финляндию, в город Вааса, взял на себя обязательство защищать независимость Финляндии (объявленную в декабре предыдущего года) и выдворить большевиков из страны, в том числе и из финской столицы Хельсинки. На следующий день немецкие войска вышли к Могилеву, где раньше располагалась Ставка Верховного командования царской армии. В тот же день, 27 февраля, немецкий аэроплан сбросил бомбы на набережную Фонтанки в Петрограде.

Ленин согласился возобновить мирные переговоры в Брест-Литовске. 28 февраля советская делегация вернулась в город. Однако немцы не согласились с тем, что их приезд должен означать немедленное прекращение боевых действий. Хоффман настаивал, что война прекратится только после подписания договора. 1 марта начались переговоры. Большевикам ничего не оставалось делать, кроме как принять предложенные условия. В них входили требование турок об аннексии Ардагана и Карса, которые Россия отвоевала у Турции в 1878 г. 2 марта, пока делегации обсуждали детальные условия мирного договора, немецкие войска вошли в столицу Украины Киев, который большевики заняли всего месяц назад. На Балтике немцы оккупировали Нарву, самый восточный город Эстонии, от которого оставалось меньше 150 километров до Петрограда. В российской столице начали строить планы о переезде правительства в Москву. Ленин распорядился в срочном порядке «подготовку подрыва железных дорог, мостов и шоссе усилить; отряды собирать и вооружать; эвакуацию продолжать ускоренно; оружие вывозить в глубь страны».

Немцы были готовы войти в Петроград. В ходе стремительного и практически не встречающего сопротивления наступления, начавшегося две недели назад после прекращения переговоров в Брест-Литовске, им удалось захватить 63 000 русских военнопленных, 2600 артиллерийских орудий и 5000 пулеметов. Это оружие окажется весьма кстати на Западном фронте. 2 марта немецкие войска продолжали продвижение на восток. У Ленина и Троцкого не было иного выбора, кроме как дать указание делегации подписывать договор. Немецкое Верховное командование вздохнуло с облегчением: оно с нетерпением ждало возможности бросить всю военную мощь Германии на Западный фронт.

3 марта в пять часов дня в Брест-Литовске был подписан Советско-германский мирный договор. Большевики признали суровую реальность войны и отказались от всех притязаний на Прибалтику, Польшу, Белоруссию, Финляндию, Бессарабию, Украину и Закавказье. По сравнению с довоенным периодом Россия потеряла треть своего населения, треть пахотных земель и 90 % угольных месторождений, по существу, все территории, присоединенные к Российской империи на протяжении более двух веков, со времен Петра I. Кайзер вновь, как после падения Бухареста в конце 1916 г., отметил это событие шампанским.

По условиям Брест-Литовского мира Россия должна была убрать все свои военно-морские базы на Балтике, за исключением Кронштадта. Корабли российского Черноморского флота, находящиеся в Одессе и Николаеве, должны были быть разоружены и взяты под стражу. Большевики также согласились немедленно отпустить 630 000 австрийских военнопленных и передать Турции армянские территории, завоеванные Россией в 1916 г[220]. Армянские войска выступили против этого решения, но были быстро разгромлены выдвинувшимися на восток турецкими вооруженными силами. 24 февраля армян уже вытеснили из Трапезунда на Черном море, а 12 марта – из города Эрзерум на Анатолийском плато.

5 марта в городе Буфтя румыны подписали договор с Центральными державами, согласно которому должны были уступить южный город Добруджа Болгарии, но им была предложена бывшая российская провинция Бессарабия, которую, впрочем, еще предстояло освободить от власти большевиков. На съезде большевистской партии, состоявшемся на следующий день в Петрограде, был одобрен Брест-Литовский договор, а партия переименована в коммунистическую. Из опасения новой немецкой угрозы со стороны Балтики 12 марта столица была перенесена из Петрограда в Москву.

Хотя в целом ситуация на Западном фронте складывалась не в пользу союзников, укреплению их боевого духа способствовали две новости, одна из Восточного Средиземноморья, другая касавшаяся войны в воздухе. 21 февраля войска Алленби вытеснили турок из Иерихона и вышли к северной оконечности Мертвого моря, самой низкой точке земной поверхности, расположенной на 393 метра ниже уровня Мирового океана. На Западном фронте в феврале британская бомбардировочная авиация совершила четыре удачных ночных налета на немецкие казармы и аэродромы, в том числе и на главный самолетный ангар близ Меца.

В Британии Ллойд Джордж и Черчилль продумывали новые стратегические планы победы над Германией в 1919 г. 5 марта, в надежде гарантировать через год победу, Черчилль заверил Ллойд Джорджа, что к апрелю 1919 г. сможет выполнить программу тринадцати месяцев и обеспечить выпуск 4000 танков. Победа на Западном фронте придет только тогда, говорил он премьер-министру, когда у Британии и Франции будут «более сильные и качественные армии», чем у Германии. «Это основа, на которой зиждется все остальное, и нет никаких оснований полагать, что мы не сможем этого добиться в 1919 г.».

К 1919 г. американская армия также должна будет стать определяющим фактором в боевых действиях на Западном фронте. С учетом этого немецкая пропаганда постоянно старалась подорвать доверие французов к американским солдатам и посеять сомнения в том, что их вклад будет весомым. 5 марта по немецкому радио передали отчет о допросе нескольких американских военных, попавших в плен. «Это крепкие молодые парни, но у них не заметно желания воевать. Для них это авантюра, предпринятая нью-йоркскими финансистами. Они ненавидят, но уважают англичан, с французами у них хорошие отношения. Они понятия не имеют о военных операциях и по сравнению с привыкшими к войне французами выглядят тупыми фаталистами. Они рады, что им больше не придется воевать». Через три недели в другой радиопередаче утверждалось, что французские офицеры «не скрывают своего разочарования» в мощи американских войск, которые оказались «полностью не способны к проведению самостоятельных операций».

В первую неделю марта 1918 г. авиация Центральных держав совершила четыре крупные операции по нанесению бомбовых ударов. 4 марта австрийцы бомбили Венецию, Падую, Местре и Тревизо, но потеряли при этом треть самолетов, участвовавших в налете. Через три дня три немецких бомбардировщика «Гигант» обрушили бомбовый груз на Лондон. Пострадали четыре сотни домов, одна бомба, попавшая в жилой дом в районе Мейде-Вейал, унесла жизни 12 человек. 8 марта бомбардировщики «Гота» сбросили более 90 бомб на Париж. 200 000 парижан без паники, но в страхе на поездах покинули столицу и уехали в сельскую местность. На следующий день немецкий дирижабль сбросил бомбы на итальянскую военно-морскую базу и сталелитейный завод в Неаполе. Через три дня немецкие войска заняли Одессу. Впервые в истории владения одной европейской державы простерлись от Северного до Черного моря. Это не удалось даже Наполеону.

Через две недели после оккупации Одессы немцы вошли в черноморский портовый город Николаев, захватили один русский линкор, три крейсера, четыре эсминца и три подводные лодки, а также военный судостроительный завод. Триумф Германии на востоке был беспрецедентным и абсолютным. 8 марта кайзер отказался от престола княжества Курляндского на побережье Балтийского моря. Регион стал немецким протекторатом. В Средние века им владели рыцари Тевтонского ордена. Не допускалась никакая критика немецкого национализма. В середине марта Германию охватило возмущение по поводу появившегося в прессе пространного меморандума бывшего посла Германии в Лондоне, князя фон Лихновски, который оправдывал довоенную дипломатию Британии и критиковал действия Германии по урегулированию кризиса. Лихновски попросили оставить дипломатическую службу.

Британия продолжала пытаться оторвать Австро-Венгрию от Германии. 9 марта генерал Смэтс с доверенным лицом Ллойд Джорджа Филиппом Керром вновь приехал в Швейцарию, чтобы переговорить с австрийским эмиссаром графом Александром Скшиньским[221]. Скшиньский, хотя и был поляком, отверг условия заключения мира, предложенные Смэтсом, согласно которым «справедливость должна быть проявлена в отношении всех народов» империи Габсбургов путем предоставления автономии полякам, чехам, хорватам и другим национальным меньшинствам. Переговоры продолжались пять дней и были прерваны по инициативе австрийцев. Керр позже говорил Рамбольду, что, на его взгляд, министр иностранных дел Австрии граф Чернин «понял, что если начнет переговоры, то общественное мнение не позволит ему отступить, если Антанта предложит разумные условия, а сами переговоры могут привести либо к заключению сепаратного мира, либо к распаду Австро-Венгрии».

Австрийцы, заинтересованные в переговорах с союзниками, должны были также учитывать возможность военной победы Германии, которая также была бы им выгодна. В тылу ширились антивоенные настроения и страхи. 16 марта австрийская полиция сообщала, что в Вене «наблюдается сильное и весьма широкое недовольство Германией». Однако 19 марта бывший министр иностранных дел Австрии барон Буриан записал в дневнике: «Никто и слышать не хочет слова «мир». Все думают только о грядущем наступлении, словно каждый бестрепетно положился на судьбу».

9 марта после длительной артиллерийской подготовки Германия приступила к тому, что станет ее крупнейшей и самой рискованной операцией за всю войну: массированному наступлению по всему фронту против британских и французских войск. До сих пор основные военные инициативы на Западном фронте предпринимали союзники: так было на Сомме, при Ипре (Пасхендале) и при Камбре. Каждое из наступлений захлебывалось, не в силах преодолеть оборонительные линии и мощные фортификационные сооружения немцев. Теперь немцы сами решили прорвать линии укрепленных траншей. Больше всего они были обеспокоены тем, чтобы достигнуть победы прежде, чем основная группировка американских войск, не потрепанных в боях, достигнет зоны боевых действий.

Немцы проводили артиллерийскую подготовку в разных местах Западного фронта в качестве отвлекающего маневра. 7 марта одной из целей стали позиции пехоты в лесу Парруа. Здесь располагались солдаты 42-й американской дивизии «Рейнбоу». В одном из укрытий одновременно погибло 19 американцев. На их похоронах были зачитаны стихи Джойса Килмера, в то время служившего капралом в этой дивизии:

По воздуху промчалась смерть галопом,
Остановилась над сырым окопом,
И там оставила ваш бедный прах,
И погребла его в чужой отчизне,
За чью свободу вы сложили жизни,
И унеслась с улыбкой на устах.

9 марта немцы провели артиллерийскую подготовку в районе между Ипром и Сен-Кантеном. В ходе ее было выпущено полмиллиона снарядов с горчичным газом и фосгеном. В общей сложности они обрушили на противника тысячу тонн газа. В этот день во время газовой атаки на выступ Фе полковник Дуглас Макартур командовал ротой американцев, захвативших пулеметное гнездо немцев. За эту операцию он был награжден крестом «За выдающиеся заслуги». 11 марта Макартур оказался среди пострадавших от очередной газовой атаки. Его травму оценили как «легкую», он восстановился за неделю. Но за ранение в бою он получил медаль «Пурпурное сердце».

Применение газа на поле боя вызывало страх, панику, приводило ко многим случаям симуляции и дезертирства. В результате в немецкой армии с конца 1917 г. для медицинской службы было установлено правило, согласно которому военнослужащие с «предположительными» случаями «отравления газом и симулянты, которые не имеют никаких определенных симптомов, на срок от двадцати четырех до сорока восьми часов помещаются под наблюдение в медпунктах своих подразделений… с последующим возвращением в строй, если это возможно». Их не отправляли в полевые госпитали или на дегазационные станции.

19 марта британцы нанесли упреждающий удар в районе Сен-Кантена, забросав позиции противника снарядами с фосгеном общим весом 85 тонн. Погибло 250 немецких солдат. 21 марта началось генеральное наступление немцев. В случае успеха Германия могла бы выиграть войну на Западе на полях сражений, как уже выиграла ее на Востоке за столом переговоров.

### Глава 22
Германия: последний натиск

##### Март – апрель 1918 г.

На рассвете 21 марта 1918 г. Людендорф начал наступление, которое должно было принести победу немецким войскам на Западном фронте. Его целью было оттеснение британцев от Соммы и французов от Эны с последующим продвижением на Париж, как это уже было в 1914 г. Ситуация складывалась в пользу немцев. После заключения мирного договора, подписанного 3 марта в Брест-Литовске, Россия больше не участвовала в войне. Довоенный страшный кошмар и суровая реальность военного времени, война на два фронта осталась в прошлом. Система немецких железных дорог, усовершенствованная за предыдущие два года, позволила быстро и качественно перебросить на запад дивизии, ранее занятые на Восточном фронте, а также многие сотни тяжелых артиллерийских орудий и пулеметов, захваченных во время стремительного наступления немецких войск в глубь России в последние дни перед подписанием мирного договора.

На тактическом уровне Людендорфу удалось создать впечатление, что главный удар будет нанесен гораздо южнее. Его наступление оказалось неожиданностью для 5-й армии британцев. Хейг и его штаб сосредоточивали резервы в тылах 3-й армии, расположенной севернее и защищающей порты Ла-Манша. В это же время 3-я армия французов передислоцировалась на сотни километров восточнее 5-й британской армии, готовясь отразить прорыв немцев в южном секторе фронта (который и не предполагался). Тем самым положение 5-й армии оказалось гораздо более слабым, чем могло быть, и, соответственно, более уязвимым. Кроме того, она была сильно недоукомплектована. В дивизиях при штатном составе в 12 000 человек насчитывалось не более 6000. Через три с половиной года войны нехватка кадров в британской армии по-прежнему сказывалась на ее боеспособности. Неудачи при Сомме и Пасхендале во многом были обусловлены как недостатком живой силы, так и «человеческим фактором».

Артиллерийская подготовка, с которой началось наступление 21 марта, продолжалась пять часов. Генерал Гоф, находившийся в полутора километрах от линии фронта, позже вспоминал, что проснулся в десять минут шестого «в своей комнате в Неле от звуков артобстрела, настолько постоянного и всеохватного, что сразу возникло ощущение мощной, сокрушительной силы». В артподготовке было задействовано более 6000 тяжелых орудий; интенсивность огня усиливала поддержка более чем 3000 минометов. Чтобы не дать британской артиллерии вести ответный огонь, немцы стреляли химическими снарядами. В ближайшие две недели на британские позиции обрушится два миллиона химических снарядов.

У немцев было 326 самолетов-истребителей; у британцев – 261. В первый день боев англичане сбили 14 самолетов противника, немцы – 16. Артобстрел начался в 4:40 утра. Через два с половиной часа первая волна немецкой пехоты покинула траншеи и накатила на позиции противника. В первый день немцам удалось продвинуться в среднем на 7 километров и захватить в плен 21 000 британских солдат. Уинстон Черчилль, находившийся в одном из штабов на передовой, когда начался артобстрел, успел покинуть его незадолго до того, как тот был захвачен немцами.

Сдержать мощь немецкого наступления 5-й армии оказалось не под силу. В бою у холма Манчестер британский полк сражался до последнего человека и до последнего патрона. Командир Манчестерского полка подполковник Элстоб, находившийся под огнем в передовой траншее, отказался сдаться в плен и был убит. Когда об этом стало известно, мужественного подполковника посмертно наградили Крестом Виктории. Целые деревни, в которых британцы до конца удерживали свои позиции, оказались уничтожены. В одной из них, Месми, на немецком военном кладбище находятся могилы 23 292 человек. Расположенная в полутора километрах от нее Ле-Вергье также была стерта с лица земли.

22 марта, на второй день наступления, немцам по-прежнему сопутствовал успех. Из 25 британских танков, пытавшихся провести контратаку, 16 были уничтожены. В этот день британцы потеряли еще три десятка самолетов, немцы – всего 11. В районе Бомец-ле-Камбре две британские дивизии целый день держали оборону, но в итоге были вынуждены отступить. На местном кладбище находится 257 британских могил. В районе фермы Ревилон другая дивизия двое суток держала круговую оборону, подвергаясь бомбардировкам с воздуха, под непрерывным артиллерийским и минометным огнем, прежде чем прекратила сопротивление. В местечке Рупи британский батальон сначала попал под огонь своей артиллерии, потом отбил семь немецких атак и в нарушение приказа отступил перед превосходящими силами противника. На кладбище Эрми-хилл близ деревни Бертенкур похоронено почти тысяча британских солдат. Об упорстве сопротивления можно судить по одному из немецких докладов о событиях на одном из участков обороны 5-й армии: «7-й корпус прикрывал отступление основных сил ценой собственной гибели».

23 марта три немецкие дальнобойные пушки, специально созданные на заводе Круппа и размещенные на позициях в Крепи-ан-Лануаз в 120 километрах от Парижа, начали обстрел французской столицы. Первый снаряд, выпущенный в 7:16 утра, через четыре минуты разорвался в городе. Всего было выпущено более 20 снарядов, от которых погибло 256 парижан. В тот же день британские войска оставили Сомму. Кайзер, вернувшись в Берлин, заявил, что «сражение выиграно, англичане разбиты наголову».

У союзников были все основания всерьез встревожиться из-за скорости и масштабов немецкого наступления. Пять французских дивизий в спешном порядке были переброшены в помощь британцам на южный фланг, но были вынуждены отступить вместе с британцами. Среди британских солдат, погибших в тот день, оказался бывший школьный учитель Т. П. Камерон Уилсон, чье стихотворение «Сороки в Пикардии» (Magpies in Picardy) начинается такими строками:

Пикардийские сороки
Так стрекочут и трещат,
Что приводят в восхищенье
Офицеров и солдат,
По проселочным дорогам
Прямиком идущих в ад.

Крупные американские армии, которым, как надеялись союзники, предстояло переломить ход событий на Западном фронте, все еще не были готовы к боям. 23 марта Ллойд Джордж направил телеграмму британскому послу в Вашингтоне лорду Ридингу с просьбой объяснить президенту Вильсону, что при имеющихся на данный момент у Британии людских ресурсах «в скором времени мы не сможем пополнять наши дивизии новобранцами при нынешнем уровне потерь» и, таким образом, «будем не в состоянии оказать помощь нашим союзникам, если, что весьма вероятно, противник предпримет против них активные действия».

Ллойд Джордж говорил Ридингу: «Вам следует убедить президента отбросить все вопросы интерпретации предыдущих соглашений и как можно быстрее отправлять пехоту, невзирая ни на транспортные, ни на какие иные затруднения. Ситуация, безусловно, критическая, и, если Америка промедлит сейчас, завтра может оказаться слишком поздно». Как только телеграмма была расшифрована в Вашингтоне, Ридинг вызвал машину и отправился в Белый дом. Вильсон сразу же принял его, признавая сложность ситуации, и спросил, что он может сделать. Ридинг ответил, что ему следует дать генералу Першингу прямой приказ присоединить уже находящиеся во Франции американские войска к британским и французским частям и не дожидаться, когда американский контингент увеличится настолько, чтобы формировать самостоятельные части.

«Президент помолчал некоторое время, – записал сын Ридинга. – Затем сказал, что по конституции он имеет право принимать решения без консультаций с членами своего кабинета и что он готов отдать соответствующие распоряжения. Этим было все сказано». Сын посла далее отметил: «В эти считаные минуты и при почти лаконичном общении чаша весов наконец-то склонилась в нашу сторону». Вильсон проводил Ридинга до двери. Прощаясь, он положил руку ему на плечо и сказал: «Господин посол, я сделаю все возможное!»

24 марта немцы форсировали Сомму. Теперь возникла опасность, что они могут вбить клин между позициями французской и британской армий. В Верховном командовании союзников возникла критическая ситуация. Хейг требовал от Петена направить дополнительные французские части в поддержку британцев, Петен отказывался, опасаясь, что немцы могут предпринять локальное наступление на позиции французов в Шампани. Пока шла острая дискуссия, сражения не затихали. Среди британцев, погибших в этот день, был лейтенант Р. Б. Марриот-Уотсон, которому принадлежит короткое стихотворение «Кисмет» (Kismet)[222]:

На Западе огни мерцают, как опал.
(Все было предначертано судьбою.)
Со мною рядом часовой упал,
Убитый в сердце пулей роковою.
Да, от судьбы не скрыться никому,
Мы все там будем рано или поздно.
Предсмертный крик прорезывает тьму,
Когда душа навек уходит к звездам.

25 марта немцам удалось пробить брешь между французскими и британскими частями, захватив города Бапом и Нуайон. 45 000 французских и британских солдат попали в плен. Под угрозой прорыва оказалась линия обороны британцев восточнее Амьена. Для ее укрепления был направлен специальный отряд численностью 3000 человек. В него вошли пятьсот инженеров-путейцев из Соединенных Штатов, брошенных в бой в самый опасный момент. Военный кабинет в Лондоне обсуждал возможность отхода британских войск на побережье Ла-Манша. «Совершенно ясно, что боши намерены взять Амьен, – записал 26 марта в дневнике генерал Роулинсон. – И если им это удастся, они отрежут британскую армию от портов Руана и Гавра, а также отделят нас от французской армии. В крайнем случае без Булони и Кале мы можем обойтись».

Но Роулинсон не терял надежды. «Мы будем сражаться с переменным успехом, – написал он, – и даже в самом тяжелом положении, уверен, способны проявить себя с лучшей стороны. Резервы бошей не безграничны». Сопротивление 5-й армии, даже отступающей в крайне неблагоприятных обстоятельствах, доказывало, что немецкая армия начинает испытывать затруднения. 26 марта по дороге в Перонну генерал Гоф повстречал раненого британского генерала, чья дивизия понесла огромные потери и, по словам Гофа, сократилась до «малочисленного и крайне измученного отряда». Генерал сказал ему: «Зато мы выигрываем войну!» Он имел в виду, что немцы, в начале наступления вчетверо превосходившие противника в живой силе, стали терять уверенность, встречая отчаянное сопротивление, особенно со стороны британцев, которые бросались в контратаки, когда уже все, казалось, было потеряно. Один британский капитан повел за собой в атаку два десятка солдат, распевая национальный гимн, чтобы укрепить расшатанные нервы. Дойдя до передней линии немецких окопов, они увидели, что солдаты противника подняли руки вверх, сдаваясь в плен. Другой офицер, бригадный генерал Джексон, повел свою потерявшую десятую часть личного состава бригаду на противника, дуя в охотничий рог. Немецкие солдаты отступили.

В этот же день, 26 марта, на экстренном совещании генералов и политиков в Дуллане командующим всеми войсками союзников был назначен генерал Фош. Первым приказом он распорядился выдвинуть французскую армию, удерживающую линию фронта у Сен-Миеля, ближе к Амьену. Когда Петен выразил сомнение в возможности удержать линию фронта перед городом и предложил вместо этого создать новую линию обороны на 30 километров за ним, Фош резко пресек его пессимизм: «Мы должны сражаться перед Амьеном. Мы должны стоять там, где стоим сейчас. Поскольку мы не смогли остановить немцев на Сомме, теперь нельзя уступать ни сантиметра!»

Однако немецкая армия не только заставила французов отойти за Эну при Суассоне, но и к востоку от Шато-Тьери оттеснила их дальше, к Марне. Казалось, повторяется 1914 г. 27 марта французы покинули Мондидье. До Парижа оставалось 80 километров. Однако в этот же день при Нуайоне французам удалось остановить наступление немцев, а британцы на Сомме захватили 800 пленных. 15-километровый разрыв между британцами и французами сохранялся, но Фош делал все возможное, чтобы закрыть его, заявив в своем неподражаемом стиле: «Больше ни шагу назад!»

Пока 5-я армия занимала новые позиции, ее командующий, генерал Гоф, был отстранен от должности. Это произошло неожиданно, 28 марта, через семь дней после начала немецкого наступления. На следующий день он покинул расположение фронта. В течение двух недель Ллойд Джордж в палате общин постарался извлечь максимум из неудач Гофа и его армии. Публика вполне удовлетворилась мыслью о том, что причиной отступления стали некомпетентный генерал и плохо подготовленные войска. О характере немецкого натиска, ожесточенности британского сопротивления и нехватке солдат предпочли умолчать. Через десять лет, вспоминая эти критические две недели, лорд Биркенхед в книге The Turning Points of History так написал о Гофе: «Однако он с безрассудной смелостью и стойкостью продолжал сдерживать и глушить вражеское наступление, и после первых кошмарных двух недель оказалось, что фронт устоял, а последний бросок Людендорфа явно провалился. Амьен был спасен; спасен был Париж, спасены порты Ла-Манша, спасена Франция, спасена Англия».

30 марта успешное контрнаступление британских, австралийских и канадских войск, в ходе которого была захвачена бо́льшая часть Морёйского леса, обозначило поворот ситуации в пользу союзников. Немцы были всего в 18 километрах от Амьена, но взять город им так и не удалось. В некоторых местах они продвинулись более чем на 60 километров, вернули все, завоеванное союзниками в ходе битвы на Сомме, захватили 90 000 пленных и 1300 артиллерийских орудий. Но движущая сила их наступления иссякла, к тому же они тоже понесли большие потери. Среди немецких летчиков, погибших над полем боя, был и младший пасынок Людендорфа. Каждая из сторон прилагала все силы для продолжения битвы. Черчилль, который отправился на фронт со специальной миссией, чтобы узнать из первых рук, способны ли союзники устоять, был поражен решительностью Фоша и мужеством Клемансо. Дух и энергия Клемансо «неукротимы», телеграфировал он Ллойд Джорджу.

Всем наблюдателям было ясно, что победа немцев на Западном фронте будет означать конец для союзников. «Каждый человек имеет значение», – заявил Ллойд Джордж 31 марта, выступая перед представителями британских доминионов, многие из которых направили свои войска в гущу сражений. Во Франции врачам и медсестрам каждый месяц удавалось поставить на ноги до 60 000 раненых, которые возвращались на фронт. За две недели из Британии во Францию прибыло более 100 000 новобранцев, многие из которых были не нюхавшими пороху 18-летними и 19-летними юнцами. В течение месяца из Соединенных Штатов во Францию в ответ на просьбу Ллойд Джорджа поступило еще 120 000 военнослужащих. Среди кораблей, переоборудованных в воинские транспорты, был и лайнер «Аквитания», который за шесть трансатлантических переходов доставил во Францию 90 000 человек. Но подкрепление на Западном фронте появлялось не только у союзников. В течение апреля немцы перебросили с востока на запад восемь дивизий.

1 апреля, пасхальный понедельник, стал двенадцатым днем непрерывных боев. Британские войска продолжили наступление, вернули лес Райфл и захватили сотню немецких пленных. Среди погибших в тот день британцев оказался поэт и художник Исаак Розенберг. Ему было 28 лет. На Западном фронте он сражался с 1916 г. В одном из окопных стихотворений он писал:

Среди горы камней пробилась травка.
Под вывеской обугленной – тела.
Щебечут птицы, воспаряет дух.
Вот наша жизнь во Франции сегодня.

Во всех армиях хорошо понимали ценность для фронтовиков переписки с родными и близкими, поэтому 2 апреля, на следующий день после гибели Розенберга, его письмо, написанное три дня назад, нашло свой путь в армейскую почтовую службу, где его проштемпелевали и отправили в Лондон. «Мы снова в траншеях, – писал он другу, – очень хочется спать, но появилась возможность ответить на твое письмо, что я и делаю, пока могу. Очень повезло, что в сумке завалялся огарок свечки, который и подтолкнул меня в этом мраке к эпистолярному жанру. Свет определит пространность моего письма».

2 апреля, в результате обращения Ллойд Джорджа к президенту Вильсону и второго обращения Клемансо, сделанного после того, как Черчилль заручился поддержкой французского лидера, генерал Першинг наконец согласился не ждать, когда численность американцев в Европе возрастет настолько, чтобы сформировать самостоятельные армии, и американские военные небольшими подразделениями начали вливаться в состав французских и британских частей. Решение способствовало подъему морального духа союзников, хотя оно и означало, что основная масса американского контингента, который должен был возрастать ежемесячно на 120 000 человек, не будет принимать участия в боевых действиях. Это ставило союзников в невыгодное положение. В этот день Черчилль, все еще находившийся во Франции, сообщил телеграммой Ллойд Джорджу мнение французских политиков и генералов, с которыми он консультировался. «Здесь все уверены, – написал он, – что немцы намерены решить исход этой войны в течение лета, и в данный момент у них больше ресурсов, чем у нас».

4 апреля немцы возобновили наступление у Виллер-Бретоннё. Ему предшествовала артиллерийская подготовка, в которой было задействовано 1200 орудий. Пятнадцати германским дивизиям противостояли семь дивизий союзников. Поначалу среди обороняющихся возникла паника. Затем британские и австралийские части остановили наступление врага, а пять французских дивизий в секторе Кастель – Кантиньи даже перешли в наступление. На следующий день, 5 апреля, Людендорф отдал приказ остановить наступление на Сомме. Он решил «окончательно отказаться от атаки на Амьен», отметив позже в мемуарах, что «сопротивление противника превосходит наши силы». Принц Рупрехт Баварский позже записал: «Заключительный результат дня – неприятный факт, что наше наступление полностью прекращено, и его продолжение без тщательной подготовки успеха не обещает».

Несмотря на неудачу на Сомме, немцы везде сохраняли значительные силы, способные вести борьбу. Через три дня после остановки наступления на Сомме немцы, развивая долгосрочные планы, начали подготовку к новому наступлению на севере британского фронта напротив Армантьера, на реке Лис. Для этого планировалось использовать 40 000 химических снарядов. Целью немцев было форсирование Лиса, овладение южным сектором Ипрской дуги и выход к побережью между Кале и Дюнкерком.

Вернувшись из Лондона, Черчилль размышлял о неизбежности перехвата немцами военной инициативы как о прямом результате окончания войны на Восточном фронте. В секретной записке, представленной в Военный кабинет 7 апреля, он предложил способ уговорить Россию возобновить войну. В Россию следует отправить авторитетного представителя союзников, возможно бывшего президента США Теодора Рузвельта, чтобы он разработал с большевиками план повторного открытия Восточного фронта. Предложив большевикам «обеспечить необратимость результатов революции», союзники помогут разработать план, по которому Россия сможет избавиться от «жесткого и нарастающего давления» со стороны Германии и возобновить боевые действия. Гражданская война и посягательства Германии на российские территории могут сыграть на руку союзникам. «Никогда нельзя забывать, – пояснял Черчилль, – что Ленин и Троцкий ведут борьбу с петлей на шее. Они уйдут со своих постов только в могилу. Если показать им какой-то реальный шанс консолидации их власти, предложить какого-то рода защиту от вероятности контрреволюции, они не будут людьми, если не ухватятся за него».

Черчилль хотел, чтобы Британия, Франция и Соединенные Штаты предложили оказать большевикам помощь и поддержку. «Инстинкт самосохранения заставит их пойти с нами одной дорогой, если им помочь на нее выбраться». Необходимо «предпринять усилия для воссоздания антигерманской силы на Востоке. Сколь бы безнадежной ни выглядела эта затея, нужно попытаться ее осуществить, и задействовать для этого все силы – американские, японские, румынские, большевистские».

Ничего подобного для повторного открытия Восточного фронта сделано не было. 9 апреля на Западном фронте после артиллерийской подготовки, длившейся четыре с половиной часа, немцы перешли в наступление на реке Лис. 14 немецких дивизий атаковали на фронте шириной 15 километров. Как и на Сомме три недели назад, британцы были вынуждены отступить. Не устояла и португальская дивизия, против которой немцы бросили 4 дивизии, пробившие брешь шириной 5,5 километра в британской линии фронта и захватившие в плен 6000 португальцев. В начале сражения огонь немецкой артиллерии был настолько мощным, что один батальон португальцев отказался выдвигаться в передовые траншеи. Дополнительный хаос внесли 2000 тонн горчичного газа, фосгена и дифенилцианарсина, выброшенных на позиции британских войск. 8000 человек получили травмы, многие потеряли зрение, 30 человек погибли.

Положение Британии стало настолько серьезным, что 9 апреля призыв в армию распространили и на Ирландию. Ранее этой меры избегали, поскольку против нее категорически возражали ирландские националисты. Поэт У. Б. Йейтс написал лорду Холдейну: «Я вчера прочитал в газетах, что во Францию за месяц прибыло более 300 000 американцев, и мне кажется крайне странным, что Англия ради 50 000 ирландских солдат готова вырыть новый ров между нашими странами и залить его кровью». Йейтс сообщил Холдейну, что, по мнению его знакомой, леди Грегори, если на Ирландию распространится общий призыв, «женщины и дети скорее встанут впереди мужчин и пойдут под пули, чем позволят, чтобы их забрали на фронт».

Ирландская независимость не стояла на повестке дня союзников. Однако во вторую неделю апреля в Риме по инициативе и при поддержке союзников состоялся конгресс угнетенных народов, призванный стимулировать угнетенные массы и национальные меньшинства в Германии и Австро-Венгрии отстаивать свое право на создание «полностью независимых национальных государств» после окончания войны. Даже итальянское правительство, испытывавшее тяжелейшее давление из-за боевых действий на Изонцо и в Трентино, признало право южных славян на независимость, несмотря на лелеемые ранее надежды на существенную территориальную экспансию Италии на Далматинском побережье. Представители чехословацкого, южнославянского и польского национальных комитетов сидели в Риме бок о бок с поддерживающими их публицистами и профессорами стран-союзниц и многими итальянскими журналистами, освещавшими это событие. Среди них был и Бенито Муссолини.

Этой весной в Канаде возродились антивоенные настроения, которые в конце 1917 г. привели к тому, что многие мужчины стали отказываться от воинской службы. В Квебеке по закону о воинской повинности на призывные пункты в марте должны были явиться 320 человек, но по крайней мере сто решили этого не делать. К 1 апреля почти все эти «дезертиры» были арестованы, после чего активисты отказа от воинской службы по идейным соображениям разграбили и подожгли здание, в котором находился призывной пункт. Затем открыли огонь по военным, которых направили, чтобы их разогнать. «Банда использовала винтовки, пистолеты и кирпичи, – сообщала газета Times. – Армия сочла необходимым для самозащиты применить пулемет». Погибли четыре гражданских лица. Чтобы разрядить ситуацию, канадское правительство распорядилось временно прекратить аресты уклоняющихся от военной сдужбы.

На Западном фронте ситуация для союзных сил ухудшалась. 10 апреля британцы оставили Месен, который огромной ценой отвоевали девять месяцев назад. Почти все офицеры британских химических рот пострадали от немецких химических снарядов. «Ад продолжается, – записал в этот день в дневнике один из них, Дональд Грентем. – Гунны приближаются к Бетюну. Уничтожают все на своем пути. Царит полный хаос. Все бегут. Беженцы запрудили все дороги. Нам пришлось бросить на складах множество снаряжения».

Шесть дней союзники удерживали оборону за рекой Лис. 11 апреля Хейг издал знаменитый Особый приказ дня, в котором говорилось: «У нас нет иного пути, кроме продолжения борьбы. Каждую позицию необходимо защищать до последнего: никакого отступления. Нас прижали к стенке, но мы верим, что справедливость на нашей стороне, и каждый из нас должен сражаться до конца». По словам Веры Бриттен, чей госпиталь с тяжелоранеными теперь оказался гораздо ближе к линии фронта, «в этот день в госпитале царил боевой дух, и, хотя нам лишь вкратце передали суть обращения Хейга, каждая из нас решила для себя, что, несмотря на вражеские самолеты, носящиеся прямо над головами, и немцев, надвигавшихся на нас от Абвиля, до тех пор, пока раненые остаются в Этапле, никакого «отступления» не будет».

Через несколько дней после приказа Хейга Вера Бриттен возвращалась из спального помещения в госпиталь. Ей пришлось остановиться, чтобы пропустить большую колонну военнослужащих, двигавшихся по главной дороге. «Они быстро шагали в направлении Камье, – позже вспоминала она, – и, хотя вид марширующих солдат был мне слишком знаком, чтобы вызывать любопытство, в их движении ощущалась такая необычная, мощная сила, что я засмотрелась на них с неожиданным интересом. Они выглядели крупнее обычных людей, их стройные, высокие фигуры служили ярким контрастом с низкорослыми армиями бледных новобранцев, к которым мы привыкли. Глядя на их чистые, опрятные мундиры, я сначала подумала, что это офицеры, но все они офицерами явно быть не могли – их было слишком много. Они казались мне «томми», посланными самим небом. Может быть, это какой-то новый полк из наших истощенных доминионов, думала я, наблюдая, как они идут в едином строгом ритме, полные достоинства и спокойного сознания собственной силы. Но я слишком хорошо знала колониальные войска. Эти солдаты были совсем другими, они были уверены в себе по сравнению с агрессивными австралийцами и полны самообладания, в отличие от нервных новозеландцев». Затем она услышала взволнованный крик из группы медсестер, стоявших сзади: «Смотрите! Смотрите! Это же американцы!»

Среди тех, кто сопровождал американских военнослужащих в пути через Атлантику, был исследователь Антарктики сэр Эрнест Шеклтон. В апреле, перебравшись из Нью-Йорка в Ливерпуль, он написал другу: «Конвой состоял из двенадцати кораблей, на них из Штатов прибыло 25 000 солдат. Когда мы вошли в опасную зону, нас встретили семь эсминцев. Это оказалось нелишним, потому что на следующий день нас атаковали две подводные лодки. Но прежде чем они успели выпустить торпеды, один из наших эсминцев сбросил глубинные бомбы. Одна из лодок гуннов взорвалась, а другая скрылась. У нас на борту было 3000 человек».

Пока американцы не выдвинулись на фронт, все союзные войска – британские, австралийские, новозеландские, южноафриканские, французские и бельгийские – были вынуждены отступать. 12 апреля в бой была брошена британская дивизия, переведенная с Итальянского фронта. В этот же день в небе над Мервилем в воздушных боях приняли участие 170 британских самолетов. Они сбили пять самолетов противника, но при этом потеряли десять своих. Натиск противника остановить не удавалось, но от постоянного напряжения немцы начали выдыхаться. «Мы все крайне истощены и утомлены, – записал 15 апреля принц Рупрехт Баварский. – Со всех сторон слышу жалобы на невозможность размещения солдат и лошадей в полностью опустошенной местности и на тяжелые потери от бомб, особенно лошадей, которых негде укрыть».

15 апреля британцы оставили хребет Пасхендале, всего пять месяцев назад захваченный ценой огромных потерь. Хейг и Фош обратились к американским войскам с призывом немедленно вступить в бой. Генерал Першинг, три месяца назад пообещавший французам и британцам, что начнет по возможности направлять на фронт свои части, в этот день обратился к девятистам офицерам 1-й дивизии: «Вам предстоит схватка с беспощадным врагом, ослепленным своими победами. Встречайте же их как истинные американцы! Когда будете бить – бейте изо всех сил и не останавливайтесь. Нам неведомо слово «поражение».

Необходимость американского участия была очевидна повсюду и ежедневно. 16 апреля в плен сдались более тысячи новозеландцев. Через четыре дня к югу от Ипра немцы предприняли массированный артобстрел, выпустив миллион снарядов с горчичным газом, фосгеном и дифенилцианарсином: 2000 тонн отравляющих веществ. Пострадало более 8000 британских солдат, 43 погибли.

Продолжалась война в воздухе, но не всегда с преимуществом немцев. 7 апреля «цеппелин» L-59, сбросивший 6350 килограммов бомб на итальянскую военно-морскую базу в Неаполе и близлежащий сталелитейный завод, на обратном пути загорелся в воздухе, взорвался и рухнул в Адриатическое море. В живых не осталось никого из 22 членов экипажа. 20 апреля самый известный немецкий воздушный ас барон Манфред фон Рихтгофен, Красный Барон, сбил восьмидесятый самолет противника за немецкой линией фронта в районе Виллер-Бретоннё. Летчик, 19-летний уроженец Родезии второй лейтенант Д. Льюис, попал в плен. Но на следующий день над Соммой Рихтгофен был подбит канадским летчиком капитаном Роем Брауном. Ему удалось посадить самолет на дорогу Бре – Корби, но, когда к нему подбежали оказавшиеся неподалеку австралийские солдаты, он был уже мертв. Герой умер, но родилась легенда[223].

### Глава 23
«Бой, только бой, остальное не имеет значения»

##### Апрель – июль 1918 г.

20 апреля 1918 г. на Сен-Миельском выступе вступили в боевые действия несколько долгожданных и крайне необходимых подразделений американских войск. В этот день два батальона численностью 655 человек, последний месяц базировавшиеся в деревушке Сешпре, были застигнуты врасплох нападением немецких подразделений общей численностью 2800 человек. Почти половину из них составляли специально обученные штурмовики. Американцы, значительно уступая им в численности, отступили, понеся тяжелые потери. Захватив Сешпре, немцы уничтожили все фортификационные сооружения, какие смогли обнаружить, после чего вернулись на исходные позиции. 81 американец погиб, более 200 отравились газом, 187 получили ранения и 187 либо пропали, либо оказались в плену.

Першинг пришел в ярость от неумелого, как он посчитал, командования, даже с учетом значительного численного перевеса противника. Отстранить некоторых старших офицеров, в том числе одного, отказавшегося проводить контратаку, ему помешало только решение командующего французскими войсками генерала Пассажа наградить именно этих офицеров и многих других французским Военным крестом для поднятия боевого духа американцев. Ллойд Джордж очень резко выразился по этому поводу: «Случаи такого рода, – написал он, – неизбежно будут повторяться в огромных масштабах, если эта огромная армия американских дилетантов будет оставлена без должного руководства более опытных старших офицеров», иными словами – без руководства британских и французских офицеров. Этого же мнения придерживались в британском Генеральном штабе, который осуществлял общее руководство подготовкой семи американских дивизий. «Американские командиры и штабные офицеры почти совершенно неподготовлены», посчитали там, а Хейг в дневнике записал, что рассчитывать на американскую помощь весной или даже летом текущего года будет «преступлением».

В кругах британских и французских военных ширились антиамериканские настроения. Американцев представляли дилетантами, вмешивающимися в чужие дела, к тому же опоздавшими. Уинстон Черчилль, чья мать была американкой, хорошо понимал, что реальной проблемой на Западном фронте было немецкое превосходство. 23 апреля, разговаривая в Лондоне с генералом Першингом, он сказал, что у немцев, «несмотря на недавние потери, множество артиллерии и боеприпасов».

Пока продолжалась борьба на Западном фронте, военно-морской флот разработал план, чтобы помешать немецким подводным лодкам использовать укрытие в канале Зебрюгге как базу для нападения на корабли союзников в Северном море. Несмотря на успехи британцев в охоте за подводными лодками противника, немцы продолжали их строить почти так же быстро, как они выходили из строя. По плану летом через Атлантику должно было быть переброшено значительное количество американских войск, снаряжения и боеприпасов. Фош позже писал, что возникла необходимость замуровать «логово, из которого подводные лодки противника угрожали жизненно важным коммуникациям союзников».

Бетонные ангары подводных лодок располагались в 10 километрах от береговой линии Зебрюгге и были настолько прочны, что могли успешно выдержать бомбовые удары авиации союзников. Помимо укрытий, на базе в Брюгге были плавучие доки, ремонтные мастерские и склады, позволяющие обслуживать, ремонтировать и вооружать немецкий подводный флот. В среднем в Брюгге ежедневно могло находиться до 18 подводных лодок, а также 25 эсминцев или торпедных катеров. Канал был достаточно широк, чтобы в него мог зайти даже легкий крейсер.

23 апреля, в День святого Георгия[224], в Северное море направились три старых британских крейсера в сопровождении большой группы поддержки. Их предполагалось затопить у входа в укрытие подводных лодок. Разработавший эту операцию вице-адмирал Роджер Кейес был тем самым морским офицером, который два с половиной года назад активнее всех выступал за возобновление морской операции в Дарданеллах. Когда эскадра прибыла на место, Кейес послал сигнал всем кораблям: «Святой Георгий за Англию». Капитан Карпентер откликнулся: «Постараемся накрутить хвост этому дракону!» Это была смелая и рискованная операция. Восемь ее участников были награждены Крестом Виктории.

Укрепленный мол, прикрывающий гавань Зебрюгге, был обстрелян из корабельной артиллерии, многие его сооружения оказались разрушены, в том числе железнодорожный виадук. Карпентер писал: «Впоследствии мы узнали, что для укрепления гарнизона на молу срочно были направлены мотоциклетные части. Не зная, что виадук уже разрушен, они на полном ходу промчались по нему и рухнули в море, тем самым покусившись на авторство чуда в стране Гадаринской»[225].

Корабли затопили у самого входа в канал, но немцы в течение трех недель прокопали обводной канал, и подводные лодки смогли возобновить свои разбойные действия в Северном море и вокруг. В ходе этой операции британцы потеряли две сотни убитыми и четыре сотни ранеными. В стремлении посеять семена раздора между союзниками немецкая пропаганда распространила в Соединенных Штатах слух, что американским боевым кораблям не дали возможности участвовать в этой операции.

Американская линейная эскадра под командованием контр-адмирала Хью Родмана некоторое время входила в состав британского флота Северного моря, но к ее личному составу действительно не обратились. Капитан Карпентер позже объяснял: «Если бы мы перевели нескольких американских офицеров к нам в Чатем, где не было американских кораблей, для специальной подготовки с нашими офицерами, это бы непременно пробудило любопытство, и вскоре тайна стала бы общественным достоянием». Впрочем, адмирал Родман, который ранее служил в зоне Панамского канала, «поделился с нами своим опытом в отношении затонувших судов».

Британская публика с энтузиазмом восприняла историю Зебрюгге. Гораздо меньше говорилось о проведенной в тот же день атаке на вход в канал у Остенде, который также вел к базе подводных лодок в Брюгге. Этот рейд, в котором были задействованы большие силы, закончился полной неудачей. Канал перекрыть не удалось. Не только награды, но и общественное признание гораздо чаще достаются победителям.

На Западном фронте продолжалось немецкое наступление. 24 апреля при поддержке 13 танков немецкие войска взяли Виллер-Бретоннё. В этот день произошла первая танковая дуэль: британский тяжелый танк поразил первого противника, а остальные предпочли отступить. Затем 7 британских танков ринулись на позиции немецкой пехоты и «произвели огромное впечатление, – записал в дневнике генерал Роулинсон. – Говорят, они оставили как минимум четыре сотни трупов».

Но энергия немецкого натиска почти иссякла. 25 апреля британско-австралийские части в ночной атаке отбили Виллер-Бретоннё и захватили 600 пленных. В этот же день 96 немецких самолетов сбросили 700 бомб на французские позиции в районе горы Кеммель, пехота истратила 60 000 пулеметных лент, прежде чем смогла вытеснить французов с холма. Однако на следующий день французы вынудили немцев оставить Вормезеле и Локре. 28 апреля в Лангемарке бельгийцы успешно отбили атаку немцев.

29 апреля немцы силами 13 дивизий вновь перешли в наступление на 15-километровом фронте. Им вновь удалось потеснить британцев и французов, но незначительно, и дальше они продвинуться не смогли. Вечером Людендорф отдал приказ о прекращении наступления. За три недели погибло более 30 000 немецких солдат и около 20 000 солдат союзников. Наступление немцев на побережье, как и наступление 1914 г. на Париж, захлебнулось.

Битва на Лисе стала поворотным пунктом не только в том, что касалось немецкой военной удачи, но и в отношении боевого духа немецкой армии. Многие солдаты были чрезвычайно утомлены и подавлены невозможностью сломить сопротивление противника. Прошло почти четыре года с тех пор, как в Сараеве был убит эрцгерцог Франц Фердинанд. Кто сейчас мог вспомнить причины и следствия, изгибы и повороты, обвинения и контробвинения, которые привели к столь всеохватной и всепоглощающей войне? Тем не менее эхо выстрелов Гаврило Принципа вызвало кровавую бойню, конца которой все еще не было видно. 28 апреля в тюремном госпитале австрийского города-крепости Терезиенштадт Гаврило Принцип скончался от туберкулеза в возрасте двадцати двух лет. Врачебная помощь военного хирурга доктора Яна Левита не смогла спасти его[226].

В Терезиенштадте также содержались 5000 русских и 500 итальянских военнопленных. Среди русских было много выходцев из мусульманских регионов России. Для них австрийцы построили мечеть. Умершие в неволе похоронены за крепостными стенами. В их честь поставлен русский памятник[227]. Тем временем в Праге, в 60 километрах от Терезиенштадта, национальные чувства чехов представляли собой постоянную угрозу воинственному духу и единству Австро-Венгрии. 13 апреля в зале Сметаны, центре политической активности, встретились делегаты из всех чешских городов, чтобы заявить о стремлении создать самостоятельное государство.

На бывшем Восточном фронте немцы продолжали наступательные действия там, откуда уходили большевики или где их силы были невелики. 5 апреля они заняли восточноукраинский город Харьков. Через восемь дней вошли в финскую столицу Хельсинки, некогда столицу Великого княжества Финляндского Российской империи. В Петрограде, мирном городе, хотя и находившемся под властью большевиков, лишившихся своих финских и прибалтийских окраин, 21 апреля состоялась премьера Классической (Первой) симфонии Сергея Прокофьева, отражающей энтузиазм социальных перемен. Через три дня немцы вошли в Симферополь, столицу Крыма. 29 апреля один из высших офицеров немецкой армии генерал Гренер установил военный режим на всей Украине[228]. Весь украинский урожай 1918 г. будет направлен на военные нужды Германии. Еще через два дня немцы оккупировали Севастополь – важный порт и военно-морской арсенал на берегу Черного моря.

В апреле 1918 г. немецкие подводные лодки потопили более сотни торговых судов союзников. Погибло 488 человек. Постоянной целью оставались и военные транспорты. В мае в Средиземном море, у берегов Египта, немецкие подводные лодки торпедировали транспорты «Лизоу-Касл» и «Миссир», на первом погибло 99 человек, на втором 44. Однако 14 мая другой транспортный корабль, лайнер «Олимпик» водоизмещением 46 359 тонн, протаранил и утопил немецкую подводную лодку U-103.

Чтобы вооружить американских солдат, прибывающих во Францию, британское Министерство вооружений под руководством Черчилля делало гигантские усилия по увеличению выпуска боеприпасов, а также танков и самолетов для нового союзника. В начале мая Черчилль смог предложить американцам 225 тяжелых пушек к лету и еще 50 к ноябрю, для кампании 1919 г., в которой, как надеялись союзники, американская армия численностью до трех миллионов человек сыграет решающую роль в изменении баланса сил. Кампания следующего года все больше и больше занимала умы стратегов. 24 мая британский танкист подполковник Фуллер представил «План 1919», в котором предполагалось участие почти 5000 танков союзников, способных обеспечить решающий прорыв на Западном фронте. Британский кабинет министров, крайне заинтересованный в поддержании чувства ответственности своих сограждан в тылу, 28 мая решил запретить проведение конных скачек в зимний сезон. Первые скачки Национального охотничьего клуба были запланированы на 1 января 1919 г.

Планирование действий на 1919 г. проходило с учетом возможного возобновления наступательных действий немецкой армии летом 1918 г. 1 мая в Абвиле, у побережья Ла-Манша, состоялась встреча лидеров стран союзников в рамках Высшего военного совета под председательством Клемансо. Перед ними стояла задача увеличить контингент войск союзников на фронте. Сначала Клемансо, потом Ллойд Джордж, наконец, Фош пытались добиться у Першинга разрешения немедленно направить на фронт уже находящиеся в Европе американские части. Фош даже сказал, что, если этого не сделать и если американские пехотинцы и пулеметчики не будут немедленно отправлены на передовую, все будет потеряно. Першинг был непоколебим. Он весьма жестко заявил: «Не думаю, что американская армия должна быть полностью предоставлена в распоряжение французского и британского командования» – и добавил: «Мы должны смотреть вперед, в то время, когда у нас появится наша собственная армия».

Ллойд Джордж, в принципе соглашаясь с созданием самостоятельной американской армии, сказал Першингу: «Тем не менее мы в настоящий момент ведем решающее, быть может, сражение в этой войне. Если мы его проиграем, нам потребуется тоннаж, чтобы вернуть домой то, что останется от британской и американской армий». Эта угроза не произвела впечатления на Першинга. Фош сердито спросил его: «Вы готовы рискнуть тем, что нас снова оттеснят к Луаре?» Не испугавшись риторики, Першинг ответил: «Да. Я готов пойти на такой риск. Более того, может настать момент, когда на американскую армию ляжет основная тяжесть войны, и совершенно неразумно растрачивать наши ресурсы таким образом». Фош на это заметил, что война может закончиться раньше, чем американские войска будут готовы вступить в бой. Встреча завершилась препирательством:

Ллойд Джордж: «Неужели вы не понимаете, что без вашей поддержки война будет проиграна?»

Першинг: «Джентльмены, я очень глубоко продумал свою программу, и меня не переубедить».

2 мая встреча в Абвиле продолжилась. Ллойд Джордж отметил, что с 21 марта британские потери составили 280 000 человек, французские – более 340 000. После этого он сказал Першингу: «Если Соединенные Штаты не придут нам на помощь, то расчеты противника могут оказаться верны. Если Франция и Великобритания вынуждены будут уступить, их поражение будет почетным, поскольку они сражались до последнего солдата, в то время как Соединенные Штаты будут вынуждены прекратить воевать, направив на фронт чуть больше солдат, чем маленькая Бельгия».

Першинг сказал собравшимся, что Америка объявила войну «независимо» от других союзников и должна вступить в нее «с могучей армией». Он также подчеркнул, что «моральный дух солдат зависит от того, под каким флагом он воюет». Затем он предложил компромисс, который Клемансо и Ллойд Джордж не могли не принять. 130 000 американских пехотинцев и пулеметчиков, переправленных в мае через Атлантику на британских судах, и еще 150 000 в июне могут присоединиться к войскам союзников, но на июль он этого уже не обещает. Ресурсы американского флота будут направлены исключительно на создание американской армии, которая вступит в боевые действия по готовности. К концу мая в Европе окажется 650 000 американских войск, и, согласно предложенному Першингом компромиссу, две трети не будут направлены на фронт до создания самостоятельной американской армии. Фош был огорчен, Клемансо зол, а Ллойд Джордж горько разочарован, о чем написал британскому послу в Вашингтоне: «Меня бесит мысль о том, что солдаты уже здесь, но ситуация остается угрожающей из-за близорукости одного генерала и неспособности его правительства приказать ему исполнить свои обязанности».

Англо-американские распри продолжались, и продолжали расти потери на полях сражений и за линией фронта. 5 мая в немецком военном госпитале в Конде от ран, полученных на поле боя, скончался британский солдат, артиллерист 32-й осадной батареи Королевской гарнизонной артиллерии Фрэнсис Барбер. Он – один из девяти британских военнопленных, умерших в этом госпитале и похороненных на близлежащем французском кладбище. Ему было тридцать семь лет. Его сын Стивен, родившийся в 1914 г., погиб в боях в Нормандии в 1944 г.

На Востоке немцам продолжали сопутствовать победы. 7 мая румыны подписали Бухарестский мир с Центральными державами, которые получили военный контроль над устьем Дуная. Болгария в награду за военные действия против Румынии в качестве союзницы Германии и Австрии получила кусок Черноморского побережья, который была вынуждена уступить Румынии в ходе Балканской войны 1913 г. 12 мая в бельгийском курортном городке Спа кайзер Германии и император Карл подписали соглашение о совместном германо-австрийском использовании экономики Украины. Через два дня кайзер объявил, что Литва освобождается от оков российского правления и становится союзницей Германии.

В этом месяце в австрийской армии начались волнения на национальной почве. 12 мая вспыхнул мятеж в самом сердце Австрии, в городе Юденбург, расположенном в федеральной земле Штирия. Взвод пехотинцев захватил казармы и оружейные склады, разграбил продуктовые лавки и нарушил телефонную и телеграфную связь. Взвод состоял преимущественно из словенцев. Они призывали: «Пора по домам, товарищи! Не только нам, но и всем нашим фронтовым друзьям. Война должна быть закончена немедленно. Словенцы, присоединяйтесь к нам. Мы уходим домой. Нам нужны пропитание и мир. Да здравствуют большевики, да здравствует хлеб, долой войну!»

Мятеж был быстро подавлен, шестеро словенцев казнены, но волнения не прекратились. Через пару недель взбунтовались батальон рутенов[229] и подразделение сербов австрийской армии. Эти выступления также были быстро подавлены. 17 мая в Праге состоялась Конференция угнетенных народов Австро-Венгрии. Несмотря на провокационное название, она прошла беспрепятственно. Четвертый по счету мятеж, на этот раз чешских солдат, вспыхнул четырьмя днями позже в Румбурке. Солдаты отказывались отправляться на фронт, требуя выплаты денег за период пребывания в русском лагере для военнопленных. Они заняли город, получили поддержку от местных чешских граждан и угрожали двинуться на Прагу. Несколько человек действительно отправились поездом в Прагу, заявив, что по прибытии «положат конец войне», но их перехватили по дороге и разоружили. Военно-полевой суд приговорил 10 чехов к смертной казни, 560 получили тюремные сроки. Мятеж был подавлен, но местный губернатор недвусмысленно дал понять Вене: «Если бы бунтовщикам удалось продвинуться на юг и найти поддержку среди населения этих регионов, а это ни в коей мере нельзя исключить, то в некоторых частях Богемии могла бы случиться настоящая революция».

Властям в Берлине и Вене приходилось внимательно следить за проявлениями революционных настроений и откликаться на любые призывы о помощи в борьбе с большевизмом. На юге России новый лидер донских казаков генерал Краснов 16 мая обратился к немцам за финансовой и военной поддержкой в борьбе против Красной армии. Помощь была оказана немедленно и составила 15 миллионов рублей и 12 000 винтовок. Немецкое влияние распространялось на тысячи километров Южной России. В этот же день национальный лидер финнов генерал Маннергейм во главе 16-тысячного войска вошел в Хельсинки. Более века царского господства, полгода власти большевиков и недавней немецкой оккупации закончились.

На бывшем Кавказском фронте Турция, союзник Германии, вытесняла армян из тех мест, что еще оставались от их родины, оккупировала русский город Карс (который до 1878 г. был турецким) и двигалась на восток, на территорию Армении. 15 мая турки заняли город Александрополь (Гюмри) и через три дня уничтожили более 6000 армян. В последующие десять дней армяне отчаянно сражались и даже смогли в одном месте оттеснить турок на 50 километров, но 26 мая в сражении при Каракалисе турки одержали верх. 5000 армян спаслись бегством через горные перевалы. 28 мая Армения провозгласила независимость. Это стало краткосрочной кульминацией осуществления давних надежд. В течение двух недель сотни армян были вырезаны татарами к югу от столицы Грузии Тифлиса. Турки, занявшие через три месяца территорию бывшего русского Закавказья и вышедшие к Каспийскому морю, уничтожили более 400 000 армян – городских и сельских жителей, мужчин, женщин и детей.

В Берлине Альберт Эйнштейн, который после своего призыва к созданию объединенной послевоенной Европы в 1914 г. уже опубликовал общую теорию относительности, волновался из-за того, что не принимает участия в антивоенном движении, которому посвятил себя его коллега, подписавший вместе с ним манифест 1914 г. Георг Николаи. «Вы ни в коем случае не должны «корить себя» за то, что находитесь в Берлине и продолжаете работать, – написал ему Николаи 18 мая. – Если кто и имеет право, подобно Архимеду наших дней, во весь голос крикнуть тем, кто наживается на этой войне, noli tangere circulos meos[230], так это именно вы!» Он также добавил: «Когда мы создавали манифест, вы гораздо больше, чем я, были уверены, что надвигающегося культурного краха можно избежать, только если восторжествует простая и чистая европейская идея».

Через пять недель обвиненный в пацифизме и подвергшийся преследованиям за свои убеждения Николаи бежал на самолете из Германии в Данию. В оккупированной немцами Бельгии отметили три года со дня первого выпуска нелегальной патриотической газеты Libre Belgique. Газета широко распространялась и сильно досаждала немцам. В конце января 1918 г. большинство распространителей, общим числом 61 человек, были арестованы. Кайзер отправил телеграмму с поздравлениями военному губернатору, генералу Александру фон Фалькенхаузену, которому газета была представлена как «хищная птица на трепещущем теле Бельгии». Сам кайзер на страницах газеты именовался «его сатанинским величеством».

15 мая 61 арестованный предстал перед судом в Брюсселе. Все были приговорены к тюремному заключению, некоторые – на 10 и 12 лет. Через короткое время газета появилась вновь. Следующий выпуск под номером 143 был создан практически в одиночку аббатом ван ден Хаутом, который на ручном прессе напечатал 7000 экземпляров, а потом организовал перепечатку газеты в Антверпене. Экземпляры Libre Belgique нелегально проникали даже в лагеря интернированных на территории Германии. В одном из них, в Зольтау, газету читали четыре или пять сотен человек, среди которых был бельгийский студент, Поль Ван Зееланд, защищавший интересы интернированных перед начальством лагеря[231].

В мае на Западном фронте и над территорией Британии и Германии активно действовала авиация. Среди целей британских летчиков были ворота шлюзов в Зебрюгге и железнодорожные узлы на территории Германии. 18 мая в ответ на налеты немецкой авиации на британские города 33 британских самолета нанесли бомбовый удар по Кельну, значительно повредив здания. Погибло 110 гражданских лиц. Следующей ночью 28 немецких бомбардировщиков «Гота» нанесли удар по Лондону. Погибло 48 гражданских лиц. 6 бомбардировщиков рухнули, объятые пламенем, еще три потерпели аварии при посадке на свои аэродромы. Эти большие двухмоторные бомбардировщики летали на Лондон через графство Кент. «Воздушная тревога объявлялась изменением давления газа, – вспоминал британский школьник Десмонд Флауэр. – Когда огни мигали два раза, нужно было задергивать все занавески на окнах».

Но откуда бы ни приближались немецкие самолеты к Лондону, всюду их встречал огонь зенитных батарей, грамотно расположенных в форме вытянутого прямоугольника далеко за пределами города. Юный Флауэр вспоминал, что, едва начинался налет, зенитные пушки «непрерывно стреляли, будто гавкали на гигантов, рокочущих над головой, осколки снарядов сыпались на землю дождем, но это не мешало отцу демонстративно разгуливать снаружи, наблюдая, что происходит, сколько бы мы ни уговаривали его зайти в дом. Одну ночь я долго не спал, слушая, как гигантский бомбардировщик рокочет и летает кругами, пытаясь вырваться из тисков разрывов, в которые он угодил. Ему это не удалось. Когда его сбили, гул затих, и я пошел спать».

Начиная с 19 мая немецкая авиация совершила четыре налета на оружейные склады французов, что привело к уничтожению более 12 000 тонн боеприпасов. В этом же месяце немцы совершили налет на железнодорожный мост в Этапле; бомбы попали в британский госпиталь, убив нескольких раненых солдат и медсестер, ухаживавших за ними. Погибли также девять военнослужащих Женского вспомогательного армейского корпуса, чья деятельность во Франции состояла в том, что они учили пользоваться противогазами, занимались канцелярской работой и готовили пищу в армейских лагерях.

Мощность бомбовых рейдов с обеих сторон была невелика, но они демонстрировали новое и весьма наглядное оружие, которое к тому же постоянно совершенствовалось. В третью неделю мая британские бомбардировщики «Хэндли Пейдж», известные под названием «кровавый парализатор», нанесли удары по немецкому химическому заводу в Оппау, газовому заводу в Мангейме и железнодорожным мастерским и депо в Картхаусе. 22 мая 9 немецких бомбардировщиков «Гота» попытались бомбить Париж. Плотным зенитным огнем восемь удалось отогнать, но девятый прорвался и сбросил несколько бомб. Один человек погиб. Times сообщала: «Захватывающая борьба между самолетом, пытавшимся ускользнуть, и зенитчиками, намеренными его сбить, длилась целых полчаса».

В июне было совершено еще три воздушных налета на Париж. В небе над территорией боевых действий постоянно шли воздушные бои. 2 июня, в тот день, когда немцы заявили, что сбили 38 самолетов союзников, потеряв при этом лишь 17 своих, немецкий летчик Герман Геринг был награжден орденом «За заслуги». На следующий день в Британии была учреждена новая награда за героизм, проявленный в воздушных боях, – крест «За летные боевые заслуги». Месяцем ранее за выдающееся мужество полковой грамотой был награжден Гитлер.

Немцы теперь контролировали два процветающих региона довоенной России – Украину и Прибалтику. Они помогли финнам изгнать большевиков. Немецкие войска остались в Финляндии как гаранты ее независимости. 27 мая под протекторатом Германии была провозглашена независимая Грузинская республика. Но не только Германия была военным бастионом против большевизма. 23 мая британский Военный кабинет принял решение направить миссию численностью 560 человек в Архангельск и еще 600 в Мурманск для охраны британских военных складов, имущество которых ранее было переправлено северным морским путем в качестве британской военной помощи русской армии[232]. Британцы также предложили провести военную подготовку сотен тысяч русских, противников большевиков, чтобы они могли обороняться в случае большевистской агрессии. Через три дня в Сибири 60-тысячная чешская армия, проделавшая долгий путь через всю Россию на Дальний Восток после того, как по условиям Брест-Литовского мира были освобождены все австрийские военнопленные, начала активные действия против большевиков.

Чехи, которые на протяжении почти четырех лет являлись неотъемлемой частью армий Центральных держав, перешли на сторону союзников и сформировали Чехословацкий корпус, намеревавшийся издалека наблюдать за крушением Центральных держав и способствовать созданию независимой Чехословакии. Они даже пытались вернуться в Европу, чтобы воевать в рядах союзников, но сначала вступили в войну с большевиками. 27 мая они захватили город Челябинск, через четыре дня – Петропавловск и Томск.

Немецкое Верховное командование не теряло надежды сломить линию обороны союзников на Западном фронте. 27 мая Людендорф предпринял попытку повторить и даже развить успех, достигнутый двумя месяцами ранее, и взять Париж. На рассвете 4000 орудий начали артподготовку на участке фронта шириной до 40 километров. Началась Третья битва на Эне. Во французском секторе на Шмен-де-Дам атакующие войска прорвали линию обороны противника на глубину до 20 километров, разгромив четыре французские дивизии.

Между Суассоном и Реймсом немцы сломили сопротивление еще четырех французских и четырех британских дивизий и менее чем через шесть часов вышли к Эне. У деревни Ла-Виль-о-Буа-ле-Понтавер британский дивизион полевой артиллерии решил не отступать, невзирая на ураганный артиллерийский огонь, обрушившийся на них. «Орудия стреляли, и сопротивление не прекращалось до тех пор, пока все не погибли или не были захвачены в плен», – написано на мемориальной табличке, установленной французскими властями на месте этого героического события, за которое весь дивизион был награжден французским Военным крестом. На кладбище, созданном Комиссией стран Содружества по воинским захоронениям в Ла-Виль-о-Буа, – 540 могил, в 413 из которых покоятся останки неизвестных солдат.

К вечеру 28 мая в линии обороны союзников была пробита брешь шириной 65 и глубиной 25 километров. Среди погибших в тот день британцев был и майор Бертрам Картленд, воевавший на Западном фронте с 1914 г., «что само по себе», написал он дочери, «является чудом выживания»[233]. В этот день кайзер посетил «калифорнийскую позицию», наблюдательный пункт близ Краона, с которого Наполеон в 1814 г. следил за одной из последних побед своей армии над войсками союзников.

Несмотря на ярость немецких атак в 1918 г., союзники оказывали упорное сопротивление. На Сомме в сражении при Кантиньи американцы полноценной бригадой в количестве 4000 человек провели первое наступление в ходе войны. Французы обеспечивали прикрытие с воздуха, артиллерийскую поддержку из 368 тяжелых орудий и минометов, а также выделили группы огнеметчиков для ведения боев в населенном пункте. Впереди американской пехоты шли двенадцать французских тяжелых танков. Каждый американский солдат нес на себе 220 патронов, три мешка с песком, две ручные гранаты, одну винтовочную гранату, две фляги с водой, два сухих пайка и две плитки шоколада, лимон и жевательную резинку для утоления жажды.

Наступлению предшествовала двухчасовая артподготовка, после чего Кантиньи был быстро взят. Особенно эффективной оказалась деятельность огнеметчиков. Один из американцев, Кларенс Р. Хюбнер[234], вспоминал, как видел немецкого солдата, удирающего из окопа, «словно кролик у меня в Канзасе, выскочивший из горящей копны соломы». Немец пробежал менее пятнадцати метров и упал замертво.

Американцы в этот день захватили около сотни пленных, но, как написал один историк, «в плен брали не всех. Попадались отчаянные пулеметчики, которые отстреливались до последнего патрона, после чего пытались сдаться. Для некоторых американских солдат было просто слишком тяжело видеть, как их приятели падали, скошенные пулеметным огнем, а потом слушать, как их убийца кричит «Камерад!», чтобы избежать возмездия. Они убивали «камерадов» со смешанным чувством скорби и ненависти»[235].

Деревня Кантиньи перешла под контроль американцев. «Не уступать ни дюйма» – таков был приказ Першинга. В течение 72 часов немцы предприняли семь контратак. За это время 200 американских солдат погибло и еще 200 получили отравление от химических снарядов немцев. От напряжения непрерывных артобстрелов, усталости, накопившейся за трое суток боев, солдаты становились, по словам их командира, полковника Хансона Эли, «полусумасшедшими, временно обезумевшими». Один лейтенант начал стрелять по своим же солдатам, пока не погиб от разрыва немецкого снаряда. После трех дней боев и артиллерийской стрельбы американцы выбились из сил. Полковник Эли вспоминал, что, когда наконец наступило облегчение, «они могли только идти, шатаясь, с запавшими глазами и ввалившимися щеками, и если кто-то на мгновение останавливался, то засыпал на ходу».

Американцы удержали Кантиньи. Успех принес тройную выгоду: немцы лишились важного наблюдательного пункта, Першинг получил еще один аргумент в пользу независимого американского командования и стал для немцев, по словам американского военного историка, «первым отрезвляющим признаком того, что они имеют дело не с толпой необученных дилетантов, как им могло показаться».

Несмотря на успех американцев в Кантиньи, немцы не ослабляли натиск. 29 мая немецкие войска заняли Суассон. К концу третьего дня наступления более 50 000 французских солдат оказались в плену, было захвачено 650 единиц артиллерии и 2000 пулеметов. 30 мая немцы вышли к реке Марна в районе Шато-Тьерри. Вечером Першинг ужинал с Фошем и его старшими штабными офицерами. Позже он вспоминал: «Более подавленных офицеров даже трудно было представить. Они ужинали, с трудом выдавливая из себя по слову, размышляя над самой, возможно, серьезной ситуацией за время войны».

1 июня немецкие войска оказались в 65 километрах от Парижа, на 15 километров ближе, чем во время апрельского наступления. 2 июня они овладели фортом Помпель на Реймсе, но французы в контратаке отбили форт, захватив четыре танка и взяв в плен две сотни немецких солдат. В этот день в Версале заседал Верховный военный совет. Французское правительство вновь, как и в 1914 г., было готово покинуть Париж и перебраться на юг страны. Десятки тысяч парижан бежали из города, как и в 1914 г., и позднее, в 1940-м.

Французы вновь обратились к Першингу с просьбой о срочной переброске американских войск на французский сектор разваливающегося фронта и их хотя бы временном слиянии с французскими войсками. Першинг, как обычно, ни за что не желавший отказываться от перспективы создания самостоятельной американской армии и даже от любых посягательств на такую перспективу, отвергал все аргументы. Фош, словно обезумевший, повторял раз за разом: «Бой, только бой, остальное не имеет значения». В ходе заседания в Версале французы попросили направить в июне на фронт 250 000 американских солдат и еще 250 000 – в июле, Першинг поразил их, сообщив, что в США, не считая трех дивизий, уже готовых к отправке, остается 263 852 человека, обученных воевать. Это было гораздо меньше, чем могли себе представить союзники, но это были абсолютно достоверные цифры. Решающий вклад в укрепление живой силы армий союзников Америка не будет готова внести до конца текущего, а то и до начала следующего, 1919 г. «При таком расписании нам практически нечего ждать от Соединенных Штатов, – констатировал Клемансо. – Это большое разочарование». По этому «расписанию» Америка будет отправлять от 120 до 150 тысяч солдат ежемесячно, и не более.

На предложение отправлять в Европу неподготовленные американские войска Першинг категорически ответил, что они будут проходить обучение на родине. Фош заметил: «Солдаты быстрее обучатся во Франции». Ллойд Джордж предложил проводить обучение американцев в Британии под руководством британских офицеров. Першинг ответил, что не намерен «отказываться от своих прерогатив» по этому вопросу.

Американский командующий вывел из себя британское и французское руководство. Когда Першинг предложил снизить возраст мобилизации для французов, Ллойд Джордж перебил его: «Генерал Першинг, вы всерьез предлагаете бросить в окопы мальчишек?» Першинг не смутился. «Господин премьер-министр, – ответил он, – вы только что предложили, чтобы мы отправляли в окопы американских мальчишек, не так хорошо подготовленных, как французские. Не вижу разницы».

Першинг настоял на своем. Американские войска будут проходить подготовку в Соединенных Штатах. Условия предыдущего соглашения в Абвиле останутся в силе, хотя на небольшое увеличение американских подкреплений Першинг согласился. Он направит на фронт, когда и где это потребуется французам, 170 000 солдат в июне и 140 000 в июле, но ни человеком больше. Остальные 190 000 человек, которые должны по расписанию прибыть во Францию, останутся в резерве Першинга и станут основой будущей американской армии в Европе.

Обстановка на фронте потребовала немедленной реализации соглашения. Американцев направили на Марну восточнее Шато-Тьерри, где они взорвали мост, чтобы помешать немцам продвинуться дальше на юг. Американские подразделения были направлены через город Мо к ближайшей точке немецкого наступления на Париж. По дороге им попадались тысячи беженцев, в основном деревенских жителей и крестьян, спасающихся от наступающей немецкой армии, и бесчисленное количество групп из трех-четырех французских солдат, также спешащих покинуть зону боевых действий.

По мере приближения к линии фронта американцы обнаруживали целые деревни, разграбленные отступавшими французскими войсками. Грабили и винные погреба; пьянство способствовало нарушениям дисциплины. Одного крестьянина, который пытался защитить свою собственность, привязали к стулу и избили. Еще ближе к фронту американцам стали попадаться бредущие в тыл французские солдаты – «ходячие раненые», с перебинтованными головами и руками на перевязи. «Боши идут», – устало предупреждали французы, на что американцы отвечали, пытаясь их подбодрить: «А мы уже пришли!» «О да, – говорили французы, – но боши все равно идут». Когда американцы добрались до передовой у дороги Париж – Мец, встретивший их французский генерал дал указание удержать линию фронта «любой ценой». Французские войска по-прежнему отступали. 1 июня один из французских солдат крикнул, проходя мимо американцев: «La guerre est finie!»[236]

Американцы удержали линию фронта. В этом им помогли и усталость самих немцев после шести дней непрерывных боев, и большое расстояние, пройденное передовыми немецкими частями, которое сильно затрудняло своевременное снабжение армии. Но американцы не только устояли, они даже смогли немного продвинуться вперед, заметно способствуя подъему морального духа во французской армии и среди гражданского населения. Одним из французов, понимавшим и разделявшим эти настроения, был Жан де Пьерфе, офицер штаба Петена. «Мы все почувствовали, – позже записал он, – как в наши вены вливается свежая кровь. Жизненные силы просто хлынули в умирающее тело Франции».

3 июня генерал британской армии Фрайберг в ходе боев получил девятое серьезное ранение. «Я был ранен крупным снарядом во время небольшой операции, – написал он другу. – Меня сильно тряхнуло и отбросило на несколько метров. Осколки попали в ногу и голову. Их извлекли в полевом госпитале. Это было еще то испытание». У человека, лежавшего рядом с ним, «ампутировали руку и обе ноги».

Чтобы помочь сдержать наступление немцев, с Салоникского фронта было снято по 10 000 французских и британских войск. Там болгарские дезертиры предупредили союзников, что намечается наступление, но его пришлось отменить из-за волнений, вспыхнувших в болгарских частях. Этим летом дела у Центральных держав складывались не совсем удачно. 20 мая в венгерском городе Печ 2000 венгерских военнослужащих отказались покидать казармы и отправляться на фронт. Они захватили оружейные склады и заручились поддержкой местных шахтеров. Для подавления мятежа пришлось задействовать три полка.

Опустошенная войной, измученная революцией Россия превращалась в новое поле битвы. 3 июня три немецких батальона высадились в Поти, чтобы оказать поддержку крымским властям. На следующий день 150 британских морских пехотинцев высадились в северном русском порту Печенга для охраны складов союзников и оказания помощи местным антибольшевистским силам. В этот же день представитель одного из королевских домов Германии герцог Вюртембергский взошел на трон в Литве. Но другой немецкий вельможа, кронпринц Рупрехт Баварский, оказывал давление на канцлера Германии графа Херлинга, чтобы начать мирные переговоры с Британией, Францией и Италией, пока Германия и Австрия продолжают развивать успех на Западном фронте и могут действовать с позиции силы. Его предложение было отвергнуто. Канцлер заметил, что коллапс по крайней мере Франции вполне вероятен.

Война и политика шли рука об руку. 3 июня Британия, Франция и Италия заявили о полной поддержке поляков, чехов и южных славян в обретении своей государственности. На следующий день, заручившись британской поддержкой, доктор Хаим Вейцман, лидер сионистов, в местечке близ порта Акаба встретился с лидером арабского восстания эмиром Фейсалом и разработал с ним план, который должен был обеспечить арабскую поддержку еврейскому Национальному дому в Палестине. Один британский генерал отметил после этой встречи, что и Т. Э. Лоуренс, который способствовал организации этой встречи, и Вейцман «наметили линии сближения арабской и сионистской политики в не очень отдаленном будущем». На следующей неделе наступление арабских войск блокировало турецкий гарнизон в Маане. В армии Алленби, дислоцировавшейся на побережье к северу от Яффы и ожидавшей продвижения к Иерусалиму, под ружьем находилось 5000 палестинских евреев, в основном выходцев из России.

«Я буду приветствовать развитие взаимопонимания с евреями, – написал Фейсал Марку Сайксу через месяц после встречи в Акабе. – Признаю, есть невежественные арабы, которые презирают евреев, но невежды всюду одинаковы, и случающиеся инциденты менее болезненны по сравнению с теми страданиями, которые вынуждены терпеть евреи в более развитых странах». В эти же дни в украинских городах и деревнях несколько тысяч евреев уничтожили белогвардейцы, чей исторический антисемитизм в сочетании с ненавистью к наличию большого числа евреев в новом большевистском правительстве способствовал возобновлению погромов, проходивших в этих местах полтора десятилетия назад.

3 июня немецкие войска форсировали Марну у Жолгона, использовав для переправы восемь телескопических лестниц, как у пожарных, переброшенных через реку. Ширины каждой лестницы хватало, чтобы по ней пробирались бок о бок лишь два человека. После первой успешной переправы было переброшено еще четырнадцать лестниц. На противоположном берегу оборудовали небольшой плацдарм с шестью пулеметами. Вновь могло показаться, что повторяются события 1914 г. у Шато-Тьерри, расположенного всего в десятке километров западнее, когда городу грозила опасность быть захваченным с обоих берегов реки. Но сейчас у Шато-Тьерри уже два дня стояли две американские дивизии. Именно американцы атаковали немецкий плацдарм. Сотня немцев попала в плен, остальные были вынуждены на лодках или вплавь убраться восвояси.

Также 3 июня с другой стороны Шато-Тьерри, в 10 километрах к западу от города, американцы продемонстрировали незаурядную стойкость, отражая немецкую атаку у леса Белло. Когда бригада американских морских пехотинцев получила приказ к наступлению, сержант Дэн Дэли крикнул: «Вперед, сукины дети! Вы что, собираетесь жить вечно?» К концу дня погибло 1087 морских пехотинцев. Когда возник вопрос об отступлении, один американский офицер с возмущением ответил: «К черту отступление! Мы только пришли».

4 июля в палате депутатов французского парламента Клемансо, демонстрируя такой же боевой дух, заявил: «Я буду сражаться перед Парижем, я буду сражаться в Париже, я буду сражаться за Парижем». Он также говорил об «окончательном успехе, до которого рукой подать, если только нам хватит упорства». Не все наблюдатели разделяли его уверенность. В день выступления Клемансо секретарь британского Военного кабинета сэр Морис Хенки, бывший морской пехотинец, записал в дневнике: «Мне не нравится обстановка. Немцы воюют лучше союзников, и я не могу исключить возможность катастрофы».

### Глава 24
Контрнаступление союзников

##### Июнь – август 1918 г.

3 июня 1918 г. французский дешифровальщик Жорж Панвен расшифровал совершенно секретное немецкое радиосообщение, из которого стали ясны подробности немецкого наступления на Западном фронте, запланированного на 7 июня. Из сообщения также стало ясно, что наступление произойдет между Мондидье и Компьенем. Полученные разведданные дали возможность французам тщательно подготовиться. Немецкие войска в очередной раз оказались всего в 70 километрах от Парижа. 6 июня, за день до нового наступления противника, британские войска провели свое наступление в секторе юго-западнее Реймса и выбили немцев из деревни Блиньи. В небе над сражающимися армиями англо-французская авиация общей численностью до тысячи самолетов вела непрекращающиеся бои в воздухе. Ночью шесть британских бомбардировщиков нанесли бомбовый удар по немецким железнодорожным депо в Меце и Тьонвиле.

Немцы намеревались начать наступление в полночь 7 июня. Французы, благодаря перехвату радиосообщений, были к этому готовы и за десять минут до начала немецкой артподготовки обрушили на позиции противника массированный артиллерийский огонь. Но ответный огонь немецкой артиллерии оказался еще более мощным. В частности, немцы выпустили три четверти миллиона химических снарядов с горчичным газом, фосгеном и дифенилхлорарсином общей массой 15 000 тонн. От газа пострадало почти 4000 французских солдат, 32 погибло.

8 июня в 4:30 утра немецкие войска перешли в наступление. Пехота смогла продвинуться на 8 километров и захватить 8000 пленных. 9 июня они заняли еще 3 километра, вынудив французов оставить несколько опорных пунктов. Клемансо в этот день поинтересовался у Першинга, который был с ним, его мнением об исходе сражения. «Господин президент, – ответил он, – все это выглядит пока не очень обнадеживающе, но в итоге мы, безусловно, победим». Клемансо, заметно тронутый этими словами, взял Першинга за руку. «Вы действительно так думаете? – переспросил он. – Очень рад такое от вас слышать». Даже у неукротимого «Французского тигра», оказывается, бывали минуты сомнения.

10 июня немцы продолжили наступление к югу от Лассиньи, вынудив французов отступить до Антёй-Порта, откуда уже оставалось менее 8 километров до Компьеня и 70 километров до Парижа. Черчилль, который находился во французской столице по делам своего Министерства вооружений, в конце дня написал жене: «Весь день идут очень серьезные и тяжелые бои на фронте между Мондидье и Нуайоном. Судя по последним сообщениям (5:30 вечера), результаты удовлетворительные. Нет элемента неожиданности, только тупое противостояние силы, фронт держится прочно, резервы есть». Далее Черчилль весьма мрачно добавил: «Если французы не смогут устоять в этом секторе, трудно представить, что мы будем делать дальше».

Черчилль приехал в Париж, чтобы скоординировать потребности британцев, французов, итальянцев и американцев в вооружениях на осень 1918 и весну 1919 г. Людендорф тоже в этом месяце думал над кампанией 1919 г.: он дал распоряжение значительно увеличить производство самолетов, с тем чтобы в период между июлем 1918 и апрелем 1919 г. ежемесячно выпускать до трехсот машин. В этот день на фронте Нуайон – Мондидье в воздушных боях приняли участие 600 французских и 200 британских самолетов. 5 немецких самолетов им удалось сбить, но их потери при этом составили 38 машин.

11 июня союзники силами 4 французских и 2 американских дивизий перешли в контрнаступление. Было задействовано 163 танка и обеспечена постоянная поддержка с воздуха. Более 1000 немецких солдат сдались в плен. Пехота больше не действовала в одиночку, хотя в результате ошибочного бомбового удара британской авиации 8 французских солдат получили ранения и было убито 75 лошадей. Немцы сбили около 40 самолетов союзников, потеряв 19.

12 июня 5 немецких дивизий перешли в наступление к западу от Суассона, но особых успехов не добились. У французов снова оказалось преимущество благодаря использованию почти 200 танков. После четырех дней боев Людендорф отдал приказ остановить наступление, но союзники продолжали теснить врага. 14 июня французы впервые применили в широком масштабе горчичный газ.

Военная пропаганда использовала даже кинематограф. 14 июня президент Вильсон выразил недовольство американской экранизацией книги посла Джерарда «Мои четыре года в Германии» [My Four Years in Germany], в которой содержались сцены злодеяний немцев в отношении бельгийских военнопленных, снятые в Нью-Джерси. Но для мобилизации новых солдат необходимо было поддерживать воинственный дух. Через два дня лидер социалистов Юджин Дебс произнес зажигательную речь антивоенного характера, после чего его арестовали, судили и приговорили к десяти годам тюрьмы. Социалисты повсюду активно выражали недовольство. 17 июня в Вене прошли бунты в связи с сокращением хлебного рациона, в Будапеште выступления за повышение заработной платы сопровождались насильственными действиями.

На Востоке Германия продолжала укреплять свое влияние на обширных территориях бывшей царской империи. 12 июня немцы оккупировали столицу Грузии – Тифлис. Австрийские войска, поддерживая практическую аннексию Украины Германией, на юге России арестовали 10 000 русских большевиков. Но настоящая проверка сил происходила на Итальянском фронте. 15 июня австрийцы перешли в массированное наступление: 55 дивизий двинулись от плато Азиаго и Монте-Граппа, еще 51 дивизия наступала на Пьяве.

Среди австрийских войск, принимавших участие в боевых действиях, был и Людвиг Витгенштейн. Во время яростной артиллерийской и пулеметной дуэли во главе разведывательного отряда он отправился выяснять ситуацию. Двоих из его отряда ранило, и он помог им вернуться к своим. Вскоре после этого, когда он находился в артиллерийском окопе, взрывом снаряда накрыло одного офицера и троих солдат. Витгенштейн принял командование орудием на себя, за что впоследствии был представлен к высшей австрийской награде – золотой медали «За отвагу». «Его исключительно мужественное поведение, – говорилось в представлении, – спокойствие, хладнокровие и героизм заслужили всеобщее восхищение сослуживцев. Своим поведением он дал блестящий пример верного исполнения воинского долга». Против батареи Витгенштейна сражались британцы.

16 июня в газете Observer появилось сообщение, что итальянцы, оборонявшиеся вдоль реки Пьяве, отразили «первый натиск» австрийцев и отвоевали «несколько незначительных рубежей, потерянных в самом начале боя». Вера Бриттен прочитала эти новости, находясь в Лондоне; ее брат Эдвард на тот момент служил на Итальянском фронте. Поднаторевшая в чтении военных сводок, она с нехорошим предчувствием подумала, что потеря «нескольких незначительных рубежей, которые, однако, были вскоре отвоеваны, означала (как и обычно в официальных сводках), что обороняющиеся были застигнуты врасплох и атака неприятеля временно увенчалась успехом». Через шесть дней она получила короткую стандартную телеграмму, которой всегда ждала с ужасом: «С прискорбием сообщаем, что капитан Э. Х. Бриттен из Корпуса медицинской службы погиб в бою в Италии 15 июня». Он вел за собой солдат, пытаясь выбить австрийцев из захваченных окопов. Пуля австрийского снайпера попала ему в голову. «Какая горькая ирония была в том, что он погиб от рук соотечественников Фрица Крейслера, скрипача, которым особенно восхищался»[237], – писала его сестра. Вера Бриттен на войне потеряла жениха, двух лучших друзей и брата.

В день гибели Эдварда Бриттена газета Nation опубликовала стихотворение Уилфреда Оуэна, который по ранению был комиссован с Западного фронта, но позже вернулся в окопы:

Мой друг, подвинься к солнышку скорей:
Пусть приголубит в сонной тишине
Под шепот незасеянных полей,
Как прежде, во французской стороне.
Все снегом припорошено вокруг,
И как ты смог проснуться нынче вдруг,
Пусть знает только солнышко, мой друг.
Оно взрастить сумело семена
И глину вековую оживить.
Тебе такая радость не нужна,
Конечностями трудно шевелить?
Для этой глины слишком ты велик?
– Зачем дурацкий луч сюда проник?
Мой сон земной решил прервать, шутник?[238]

Австрийское наступление 15 июня не привело к решающему перелому. На Пьяве артподготовка получилась укороченной из-за недостатка снарядов. Оно сорвалось отчасти и потому, что немцы не смогли поставить химические снаряды с фосгеном, на что рассчитывали австрийцы. В секторе Азиаго удачная деятельность разведки дала возможность итальянцам начать артиллерийский обстрел австрийских позиций за четыре часа до намеченного наступления. В начальной стадии сражения британские и французские войска, оборонявшие часть Итальянского фронта, отступили. Но в ходе последующей успешной контратаки союзников 1500 австрийцев оказались в плену. В секторе Монте-Граппа австрийское наступление захлебнулось через три тысячи метров, после чего итальянцы перешли в контрнаступление.

Император Карл в это время находился в своем поезде в Мерано и хотел поехать вперед, чтобы стать свидетелем очередной победы. Но его ждало глубокое разочарование. В полдень он позвонил по телефону одному из самых удачливых военачальников империи Габсбургов, фельдмаршалу Светозару Бороевичу, и услышал: «Тирольская армия потерпела поражение. Войска оставили все завоеванное и оттеснены к изначальным позициям». Бороевич, чей род многие годы воевал под знаменами Габсбургов, был сербом по национальности.

У союзных войск на Итальянском фронте имелось такое преимущество, как превосходство в воздухе. В первые два дня боев британские и итальянские самолеты сеяли хаос среди австрийских войск, форсировавших Пьяве. 16 июня британские и итальянские войска продолжили контрнаступление. Британцы захватили 728 пленных, итальянцы освободили две сотни своих соотечественников, попавших в плен в первый день сражения. 20 июня итальянцы над Пьяве сбили 14 самолетов австрийцев. Через пять дней после начала наступления австрийцы стали отводить свои войска. Отступление оказалось еще более беспорядочным из-за непрерывных атак полусотни британских самолетов.

К 24 июня последние австрийские войска оставили север Пьяве. В секторах Азиаго и Монте-Граппа они не смогли пробиться на юг, на равнины. В этот день министр иностранных дел Германии Ричард фон Кюльман заявил в рейхстаге, что депутатам «не следует ожидать решения исхода войны исключительно от действий военных». Кайзер, разгневанный таким «пораженчеством», отправил Кюльмана в отставку. Его должность получил адмирал Пауль Хинтце.

17 июня на Западном фронте американцы продолжали сражаться с немцами в лесу Белло. Одновременно маршал Фош попросил генерала Першинга передать 5 американских дивизий для укрепления 20 французских дивизий: по одному полку американцев в каждую из французских дивизий. Фош сказал Першингу, что солдаты спрашивают: «Где американцы, чем они занимаются?» Французские войска были истощены возобновившимися атаками немцев и нуждались в моральной поддержке. Першинг по-прежнему отказывался распылять свои силы таким образом. Он сказал Фошу, что американцы способны сделать «вдвое больше» под началом своих командиров.

Першинг сознавал, какое огромное напряжение всех сил выпало на французские и британские войска почти за четыре года войны, как измотали их бесконечные наступления и контрнаступления в этом марте. Он также понимал, что трем миллионам войск союзников на Западном фронте противостоят три с половиной миллиона немцев. «Союзники выдохлись, – прямо написал он 19 июня полковнику Хаусу, – и единственное, что может удержать их (особенно Францию) в войне, – уверенность, что у нас достаточно сил, чтобы поддерживать их инициативы». Задачей Америки, по мнению Першинга, было выиграть войну в 1919 г. Если этого не удастся сделать, союзники, вполне вероятно, пойдут на мировую. Для обеспечения американской победы в 1919 г. он хотел увеличить 800-тысячную американскую армию до трех миллионов человек. 19 июня Першинг направил в Военное министерство в Вашингтоне телеграмму, в которой просил обеспечить к 1 мая 1919 г. во Франции наличие 66 американских дивизий численностью более двух с половиной миллионов человек. Это, написал он, «самое меньшее, о чем следует думать».

Вопрос американских подкреплений оставался решающим. 21 июня премьер-министр Канады Роберт Борден, переправившийся через Атлантику с конвоем из 13 судов, доставивших в Британию более 30 000 американских войск, написал коллеге в Оттаву: «Военная ситуация во Франции очень серьезная, и исход войны может зависеть от скорости, с которой будут организованы, обучены и экипированы американские войска». Борден только что ответил согласием на просьбу американцев о том, чтобы часть их солдат проходила подготовку под руководством канадских офицеров, имеющих большой опыт боевых действий. «Проблема в том, – пояснял он, – чтобы удержать линию фронта на Западе до тех пор, пока американцы не будут готовы нанести существенный удар». В американских войсках, которые он видел, «прекрасные солдаты, которые рвутся в бой». Но ближайшие два месяца, предупреждал он, будут «очень тревожными, и в это время можно ожидать яростных атак».

Американцы, уже принявшие участие в боевых действиях, очень хорошо себя зарекомендовали, хотя война была для них в новинку. 26 июня морские пехотинцы, которые три недели назад отказались отступать, наконец заняли весь лес Белло. В этом сражении погибли или получили ранения более 10 000 военнослужащих бригады морской пехоты США. На военном кладбище на опушке леса находятся могилы 2288 американских солдат и перечислены имена еще 1060, останки которых не были найдены. На другом кладбище, расположенном в паре сотен метров, – 8624 немецких захоронения.

Новый противник произвел на немцев сильное впечатление. «Моральный эффект от нашего оружия не подкрепляется материальными достижениями пехоты, – написал в разгар сражений один офицер германской разведки. – Нервы у американцев все еще крепкие». После сражения генерал Першинг посетил раненых. Солдаты, пострадавшие во время газовой атаки, встали по стойке «смирно» у своих коек с бинтами на глазах. К некоторым зрение уже больше не вернется. Биограф Першинга пересказывает историю, опубликованную в газете Cleveland Plain Dealer, о том, как в хирургическом отделении Першинг подошел к солдату по имени Джимми, которого прооперировали днем ранее. Тот виновато произнес запекшимися губами: «Не могу отдать вам честь, сэр». Першинг обратил внимание на пустоту под простыней там, где должна была быть правая рука солдата. «Нет, – ответил он, проведя рукой по взъерошенным волосам парня. – Это я должен отдать тебе честь»[239].

В Европе уже находился 800-тысячный контингент американских войск, но ни одного самостоятельного американского армейского корпуса сформировано не было. Для Першинга это стало ударом. Все подразделения подчинялись британским или французским корпусным командирам, только администрация и снабжение находились в руках американцев. Американские войска были востребованы не только во Франции. 27 июня американский пехотный полк высадился в итальянском порту Генуя. Он должен был отправиться на передовую к концу сентября. Тем временем итальянцы через два дня предприняли наступление на фронте у Азиаго, заняли три горные вершины и захватили в плен более 2000 австрийцев. В этом месяце на Итальянском фронте погиб первый американец – водитель санитарного автомобиля лейтенант Эдвард М. Макки.

Чернокожие американцы тоже прибывали в Европу. 369-й пехотный полк полностью состоял из афроамериканцев. Некоторых отправили работать портовыми грузчиками в доки, что их сильно задело. Они потребовали отправки на фронт, но, когда оказалось, что американский закон запрещает им находиться рядом с белыми солдатами, их отправили сражаться в рядах французской армии. Один из белых офицеров этого полка, Гамильтон Фиш, был награжден Серебряной звездой[240].

Многие чернокожие американки выразили желание добровольно отправиться во Францию в качестве медсестер, но только пять или шесть получили разрешение. Официальная политика, как и предубеждение американского общества в целом, не допускали и мысли о том, что негритянки будут ухаживать за белыми солдатами во Франции. Зато 25 000 белых американок добровольно переправились через Атлантику, чтобы работать медсестрами, связистками, машинистками и переводчицами. Ни денежного пособия, ни пенсий им не полагалось.

27 июня британский плавучий госпиталь «Лландовери-Касл», вышедший из Канады, был торпедирован немецкой подводной лодкой в 187 километрах от мыса Фастнет. Погибли 283 пассажира. Часть из них оказалась в воде и была расстреляна немцами. Выжили только 20 человек из одной спасательной шлюпки. Из 97 работников госпиталя в живых осталось лишь 6. Среди погибших оказались все 14 медсестер из Канады.

В июне в море погибло 453 члена экипажей торговых судов, торпедированных подводными лодками. В этом же месяце союзники потеряли 505 самолетов, их противники – 153. 27 июня произошел первый за время войны успешный прыжок с парашютом. Немецкий пилот лейтенант Штейнбрехер выпрыгнул из подбитого британским летчиком самолета над Соммой и благополучно приземлился.

На Западном фронте французы пытались свести на нет достижения немцев за предыдущие месяцы. «Степень напряженности, – писала Times, – сопоставима с той, что предшествовала крупным немецким наступлениям 21 марта и 27 мая». 30 июня к югу от Амблени французы впервые использовали в наступлении новые танки массой пять с половиной тонн, переняв немецкую тактику быстрого танкового прорыва по флангу с последующим ударом по войскам, находящимся в центре, и только после этого принялись разыскивать остальных немецких солдат, нашедших укрытие в пещерах, и взяли в плен более 1000 человек.

В тылу гражданское население подстерегала новая опасность. Инфлюэнца, вспыхнувшая в июне одновременно в Индии и Британии, прибрела характер эпидемии, а затем и пандемии. Добравшись до Западного фронта, она причинила огромный ущерб войскам. От инфлюэнцы во Франции погибло больше американских солдат, чем от пуль врага[241].

К началу июля 1918 г. личный состав американских вооруженных сил во Франции достиг миллиона человек. Во французские порты ежедневно поступало до 20 000 тонн необходимого им снаряжения и продовольствия. 1 июля, продемонстрировав большое мужество и упорство, американские войска атаковали деревню Во в 5 километрах от Шато-Тьерри. Взять деревню с минимумом потерь им помогли воздушная и наземная фоторазведка, а также помощь местного каменщика.

4 июля, в День независимости США, на американских судоверфях было спущено на воду 95 судов, 17 из которых – в Сан-Франциско. Это стало кульминацией общенационального «крестового похода» за кораблестроительство для нужд Западного фронта. В этот день президент Вильсон, выступая в Маунт-Верноне, заявил, что союзники преследуют четыре важнейшие цели: «ликвидацию деспотической власти», национальное самоопределение, согласие национальных нравственных принципов с индивидуальными и создание миротворческой организации для предотвращения войны.

4 июля американские войска участвовали в боевых действиях на Сомме совместно с австралийцами. Отвоевано было более полутора километров территории, деревня Амель, взяты в плен 1472 немецких солдата. В ходе этого наступления боевые части впервые в истории снабжались с воздуха: британские самолеты сбросили 100 000 патронов для австралийских пулеметчиков.

Вечером в районе Отреша французы провели два наступления, продвинувшись более чем на километр на фронте шириной почти 5 километров. «В одной из каменоломен, которые нередки в этом районе, – через два дня сообщила Times, – французы захватили целый штаб батальона вместе с телеграфистами, телефонистами и медицинской службой, вплоть до полкового повара».

На Итальянском фронте в первые дни июля продолжающееся наступление итальянцев вдоль дельты Пьяве привело к пленению 3000 австрийцев. Вторым американцем, получившим ранение на Итальянском фронте, стал 18-летний водитель санитарной машины Эрнест Хемингуэй. Он был ранен осколками австрийской мины в ночь на 8 июля, когда в блиндаже раздавал итальянским солдатам шоколад. Его наградили итальянской Серебряной медалью «За воинскую доблесть». «Госпиталь здесь первый сорт, – написал он через две недели из Милана, – за четырьмя пациентами ухаживают восемнадцать американских медсестер. Все хорошо, мне очень комфортно, моими ранениями занимается один из лучших миланских хирургов». Осколки мины попали ему в правую ступню и колено, еще несколько десятков более мелких фрагментов попали в бедро, голову и руку.

В письме Хемингуэй перечислил также сувениры, которые ему удалось заполучить: «Я прошел все это большое сражение и собрал австрийские карабины и патроны, немецкие и австрийские медали, офицерские автоматические пистолеты, шлемы бошей, около десятка штыков, ракетницы, ножи и вообще все, что только можно представить. Я унес столько, сколько смог: земля почернела от трупов австрийцев и от пленных. Это была великая победа, и она показала всему миру, как здорово сражаются итальянцы». Одному итальянцу, который оказался между Хемингуэем и местом падения мины, взрывом оторвало ноги, и он вскоре скончался. Американская официальная история гласит, что, прежде чем подумать о себе, Хемингуэй «изо всех сил оказывал помощь итальянцам, получившим более серьезные ранения, и не позволял унести себя до тех пор, пока их всех не эвакуировали»[242].

Позже в этом же месяце нью-йоркский журнал Collier’s опубликовал сделанную четырьмя месяцами ранее на Западном фронте фотографию раненого американца, лежащего на носилках в траншее, которому санитар забинтовывал голову. Хотя на фотографии не было видно ни крови, ни страшной раны, ни прочих неприятных подробностей, она тем не менее шокировала американцев, больше привыкших к фотографиям раненых, удобно лежащих на больничных койках, причем кто-нибудь из них непременно играл на банджо в окружении улыбающихся друзей и внимательных медсестер.

На Дальнем Востоке войска Чехословацкого корпуса, все еще собиравшегося вернуться в Европу, добрались до Владивостока, города-порта на Тихом океане. 29 июня они свергли местную власть большевиков. На следующий день в Питсбурге с одобрения Соединенных Штатов Томаш Масарик от имени чехов подписал соглашение, по которому словакам в будущем Чехословацком государстве предоставлялось автономное управление и собственная судебная система, а словацкий язык признавался официальным языком и языком обучения. Через две недели в Праге, в зале Грегра Общественного дома, напротив австрийского таможенного управления, был создан Чехословацкий национальный совет.

Поскольку чехи установили свою власть во Владивостоке, 6 июля союзники объявили, что порт находится под их протекторатом. Вудро Вильсон в этот день даже предложил направить 12 000 японских войск для «спасения» чехов и обеспечения их возвращения на Европейский театр военных действий. Япония согласилась с его предложением[243]. На следующий день в районе Читы, в тысячах километров к западу от Владивостока, чешские войска нанесли поражение Красной армии и оккупировали сибирский город Иркутск. В то время как немцы стали господствующей силой на юге России и на Кавказе, союзники завоевывали господство на русском Дальнем Востоке и в Сибири. 10 июля британское правительство объявило о направлении полка британской армии из Гонконга во Владивосток.

Антибольшевистские настроения в стане союзников существенно укрепились через шесть дней, когда стало известно об убийстве отрекшегося царя, его сына и других членов его семьи под Екатеринбургом.

11 июля немцы составили окончательный план возобновления наступления на Западном фронте. Верховное командование намеревалось отложить его из-за эпидемии инфлюэнцы, поразившей и немецкие войска, но потом передумало. «У народа осталась одна надежда, Немецкий фронт, – сообщил 11 июля в Берлин посол Германии в Вене, и добавил: – Даже надежды на сепаратный мир больше не существует». Австрия, которая в 1914 г. с такой уверенностью полагала, что Германия поможет ей сдержать русских, пока сама будет разбираться с Сербией, теперь стала для Германии союзником поневоле.

На Западном фронте союзники разработали и применили новый метод ведения химической войны. Железнодорожный состав загрузили баллонами с ядовитым газом, затем вагоны по узкоколейке перегнали к зоне боевых действий, а потом вручную подкатили к месту примерно за полкилометра от линии фронта. 12 июля таким образом одновременно взорвали 5000 баллонов. Руководил операцией Дональд Грентем. Мартин Фокс, служивший в химических ротах с момента их основания, так описал весь процесс: «Когда Зеро прибыл на место, ситуация оказалась очень благоприятной. В 1:40 ночи Грентем успешно «грохнул» весь поезд. Все стояли достаточно далеко. Детонаторы посыпались с неба. Затем послышался жуткий шипящий звук – это начал выходить газ. Густое серое облако представляло впечатляющее зрелище: оно медленно ползло вперед, расширяясь по пути. Мы видели, как оно проплыло над нашими траншеями и накрыло нейтральную полосу. Столь угрожающего облака нам никогда видеть не приходилось. Над траншеями противника полоса газа стала распространяться все шире и шире, постепенно скрывая их из виду».

Капитан Грентем был доволен результатами проведенной атаки, записав в дневнике: «Я взорвал состав, дернув за рычаг рядом с паровозом. Величественное облако». Сообщения о нескольких сотнях потерь в немецких войсках закрепили ощущение успеха. Но метод представлял собой опасность и для тех, кто применял его. Капрал Фокс отметил, что состав двинулся в обратном направлении раньше, чем все успели сесть. «Я побежал вперед, но без толку. Поезд набирал ход, кое-кто пытался цепляться за платформы. Потом он уже помчался с угрожающей скоростью, люди держались изо всех сил, их окутывал газ, продолжавший сочиться из баллонов. Спасали противогазы, но поездка выдалась жуткой».

Неизвестный служащий химической роты сочинил эпитафию их работе:

Древние науки, великое искусство человека
Деградированы и проституированы. В авангард вышла Сила.
Когда дремлют Империя, Справедливость и Право,
На зов Долга откликаются химик, студент, художник.
Наше оружие, наше искусство, наш ядовитый газ
Добывают Свободу для всех.

Американские химические роты действовали в тесном сотрудничестве с британцами. Хотя ни Першинг, ни его штаб не были сторонниками применения газа, к лету 1918 г. с газовыми баллонами работали почти 3400 американских солдат. Но кооперация на поле боя часто соседствовала с разногласиями среди Верховного командования. Национальная гордость часто превалировала даже над суровой необходимостью, возникавшей на поле боя. 14 июля в Данни, графство Суссекс, на конференции под председательством Ллойд Джорджа, Хейг обратился к политикам за поддержкой: он отказал французам, просившим его направить четыре британские дивизии в качестве резерва французской армии близ Витри-ле-Франсуа. Политики поддержали военного.

Даже на британской земле ощущалось эхо Западного фронта. В обеденный перерыв участники конференции в Данни отправились прогуляться по возвышенности Саут-Даунс. «Мы могли чрезвычайно отчетливо слышать, – записал один из участников конференции Роберт Борден, – раскаты выстрелов пушек во Франции. Сказали, что вода и известняки очень хорошо передают звук. Такой непосредственный контакт с жуткими реалиями войны произвел очень сильный и угнетающий эффект».

В полночь 14 июля немцы возобновили наступление на Западном фронте. О его начале заранее сообщили немецкие военнопленные, многие из которых были выходцами из Эльзаса. Благодаря этим сведениям британская и французская артиллерия за полчаса до начала немецкой артподготовки открыла огонь по передовым траншеям и местам сосредоточения изготовившихся к наступлению войск противника[244]. Но и при этом плотность немецкого огня оказалась потрясающей. На позиции американской дивизии «Рейнбоу», прикрывающей участок фронта в районе Шато-Тьерри, было выпущено 17 500 химических снарядов, или 35 тонн взрывчатых веществ.

Перешедшие в наступление немцы обнаружили, что французы построили целую полосу фальшивых траншей, создающих видимость серьезных укреплений, но на самом деле с очень небольшим количеством обороняющихся. Артподготовка практически прошла впустую. Эту уловку придумал Петен. Немцы быстро преодолели ложные препятствия, убив тех немногих их защитников, которые уцелели под артиллерийским огнем. Этих солдат практически послали на смерть. Настоящие траншеи, расположенные позади, артиллерийский огонь почти не затронул. Когда немцы подошли к ним, британцы и французы встретили их мощным огнем. «Приблизившись к нашим настоящим траншеям, – позже вспоминал один американский офицер, – они уже оказались утомлены, дезорганизованы, рассредоточены и не в состоянии двигаться дальше без подкрепления и перегруппировки сил». Этим офицером был начальник штаба дивизии «Рейнбоу» Дуглас Макартур. Позже он написал, что после боя его «преследовали образы скрюченных тел, висящих на колючей проволоке».

Несмотря на военную хитрость, оказавшуюся фатальной для реализации плана немецкого наступления и унесшую большое количество жизней врага, более тысячи американцев стали жертвами химической атаки, проведенной в предутренние часы 15 июля. Многие потеряли зрение, но лишь 6 человек погибли. В этот же день погиб американский летчик Квентин Рузвельт, сын бывшего президента США Теодора Рузвельта. Его самолет был сбит у деревни Шамри в 8 километрах к востоку от Фер-ан-Тарденуа. И по сей день на месте его гибели стоит мемориальный знак. Говорили, что, страдая близорукостью, он в конце воздушного боя по ошибке (и не в первый раз) пристроился к немецкой эскадрилье, а не к своим. «Достоин жизни лишь тот, кто не боится смерти, – написал президент о своем погибшем сыне, – и не достоин смерти тот, кто увиливает от радостей жизни и исполнения жизненного долга». Эти слова позже были высечены на памятнике Теодору Рузвельту в Вашингтоне, на острове Потомак.

Сражения этой недели отмечены и другими мемориальными знаками. В деревне Марфо установлен мемориал с именами погибших и пропавших без вести новозеландцев. На кладбище в Шамбреси установлена древнеримская колонна в честь итальянских солдат во главе с генералом, которые погибли, сражаясь бок о бок с французами у Реймса. Командиры отдавали должное мужеству своих подчиненных. «Немец явно обломал свой меч о нашу оборону, – телеграфировал генерал Гуро французскому 21-му корпусу, в состав которого входила и американская дивизия «Рейнбоу». – Что бы он ни делал, дальше он не пройдет».

За день до начала июльского наступления эскадрилью Рихтгофена, создатель которой и его преемник погибли, возглавил новый командир – Герман Геринг. 16 июля, одержав свою двадцать вторую победу в воздухе, он получил десятидневный отпуск. В этот же день рано утром немцы начали артиллерийский обстрел позиций французских и американских войск в районе Шампани, выпустив более полумиллиона химических снарядов: 9000 тонн горчичного газа, фосгена и дифенилхлорарсина. Утром на наблюдательном пункте немецкой 1-й армии у Мениль-Лепинуа, в 20 километрах от Реймса, появился кайзер, решивший понаблюдать за работой своей артиллерии.

В течение двух дней казалось, что немцы все-таки способны совершить решающий прорыв. Тем не менее на одном из участков фронта французским артиллеристам удалось подбить все 20 наступающих на них немецких танков. На другом участке 3600 американцев, втрое уступая в численности наступающему противнику, в рукопашном бою отстояли свои позиции. 225 французских бомбардировщиков сбросили в общей сложности более 40 тонн бомб на мосты, которые немцы наводили через Марну. В ходе налетов было потеряно 25 боевых машин, но атаки продолжались.

К востоку от Шато-Тьерри 3-я дивизия американцев на своем участке фронта уничтожила все понтонные мосты противника, заслужив прозвище «Скала на Марне». Немцы продолжали двигаться к реке. Американские пехотинцы и пулеметчики, ожидавшие их, успешно отбили наступление. Один немецкий офицер позже записал: «Никогда не видел столько убитых, никогда не видел столь устрашающей битвы». Командир 3-й дивизии генерал Джозеф Т. Дикман сохранил сходные воспоминания об этой кровавой бойне. Позже он записал, что к полудню 16 июля «на плацдарме перед 3-й дивизией не было ни одного немца, за исключением убитых». Американцы, несмотря на успех, тоже понесли потери. Ужасающий характер сражений в равной степени действовал и на победителей, и на побежденных; раненые с обеих сторон чувствовали беззащитность и страх. «Некоторые страшно ругались и бредили, их приходилось привязывать к носилкам, – позже вспоминал один американский военный врач. – Другие испытывали сильное потрясение… некоторые тряслись и пытались заползти куда-нибудь, испытывая животный страх перед каждым летящим снарядом, а кто-то просто стоял молча, абсолютно безучастный ко всему происходящему».

Чтобы сдержать наступление немцев, на Западный фронт были переброшены и итальянские войска. 17 июля немцы подошли к Нантёй-Пурси, и именно итальянцы успешно отразили атаку. В немецком штабе ничего не осталось от былой мартовской уверенности в своих силах. «Настроение крайне подавленное, – записал полковник Мерц фон Квирнхайм из оперативного отделения и добавил: – Трудный вопрос: что будет дальше?» На следующий день, 18 июля, ответ пришел со стороны союзников. Фош отдал приказ о контрнаступлении. Оно началось на фронте шириной более 40 километров с артподготовки, в которой приняли участие 2000 орудий. В наступлении было задействовано более 200 танков. Немецкая линия обороны не выдержала. Противник отступил более чем на 7 километров. В итоге было захвачено 12 000 пленных и 4000 тяжелых орудий. Жольгон, у которого немцы шесть недель назад форсировали Марну, был отбит американцами, после чего они вместе с французами продолжили наступление на север, к Фер-ан-Тарденуа.

18 июля 1-я и 2-я дивизии американцев продолжили боевые действия к югу от Суассона. Они начались с «ползучей» артиллерийской подготовки. Американский летчик-наблюдатель Эдди Рикенбейкер наблюдал за ней с воздуха. Взрывы снарядов, позже вспоминал он, «вырывали землю словно огромными горстями» и неумолимо продвигались в сторону немецких траншей. «Я представил, как люди лежат там, не имея возможности никуда деться, и просто ждут, когда безжалостный смерч шрапнели накроет их укрытия, и мне казалось это таким дьявольским способом пытки, что просто в голове не укладывалось, как они еще не сошли с ума от ужаса».

Рикенбейкер увидел, как один снаряд «попал прямо в траншею впереди меня. Ее буквально вывернуло наизнанку, оставив воронку метров десять шириной. Через мгновение из соседней траншеи выскочил бош, бросил винтовку и помчался что было сил к более безопасным дальним траншеям. Не успел он пробежать и десятка метров, как перед ним врезался в землю еще один снаряд. Прежде чем грянул взрыв, я увидел, как он замер, обхватив голову руками. В следующее мгновение он просто исчез в туче взметнувшейся от взрыва земли. Когда клубы пыли и дыма рассеялись, ничто не напоминало, что на этом месте только что был человек».

Американский авиатор продолжил полет, а американские солдаты покинули траншеи и ринулись в наступление на раскуроченные оборонительные позиции противника. Немцы умело и мужественно пытались оказать сопротивление своему новоявленному врагу. Биограф Першинга цитирует строки из дневника Марвина Г. Тейлора, который вспоминал, как, добежав до пулеметного гнезда, «увидел там убитого немца, рука которого лежала на спусковом крючке пулемета. Он лежал навзничь: пуля попала ему в голову, а в горле торчал штык. У пулеметчика было прекрасное поле обстрела, и многие американцы погибли, пытаясь до него добраться. Тейлор был гуманным человеком, но при виде трупа не смог сдержать злорадного смеха; это показалось ему достойным возмездием пулеметчику за то, что он сделал с другими»[245].

К вечеру 18 июля немецкой угрозы Парижу больше не существовало. К концу четвертого дня французского наступления погибло приблизительно 30 000 немецких солдат. В рядах французской армии сражался Иностранный легион, в котором за последний день погиб или был ранен каждый четвертый легионер. На этой неделе в боях участвовал один из героев легиона, старшина Макс Эммануэль Мадер, бывший военнослужащий немецкой армии, воевавший против немцев с 1914 г. и в 1917 г. удостоенный ордена Почетного легиона. Немецким снарядом ему оторвало правую руку по плечо. В тыловом госпитале уже готовились оказать ему последние почести, верные сослуживцы собирались оплакать его неминуемую кончину, но он внезапно пришел в сознание. Перенеся ряд операций, он дожил до преклонных лет.

19 июля, наступая во Фландрии, британцы заняли Метерен и захватили в плен три сотни немецких солдат. Французы и американцы продолжали наступление у Суассона, в ходе которого захватили более 3000 пленных и 150 артиллерийских орудий. Выступ, на который немцы в июне возлагали большие надежды, оказался непригодным для обороны. 21 июля они оставили Шато-Тьерри. «Не было еще ситуации, которая требовала бы от наших солдат большего мужества, силы духа и физической выносливости, – записал 21 июля в дневнике немецкий лейтенант Герберт Шульцбах. – Они преодолели огромные расстояния форсированными маршами, в жару, без отдыха, после собственного неудачного наступления, на которое они возлагали большие надежды, и были брошены в оборонительные бои гигантского масштаба; они исполняют свой долг, сражаются и не опускают рук. Кошмарный день подходит к концу. Непрерывный рев и грохот изматывает нервы, но кто-то еще жив!»

22 июня немцы отступили на 8 километров, на следующий день – еще дальше. 23 июля британская пехота при поддержке танков продолжила наступление на фронте у Соммы, захватив почти 2000 пленных. Немцы никогда еще не испытывали подобного натиска. 15 июля они еще надеялись в течение двух месяцев получить от союзников предложение о перемирии и завладеть Парижем. «Это было 15-го, – позже записал канцлер Германии Георг фон Хертлинг. – 18-го даже самые оптимистичные из нас понимали, что все потеряно. За три дня была переиграна мировая история».

22 июля кайзер посетил передовую штаб-квартиру Гинденбурга в Авене, где ему представили отчет о провале наступления и невероятно успешном контрнаступлении союзников. Вечером спутники кайзера нашли его в состоянии глубокой депрессии. «Я побежденный полководец, которому вы должны демонстрировать уважение», – сказал он. Ночью ему приснился сон, который он пересказал утром своему окружению: все его царственные родственники из России и Англии, все немецкие министры и генералы, которые занимали свои посты после того, как он взошел на трон в 1888 г., появлялись перед ним, чтобы выразить свое презрение. И лишь единственная персона из сна, его кузина норвежская королева Мод, самая младшая сестра короля Георга V, проявила к нему благосклонность.

Для того чтобы британская публика была в курсе вклада американских войск в военные действия на Западном фронте, британский министр информации, уроженец Канады лорд Бивербрук, обратился к американскому художнику Джону Сингеру Сардженту с просьбой отправиться во Францию и создать полотно на тему совместных действий британских и американских солдат[246]. 62-летний Сарджент отправился к линии фронта, спал в блиндажах, побывал на руинах Ипра и Арраса, в Перонне увидел сотни немецких военнопленных, запертых в клетках по щиколотку в грязи. 24 июля он совершил, как сам выразился, «увеселительную поездку на танке вверх и вниз по холмам, через траншеи, чуть не исполнив мертвую петлю». Ряд уже устаревших танков «заставил меня вспомнить о кораблях у Трои». Когда он появился в расположении американских войск, его попросили спрятать свой большой зонт художника. Но он не нашел ничего вдохновляющего, чтобы изобразить то, что от него требовалось. «Мы движемся по тропе войны в нескольких авто, – записал он в дневнике и добавил: – В войне очень трудно разглядеть что-либо значительное».

Значительные события происходили там, куда не мог добраться американский художник. 25 июля британская авиация сбросила почти три сотни тонн бомб за немецкой линией фронта, в районе Амьена. С 26 июля немецкие войска под натиском танков и кавалерии, испытывая постоянные удары с воздуха, начали оставлять места своих былых побед. Среди британцев был и один из самых успешных летчиков майор Эдвард Мэннок, сбивший более семидесяти самолетов противника и удостоенный множества наград. В один из вылетов он взял с собой молодого новозеландца лейтенанта Дональда Инглиса, чтобы ввести в курс дела, и сбил свой семьдесят третий самолет. Затем, в нарушение собственного правила, решил пролететь над местом триумфа и посмотреть на обломки вражеского самолета. Он спустился настолько низко, что немецкие солдаты, открывшие по нему огонь из траншей, смогли сбить его. Самолет рухнул на землю и взорвался. Мэннок и Инглис погибли. За храбрость и мужество, проявленные в боях на протяжении более года, Мэннок посмертно был награжден Крестом Виктории[247].

28 июля американские войска заняли Фер-ан-Тарденуа, один из крупных городов, захваченных немцами в ходе их стремительного наступления четырьмя месяцами ранее. На окраине города позже было устроено кладбище площадью более 14 гектаров. На нем захоронено 6000 американских солдат и установлен мемориал с именами еще 241 погибшего, чьи останки не были найдены.

Наступая к востоку от Фер-ан-Тарденуа, американцы атаковали две деревни, занятые немцами, – Серенж и Сержи. Им противостояли части устрашающей прусской гвардии. Они упорно сопротивлялись, неоднократно переходя в контратаки. В итоге американцы решили применить военную хитрость и отступили из Серенжа, сделав вид, что ушли насовсем. Затем, как рассказывал один американский репортер, «в боевом раже пруссаки опрометчиво вошли в деревню». Американцы, которые отступили в три стороны, быстро окружили их. «Гвардейцы отчаянно бились, чтобы вырваться из окружения, настолько отчаянно, что никто не сдался в плен. Улицы были полны убитых и умирающих. Но никто не поднял руки. Все сражались как тигры. Жестокие пруссаки столкнулись с беспощадными воинами молодой Америки. К наступлению ночи, после самого кровопролитного сражения, в котором принимали участие американцы, янки отстояли все свои позиции».

Американцы заняли и деревню Сержи, дважды уступив ее гвардейцам и отвоевав вновь. «Поистине великий день в истории Америки», – подвел итог корреспондент. Но и отступая, немцы еще были в состоянии отвечать серьезными ударами своим преследователям. В последний день июля немецкая артиллерия на участке фронта в Нейи выпустила 340 000 снарядов с горчичным газом, отчего погибли 68 французских солдат и более 3000 было выведено из строя. В тот же день в Лондоне премьер-министры британских доминионов на встрече с Ллойд Джорджем и старшими министрами говорили о войне. Двое из присутствующих, лорд Милнер и генерал Смэтс, выразили опасение, что для развития победоносной кампании в 1919 г. союзникам не хватит людских ресурсов, и предположили, что победа будет достигнута лишь в 1920 г.

По другую сторону фронта Людендорф, отвечая на вопрос графа Хертлинга, предпримет ли немецкая армия еще одно наступление, ответил: «Мне пять раз в ходе этой войны приходилось отводить войска, и каждый раз в итоге удавалось нанести поражение противнику. Почему бы не добиться успеха в шестой?»

31 июля немецкий дезертир, оказавшийся в расположении французов, рассказал, что в этот день его дивизия и еще несколько других начинают отступление. На рассвете 2 августа близ деревни Сержи в дивизии «Рейнбоу» услышали за нейтральной полосой рокот автомобильных двигателей. Начальник штаба дивизии полковник Дуглас Макартур лично направился на территорию между противостоящими войсками, но был встречен, как он записал позже, лишь «стонами и криками раненых», явно брошенных своими товарищами по оружию.

Макартур отметил, что прошел мимо приблизительно двух тысяч убитых немцев. Останавливаясь время от времени, чтобы отличить убитых от раненых, он идентифицировал знаки различия шести немецких дивизий. Продолжая свой путь, он в луче фонаря внезапно увидел направленный на него ствол пулемета. Но расчет так и не открыл огонь, и Макартур подполз к пулеметному гнезду. «Они были мертвыми. Лейтенант, убитый осколком шрапнели в сердце, сержант с вырванными до спины внутренностями, капрал с торчащими позвонками на месте головы». Немцы бросили линию фронта. За эти действия Макартур был награжден четвертой Серебряной звездой. В этот же день он возглавил атаку своих людей на новые оборонительные позиции противника[248].

За восемь дней дивизия «Рейнбоу» в боях потеряла 566 человек убитыми и более 2000 ранеными. Среди убитых оказался и поэт Джойс Килмер. 3 августа дивизия была отведена в резерв. Дивизионный капеллан отец Фрэнсис П. Даффи, постоянно находившийся среди солдат, позже вспоминал: «Наши сильно поредевшие батальоны возвращались тем же путем, каким и пришли. Они маршировали в тяжелом молчании, пока не добрались до холмов у фермы Мёрси. И тут от начала до конца колонны стали слышны сдавленные рыдания. Они шли мимо тел еще не преданных земле друзей».

На севере Франции немцы отчаянно пытались удержать Суассон. Но 4 августа французы после ожесточенного сражения вытеснили их из города, взяв 35 000 пленных и захватив 700 артиллерийских орудий. Этот успех французов по масштабу был сопоставим с достижениями немцев на Восточном фронте двумя годами ранее. Теперь немцам приходилось отступать на новые оборонительные рубежи. Среди отступавших с боями немецких солдат находился и капрал Гитлер. 4 августа он был награжден Железным крестом 1-й степени за «личное мужество и большие заслуги». Для капрала это была нетрадиционная награда. Гитлер носил ее до конца жизни. Полковой адъютант капитан Гуго Гутман, который представил его к награде, был евреем[249].

В тот день, когда Гитлеру была оказана почесть, которой он гордился больше всего, один из его будущих противников, Франклин Д. Рузвельт, в то время заместитель министра военно-морского флота США, нанес свой первый и единственный визит на Западный фронт. Он прибыл из Вашингтона в Европу, чтобы обсудить в Лондоне, Париже и Риме проблемы морской стратегии и поставок, и не смог удержаться от поездки к местам боевых действий, которые ему очень хотелось посмотреть. У деревни Марей-ан-Доль, по его воспоминаниям, «его чувствительный морской нюх» подсказал, что он достиг зоны боев. Рузвельт почувствовал запах павших лошадей; вскоре он миновал их трупы. «Уборщики не успели засыпать их известью, – написал один из его биографов. – Деревня еще прошлым вечером была в руках бошей, и их трупы громоздились кучей в ожидании захоронения»[250]. Американская артиллерийская батарея открыла огонь по позициям противника на расстоянии около 6 километров. Рузвельт сделал один выстрел, нацеленный на железнодорожный узел в Базоше, находившийся 13 километрами севернее. Самолет-наблюдатель сообщил, что выстрел достиг цели. «Убил ли я кого-нибудь из гансов, мне никогда не узнать», – позже прокомментировал Рузвельт.

Находясь в зоне боевых действий, Рузвельт стал свидетелем вывода с передовой одного американского полка. Он вспомнил об этом спустя восемнадцать лет, в 1936 г., заявив в публичном выступлении: «Я видел войну. Я видел войну на суше и на море. Я видел раненых, истекающих кровью. Я видел людей, выхаркивающих свои пораженные газом легкие. Я видел трупы, утонувшие в грязи. Я видел разрушенные города. Я видел две сотни ковыляющих, изможденных солдат, отходящих в тыл, – остатки полка численностью в тысячу человек, пришедшего на фронт всего сорок восемь часов назад. Я видел голодающих детей. Я видел страдания матерей и вдов. Я ненавижу войну». Вскоре после войны Рузвельт написал другу-однокласснику, который делал для школы альбом, посвященный Первой мировой войне: «Думаю, меня следует упомянуть в первом разделе, среди тех, кто «служил», тем более что я видел службу по ту сторону океана и в меня не попали торпеды и снаряды».

Покинув район боевых действий, Рузвельт вечером ужинал в штаб-квартире французской армии в Шато-Тьерри. На следующий день он уехал в Нанси с инспекцией американской бригады морской пехоты, потом совершил паломничество на поле битвы под Верденом. Он посетил местное кладбище и развалины деревни Флери. По дороге в форт Дуомон кортеж попал под артиллерийский обстрел: до линии фронта в этом месте было менее двух километров. Во время поездок он обратил внимание на группы итальянских солдат-дезертиров, которые были пойманы и в наказание направлены на строительство дорог во Франции. Перед возвращением в Штаты Рузвельт посетил еще и Рим[251].

5 августа британский военный летчик капитан Роберт Леки сбил шестнадцатый немецкий «цеппелин», который, объятый пламенем, рухнул в воды Северного моря у побережья Кромера[252]. Это была новейшая модель с семью двигателями. Все 22 члена экипажа погибли, в том числе один из самых успешных капитанов «цеппелинов» Петер Штрассер, удостоенный ордена «За заслуги» и официального звания «фюрер воздушного флота». Годом ранее он написал: «Если англичане сумеют убедить нас, что налеты дирижаблей не имеют большого значения, и тем самым вынудят отказаться от них, они избавятся от серьезной проблемы и с торжеством посмеются у нас за спиной».

«Цеппелин» Штрассера стал последним сбитым немецким дирижаблем в годы войны. Оборона британского Восточного побережья с ее системой раннего оповещения, эскадрильями обороны метрополии, прожекторными станциями и прочим стала настолько совершенной, что дальнейшие рейды «цеппелинов» практически означали самоубийство. Нередко выражаемое Штрассером презрение к этой оборонительной системе его не спасло.

На Западном фронте немецкие войска, хоть и почти обессиленные предыдущими четырьмя с половиной месяцами непрерывных боев, не собирались сдаваться. 6 августа в контрнаступлении у Морланкура на Сомме им удалось отвоевать значительную часть территории и захватить в плен 250 британцев. Но в ставке немецкого Верховного командования в Спа чувствовалась атмосфера поражения, падения уверенности и морального духа. 7 августа полковник Мерц фон Квирнхайм отметил «абсолютно инертное настроение» Людендорфа и добавил: «Зрелище маловдохновляющее. Горе нам, если противник заметит наш спад. Если не соберемся с силами, проиграем войну».

На этой неделе в боевых действиях приняла участие американская 77-я дивизия – первая дивизия национальной армии США, весь личный состав которой был набран в Нью-Йорке. Она оказалась настолько разнородной, насколько это возможно: в ней, по словам Times, служило «множество евреев, немецких и прочих, итальянцы, американские ирландцы, греки, поляки, скандинавы, представители почти всех народов планеты».

24 июля в России чешские войска вышли к Волге и заняли Симбирск, родину Ленина и центр плодородного зернового региона. Чешские войска создали линию фронта протяженностью 5000 километров – от Тихого океана до Волги. 25 июля они вошли в Екатеринбург, где одиннадцать дней назад был убит царь. На следующий день в Мурманске к британским войскам присоединились французы. Немцы контролировали побережье Черного и Каспийского морей. Большевики пытались удержать власть в центре.

5 августа тысяча военнослужащих французских колониальных войск высадилась во Владивостоке. На следующий день в шести с половиной тысячах километров к западу от этих мест Чехословацкий корпус занял приволжский город Казань. В этом месяце достигла пика борьба за власть в самой Москве: представители партии эсеров, стремившиеся к возобновлению войны с Германией, ранили Ленина и убили двух его ближайших соратников. Большевики ответили широкомасштабными репрессиями. Сталин, направленный в город Царицын, возглавил жесточайший красный террор. «Систематические массовые карательные меры против буржуазии и ее прихвостней» – так это назвал сам Сталин в телеграмме, отправленной в Москву. Позже город был переименован в его честь и стал Сталинградом, но террор не был забыт.

В Соединенных Штатах «крестовый поход» кораблестроительства, начатый два года назад, в результате которого число кораблей, ходящих под американским флагом, удвоилось, набирал невероятную скорость. Его целью было создать к середине 1919 г. такой тоннаж морского флота, которого было бы достаточно для обеспечения всех нужд союзников в морских перевозках. 5 августа на воду было спущено первое судно на новой судоверфи Хог-Айленд; на месте бывших болот построили не пять, как обычно, а пятьдесят судостроительных доков. У работников Хог-Айленда были свой банк, почтовое отделение и еженедельная газета.

Шестнадцать судоверфей от Сиэтла на Тихом океане до Ньюпорт-Ньюса на Атлантическом в экстренном режиме строили новые суда. В Ньюарке, где на месте солончаковых лугов было построено двадцать восемь доков, из заранее подготовленных идентичных конструкций собрали 150 судов, каждое водоизмещением 8000 тонн. В Кэмдене, штат Нью-Джерси, судно водоизмещением 5000 тонн было построено за двадцать семь дней и еще за десять – полностью оснащено. В Харримане, молодом городе с тридцатью улицами, за два года построили 60 однотипных судов водоизмещением 9000 тонн. Там одновременно могли строить 12 судов. Лозунгом кораблестроителей, вовлеченных в это поразительное мероприятие, стало выражение генерального директора корпорации Особого флота Чарльза М. Шваба: «Завалим Германию кораблями и спасем Америку».

7 августа на Западном фронте войска Франции, Британии и британских доминионов готовились к новому наступлению, которое должно было начаться на следующий день. Среди тех, кому предстояло вести боевые действия, был уроженец Ньюфаундленда лейтенант Хедли Гудиер. Один его брат, Реймонд, погиб на Сомме в 1916 г., другой, Стенли, при Ипре в 1917 г. «Сейчас вечер перед атакой, и все мои мысли с вами, – написал он матери. – Но, вспоминая о доме, не могу не грустить из-за воспоминаний и мыслей о горе, которое еще больше омрачит вашу жизнь, если со мной что-нибудь случится в завтрашней стычке». Это наступление должно было стать первым из тех, что Фош называл «освободительными». Его целью было атаковать противника на фронте шириной 25 километров и вынудить его оставить свои оборонительные позиции. Гудиер понимал важность наступления, рассказывая матери: «Завтра будет нанесен удар, который должен обозначить начало решающего поворота событий. Я буду биться за свободу вместе с тысячами других, кто не думает о личной безопасности, когда на кону свобода».

Как и писал Гудиер, битва при Амьене действительно означала поворот событий. Ему со своими однополчанами-канадцами удалось продвинуться с боями на 10 километров, захватить 12 деревень, 5000 военнопленных и 161 пушку. В наступлении на Жантель Гудиер «в самом начале боя» обнаружил, что остался единственным офицером в роте, кто еще не был ранен. «У меня было восемь пулеметов и более сотни лучших в мире солдат. Я дал приказ всем пулеметам открыть огонь… Через десять минут у нас уже было превосходство в огневой мощи… Я решил, что настал момент для атаки, скомандовал, и парни ринулись вперед со штыками наперевес… Я никого не щадил. Только когда они переставали сопротивляться, у меня не хватало духа продолжать убивать их».

Успех в этот день сопутствовал и австралийским войскам. Они освободили 7 деревень, захватили почти 8000 пленных и 173 пушки. У железнодорожного узла в Базоше на реке Вель американские военные инженеры под интенсивным пулеметным огнем противника сделали мост из трех связанных стволов деревьев, по которому американские войска переправились через речку глубиной полтора метра, заваленную колючей проволокой. «Мы достигли предела своих возможностей, – сказал кайзер Людендорфу в этот день. – Войну надо заканчивать». Однако, по мнению кайзера, война должна быть закончена в тот момент, когда Германия добьется прогресса на поле боя, чтобы иметь возможность сохранить хотя бы минимум целей, ради которых она начиналась.

9 августа Людендорф сказал одному из своих коллег: «Мы больше не в состоянии победить в этой войне, но мы не должны ее проиграть». В этот день итальянский летчик Габриеле Д’Аннунцио, совершив рискованный полет протяженностью в 1000 километров, полчаса кружил над Веной, разбрасывая 200 000 листовок с призывом к гражданам столицы избавиться от «прусского рабства». 9 августа британское правительство признало Чехословацкий национальный совет «ныне действующим представителем будущего чехословацкого парламента». Британия первой из стран-союзниц предприняла этот шаг, тем самым вызвав брожение умов во всей Габсбургской империи[253].

10 августа, на третий день наступления на Западном фронте, в плен сдалось 24 000 немецких солдат. Британские пилоты и летчики-наблюдатели недавно сформированной эскадрильи авиационной поддержки армии летали далеко за линию фронта и сообщали о состоянии немецкой обороны и передвижении подкреплений. Один из самолетов, пилотируемый капитаном Фредериком Уэстом с летчиком-наблюдателем Алеком Хеслемом, был атакован семеркой немецких истребителей. Уэст был ранен в ногу тремя разрывными пулями. Почти оторванная, нога упала на рычаги управления. Уэст отодвинул ее и, несмотря на непрерывный огонь немецких истребителей, сумел вернуть машину на базу. На следующий день он лаконично доложил своему командиру: «Сэр, вчера в 11:45 в неравном бою был подбит. Мне оторвало ногу, но сел благополучно. Один гунн гнался за мной до высоты восемь метров. Хеслем ранен в лодыжку. Я лишился левой ноги. Прооперирован. Удачи всем».

Уэст был удостоен Креста Виктории. Спустя шестьдесят лет он рассказывал: «Я был молод, силен и здоров, и мне повезло. Мне ампутировали левую ногу в какой-то церкви, в полевых условиях. Думали, я не выживу»[254].

В этот же день, 10 августа, на передовую выдвинулись семь свежих немецких дивизий. Кто-то из группы пьяных солдат крикнул новоприбывшим: «Что вам надо, продолжатели войны?» Как долго еще продлится война, никто не мог сказать. 10 августа Черчилль сообщил Ллойд Джорджу, что для танкового корпуса, который он собирался укомплектовать техникой к июню 1919 г., потребуется еще 100 000 человек. На следующий день Гинденбург и Людендорф сообщили новому начальнику штаба флота адмиралу Шееру, что войну могут выиграть только немецкие подводные лодки. «Надежды на наступление больше нет, – сказал Людендорф своему штабу 12 августа. – Генералы потеряли почву под ногами». 14 августа, на совещании Германского коронного совета в Спа он рекомендовал немедленно начать мирные переговоры. Того же мнения придерживался король-император Карл, чей старший военный советник предупредил кайзера, что Австро-Венгрия «сможет продолжать воевать только до декабря».

Пессимизм Людендорфа, выраженный в Спа, разделял и один из его авторитетнейших командующих, кронпринц Рупрехт Баварский, который 15 августа написал из Фландрии принцу Максимилиану Баденскому: «Наше военное положение ухудшается с такой скоростью, что я больше не верю, что мы продержимся зиму; вполне вероятно, что катастрофа произойдет раньше». Больше всего его беспокоил главный актив союзников: «Американцы множатся так, как нам и не снилось, – написал он. – В настоящее время во Франции у них уже тридцать одна дивизия».

Немецкое высшее военное командование опасалось, что Германия еще до конца года может потерпеть поражение. Тем не менее в Лондоне пессимизм относительно исхода сражений в 1918 и даже в 1919 г. вынудил Ллойд Джорджа подготовить 16 августа для премьер-министров доминионов меморандум со своими соображениями относительно того, чтобы отложить решающее наступление на Западном фронте до 1920 г. Донести свои мысли до доминионов (как он делал это раньше, в самом конце июля) ему помешали коллеги, опасавшиеся, что подобное отношение может привести к всеобщему расслаблению и снижению активности боевых действий весной 1919 г.

Союзники строили на 1919 г. все более серьезные планы. 14 и 15 августа в Париже состоялось заседание только что созданного межгосударственного Совета по вооружениям. Старшим американским представителем в Совете был Эдвард Стетиниус, главный агент по закупкам для правительств союзников в Соединенных Штатах, представлявший Военное министерство. Он согласился с тем, что в 1919 г. американская армия будет использовать британское и французское оружие, и заявил, что способствует увеличению числа трансатлантических конвоев по переброске войск в Европу, чтобы максимально использовать возросшие англо-французские мощности по производству вооружений. Во Франции, в Шатору, уже построили завод по производству танков, которые должны были поступить на вооружение в американские, британские и французские части в 1919 г.

Летом полным ходом осуществлялись и иные планы. «Метерлинк говорит, что будущее за богом пчел, – написал Черчилль, представлявший Британию на межгосударственном Совете по вооружениям. – В Министерстве вооружений мы все были пчелами ада и заполняли наши ульи квинтэссенцией убийства. Я поражаюсь, когда теперь читаю про дьявольские схемы массового убийства людей с помощью техники или химии, которым мы отдаемся с такой страстью». В 1918 г. немцы обладали «гораздо большими запасами раздражающего горчичного газа, но наше производство ежедневно росло. И, хотя количество случайно травмированных на этих заводах каждые три месяца превышало 100 % всего числа работников, от добровольцев отбою не было».

16 августа, через восемь дней после того, как французы высадились во Владивостоке, к ним присоединились американцы. На следующий день британские войска, выдвинувшись из Персии на север, заняли город Баку на Каспийском море. Тем самым британцы бросили вызов и немцам, и большевикам в Закавказье. «Если Антанта восстановит монархию в России, – записал 22 августа в дневнике генерал Хоффман, – Россия будет для нас закрыта». Через пять дней произошло невероятное: Германия уговорила большевистскую Россию подписать дополнительные мирные соглашения, по которым большевики обещали начать боевые действия против войск Антанты на севере России. Преследуя свои национальные интересы, Ленин и кайзер действовали заодно, как и Сталин с Гитлером через двадцать один год, с точностью до одного дня. По условиям договора от 25 августа 1918 г. Германия получала в свое полное распоряжение все корабли и береговые сооружения Красного флота на Черном море.

Если бы Баку вновь оказался в руках большевиков, Россия стала бы поставлять в Германию треть всего своего производства нефти. За это Германия обещала не дать Финляндии напасть на Россию. В начале сентября антибольшевистское правительство Украины подписало экономическое соглашение с Германией.

Выход России из войны, который дал Германии последний шанс поддержать свою военную экономику, также послужил источником вдохновения для тех европейцев, которые надеялись, что пролетариат всех воюющих стран в знак протеста сложит оружие. Но в Англии пацифисты типа Клиффорда Аллена, многие из которых получили тюремные сроки за отказ служить в армии, стали признавать, что разумные призывы к миру имеют свои границы. В августе Аллен был в Эдинбурге. Однажды поздно вечером он возвращался домой на трамвае. «Общее настроение в трамвае – легкое опьянение, – записал он в дневнике, – безудержное веселье и великая ненависть к немцам. С какой публикой нам, пацифистам, приходится иметь дело! Воинственный дух все больше напоминает настроение зрителей футбольных матчей с их безграничной ненавистью».

Британские пацифисты не могли знать, а правительства Британии, Франции и Германии не вполне понимали, что война почти окончена. За четыре года сложились такие традиции и таково было влияние этой «безграничной ненависти», что Лондон, Париж и даже Берлин продолжали мыслить категориями новых наступлений, перегруппировок и продолжения боевых действий в 1919 г.

### Глава 25
Переломный момент

##### Август – сентябрь 1918 г.

Вторая неделя августа была отмечена масштабными наступлениями союзников по всему Западному фронту; немцев удалось выбить из деревни Антёй-Порт к северу от Компьеня, южной границы их июньского наступления. 17 августа французы возобновили наступление на Лассиньи, которое остановилось в июне. Французские войска шесть раз переходили в атаку и шесть раз были вынуждены отступить, понеся тяжелые потери. Но 20 августа бои шли на окраинах города. В тот день Фош уже не сомневался в успехе и написал Клемансо, что сможет добиться победы в 1919 г.

На всем Западном фронте немецкие войска были деморализованы. 20 августа второй лейтенант британской армии Альфред Дафф Купер в своем первом бою продвинулся до железнодорожной выемки, преграждавшей путь его солдатам. «Посмотрев вниз, я увидел человека, бегом поднимавшегося по противоположной стороне выемки, – писал он в своем дневнике. – Я выстрелил в него из револьвера. Потом я увидел двух немцев, осторожно пробиравшихся прямо подо мной. С трудом вспомнив немецкие слова, я крикнул им, чтобы они сдавались и подняли руки вверх. Они без промедления подчинились. Очевидно, не понимали, что я один. Они стали взбираться по склону выемки с поднятыми вверх руками, а за ними, к моему удивлению, последовали остальные. Всего их было восемнадцать или девятнадцать. Если бы они бросились на меня, им бы абсолютно ничего не угрожало, поскольку из револьвера я не попаду и в стог сена, а мои люди находились в восьмидесяти метрах от меня. Однако они послушно следовали за мной, словно овцы, хотя бо́льшую часть пути мне пришлось ползти, чтобы не попасть под огонь с другой стороны выемки. Двое из них оказались санитарами и стали перевязывать наших раненых»[255].

Главная цель французов, город Лассиньи, был освобожден 21 августа. В тот же день, после возобновления наступления на Сомме, Хейг выразил уверенность в том, что победа будет одержана до конца 1918 г. В тот день британские войска продвинулись более чем на 3 километра и взяли в плен 2000 немецких солдат. Однако в победных реляциях была и печальная нотка. За четыре дня до того, как возобновилось наступление, офицер из Ньюфаундленда по имени Хедли Гудиер, который 8 августа вел своих людей в атаку, писал матери: «Не волнуйся. Гунны до меня не доберутся». Он был убит снайпером между коммунами Лион и Шольн. Его фотография в военной форме еще пятьдесят дней стояла на каминной полке его невесты.

22 августа Дафф Купер снова участвовал в бою. «Когда нас наконец развернули для атаки, – писал он в своем дневнике, – у меня осталось всего десять человек, а в довершение всего мой взводный сержант, прекрасно проявивший себя днем раньше, напился до такой степени, что был бесполезен. Он пошел в наступление вместе с нами, но мы не видели его вплоть до следующего дня. Сама атака была прекрасной и захватывающей – это один из самых памятных моментов моей жизни. Артиллерийская подготовка началась в 4 утра. Огонь перемещался вперед, и мы наступали вслед за ним. Ориентировались мы по звездам и огромной полной луне, сиявшей справа от нас. Я чувствовал сильнейшее волнение и воодушевление; страха не было. Когда мы достигли цели, вражеской траншеи, я с трудом мог в это поверить – время бежало стремительно, и казалось, что прошло лишь одно мгновение. Мы нашли там много убитых немцев. Оставшиеся в живых сдались».

Несмотря на численное превосходство немцев на участке фронта у Соммы – 42 дивизии против 32, – армии союзников видели смысл дальнейшей борьбы и даже испытывали радостное возбуждение. Один за другим преодолевались рубежи там, где в 1916 г. на Сомме шли яростные бои. Хребет Тьепваль был взят 24 августа. Когда в этот же день генерал Врисберг сообщил бюджетному комитету рейхстага, что высшее военное командование Германии уверено в победе, его слова встретили «презрительным, язвительным смехом». «Немцы готовы очень многое отдать ради мира, – сообщал сэр Хорас Рамбольд из Берна в Лондон, – однако они еще не дошли до того состояния ума, чтобы принять наши условия».

Каждый день немцев отбрасывали все дальше. 25 августа был отбит Мамецкий лес. Здесь в 1916 г. шли тяжелые бои, сопровождавшиеся большими потерями. 26 августа немцы отошли на 16 километров по всему 90-километровому фронту. Людендорф не подчинился требованиям высшего командования и отступил еще дальше – из страха перед полным разгромом. 27 августа британские войска заняли лес Дельвиль, еще одно место кровопролитных боев и поражения в 1916 г. Два дня спустя немцы начали эвакуацию из Фландрии, оставляя города и деревни, холмы и реки, завоеванные несколькими месяцами раньше. Людендорф перешел к чисто оборонительной стратегии, стремясь любой ценой удержать линию Гинденбурга.

После совещания британского Военного кабинета в Лондоне сэр Генри Уилсон, в то время начальник Имперского Генерального штаба, отправил Хейгу тревожную телеграмму, предупреждая его о беспокойстве Военного кабинета, что «мы понесем тяжелые потери, безуспешно атакуя линию Гинденбурга». Осторожность – вот что определяло действия по обе стороны линии фронта. Никто не хотел возвращаться к четырехлетнему кровопролитию – периодическому, но интенсивному, – которое только что закончилось. 30 августа австрийский канцлер граф Буриан проинформировал власти в Берлине, что Австрия намерена начать переговоры о мире. К началу сентября количество дезертиров в австрийской армии оценивалось в 400 тысяч человек – в основном с Итальянского фронта, но также на Балканах и из казарм по всей Европе.

На Западном фронте немцам не давали передышки. В конце августа на них обрушились яростные атаки союзников. 30 августа генерал Манжен, который четырьмя годами раньше двумя батальонами выиграл арьергардный бой при отступлении к Марне, бросил французскую дивизию против немцев к востоку от Суассона, оттеснив противника за реку Эна. В тот же день американцы взяли Жювиньи в 8 километрах к северу от Суассона. 31 августа австралийские подразделения освободили Перонну, вынудив немцев оставить укрепленные позиции на горе Сен-Кантен. За проявленную в тот день храбрость восемь человек были награждены Крестом Виктории. Два дня спустя, 2 сентября, канадские войска нанесли удар по линии Гинденбурга на участке Дрокур – Кеан. В результате четырехчасового боя они прорвали последнюю, и самую мощную, линию обороны немцев. Семь участников этого сражения были награждены Крестом Виктории.

Стихи 21-летнего лейтенанта Уилтширского полка Алека Декандоля, написанные 2 сентября в окрестностях Арраса, отражают его надежды на близкое будущее:

Когда утихнут марши,
засыплют рвы землей,
от бранных дел подальше
поеду я домой.
И в дюны Уилтшира
Отправлюсь не спеша,
Где миром вожделенным
Наполнится душа.
Когда умолкнут пушки
И стихнет пулемет,
Прилягу на опушке,
Где травку щиплет скот.
Бескрайнюю равнину
Я буду озирать,
Где больше не придется
Солдатам умирать.

3 сентября Фош отдал приказ о наступлении по всей линии Западного фронта. В тот же день Людендорф издал тайный приказ о пресечении пораженческих разговоров среди находящихся в отпуске солдат. «Настроение общества в Берлине неважное», – писал в своем дневнике генерал Хоффман. Три дня спустя, 6 сентября, немецкие войска окончательно оставили выступ на реке Лис. 8 сентября Людендорф приказал эвакуировать Сен-Миельский выступ. Причиной этого решения стала подготовка французских и американских подразделений к массированному наступлению на выступ.

К тому моменту, когда поступил приказ Людендорфа об отступлении, союзники сосредоточили более 3000 орудий и 40 000 тонн снарядов. Для эвакуации раненых на железнодорожных запасных путях стояли 65 санитарных составов, а в госпиталях подготовили 21 000 коек. Для доставки войск, техники и боеприпасов были реконструированы 24 километра дорог, для чего потребовалось 100 000 тонн щебня, а также построены 72 километра обычной железной дороги и 400 километров узкоколейки.

Но даже в последние дни подготовки наступления на Сен-Миель Фош и Хейг разрабатывали более амбициозные стратегические планы прорыва фронта на участках Ипра и Соммы. Это означало, что Першинг не мог рассчитывать на три сотни тяжелых танков, которые, по его мнению, ему должен был передать Хейг для наступления на Сен-Миель. Французы же предоставили Першингу только 267 из 500 обещанных легких танков. Хейг и Фош, воодушевленные успехами предыдущего месяца, думали не только о захвате вражеских траншей или спрямлении выступа. В августе британские, французские и американские войска взяли в плен 150 000 немецких солдат, захватили 2000 орудий и 13 000 пулеметов. Наступлением, которое должно было начаться в конце сентября, французы и англичане надеялись развить успех. 10 сентября прибывший в Лондон Хейг попросил у Военного министерства кавалерию и все имеющиеся средства увеличения мобильности войск для войны нового типа, маневренной, которую он предполагал в «ближайшем будущем».

В Германии 10 сентября кайзер, оправившийся от переутомления и депрессии, выступил перед рабочими военного завода Круппа в Эссене. Своей речью кайзер надеялся воодушевить их, но его заявление, что все, кто распространяет ложные слухи или антивоенные листовки, должны быть повешены, рабочие встретили молчанием.

11 сентября американцы приступили к последней стадии подготовки операции по вытеснению противника с Сен-Миельского выступа. Несколькими днями ранее немецкие артиллеристы отвели часть тяжелых орудий из леса, господствующего над городом. Немецкое высшее командование было введено в заблуждение американцами, которые сделали вид, что наступление начнется на другом участке и будет направлено на Мюлуз. Один из экземпляров оперативных распоряжений о наступлении на Мюлуз намеренно выбросили в мусорную корзину в Бельфоре, где листки нашел немецкий агент, который понял их «правильно» – так, как и рассчитывали американцы.

Тем не менее сражение было жестоким. «Американские танки не отступят до тех пор, пока хотя бы один танк может двигаться вперед, – информировал своих подчиненных подполковник Джордж С. Паттон 11 сентября. – Их присутствие сохранит жизни сотням пехотинцев и позволит уничтожить много немцев»[256]. Сражение началось 12 сентября – более 200 000 американских солдат при поддержке 48 000 французов под проливным дождем начали наступление на 20-километровом участке фронта. Препятствием к достижению успеха стало недостаточное количество британских и французских танков. Во время наступления американские артиллеристы выпустили 100 000 снарядов с газом фосген, который вывел из строя 9000 и убил 50 немцев. Еще никогда участие в бою не принимало такое количество авиации: в небо поднялись 1483 американских, французских, итальянских, бельгийских, португальских и бразильских самолетов под общим командованием американцев.

Немцы не могли соперничать с ними ни в численности войск и вооружений, ни в свежести и боевом духе солдат – для многих американцев это был первый бой. «Идите вперед, – убеждал своих людей полковник Уильям «Дикий Билл» Донован из дивизии «Рейнбоу». – Черт побери, вы думаете, что это поминки?» За сорок восемь часов американцы захватили 13 000 пленных и две сотни орудий. Были курьезные случаи сдачи в плен. В Буйонвиле американский сержант Гарри Дж. Адамс заметил немецкого солдата, нырнувшего в глубокий блиндаж. В пистолете у него оставалось всего два патрона. Выпустив обе пули в блиндаж, сержант приказал немцу сдаваться. Из-под земли вылез немец, за ним еще один, потом еще и еще – пока, к изумлению Адамса, у которого больше не осталось патронов, ему не сдались три сотни человек, прятавшихся в подземном укрытии. Вооруженный незаряженным пистолетом, он повел пленных назад, к своим траншеям. Приближающуюся колонну поначалу приняли за контрнаступление противника.

Высшее командование Германии было ошеломлено быстрым успехом американцев. Офицер, видевший Людендорфа 12 сентября, сообщал, что тот «был до такой степени подавлен событиями дня, что не мог вести связный разговор». Успехи американцев были достигнуты ценой тяжелых потерь. На американском военном кладбище в Тьокуре, где похоронены павшие в сражении при Сен-Миеле, можно увидеть 4153 могилы, а на стене выбито 284 имени тех, кто считается пропавшими без вести.

13 сентября около полудня французские войска вошли в Сен-Миель. Когда несколько часов спустя Петен прибыл в штаб-квартиру Першинга, они вместе отправились в город. Петен объяснил жителям, что освободившие город французы входили в состав 1-й армии американцев, солдаты которой обеспечили победу успешными действиями на флангах. Среди освобожденных была ирландская девочка Элайн Генри, которая пробыла в городе четыре года, приехав сюда изучать французский в июне 1914-го. Горожане были в ужасе от действий немцев, которые при отступлении увели с собой всех мужчин в возрасте от 16 до 45 лет. Однако они прошли всего 16 километров на восток, а затем им разрешили вернуться. Американцы, которые вечером вошли в Тьокур, захватили профессора Отто Шмеернказе, которого французы разыскивали как «немецкого специалиста по газу, использовавшего газообразный хлор для цивилизованных пыток».

В тот же день американцы заняли город Эссе, где, по воспоминаниям Макартура, в то время командовавшего бригадой, с удивлением обнаружили «оседланную лошадь немецкого офицера, стоящую в конюшне, полностью укомплектованную артиллерийскую батарею, а также музыкальные инструменты полкового оркестра». Американцы с трудом убедили местных жителей выйти из укрытий: они не знали, что Соединенные Штаты участвуют в войне.

В тот же вечер Макартур в сопровождении адъютанта отправился в захваченные немецкие траншеи, откуда в бинокль был виден Мец. Город был слабо защищен. Макартур тут же предложил начальству продолжить наступление и неожиданно атаковать Мец, следующую цель и желанный приз. «Это была беспрецедентная возможность прорвать линию Гинденбурга в критической точке», – впоследствии писал он. Мнение Макартура и его желание наступать на Мец разделял начальник оперативного отдела штаба 1-й армии полковник Джордж С. Маршалл. Однако Фош, Петен и Хейг уже разрабатывали планы скоординированного наступления союзников на других участках фронта, которое должно было начаться через неделю. Они не хотели «преждевременного» наступления, не хотели отвлекаться от главного сражения.

Спрямление Сен-Миельского выступа и освобождение самого города можно было считать серьезным успехом. Немцы удерживали выступ на протяжении четырех лет, успешно отразив два наступления французов. Победу признали блестящей. «Это быстрая и точная операция, какой еще не было на этой войне, – писала Manchester Guardian, – и, возможно, больше всего воодушевляет тот факт, что все ее аспекты доказывают – точность, искусство и воображение американских командиров не уступают боевому духу их войск». Наконец американские солдаты получили заслуженное признание. Тем не менее Макартур до конца жизни был убежден, что успех у Сен-Миеля следовало развить, освободив Мец. «Если бы мы воспользовались этой возможностью, – впоследствии писал он, – то сохранили бы тысячи жизней американских солдат, которые погибли в глухих углах Аргонского леса».

Проницательность Макартура выглядела необычно на фоне тех проблем, которые выявила даже победа при Сен-Миеле. В тот же день, когда он предложил продолжить наступление, начальник штаба его дивизии сообщал, что солдат плохо снабжают продовольствием и обмундированием. Проблемы с логистикой вынудили танки полковника Паттона 32 часа ждать, пока бензовозы преодолеют расстояние 4,5 километра и доставят необходимое горючее. 15 сентября, когда Сен-Миельский выступ посетил Клемансо, его привели в ярость пробки и хаос на дорогах. «Им требовалась американская армия, – с раздражением писал он. – Они ее получили. Всякий, кто, подобно мне, видел безнадежные заторы в Тьокуре, может поздравить себя с тем, что американцы не пришли раньше». Но, как сообщала немецкая разведка, самой большой угрозой для наступления, планировавшегося через две недели, было то, что «американцы не обладают достаточным опытом и поэтому не боятся большого наступления. Пока у наших солдат сложилось слишком высокое мнение об американцах». Сражение за Сен-Миель закончилось победой союзников, но «большое наступление» было еще впереди.

Во время наступления на Сен-Миель на французском и британском участках и на линии Гинденбурга также предпринимались попытки атаковать, на которые немцы отвечали контратаками. Однако немецкие войска удерживали позиции. Слухи об успехах союзников могли оказаться ложными: деревня Паньи-сюр-Мозель на южной оконечности немецких укреплений, якобы захваченная американцами при наступлении на Сен-Миель, оставалась в руках немцев до самого окончания войны. На памятнике жертвам войны, установленном рядом с деревней, есть табличка с именем 15-летнего мальчика, «без причины» убитого немцами через два месяца после начала войны. Сам памятник изображает солдата с собакой.

В августе и сентябре источником беспокойства для союзников снова стала Россия. 31 августа британский морской атташе в Петрограде, капитан Кроми, был убит большевиками прямо в здании посольства. 2 сентября большевики объявили о начале «красного террора». Только в Петрограде было казнено 512 противников режима. 11 сентября 4500 американских солдат высадились в Архангельске. В тот же день под Мурманском британские войска после успешной операции против Красной армии продвинулись на 40 километров вдоль реки Двина.

14 сентября союзники предприняли наступление под Салониками, началом которого стал шестичасовой артиллерийский обстрел болгарских позиций. В штаб-квартире немцев в Скопье, в 26 километрах севернее, был слышен гром пушек, нарушивший тишину раннего утра. Впрочем, как это часто случалось на Западном фронте, артиллерийский огонь уничтожил проволочные заграждения врага, но не нанес существенного ущерба большей части пулеметных гнезд и артиллерийских позиций. Тем не менее сербам удалось захватить крутую гору Ветреник – решающей стала штыковая атака, предпринятая вместе с французскими и сенегальскими подразделениями.

В тот же день австрийцы обратились к союзникам, в том числе Соединенным Штатам, а также нейтральным странам с просьбой согласиться на «конфиденциальный и ни к чему не обязывающий обмен мнениями» на нейтральной территории в поисках возможного мира. Соединенные Штаты сразу же отвергли предложение, Британия и Франция последовали их примеру после некоторой паузы. Недовольство высказало даже немецкое правительство. Война должна была продолжаться, истощая силы миллионов людей. Пример этой усталости приводил в своем дневнике пацифист Клиффорд Аллен, который 14 сентября встречался с заместителем секретаря Лейбористской партии Великобритании Джимом Мидлтоном: «Джим явно сломлен горем, которое принесла война. Его буквально преследуют эшелоны с солдатами в касках и с ранцами, отправляющиеся с вокзалов Виктория и Ватерлоо и с грохотом проносящиеся мимо его дома в Уимблдоне. Он утратил обычную веселость и чувство юмора».

15 сентября продолжались бои в Македонии, где появилась новая сила, Югославская дивизия, которая воплощала стремление южных славян – словенцев, хорватов, сербов, боснийцев, черногорцев и македонцев – к территориальному объединению после изгнания австрийцев из Лайбаха, Аграма, Белграда, Сараева, Цетинье и Скопье. 15 сентября дивизия пересекла границу между Грецией и Сербией и тут же прекратила наступление – солдаты обнимались друг с другом и с французами, сражавшимися рядом с ними. Им было приказано возобновить боевые действия: война далеко не закончена.

В тот день 36 000 сербов, французов и итальянцев были брошены против 12 000 болгар и немцев. Однако болгарские пулеметчики оказались такими упорными, что для их подавления французам пришлось применить огнеметы – впервые на участке фронта под Салониками, – и только после этого удалось выбить защитников с трех горных вершин. На следующий день, 16 сентября, командующий 2-й болгарской армией генерал Луков заинтересовался австрийскими мирными инициативами. Царь Фердинанд, Верховный главнокомандующий болгарской армией, ответил ему: «Идите и умрите на теперешних позициях».

16 сентября взбунтовались два болгарских полка. Они больше не хотели воевать. Немецкий командир, генерал фон Шольц, один из героев сражения при Танненберге, приказал генералу фон Рейтеру, под началом которого находился резерв, взять пистолет и вместе со своим штабом отправиться на позиции, чтобы подавить мятеж. Когда стало ясно, что бо́льшая часть болгар отказывается сражаться, Шольц отдал приказ к частичному отступлению. Через начальника австрийского Генерального штаба генерала Арца фон Штрауссенбурга Гинденбургу была направлена просьба о подкреплении, однако Гинденбург не располагал свободными резервами для этого отдаленного, почти забытого театра военных действий. Он мог предоставить только одну немецкую бригаду, которая была расквартирована в Крыму и для переброски которой требовалось не менее двух недель; ей приказали морем отправляться в болгарский порт Варна, а затем добираться по суше через Болгарию и Македонию.

18 сентября греческие и британские войска начали наступление у Дойранского озера. Без накладок не обошлось: солдаты 24-го пехотного полка поднялись на вершину Гран-Куроне, но под интенсивным огнем болгарских пулеметов были вынуждены отступить и попали в британское газовое облако. Их командир, подполковник Берджес, трижды раненный и попавший в плен, был награжден Крестом Виктории. Три британских батальона, наступавшие на хребет Пип, также попали под такой плотный огонь болгарских пулеметов, что в лощину, с которой началась атака, вернулась только треть британских солдат. В результате обстрела болгарской артиллерии загорелась трава, и раздуваемый ветром пожар достиг такой силы, что Критская дивизия греков была вынуждена отступить со склона горы.

После двухдневного сражения союзники захватили город Дойран и вершину Пти-Куроне, однако Гран-Куроне оставался в руках болгар. 20 сентября болгарские части получили приказ к отступлению. Британцы, французы и греки, вышедшие на позиции, которые они тщетно атаковали четырьмя днями раньше, обнаружили, что они пусты. Хребет Пип, Гран-Куроне и Глаз Дьявола, которые два года нависали над позициями союзников, словно насмехаясь над всеми попытками их захватить, теперь были безвредными и бесполезными. Солдаты, погибшие во время безуспешных боев предыдущих дней, лежали там, где их настигла смерть.

Два дня спустя сербские войска были уже в 22,5 километра к северу от линии, с которой начали наступление. Марокканские подразделения французской армии, спахи, стремительно продвигались вперед на своих жеребцах. 21 сентября они вошли в город Прилеп, оставленный немцами и болгарами. Сербское население на руках отнесло первых освободителей к зданию, в котором всего несколько часов назад – и на протяжении трех лет – располагался немецкий штаб.

Поражения болгарских войск в Македонии вызвали беспорядки в столице Болгарии, Софии, и бунт в столичном гарнизоне. 23 сентября начались волнения еще в трех болгарских городах, где революционные студенты организовали Советы. Против мятежников в Софии были направлены верные правительству кадеты (в Петрограде для поддержки старого режима также использовали кадетов), усиленные немецкой дивизией, прибывшей в Болгарию из Крыма, но слишком поздно, чтобы повлиять на ход сражений в Македонии.

25 сентября британские войска вошли в Болгарию. Два дня спустя в маленьком промышленном городе Радомир было объявлено об образовании Болгарской республики, президентом которой стал лидер крестьянского движения Александр Стамболийский. Несмотря на поддержку 15 000 солдат, ему не удалось захватить власть в столице: после трехдневных боев у села Владая, в 16 километрах южнее Софии, войска республиканцев были разбиты, и Стамболийскому (который в 1919 г. станет премьер-министром в правительстве царя Бориса) пришлось бежать и укрыться в надежном месте.

Пока длилась эта неудачная революция, в Скопье, столицу Македонии, которую хотели присоединить болгары, вошли французы. Спахи под командованием генерала Жуино-Гамбетта преодолели последние 80 километров до города за шесть дней. Жуино-Гамбетта был племянником Леона Гамбетта, который в 1870 г. покинул осажденный Париж на воздушном шаре и организовал сопротивление немецким оккупантам во французских провинциях. Теперь, когда немцы отступали, их надежды удержать Балканы были разбиты, а южные подходы к «сердцу» Центральных держав оказались открытыми для наступления союзников. Удача, казалось, сопутствовала победителям: железнодорожный состав с 9-й австрийской дивизией, отправленной для защиты Скопье, был всего в 24 километрах от города, когда в него, не встретив сопротивления, вошли спахи под командованием Жуино-Гамбетта.

16 сентября президент Вильсон отверг предложение Австрии о мирных переговорах. На следующий день его примеру последовал Клемансо. Немецкое предложение сепаратного мира с Бельгией при условии, что бельгийцы не будут требовать реституции или контрибуции, было отвергнуто 19 сентября. За последующие семь дней, до 24 сентября, британские экспедиционные силы захватили 30 000 пленных – больше, чем за любую предшествующую неделю войны. 25 сентября кайзер в своей речи перед 400 офицерами-подводниками с гневом говорил о предательстве. Прошло всего две недели после того, как одна из его субмарин, следуя политике неограниченной подводной войны, без предупреждения торпедировала в Ла-Манше лайнер «Гэлвей Касл» компании Union Castle; в результате этой атаки погибли 154 человека.

В Палестине 17 сентября индийский сержант дезертировал из армии Алленби и перебежал к туркам на позициях к северу от Иерусалима. Он сообщил, что через два дня должно начаться большое наступление. Турецкое командование, в том числе Мустафа Кемаль, поверило ему, в отличие от Лимана фон Сандерса, который не принял никаких специальных мер. В полночь 19 сентября британская артиллерия начала артподготовку. Затем, на рассвете 20 сентября, Алленби возобновил наступление на север, которое годом раньше закончилось взятием Иерусалима. Через несколько часов его пехота прорвала турецкую оборону, а кавалерия устремилась на север по прибрежной равнине.

Важную роль в новом наступлении Алленби играла авиация. В то утро британские и австралийские военно-воздушные силы в течение двух часов бомбили телефонные и телеграфные узлы турок в Афуле, Наблусе и Тулькарме, лишив генерала Лимана фон Сандерса связи с подчиненными ему войсками. Также был выведен из строя главный военный аэродром немцев в Дженине. Все семь дней наступления кавалерии Алленби авиация бомбила дороги, железнодорожные узлы и скопления войск, полностью разрушив турецкие и немецкие оборонительные планы.

20 сентября войска Алленби вошли в Изреельскую долину и за два дня боев захватили 7000 пленных. Турки были деморализованы и больше не желали сражаться. В Афуле, железнодорожной станции между Хайфой и Дамаском, индийская кавалерия атаковала позиции турок, убив 50 и взяв в плен 500 солдат противника. Потери индийцев были несущественными: один раненый кавалерист и двенадцать убитых лошадей. В окрестностях Мегиддо, библейского Армагеддона, где туркам приказали удерживать позиции любой ценой, огонь по противнику открыли только немецкие стрелки. Два пулемета заставили их умолкнуть. Затем британская кавалерия направилась к Назарету, и рано утром 21 сентября трехтысячный гарнизон города сложил оружие. Наступающая армия за один день продвинулась почти на 65 километров.

Фон Сандерс бежал из Назарета в пижаме. Турки, не имевшие ни воли, ни средств к сопротивлению, устремились на север и на восток. В тот день отступали две колонны турецких войск, одна из Тулькарма, другая из Наблуса, – через холмы и долины Самарии. Обе колонны были атакованы британской и австралийской авиацией. Вот что рассказывали австралийцы о расстреле колонны турок длиной около трех километров, которая пыталась добраться до Наблуса из Тулькарма: «Пилоты, сменяя друг друга, сбрасывали бомбы, а затем, направляемые наблюдателями, расстреливали несчастных турок из пулеметов. Израсходовав патроны, они спешили на аэродром, чтобы пополнить боезапас, и снова возвращались к массовой бойне. Некоторые летчики совершили в этот день по четыре боевых вылета»[257].

В тот же день еще более жестоким воздушным налетам подверглась колонна турецких войск, двигавшаяся к реке Иордан от Наблуса. Это была самая массированная воздушная атака за всю войну. Более 50 самолетов бомбили и расстреливали из пулеметов турецких солдат и их обозы, растянувшиеся по узкой долине Вади-Фара. Пока турки пытались добраться до реки, на них было сброшено более 9 тонн бомб, а пулеметы расстреляли 56 000 патронов. Первый удар был нанесен по машинам в голове колонны, так что остальным пришлось остановиться. Затем авиация принялась методично уничтожать неподвижные автомобили и расстреливать из пулеметов охваченных паникой людей, которые пытались укрыться внизу, в высохшем русле реки, или вскарабкаться наверх по крутым склонам[258].

На следующий день, 22 сентября, на турецкие войска, спускавшиеся к реке Иордан по Вади-Фара, был совершен еще один воздушный налет – на них обрушились еще 4 тонны бомб и 30 000 пуль. «На одном участке дороги, – писал историк Королевских ВВС Х. А. Джонс, – брошенные на ходу грузовики врезались в пушки, а те, в свою очередь, в другие машины, и вся эта масса двинулась вперед, сминая и корежа друг друга, пока наконец не остановилась под действием собственного веса. По всему ущелью были разбросаны изуродованные тела людей и животных». У некоторых летчиков, бомбивших отступавших турок, увиденные с воздуха картины вызвали такое отвращение, что они просили освободить их от последующих вылетов.

Турки были ошеломлены мощью британской авиации и скоростью, с которой наступала кавалерия союзников. 22 сентября Алленби спросил командира Пустынного конного корпуса, сколько взяли пленных. Услышав, что захвачено 15 000, он рассмеялся и сказал командиру корпуса: «Мало, черт возьми! Мне нужно 30 000, прежде чем вы закончите». Его пожелание исполнилось. 23 сентября 500 британских кавалеристов взяли порт Хайфа и после броска на север вошли в город крестоносцев Акру. В тот же день в Вади-Фара был осуществлен третий воздушный налет на турецкие войска, пытавшиеся прорваться к Иордану. На них обрушилось более 6 тонн бомб и 33 000 пуль. В результате трехдневных воздушных атак были уничтожены 50 грузовиков, 90 пушек и 840 четырехколесных фургонов, запряженных лошадьми. Погибли сотни турецких солдат. Смерть с воздуха приняла невиданные масштабы.

25 сентября австралийская и новозеландская кавалерия пересекла Иордан и вошла в Амман, расположенный на железной дороге Берлин – Багдад. Всего в атаке принимало участие 2750 кавалеристов. Они взяли в плен 2563 турецких солдат, доведя количество пленных, захваченных египетскими экспедиционными силами за неделю, до 45 000 человек. Один пленный немецкий офицер раздраженно сказал на допросе: «Мы пытались прикрыть отступление турок, но ждали, что они хотя бы попытаются сохранить присутствие духа. Наконец мы решили, что они не стоят того, чтобы за них сражаться».

За полчаса до полуночи 25 сентября, менее чем через две недели после начала и всего через десять дней после окончания наступления на Сен-Миель, 37 французских и американских дивизий начали новое, еще более масштабное наступление на Аргонский лес и вдоль реки Мёз. Той ночью во время артиллерийской подготовки американцы выпустили 800 снарядов с горчичным газом и фосгеном, выведя из строя более 10 000 немецких солдат (из них 278 человек погибло). Было задействовано 4000 пушек, и «ни одна из них», как выразился американский историк, «не была сделана в Америке»[259].

Среди американских командиров батарей был капитан Гарри С. Трумэн. «С 4 до 8 часов утра я выпустил 3000 снарядов калибра 75 миллиметров, – впоследствии вспоминал он. – В ночь на пятницу я спал на краю леса справа от моей батареи. Если бы я не проснулся и не встал в 4 утра, меня бы сейчас тут не было, потому что немцы открыли заградительный огонь по тому месту, где я спал!»

Шестичасовой обстрел продолжался всю ночь. В 5:30 утра 26 сентября в наступление пошли более 700 танков, за которыми следовала пехота. Немцев отбросили на 5 километров. Артиллерия, эффективно работавшая всю ночь, также переместилась вперед. «Когда мы двигались по дороге под насыпью, – много лет спустя вспоминал Трумэн, – французская 155-миллиметровая батарея стреляла поверх наших голов, и я до сих пор плохо слышу среди шума».

К утру 27 сентября в плен попало более 23 000 немцев. В тот день близ Камбре британские экспедиционные силы атаковали линию Гинденбурга. Наступление поддерживали более 1000 самолетов; авиацией было сброшено 700 тонн бомб и произведено 26 000 выстрелов из пулеметов. К ночи атакующие захватили еще 10 000 пленных и две сотни орудий. Даже по меркам Западного фронта потери немцев были ошеломляющими: 33 000 пленных за один день. Однако сражение в Аргонском лесу показало, что немецкая армия не собирается сдаваться, а американцы встретились с упорным сопротивлением и понесли большие потери. Как говорили американские солдаты, «там у каждого проклятого немца был пулемет или пушка». В результате немецкой контратаки одна американская дивизия поддалась панике и в беспорядке отступила.

По меркам Западного фронта действия американцев можно было считать успешными. Монфокон, который, по мнению Петена, немцы могли удерживать до зимы, был взят 27 сентября, и на этом участке удалось продвинуться на 10 километров. Однако планы союзников были более масштабными, отчего горечь неудачи ощущалась сильнее.

28 сентября британцы под командованием Хейга предприняли массированное наступление на Ипрском выступе: началась Четвертая битва при Ипре. В ней приняли участие 500 самолетов. Среди новозеландцев, сражавшихся в тот день под Гювельтом, был получивший девять ранений генерал Фрейберг, который писал другу: «Я командовал своей бригадой верхом на лошади (уродливой белой немецкой лошади) и на ней же наступал под огнем противника, пока ее не убили». Наступление было стремительным – в тот же день пал Витсхете, и в плен сдались 4000 немцев. В боях 28 сентября также участвовала бельгийская армия, без особых потерь освободившая Пасхендале, годом раньше ставший местом кровавой бойни.

В тот же вечер Людендорф убеждал Гинденбурга, что Германия должна незамедлительно добиваться перемирия. Однако ни один из них не знал, что Ллойд Джордж и его военный министр лорд Милнет, все еще не уверенные, что скорость британского наступления достаточна для разгрома немцев, настаивали, чтобы Хейг остановил наступление и сохранил людские ресурсы для сражений 1919 г. В Британии все больше внимания уделялось будущим боевым действиям. «Я никогда не забуду посещение большого цеха на севере Англии в сентябре 1918 г., – впоследствии писал специалист по вооружениям Джордж Дьюар, – где я видел, как испытывали пластины брони нашего нового танка «Марк VIII», стреляя в них из немецких винтовок; затем в другом цехе я наблюдал за производством и испытаниями двигателя для этого супертанка. Танку «Марк VIII» не было суждено принять участие в боях, но если бы война продолжилась, то к началу весны 1919 г. Великобритания могла бы собрать и отправить на фронт большое количество этих мощных машин».

На фронте под Салониками в третью неделю сентября в плен было захвачено более 10 000 болгарских и немецких солдат. 28 сентября Болгария, на территорию которой уже вступили британские и греческие войска, начала в Салониках переговоры о мире с представителями Франции и Британии. Она стала первой из Центральных держав, которой удалось выйти из войны. В Спа Людендорф в своих беседах с Гинденбургом настаивал, что Германия тоже должна добиваться перемирия с союзниками. На следующее утро, 29 сентября, два высших военных руководителя Германии, некогда внушавшие страх и едва не разбившие всех своих врагов, пришли к кайзеру и объявили, что война больше не может продолжаться.

Они объяснили кайзеру: проблема не только в нежелании и неспособности немецких солдат сражаться, но и в нежелании президента Вильсона вести какие-либо переговоры с самим кайзером или его военачальниками. Мужественно признав как военное поражение, так и необходимость политической демократизации, кайзер подписал декларацию о создании парламентской республики. За один день в Германии было покончено и с милитаризмом, и с абсолютизмом.

Тем не менее бои на фронтах продолжались, особенно на участке Мёз – Аргонский лес. 29 сентября, на четвертый день сражения, американские войска были вынуждены остановиться, отчасти из-за отчаянного сопротивления немцев, а отчасти из-за хаоса в линиях снабжения и связи. «Его солдаты храбро смотрят в глаза смерти, – отметил французский офицер, побывавший в штабе Першинга, – но они не продвигаются или продвигаются совсем чуть-чуть, а их потери велики. Вся эта огромная масса людей, представляющая собой американскую армию, парализована».

Поль Маз, в тот же день приехавший в штаб американского батальона с целью рекогносцировки, увидел группу солдат, которые как будто отступали. Он поехал вперед на мотоцикле, чтобы выяснить, в чем дело. «Они действительно отходили назад, – впоследствии писал он, – но просто потому, что потеряли связь со всеми; они не имели сведений об обстановке, а большинство офицеров были убиты при наступлении. Я приказал нескольким солдатам остаться на месте и развернуть пулеметы в сторону противника, а остальным – идти впереди и присоединиться к товарищам, что они и сделали. Их действия нельзя было назвать паникой – они просто шли назад, чтобы получить приказ».

Поль Маз вернулся в штаб батальона, чтобы рассказать об этих солдатах. «К своему удивлению, я обнаружил там полный разгром, как после землетрясения. На земле лежали три трупа, наполовину прикрытые мешковиной. Это был часовой, стоявший у входа в блиндаж, и два офицера, с которыми я разговаривал до отъезда. Внизу сидел один полковник, вытиравший лоб. «Это война, капитан», – сказал он, увидев меня».

В числе артиллерийских подразделений, участвовавших в боях 29 сентября, была батарея Гарри Трумэна. «Мы стреляли по трем батареям, – писал он в своих воспоминаниях, – уничтожив одну и выведя из строя две остальные. Командир полка угрожал мне трибуналом за то, что я перенес огонь за пределы сектора 33-й дивизии! Но я сохранил жизни солдатам 28-й дивизии слева от нас, и они отблагодарили меня в 1948-м!»[260].

Заторы на дорогах позади американских позиций были такими, что, когда Клемансо поехал в Монфокон в штаб французской 4-й армии, путь ему преградили американские грузовики, причем шоферы рассказали ему, что простояли в пробках две ночи. Несмотря на неудобства, доставленные Клемансо, вклад американцев произвел впечатление на высшее немецкое командование. 30 сентября Людендорф сказал генералу Герману фон Кулю: «Мы не можем сражаться со всем миром».

Бои на Болгарском фронте прекратились в полдень 30 сентября. Болгария была охвачена волнениями, Македония освобождена, надежды на германские подкрепления рухнули, и поэтому на переговорах в Салониках болгарские делегаты, в том числе генерал Луков, искавший мира еще две недели назад, были вынуждены согласиться на поставленные им условия: уход со всех греческих и сербских территорий, разоружение, вывод немецких и австрийских войск, оккупация союзниками всех стратегических пунктов в Болгарии, использование болгарских железных дорог для наступления на север и почти полная демобилизация болгарской армии.

Капитуляция Болгарии стала ударом для Германии и Австрии, которые внезапно оказались отрезанными от союзной Турции. Кроме того, противнику открывался путь к наступлению на Дунай. В Лондоне и Париже мысль о том, что поражение союзников Германии сделало ее уязвимой, вызывала воодушевление. «Первая опора рухнула», – заметил секретарь британского кабинета министров сэр Морис Хенки.

На Западном фронте бои не только продолжались, но становились все ожесточеннее. 29 сентября британские войска успешно форсировали канал Сен-Кантен, использовав лодки, трапы и 3000 спасательных поясов, которые сняли с паромов, курсировавших через Ла-Манш. Было захвачено 5000 пленных и сотня пушек. На следующий день у Ипра британцы были уже в трех километрах от Менена, взять который им не удавалось на протяжении четырех лет. На британском и французском участках фронта было захвачено еще 18 000 немецких солдат и 200 орудий. И только американцам в Аргонском лесу пришлось остановить наступление, хотя они и намеревались возобновить его через неделю.

Среди тех, кто получил ранение 30 сентября, был и Поль Маз. Он пешком отправился на разведку, чтобы определить положение линии фронта на участке, где сражались австралийцы. Из воронки от снаряда он увидел в двухстах метрах впереди себя острия немецких касок: это была первая линия траншей противника. Когда он поднял бинокль, чтобы рассмотреть все подробнее, пуля ударила его в кисть руки. По пути к побережью в медленно ползущем санитарном поезде Маз слышал вдалеке «гром орудийных выстрелов». Этот звук напомнил ему историю, рассказанную французским другом, к которому на передовую приехала мать. Она добралась до деревни прямо за линией фронта, послала весточку о себе и осталась ждать – высокая черная фигура посреди дороги; увидев сына, идущего к ней по разбитой улице, она крикнула: «Что это за шум, сынок? Что тут происходит?»

7 сентября в Палестине кавалерия Алленби пересекла Голанские высоты и вторглась в Сирию. До Дамаска оставалось всего 95 километров. В тот же день в деревне Тафас турецкие и немецкие солдаты убили несколько сотен арабских женщин и детей – это была жестокая месть за успешные действия участников арабского восстания. На следующий день, 28 сентября, в Даръа, где к восставшим арабам присоединились тысячи бедуинов, были вырезаны все раненые и пленные турецкие солдаты, что стало причиной антиарабских настроений среди индийской кавалерии, которая вошла в город во время резни. «Арабы хладнокровно убивали всех турок, попадавшихся им на пути», – сообщалось в рапорте 4-й кавалерийской дивизии о событиях того дня.

На следующий день 1500 турок перекрыли Алленби дорогу на Сасу, задержав наступление на два дня. Но к вечеру 30 сентября Алленби был уже на пути к Дамаску. В ту же ночь турецкая администрация покинула город, принадлежавший Османской империи на протяжении многих веков. 1 октября кавалерия Алленби, преодолев более 600 километров за двенадцать дней, приблизилась к заветной цели. Когда подразделения 3-й бригады легкой кавалерии из Западной Австралии подошли к окраинам города, их встретил ружейный огонь. Все остались целы, и командир, майор Олден, решил продолжить наступление. Приказав подчиненным обнажить сабли, Олден вместе с ними поскакал к главным турецким казармам, которые защищали несколько тысяч солдат. «Какое-то время враг колебался, – рассказывали австралийцы, – но вид огромных австралийских лошадей, несущихся галопом (турки и местные жители всегда восхищались размерами наших лошадей), сверкание клинков и стук копыт склонили чашу весов на нашу сторону»[261]. Как вспоминал один австралийский офицер, «через секунду выстрелы стихли, сменившись аплодисментами горожан». Затем снова зазвучали выстрелы, но это были арабы, выражавшие свою радость, что многовековая власть турок наконец пала. Через несколько часов прибыл Лоуренс Аравийский на своем знаменитом «роллс-ройсе» и в сопровождении индийской кавалерии.

Двадцать четыре часа город грабили арабы и друзы. Затем Алленби покинул свою штаб-квартиру в Тверии на Галилейском море, преодолел 190 километров по плохим дорогам, пересек Иордан и Голанские высоты, прибыл в Дамаск, чтобы назначить главой местной администрации эмира Фейсала, и в тот же вечер вернулся в Тверию. Политики должны были проинформировать Фейсала, что по условиям тайного соглашения, подписанного Марком Сайксом и Франсуа Жорж-Пико в 1916 г., Сирия вместе с Ливаном и Северной Месопотамией, в том числе богатыми нефтяными месторождениями Мосула, будет включена в сферу влияния Франции.

1 октября, когда британские экспедиционные силы готовились к преодолению последних препятствий на линии Гинденбурга, а американцы собирались возобновить наступление на Аргонский лес, Людендорф обратился к кайзеру с просьбой немедленно представить союзникам мирные предложения Германии. В эту ночь немецкие войска оставили Лан и Армантьер. К северу от Камбре канадские подразделения за пять дней боев захватили 7000 пленных и двести орудий. Немецкая армия, как сказал Людендорф своему штабу, «серьезно отравлена ядом спартаковско-социалистических идей». Людендорф преувеличивал, но если солдаты на фронте продолжали сражаться, то те, кто находились в отпуске в Германии и должны были вернуться в части, становились жертвой агитации самого экстремистского толка. Руководители Союза Спартака, Карл Либкнехт и Роза Люксембург, требовали немедленного мира и отказа от монархии. Они не считали панацеей (если таковая вообще существовала) демократическую парламентскую монархию британского типа: их целью была социалистическая республика.

Ленин, взволнованный, казалось бы, неминуемым крахом Германии, на этой же неделе писал своим соратникам Свердлову и Троцкому, что грядет мировая революция. Чтобы помочь пролетариату всех стран сбросить свои цепи, он хотел создать трехмиллионную большевистскую армию. Однако недалеко от Петрограда, под Псковом, при содействии Германии была создана антибольшевистская армия, основу которой составили бывшие царские офицеры и отпущенные на свободу военнопленные. На той же неделе на Черном море около двухсот немецких моряков захватили русский линкор «Воля», четыре русских эсминца и два торпедных катера. Интриги Германии на Востоке оказались долговечнее ее успехов на Западе.

В первые четыре дня октября союзники наступали на всех участках Западного фронта. 50-километровый сектор линии Гинденбурга был полностью преодолен. Однако этот успех союзников омрачался тревожными новостями из американского сектора фронта, где возобновившееся 4 октября наступление немцы встретили яростным пулеметным огнем – «один чертов пулемет за другим», как выразился американский солдат. В тот день отряд американцев численностью чуть более 500 человек, занявший неудачную позицию в овраге в 800 метрах впереди первой линии траншей, был окружен превосходящими силами немцев. Два дня они подвергались непрерывным атакам и обстрелам. На второй день, когда у них закончились продукты, на них по ошибке обрушился заградительный огонь американской артиллерии. Затем немцы направили против защитников оврага огнеметчиков, но американцы выбрались наружу и уничтожили их. Американское командование решило, что все кончено, и причислило отряд к «потерям». Ночью немцы отступили. «Потерянный батальон», как его стали называть, не сдался. Из 554 человек погибло 360. На следующий день выжившие спустились со склона к позициям американцев.

Продолжавшаяся на море подводная война, на которую немцы возлагали столько надежд, привела к новым трагедиям. 2 октября близ Картахены был потоплен испанский пароход «Франколи» с 292 пассажирами. Два дня спустя утонули еще 292 пассажира, когда у побережья Ирландии был торпедирован японский лайнер «Хирано Мару». На той же неделе в результате случайного столкновения в Ла-Манше затонул вооруженный транспорт «Отранто»: из тысячи американских солдат на его борту утонуло 431.

Первая революция в Германии произошла 2 октября. Но не на улицах, чего боялся Людендорф, а в зале заседаний: канцлером стал двоюродный брат кайзера, принц Максимилиан Баденский. Он согласился на эту должность только после того, как кайзер принял два его условия: теперь объявлять войну и заключать мир имеет право только парламент, а сам кайзер должен незамедлительно отказаться от руководства армией и флотом. В тот же день на совещании в Берлине Гинденбург повторил совет Людендорфа (сам Людендорф остался в Спа) о немедленном заключении перемирия. «Армия не может ждать сорок восемь часов», – заявил Гинденбург кайзеру. Принц Максимилиан возражал. Он не хотел вступать в переговоры с противником, уже оставив позиции на фронте. «Я надеялся, что смогу побороть пессимизм и восстановить уверенность, – вспоминал он, – поскольку сам по-прежнему был твердо убежден, что, несмотря на истощение наших сил, мы способны много месяцев удерживать врага вне пределов нашего отечества».

Гинденбург ответил, что ситуация требует немедленного перемирия. Если ситуация настолько плоха, язвительно парировал принц Максимилиан, то армия должна поднять белый флаг на поле боя. Решение принято не было, поскольку Гинденбург, как до него Китченер в Великобритании, не смог отстоять свою точку зрения и лишь упрямо повторял ее. Потребовался рапорт от Людендорфа – с предложениями и обоснованиями. Этот рапорт был отправлен в Берлин вечером того же дня после телефонного звонка от Гинденбурга. В нем говорилось, что катастрофа на Салоникском фронте, «в результате которой требуется ослабить наши резервы на западе», и невозможность восполнить «тяжелейшие потери», понесенные за несколько последних дней, делают необходимым немедленное перемирие, «дабы избавить немецкий народ и его союзников от дальнейших ненужных жертв». Письмо Людендорфа, под которым Гинденбург поставил свою подпись, заканчивалось откровенным описанием того, что происходит на фронте: «Каждый день обходится нам в тысячи жизней храбрых солдат». Это предложение могло быть написано почти в любой из 1500 минувших дней войны.

Принц Максимилиан не оставил надежду отсрочить просьбу о перемирии. 3 октября он предупредил Гинденбурга, что поспешное перемирие может привести к потере как Эльзаса и Лотарингии, так и районов Восточной Пруссии с преобладающим польским населением. Эти территориальные уступки Германии входили в Четырнадцать пунктов проекта мирного договора президента Вильсона. Гинденбург снова позвонил Людендорфу, а затем сообщил канцлеру, что для высшего командования Германии потеря Эльзаса и Лотарингии приемлема, в отличие от территории на востоке. Как выразился один историк, «становилось все более и более очевидным, что канцлер прочел Четырнадцать пунктов, а высшее командование нет»[262].

Принц Максимилиан наконец определился. 3 октября он включил в состав правительства двух депутатов от Социалистической партии, один из которых, Филипп Шейдеман, мудро заметил: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Чтобы положить конец ужасу, требовалось перемирие. 4 октября, проинформировав рейхстаг о необходимости мира и заручившись поддержкой Австрии в том, что уже нельзя было откладывать, принц Максимилиан отправил в Вашингтон телеграмму с предложением о перемирии.

В тот же день на французско-американской конференции, проходившей во французском городе Труа-Фонтэн, началась разработка планов доставки американских солдат и вооружения через Атлантику для кампании, которая должна была привести к разгрому Германии в конце 1919 г. или в самом начале 1920 г. Главными действующими лицами на конференции были маршал Фош и американский военный министр Ньютон Бейкер. Они договорились ускорить переброску войск зимой 1918 г., чтобы следующим летом у американской армии было все необходимое для наступления в 1919 г.

В сентябре в Соединенных Штатах было выпущено 297 артиллерийских орудий. Следующей целью стало производство чуть больше 1000 единиц в период с октября по декабрь 1918 г. и еще 1000 – с января по апрель 1919 г. Аналогичные планы ускоренного производства на следующие полгода и далее были приняты и для других видов вооружений. По всей Франции американская армия создавала широкую сеть телефонных и телеграфных линий, чтобы улучшить связь с фронтом: американцы извлекли уроки из неудач в Аргонском лесу и намеревались обеспечить успех кампании 1919 г.

Франко-американские договоренности, достигнутые 4 октября в Труа-Фонтэн, внушали надежду на серьезные военные успехи в первые месяцы 1919 г. Пока войска Першинга пытались вернуть себе инициативу на Мёзе, их командующий подсчитывал, сколько дивизий ему понадобится во Франции к 1 июля 1919 г. для решающего сражения. Получалось 3 360 000 человек, бо́льшую часть которых предстояло переправить через Атлантику на британских кораблях – на два миллиона больше, чем было в его распоряжении. Войска были уже в пути.

### Глава 26
Крах Центральных держав

##### Октябрь – ноябрь 1918 г.

Во Франции художник Джон Сингер Сарджент с июля месяца путешествовал вдоль линии фронта в поисках вдохновения для картин, заказанных британским Министерством информации. 4 октября 1918 г. он писал другу: «Много месяцев я не понимал, как подступиться к данной мне теме, совместным действиям британских и американских войск. Конечно, они взаимодействовали, но абстрактно, а не в каком-то конкретном месте, которое можно изобразить на картине». Он никак не мог найти сюжет, хотя три месяца, отведенные ему на создание картины, подходили к концу. «Я потратил впустую кучу времени на поездки на передовую, – писал он другому своему приятелю шесть дней спустя. – Там нечего писать – все уродливое, скучное, разбитое, а увидеть можно только одного или двух человек». Затем Сарджент отправился на Сомму в надежде, что его все же посетит вдохновение. «На Сомме я наконец увидел то, что хотел: запруженные войсками дороги, – писал он. – Насколько я могу судить, это лучшее из зрелищ, которые может предоставить война».

На самом деле Сарджент решил написать не войска на марше. С ним на Сомме был еще один художник, Генри Тонкс, которому министерство заказало картину на медицинскую тему. В поисках сюжета они с Сарджентом отправились на перевязочный пункт близ Ле-Бак-дю-Сюд на дороге в Дуллан. «Там, – пишет биограф Сарджента, – под ясным осенним небом они увидели ослепших от горчичного газа солдат, ждавших своей очереди. Сарджент наконец нашел свою картину, хотя ее сюжет не имел ничего общего с условиями договора. Тонкс сказал, что не будет возражать – нисколько»[263].

Сарджент сделал эскизы, вернулся в свою студию в Лондоне и приступил к работе над картиной. На полотне «Отравленные газом» изображены две группы ослепших солдат с повязками на глазах, десять человек в центре и девять на заднем плане – солдаты построены в колонну, и их ведет за собой дежурный. Каждый положил руку на плечо идущего впереди. Некоторые не расстались с винтовками. На переднем плане на земле лежат более двадцати человек; на глазах у них тоже повязки. Поле на заднем плане тоже усеяно лежащими людьми. Не видно ни медсестер, ни врачей. Вдали, у самого горизонта, крошечные фигурки играют в футбол. Картина произвела огромное впечатление и на выставке Королевской академии 1919 г. была названа «картиной года».

На юге в первую неделю октября фронт из-под Салоников переместился в глубину Сербии. Несмотря на капитуляцию Болгарии, австрийские войска продолжали сражаться. Людендоф прекрасно понимал, какую опасность для Центральных держав представляет неуклонное продвижение сербов и французов на север, через сербскую Македонию к Дунаю и Белграду. Тем не менее и в Берлине, и в Белграде надеялись, что все каким-то образом обойдется. 4 октября Германия и Австрия направили президенту Вильсону «ноту мира» с просьбой согласиться на перемирие. И немцы, и австрийцы давали ясно понять, что это не капитуляция и даже не предложение по мирному договору, а попытка прекратить войну без предварительных условий, которые могут быть невыгодными для Германии и Австрии. Таково было желание принца Максимилиана.

Пока Вильсон изучал ноту, война продолжалась. 5 октября на южном фронте в плен попало 3000 австрийцев. Продолжение боев усиливало недовольство в немецком обществе. 6 октября в городе Гота конференция Союза Спартака, руководитель которого Карл Либкнехт был в тюрьме, потребовала упразднить монархию и установить в Германии власть Советов.

С распадом империй усилилась борьба за независимость, которую вели национальные меньшинства. 7 октября в оккупированной немцами Варшаве Регентский совет, до этого находившийся под контролем Германии, ссылаясь на принципы самоопределения Вильсона, объявил о создании «свободного и независимого» Польского государства. Однако полномочия совета оспаривали две другие группы, Польская ликвидационная комиссия (довольно странное название) в Кракове и Временное народное правительство Польской республики в Люблине[264]. Немцы, не желавшие расставаться со своими территориальными приобретениями в Польше, держали Пилсудского в тюрьме в Восточной Пруссии. Украинцы, которым не хотелось уступать воссозданной Польше Восточную Галицию, основали во Львове Украинский национальный союз, и на всей территории провинции начались бои между польскими и украинскими вооруженными отрядами.

Охваченная беспорядками Германия еще не погрузилась в хаос и не решилась на капитуляцию. 7 октября, когда в Варшаве было объявлено о создании Польского государства, газета Vossische Zeitung опубликовала призыв к последнему усилию на фронте. Автор статьи, немецкий промышленник Вальтер Ратенау, полагал, что таким образом Германия добьется сильной позиции на переговорах и мир будет заключен на условиях равенства, а не капитуляции. «Все мужчины, способные держать в руках оружие, должны быть выметены из кабинетов, гауптвахт и учебных частей, на востоке и на западе, на базах и в тылу, – писал Ратенау. – Какая польза от оккупационных войск и экспедиционных сил в России? В настоящий момент на Западном фронте у нас меньше половины имеющихся в нашем распоряжении сил. Наш фронт ослаблен, восстановите его, и нам предложат лучшие условия. Мы хотим мира, а не войны – но не мира поражения».

Впечатленный этой логикой принц Максимилиан спросил Гинденбурга и Людендорфа, приведет ли дополнительная мобилизация, предложенная Ратенау, к «должному усилению» войск. Людендорф был настроен скептически: с практической точки зрения «это вызовет больше неразберихи, чем мы можем выдержать», сказал он 8 октября. Но Ратенау не сдавался; он написал недавно назначенному военному министру генералу Шёйху, что, если Германия выведет войска из тех районов, которые упоминает президент Вильсон, в том числе из всей Бельгии, а также Эльзаса и Лотарингии, это «положит конец нашей способности защищаться и отдаст на милость врагу».

Этот аргумент в пользу сильных позиций Германии на Западном фронте становился чисто теоретическим. 8 октября президент Вильсон отверг мирное предложение Германии. Первым условием перемирия, повторил он, является освобождение всех оккупированных территорий. Война закончится только тогда, когда на бельгийской и французской земле не будет немецких войск, а в Сербии – австрийских и немецких. В тот день в бою близ Шатель-Шеэри в Аргонском лесу участвовал американский сержант Элвин С. Йорк, ранее отказывавшийся от военной службы по религиозным соображениям. Когда его отряд был окружен десятикратно превосходящими силами противника, Йорк лично убил 28 немецких солдат и взял в плен еще 132, захватив 35 пулеметов. На вопрос бригадного генерала, сколько человек он, по его мнению, убил, Йорк ответил: «Генерал, мне не хотелось бы думать, что я промахнулся хотя бы раз; они были очень близко – пятьдесят или шестьдесят метров». По поводу меткости своих товарищей он сказал: «Они могут попасть только в небо». Но Йорк был горцем. «В такие большие мишени попасть совсем нетрудно, – объяснял он. – Они гораздо больше, чем голова индейки».

8 октября, в тот день, когда совершил свой подвиг сержант Йорк, британские войска начали наступление на участке фронта протяженностью 32 километра между Сен-Кантеном и Камбре – это была Вторая битва при Камбре. Королевские ВВС создали дымовую завесу, сбросив фосфорные бомбы. За один день три британские армии при поддержке 82 танков продвинулись почти на 5 километров, захватив 10 000 пленных и 150 орудий. Американская дивизия, также наступавшая на Камбре, захватила 1500 пленных и 30 орудий.

Через двадцать четыре часа после начала нового наступления линия Гинденбурга была окончательно преодолена по всей длине. 9 октября канадские части вошли в Камбре. 103 года назад герцог Веллингтон принял капитуляцию города после разгрома Наполеона. В 1870 г. Камбре захватили немцы; они вернулись сюда в августе 1914 г. и с тех пор удерживали город. Теперь он снова стал свободным. Британская кавалерийская дивизия после беспрецедентного 13-километрового броска достигла пригородов Ле-Като, захватив во время наступления пятьсот пленных.

Поля сражений, оставленные британскими войсками в 1914 и 1915 гг., а также в начале 1918 г., теперь были пройдены почти без задержки. Полковник артиллерии Алан Брук оказался в Лане 9 октября. «Сплошные развалины и запустение, – писал он. – Я взобрался на груду камней на том месте, где раньше стояла церковь, и посмотрел на разрушения. Там можно стоять несколько дней, представляя трагедии, которые произошли в каждом из уголков этого города. Если бы камни могли говорить, описать то, что они видели, и передать мысли, которые они прочли на лицах умирающих людей, в мире, наверное, больше не было бы войн»[265].

На следующий день британский офицер, поэт Уилфред Оуэн, который вернулся на фронт после лечения в госпитале в Британии, писал другу с передовой: «Парню рядом со мной пуля попала в голову, и он упал на меня и лежал так полчаса, пропитав кровью мое плечо». Тем не менее Оуэн «был исполнен уверенности», когда «после захвата нескольких пулеметов (с помощью одного потрясающего младшего капрала)… провел самые восхитительные по своей краткости мирные переговоры в блиндаже». Он застрелил немца из револьвера с расстояния тридцати метров. Остальные сдались «с улыбкой». Оуэн был отправлен домой с расшатанными нервами после того, как в 1917 г. провел в траншеях полгода, но хотел вернуться на фронт, так объясняя свое желание матери: «Я пошел помочь этим мальчикам; непосредственно, ведя их за собой как офицер, и косвенно, рассказывая об их страданиях, свидетелем которых я стал». Но затем окопная жизнь снова легла на него тяжким грузом, и он писал домой: «Мои чувства обуглились; я не выпускаю изо рта сигарету, когда пишу «погиб» на письмах солдат».

Среди павших в боях на этой неделе был и 21-летний Чарльз Рид. Его брат Герберт, писатель и поэт, сражавшийся на Сомме, попытался выразить в стихах свои чувства, боль и гордость.

Я проклинаю время и судьбу
за то, что нас пытала и швырнула
в стремнину жизни, к чуждым берегам.
И с обнаженным сердцем мы стоим
над темным водопадом смерти.
Весь мир промок от слез. Изнемогает
от состраданья и тоски ужасной.
Но даже смерть блаженна и прекрасна,
Когда ее с достоинством встречают.
И копья золотистые ветвей
Сражаются с печалью наших дней.

На море продолжалась безжалостная война. В октябре немецкая подводная лодка потопила паром «Ленстер», шедший из Кенсингтона в Холихед; погибло 176 членов экипажа и пассажиров, в том числе несколько американцев.

10 октября стало известно, что за два предыдущих месяца потери американцев во Франции составили 20 000 человек – они не погибли в бою, а умерли от инфлюэнцы и пневмонии. Пока армии готовились к последней, как считали союзники, битве, смерть косила их ряды изнутри. Но воодушевление от близкой победы подавить было трудно. Девятью днями раньше Алленби взял Дамаск, а 8 октября индийская дивизия вошла в Бейрут.

Драматические события происходили в Сербии, которая на протяжении трех лет была оккупирована Австрией. 9-я австрийская дивизия, состоявшая в основном из жителей Богемии и Моравии, выказывала симпатии к сербам – братскому славянскому народу – и уже не могла считаться надежным воинским подразделением. 10 октября сербы вошли в Ниш, преодолев 275 километров за двадцать пять дней. Город защищали немецкие войска. Близ Призрена в горах заблудился немецкий корпус, пытавшийся выйти к побережью Албании.

В наступление перешли все союзники. 10 октября американской 1-й армии под командованием Першинга наконец удалось выбить немцев из Аргонского леса. Однако сражение шло не так, как надеялись американцы, – прорыва не случилось. Из-за заторов на дорогах боеприпасы, продовольствие и другие необходимые грузы поступали с задержкой. Кроме того, ощущалась острая нехватка лошадей. Першинг подсчитал, что ему не хватает как минимум 100 000 лошадей, но когда он спросил у Фоша, может ли Франция обеспечить ему 25 000, то получил совет доставить их из Соединенных Штатов. Это было невозможно – на кораблях просто не хватало места для такого количества животных. «Ситуация с лошадьми скоро станет отчаянной», – сообщал начальник интендантской службы Першинга.

В ответ на трудности американцев со снабжением Петен предложил расформировать 1-ю армию Першинга, ограничив самостоятельность американцев корпусами и дивизиями, причем те дивизии, для которых невозможно наладить снабжение, должны быть распределены «среди французских армий». Из 30 боеспособных американских дивизий 10 уже входили в состав французских и британских соединений с французскими и британскими командирами и только 20 подчинялись Першингу. Однако Першинг и его 1-я армия продолжали сражаться. Они не собирались расформировываться или мириться с поражением из-за проблем с логистикой.

11 октября немецкие войска начали планомерное отступление на Западном фронте. Однако они по-прежнему оказывали упорное сопротивление, и 12 октября Гинденбург попытался укрепить их дух, объявив, что выгодные условия мира будут зависеть от успешного сопротивления на фронте. В тот же день немецкое правительство приняло условия президента Вильсона для начала переговоров – полный вывод войск из Франции и Бельгии. Известный сионист, уроженец Германии Артур Руппин отметил в своем дневнике, что, услышав эту новость в Константинополе, он «отправился на долгую прогулку, во время которой беспрестанно твердил: «Мир! Как много это значит!»

Однако энтузиазм Руппина, как и миллионов других людей, был преждевременным. До того как Вильсон получил согласие Германии на свои условия, британцы и французы начали новое наступление в Бельгии, на участке фронта между Диксмёйде и Кортрейком. Поддержку с воздуха им оказывала американская авиация, бомбившая линии снабжения немцев в глубине Бельгии. За пять дней наступления союзники продвинулись на 29 километров, захватив 12 000 пленных и 550 орудий.

Немецкие войска продолжали сражаться за французские города, находившиеся под их контролем, и не хотели без боя оставлять территории, захваченные более четырех лет назад. Но 13 октября французские подразделения, которыми командовали генерал Дебене и генерал Манжен, выбили их из города Лан, освободив 6500 граждан Франции, и продолжили победоносный путь на север. Освобождение Лана стало поворотной точкой: город много раз слышал грохот орудий предыдущих сражений, однако его унизительная оккупация длилась более 1500 дней.

13 октября во время совещания в поместье Данни, в графстве Суссекс, Ллойд Джордж поделился с главными военными советниками и некоторыми членами кабинета министров своими опасениями, что если немцы в результате перемирия получат «передышку», то «у них может появиться время для реорганизации и восстановления». Как свидетельствует протокол совещания, затем он «поднял вопрос о том, что важнее для мира во всем мире: военное поражение Германии, так чтобы немецкий народ на себе почувствовал все тяготы войны, или капитуляция в данный момент, когда немецкие армии все еще находятся на чужой территории».

В Вене сэр Хорас Рамбольд, в 1914 г. работавший в посольстве в Берлине, также беспокоился, что немцы добьются мира слишком рано. «Будет очень жаль, – писал он в Министерство иностранных дел 14 октября, – если нас остановят до того, как мы полностью сокрушим их на Западном фронте. Мы должны добраться до них в их отвратительной стране, поскольку это единственный способ показать им, что такое война». В то утро среди раненых на Ипрском выступе был капрал Гитлер, временно ослепший от британского газового снаряда в окрестностях деревни Вервик. Его эвакуировали в военный госпиталь в городе Пазевальк в Померании.

В тот же день американская 1-я армия, уже оставившая позади Аргонский лес, возобновила наступление вдоль Мёза. Первое сражение оказалось не очень успешным. «Надеюсь, завтра результаты будут лучше, – вечером написал Першинг в дневнике, прибавив: – Для этой надежды нет никакой конкретной причины, за исключением того, что, если мы продолжим наносить удары, немцам придется отступить». Однако немцы продолжали обстреливать американские позиции обычными и газовыми снарядами и сражались за каждую пядь земли. Когда 15 октября Першинг приехал в подразделения 3-й дивизии, отдыхавшие в Монфоконе, то нашел их «дезорганизованными и, по всей видимости, впавшими в уныние»[266].

Першинг, под началом которого было более миллиона человек, а протяженность его участка фронта составляла 133,5 километра, разделил свои войска, создав 2-ю армию. Но проблемы никуда не делись. Нехватка лошадей снижала мобильность артиллерии. Почти 100 000 человек оказались «отставшими» – они находились за линией фронта, не имея возможности присоединиться к своим подразделениям, которые нуждались в них для успешного наступления. Некоторые прятались в землянках; командующий 3-й дивизией разрешил бросать гранаты в землянки, если его подчиненные отказывались выходить оттуда.

Продолжало расти число умерших от инфлюэнцы. 15 октября стало известно о смерти 1500 берлинцев. Четыре дня спустя на Западном фронте от этой болезни умер канадский ас, капитан Куигли, сбивший 34 немецких самолета. Эпидемия свирепствовала не только во Франции, но также в Африке и Азии. В Бомбее скончалось более тысячи индийцев. В Соединенных Штатах количество жертв также росло. В Вене среди жертв эпидемии был 28-летний художник-экспрессионист Эгон Шиле. В Лондоне за неделю от испанки, как тогда называли болезнь, погибло 2225 человек – больше, чем от воздушных налетов немцев за все четыре года войны.

14 октября в Париже союзники признали Чехословацкий национальный совет – группу эмигрантов во главе с Томашем Масариком – временным правительством будущей Чехословакии. Два дня спустя император Карл в отчаянной попытке сохранить единство империи Габсбургов предложил широкие федеративные права шести национальным меньшинствам Австрии – чехам, словакам, полякам, хорватам, словенцам, сербам и румынам. «Это запоздалое предложение, – писала историк Элизабет Виксман, – произнес голос из могилы». Даже в поисках способов удовлетворить союзников австрийцы так и не решились передать Румынии области венгерской Трансильвании, преимущественно населенные этническими румынами.

Через четыре дня после предложения императора по Австро-Венгрии был нанесен решающий удар – президент Вильсон заявил, что «автономия» для угнетенных народов не в полной мере реализует их национальные права. Теперь Вильсон утверждал, что Соединенные Штаты взяли на себя обязательства по отношению к Чехословакии и южным славянам, которые выходят за рамки автономии или федеральной интеграции внутри империи.

Пока выдвигались разного рода предложения и контрпредложения по вековым национальным проблемам, бои на Западном фронте не утихали. 16 октября американцы вновь перешли в наступление на Мёзе; бригада под командованием Дугласа Макартура пыталась взять Кот-де-Шатийон. Захватив холм, американцы отбили несколько атак немцев, которые стремились вернуть утраченные позиции. В батальоне, которым командовал майор Росс, капрал Джозеф И. Пруэтт в одиночку атаковал пулеметное гнездо противника, а затем, повторив подвиг Элвина Йорка, захватил в плен 68 немецких солдат. Впоследствии Макартур вспоминал, что бои были ожесточенными. «Офицеры выбывали из строя, и их место занимали сержанты, – писал он. – Роты уменьшались до взводов, и ими командовали капралы. У майора Росса осталось всего 300 солдат и 6 офицеров из 1450 солдат и 20 офицеров перед началом боев». Однако холм удалось удержать. «Перспективы туманны, куда ни посмотри, – написал в тот день немецкий командир роты. – Неужели все было тщетным? Какой печальный конец».

17 октября американские войска, наступавшие южнее Ле-Като на 16-километровом участке фронта, захватили 5000 пленных и 60 пушек. В тот же день британские части без единого выстрела заняли город Лилль. Немецкий флот оставил Остенде и Зебрюгге. Однако в тот момент, когда для Центральных держав, казалось, все уже было кончено, некоторые руководители Германии как будто утратили связь с реальностью. В тот же день гросс-адмирал Тирпиц писал принцу Максимилиану о «решительном усилении» Западного фронта всеми имеющимися резервами и «неуклонном продолжении» подводной войны. «Каждый немец обязан понять, что если мы не будем сражаться, то станем для наших врагов наемниками и рабами». Людендорф, с которым кайзер советовался, какой ответ дать президенту Вильсону, заявил, что немецкая армия может и будет сражаться. Прорыв союзников «маловероятен», утверждал он. В следующем месяце, с наступлением зимы, боевые действия прекратятся. Умелое отступление на новые позиции, у Антверпена и по реке Мёз, даст возможность немецкой армии готовить наступление на силы союзников весной 1919 г.

Принца Максимилиана это не убедило, но Людендорф не ведал сомнений. Во время немецкого наступления весной 1919 г., настаивал он, Бельгия снова должна стать полем боя, «так что 1914 г. по сравнению с ним покажется детской игрой». Военный министр, генерал Генрих Шёйх, сказал, что он, вероятно, сможет обеспечить пополнение в составе 600 000 человек для кампании 1919 г., но предупредил, что теперь, когда поставки нефти из Румынии в Германию прерваны, немецкая армия сможет вести бои только шесть недель. В развернувшейся дискуссии это был первый проблеск реальной оценки событий. Второй пришел на следующий день, 18 октября, от принца Рупрехта Баварского, который в письме к принцу Максимилиану описывал печальное состояние своей армии, страдавшей от недостатка артиллерийской поддержки, боеприпасов, горючего, лошадей и офицеров. «Мы должны добиться мира до того, как враг прорвется в Германию», – заключил он.

18 октября Хейг, который ранее не сомневался, что победа будет достигнута в 1918 г., сообщил на заседании комитета Военного кабинета, что немцы смогут удерживать новые позиции на Западном фронте и в 1919 г. Но у Германии почти не осталось ресурсов для ведения войны. В тот же день, согласно условиям перемирия, заключенного 30 сентября, немецкие войска покинули Болгарию. На следующий день 1200 немецких советников и военных специалистов начали эвакуироваться из Месопотамии вместе с самолетами, пушками и транспортом. В оккупированной австрийцами Центральной Сербии некоторые немецкие подразделения продолжали сражаться, контратакуя сербов у Парачина, но бо́льшая часть немецких войск с фронта под Салониками все еще шла через горы к Адриатике.

В тот же день адмирал Шеер приказал всем немецким подводным лодкам вернуться на базы в Германии, окончательно похоронив надежды при помощи действий на море поставить Британию на колени. Последняя торпеда была выпущена немецкой субмариной 21 октября, в результате чего в Ирландском море затонуло небольшое торговое судно «Сент-Берхем» с восемью членами экипажа. Они стали последними из 318 моряков британского торгового флота, которые погибли в этом месяце.

Теперь все побережье Бельгии было в руках союзников. Однако немецкое правительство все еще сопротивлялось неизбежному. 22 октября принц Максимилиан настаивал, что Германия не согласится с «насильственным миром». Новым предметом переговоров стали репарации: на этой неделе правительство Бельгии заявило, что потребует от Германии 400 миллионов фунтов в качестве компенсации за причиненный ущерб[267]. В Германии канцлер, пытаясь смягчить растущее недовольство и республиканские настроения, объявил о всеобщей амнистии политических заключенных. Среди освобожденных был Либкнехт, непримиримый противник монархии. Встречать его на железнодорожный вокзал в Берлине пришло более 20 000 человек. Ленин, наблюдавший за событиями из Москвы, торжественно заявил: «Три месяца тому назад смеялись, когда мы говорили, что в Германии может быть революция».

23 октября в австрийских войсках на территории Италии произошел бунт – хорватские части в тылу захватили порт Фиуме. Бунт был подавлен. Гораздо опаснее хорватского мятежа для империи были события 25 октября в Будапеште, где венгерский националист граф Михай Каройи основал Венгерский национальный совет – это стало первым шагом к окончательному разделению Австрии и Венгрии.

Весь октябрь президент Вильсон, занимавший стратегически выгодное положение в далекой Америке, оставался в центре дискуссий о мире. В самой последней ноте, отправленной в Вашингтон 20 октября, но полученной только 22 октября, немецкое правительство соглашалось прекратить подводную войну. 23 октября Вильсон отправил эту ноту обратно через Атлантический океан Клемансо и Ллойд Джорджу, предложив союзникам сформулировать свои условия для перемирия.

Вильсон действовал с позиции силы. Немцев очень беспокоила возможная роль американской армии в будущих сражениях. 24 октября левая газета Arbeiter Zeitung привлекла внимание читателей к тому факту, что ежедневно в Европу прибывает 10 000 «свежих, упитанных, хорошо вооруженных» американских солдат – 300 000 в месяц, и задавала вопрос: «Хотят ли люди в таких обстоятельствах продолжать войну, пожертвовать жизнями сотен тысяч человек, уничтожив остатки мужского населения страны и поставив под угрозу свое будущее?» Годом раньше, даже тремя месяцами раньше такой вопрос был равносилен предательству. Теперь же это был просто здравый смысл.

25 октября на совещании в Санлисе четыре командующих силами союзников – Фош, Хейг, Петен и Першинг – обсуждали условия мира. Главной их целью было не позволить немцам возобновить бои в будущем, после заключения перемирия, возможно ранней весной. Чтобы предотвратить такое развитие событий, они настаивали на конфискации всей немецкой артиллерии и железнодорожных составов. Мнения разошлись по одному вопросу: готовы ли немцы принять такие условия? Хейг считал, что, несмотря на серьезные потери в последних сражениях, немцы еще не разбиты и, отступив, способны создать новую и эффективную линию обороны. Армии союзников, на взгляд Хейга, были «сильно измотаны». Его отзыв об американской армии обидел Першинга. Она «еще не организована, еще не сформирована, в значительной мере страдает от незнания современной войны». В следующем сражении «на нее не следует особенно рассчитывать».

Отмахнувшись от критики, Першинг указал, что, поскольку американские линии снабжения протянулись на 4800 километров через Атлантику, условия перемирия должны включать капитуляцию всех подводных лодок. Все согласились. Фош возразил Хейгу, считавшему, что немцы еще не разбиты, и отметил, что с 15 июля было захвачено 250 000 немецких солдат и 4000 орудий. Немецкая армия отступала по всему фронту. Она терпела поражение ежедневно в течение трех месяцев и была полностью разбита, как физически, так и морально.

Такого же мнения придерживалось высшее военное командование Германии, и все же в Спа Гинденбург и Людендорф, раздраженные настоятельным требованием Вильсона, чтобы Германия приняла условия перемирия, едва не решились на акт открытого неповиновения. Проигнорировав требование Вильсона, они подготовили циркулярное письмо, которое телеграммой отправили всем командующим группами армий, назвав условия перемирия невыгодными для Германии и неприемлемыми для армии и приказав «сражаться до конца». Требование Вильсона «для нас, солдат, всего лишь вызов, причина продолжать сопротивление всеми силами». Никакие жертвы союзников не позволят «прорвать германский фронт». После протеста одного из командующих армиями телеграмма была отозвана, однако один из армейских радистов, член Независимой социалистической партии, успел передать ее текст из Ковно, где он ее получил, в Берлин депутатам рейхстага от его партии.

24 октября началось еще одно наступление союзников, на Итальянском фронте. Ему предшествовал обстрел из 1400 орудий австрийских позиций вокруг Монте-Граппы. В новом наступлении помимо британских, французских, чехословацких и американских подразделений участвовала 51 итальянская дивизия.

На реке Пьяве британцы яростно сражались за остров Пападополи. Это были ветераны Западного фронта, с особым взглядом на ожесточенные бои. «В данном случае, – вспоминал один из армейских капелланов, преподобный Кросс, – новизна действия очень помогла ослабить напряжение. В окопной атаке во Франции было нечто отвратительное, нечеловеческое. Грязь, дощатые настилы, мертвые лошади, мимо которых мы шли, грохот и рев пушек – все это вместе оказывало жуткое воздействие, выдержать которое можно было, только если совсем не думать о том, что происходит. Теперь все иначе. Несколько месяцев горячие головы батальона рвались в бой. Пушки молчали, аллеи из деревьев сверкали роскошью осеннего наряда. В довершение всего элемент приключения, присутствовавший в переправе через реку, и тот факт, что мы сражались против врага, которого стали презирать, освободили людей от тяжкого груза в душе, который ощущали все год назад у Пасхендале».

«Солдатам не терпелось закончить войну, – писал Кросс, – нанести австрийцам сокрушительный удар, наказать за все преступления, которые они совершили после судьбоносного убийства в Сараеве, и, хотя все понимали, что предприятие это рискованное, игра стоила свеч»[268]. Остров Пападополи был захвачен, но сильный дождь и подъем воды в реке не позволили продолжить наступление. В тот же день в горах итальянцы отбили гору Асолоне, которую австрийцы захватили годом раньше, но затем снова оставили ее.

В Германии 25 октября газеты опубликовали отозванную телеграмму из Спа, призывавшую «сражаться до конца». Принц Максимилиан в ярости отправился к кайзеру и потребовал отставки Людендорфа, угрожая в противном случае отставкой правительства. Людендорф, в свою очередь, приехал в Берлин и на встрече с кайзером потребовал отвергнуть последнюю ноту Вильсона. Если народ поддержит сражающуюся армию, сказал он, «война может продолжаться еще несколько месяцев».

Людендорфа поддержал Гиндебург и, что еще важнее, начальник штаба флота адмирал Шеер. Новый военный министр, генерал Генрих Шёйх, тоже встал на его сторону. Но кайзер был возмущен, что Людендорф направил телеграмму непосредственно в войска, минуя его. «Превосходно! – с гневом и сарказмом воскликнул он. – Вынужден напомнить вам, что вы находитесь в присутствии вашего императора».

Осознав, что теперь продолжать войну невозможно или что ему не позволят этого сделать, Людендорф подал в отставку. Воюющая нация потеряла своего военного лидера. Однако Гинденбург, номинальный глава Генерального штаба, сохранил свой пост – кайзер отказался утвердить его заявление об отставке. Сам кайзер, Верховный главнокомандующий немецкой армией, тоже превратился в символическую фигуру: правительство принца Максимилиана продолжало искать условия перемирия, приемлемые для союзников. Преемник Людендорфа на посту генерал-квартирмейстера, генерал Грёнер, был реалистом, понимавшим, что Германия уже не способна вести войну.

На Турецком фронте арабские формирования под командованием шерифа Хусейна достигли пригородов Алеппо, самого северного арабского города Сирии. Армия Алленби также приближалась к Алеппо – кавалеристам не терпелось увенчать свой рейд через всю Сирию взятием города. Алеппо защищал Мустафа Кемаль. 25 октября арабское население города подняло восстание, полное решимости встретить союзников свободными людьми, и Кемаль приказал солдатам очистить улицы. Арабскими отрядами, которые ему противостояли, командовал бывший офицер турецкой армии Нури аль-Саид[269].

К ночи Кемаль понял, что не в состоянии удержать этот самый южный бастион Османской империи, и приказал войскам оставить город. Он знал, что дальнейшее наступление арабов или союзников приведет их на турецкую землю, и поэтому всего в 8 километрах севернее Алеппо развернулся – не только для того, чтобы дать отпор противнику, но и фактически обозначить будущую южную границу Турции. У города Харитан, где он принял бой, 3000 турецких и немецких солдат под его командованием остановили авангард армии Алленби и заставили отступить индийскую кавалерию, Джодхпурских и Майсурских улан.

На Итальянском фронте австрийцы все еще удерживали фронт в горах, сражаясь за каждую пядь земли. Первые признаки разложения появились 26 октября, когда три венгерские дивизии потребовали возвращения в Венгрию. Их требование было удовлетворено, и через двадцать четыре часа они оставили позиции. Турция, третья опора Центральных держав, тоже переживала нелегкие времена. 26 октября кавалерия Алленби вошла в Алеппо. Турки отступили к Анатолии. На Месопотамском фронте тысяча британских кавалеристов за два дня наступления преодолела 53 километра.

26 октября трое турецких представителей добрались до острова Мудрос в Эгейском море, чтобы начать мирные переговоры. С ними прибыл генерал Таунсенд, после падения Кута два с половиной года содержавшийся в плену в окрестностях Константинополя, которого турки попросили помочь добиться перемирия. Переговоры происходили на борту линкора «Агамемнон», тремя с половиной годами раньше входившего в состав британской эскадры, которая подвергла бомбардировке Дарданеллы. Как и на Западном фронте, мирные переговоры в Эгейском море не сопровождались прекращением боевых действий.

Через сорок восемь часов после прибытия турецких переговорщиков на Мудрос британские войска подошли к болгарскому порту Дедеагач в 16 километрах от турецкой границы, намереваясь вторгнуться в европейскую часть Турции. Британские войска также приближались к Андрианополю, бывшему турецкому городу, уступленному Болгарии в 1913 г.

На всех фронтах бои и переговоры велись одновременно. Особенно ожесточенными были сражения на Итальянском фронте. Во время одной из австрийских контратак в плен попали 600 итальянцев. 27 октября итальянским и британским войскам удалось форсировать реку Пьяве. Это был переломный момент битвы, в которой в плен попало 7000 австрийских солдат. Назревал бунт, две австрийские дивизии отказались контратаковать. Император понял, что ждать можно только отхода, отступления и бегства. «Мои люди не могут и не хотят продолжать войну, – телеграфировал он кайзеру в тот день, прибавив: – Я принял твердое решение просить сепаратного мира и немедленного перемирия».

В тот день отказались воевать не только австрийцы. Немецкому Флоту открытого моря поступил приказ нанести последний, отчаянный удар по британскому флоту; перехваченный и расшифрованный в Лондоне, он не на шутку встревожил Адмиралтейство, однако немецкие моряки отказались выполнять этот приказ. Адмирал Шеер пытался убедить их выйти в море. «Почетная битва на море, даже если флоту придется погибнуть, заронит семена нового немецкого флота, флота будущего, – сказал он. – У флота, скованного унизительным миром, не может быть будущего».

Убедить моряков не удалось. «Мы не выйдем в море, война для нас закончилась!» – кричали они в ответ. Пять раз им отдавали приказ покинуть порт, и пять раз этот приказ не выполнялся. Кочегары на борту тех судов, которые были в море, погасили топки. Арест тысячи бунтовщиков обездвижил флот. «Наши люди взбунтовались, – писал в дневнике командир флота адмирал фон Хиппер. – Я бы не смог провести операцию, даже если бы позволяла погода». Разгневанный тем, что немецкий флот в тот день не смог бросить вызов Британии, бывший начальник штаба флота адмирал Тирпиц впоследствии писал: «Немцы не понимают моря. В тот час, когда решалась их судьба, они не обратились к флоту… Смогут ли наши внуки вновь поставить перед собой такую задачу, скрыто во мраке будущего».

На Западном фронте артиллерийская батарея американцев, которой командовал капитан Гарри Трумэн, 27 октября передислоцировалась на другой участок фронта. Впоследствии Трумэн вспоминал: «На позициях распространяли французское издание New York Herald. Заголовки, напечатанные большими черными буквами, сообщали о перемирии. В эту секунду немецкий 150-миллиметровый снаряд разорвался справа от дороги, а другой слева». «Капитан, чертовы немцы не видели эту газету», – заметил сержант.

28 октября Австрия обратилась к союзникам с предложением о перемирии. Политические и военные возможности тех, кто в 1914 г. развязал войну против Сербии, исчерпали себя. В тот день на Пьяве итальянцы захватили в плен 3000 австрийских солдат. Вечером австрийской армии поступил приказ к отступлению. В адриатическом порту Пула четверо молодых австрийских офицеров попросились на борт немецкой подводной лодки, чтобы добраться до Германии. «Зачем?» – спросили их. «Мы хотим сражаться за Германию до конца!» – ответили они.

В Праге австрийский призыв к перемирию воодушевил сторонников независимости Чехии. Собравшийся в муниципалитете Чехословацкий национальный совет, сформированный тремя месяцами ранее, взял на себя функции правительства и по телефону приказал представителям австрийских властей в Пражском Граде передать ему власть, взял под контроль улицы и объявил о независимости Чешского государства. Вечером австрийские войска в замке сложили оружие, а чиновники оставили свои кабинеты. Так появилось Чешское национальное государство – без границ, без международного признания, без согласия Вены, с одной лишь столицей под его контролем.

29 октября, когда австрийские войска отступали от Пьяве к Тальяменто, более 600 итальянских, французских и британских самолетов нанесли удар по длинным, медленно двигавшимся колоннам из людей, орудий и снаряжения. Это была безжалостная бомбардировка, защититься от которой австрийцы не могли. Королевские ВВС сбросили несколько сотен бомб и сделали более 50 000 выстрелов из пулеметов. 19-летний британский офицер Бернард Гарсайд впоследствии вспоминал картину, оставшуюся после их налета. «Вдоль дороги лежали разбитые машины и их обломки, мертвые лошади, некоторые с оторванными конечностями и вспоротыми животами, трупы людей на дорогах и в полях, куда они бежали, спасаясь от бомб и пушек наших самолетов, и почему-то вылетевшие из карманов вещи. Я не хочу подробно описывать то, что видел, но это было ужасно». Примерно то же самое происходило месяцем раньше, при налете на турецкие войска, отступавшие к Иордану.

Перемирие с Австрией вступило в силу только 4 ноября. Тем временем отступление продолжалось под ударами авиации союзников.

На Западном фронте генерал Першинг по-прежнему беспокоился, что немцы смогут возобновить войну весной. 30 октября он решительно высказался за то, чтобы продолжать наступление до тех пор, пока немецкая армия не капитулирует. «Перемирие, – предупреждал он, – поднимет боевой дух немецкой армии, позволит ей реорганизоваться и позже оказать сопротивление». Но призыв Першинга добиваться безоговорочной капитуляции был отвергнут Ллойд Джорджем и Клемансо, которые теперь не сомневались, что смогут навязать Германии жесткие, подавляющие условия, даже если ее армия не сложит оружие на поле боя. Фош также не боялся военного возрождения Германии, о котором говорил Першинг. «Я не веду войну ради войны, – заявил Фош полковнику Хаусу, эмиссару Вильсона. – Если посредством перемирия я добьюсь условий, которые мы требуем от Германии, то я буду удовлетворен. После того как эта цель будет достигнута, ни у кого не будет права пролить хоть одну каплю крови».

Мирные переговоры с Германией продолжались, бои тоже. 30 октября Тирпиц писал принцу Максимилиану: «Враг, способный оценить нашу силу, не проявит к нам больше милосердия, если мы разоружимся раньше времени, а проявит еще бо́льшую грубость и жестокость, когда к радости победы прибавится презрение». Тирпиц не сомневался, что, коль скоро Германия решит отвергнуть условия союзников, «внезапная необходимость возобновить войну окажет сильнейший психологический эффект», причем в пользу немцев. Если Германия отклонит предложенные условия перемирия, полагал он, это вызовет «ужасное разочарование» у «уставших от войны народных масс во вражеских странах», чему будет способствовать также «наше усиливающееся героическое сопротивление на фронте». Принц Максимилиан отверг его призыв к конфронтации и продолжению войны.

На Западном фронте продолжались бои. Среди британских солдат, участвовавших в сражениях в последние дни октября, был и поэт Уилфред Оуэн, чей батальон наступал через французские деревни, только что оставленные немцами. Оуэн был возмущен тем, что руководители союзников отвергли предыдущие обращения немцев о начале переговоров. «Местные жители несчастные, грязные и запуганные, а некоторые боятся нас, что неудивительно после того, как мы обстреляли их три недели назад, – писал он 29 октября другу, поэту Зигфриду Сассуну. – Я не рассказывал тебе, что в последней деревне за одну ночь от страха умерли пять здоровых девочек? Люди в Англии и во Франции, которые помешали мирному отступлению врага из этой местности, теперь губят престарелых французских крестьян и очаровательных французских детишек, которые становятся жертвами наших обстрелов. Снаряды, изготовленные женщинами в Бирмингеме, в эту самую минуту обрушиваются на маленьких детей, которые живут неподалеку отсюда». Появились слухи о капитуляции Австрии. «Новобранцы приветствуют это известие радостными криками, но ветераны лишь прикусывают свои трубки и продолжают чистить винтовки – они не верят».

Война продолжалась, несмотря на отступление немецкой и австрийской армий, на освобождение территорий, которые четыре года находились под властью немцев. 30 октября полковник Алан Брук посетил военное кладбище в Дуэ, сохраняемое немецкой армией с конца 1914 г., и увидел «все эти могилы, французов, англичан, русских, итальянцев и немцев, одинаково ухоженные». В центре кладбища немцы поставили большой каменный монумент. «На трех угловых камнях выбиты три медальона с французским, английским и немецким крестами, каждый обращен в сторону своей страны». Сверху каждого медальона были вырезаны слова «Pro Patria»[270], а внизу надписи:

> À LA MÉMOIRE DES BRAVES CAMARADES

> DEN GEFALLEN KAMERADEN ZUR EHRE

> IN MEMORY OF BRAVE COMRADES[271]

На Итальянском фронте бои не ослабевали. 30 октября в плен сдалось более 33 000 австрийских солдат. На Западном фронте немецкая дивизия отказалась подчиняться приказу вступить в бой. В Вене правительство Австро-Венгрии продолжало искать пути перемирия с союзниками.

Империя Габсбургов рушилась. 28 октября в Праге Чехословацкий национальный совет объявил о независимости Чехословакии, а на следующий день Словацкое народное собрание, собравшееся в городе Мартин, присоединилось к новому государственному объединению, одновременно настаивая на праве «свободного самоопределения» для Словакии[272].

29 октября в Аграме парламент Хорватии объявил о том, что Хорватия и Далмация теперь входят в состав «суверенного государства словенцев, хорватов и сербов» – нового государства, появившегося на карте Европы одновременно с Чехословакией. В словенском городе Лайбахе и в столице Боснии Сараево были приняты аналогичные декларации, которые включили эти регионы в государство южных славян, Королевство сербов, хорватов и словенцев. В соответствии с духом времени немецкое название города Аграм сменилось на славянское Загреб, а Лайбах стал Любляной.

30 октября австрийский порт Фиуме, двумя днями раньше включенный в Аграме в состав славянского государства, объявил о своей независимости, потребовав присоединения к Италии. В Будапеште венгры воспользовались возможностью отделиться от Австрии. Император предложил графу Каройи возглавить правительство, и тот согласился, но затем, с согласия Карла, разорвал договор, который с 1867 г. связывал Австрию и Венгрию, и продемонстрировал новообретенную независимость Венгрии, начав собственные переговоры о перемирии с французскими войсками в Сербии. 30 октября, когда «Австро-Венгрия» уже стала достоянием прошлого, император Карл передал австрийский флот государству южных славян, а дунайскую флотилию – Венгрии. В Вене рабочие и студенты вышли на демонстрацию против монархии. В тот же вечер австрийская делегация прибыла на мирные переговоры в Италию, на виллу Джусти в окрестностях Падуи.

На линкоре «Агамемнон» у берегов острова Мудрос переговорщики из Турции и Британии (последних возглавлял командующий военно-морскими силами Британии в Восточном Средиземноморье адмирал Уэмисс) согласовывали последние детали перемирия с Турцией, которое должно было вступить в силу в полдень следующего дня. В окончательную победу над Турцией свой вклад внес генерал Таунсенд.

Подписанное соглашение положило конец боевым действиям в Месопотамии, в результате которых британская армия подошла к Мосулу. За четыре года войны в Месопотамии на поле боя и от болезней погибло 1340 британских офицеров и 29 769 солдат. Война в Палестине и Сирии также закончилась – британские войска остановились к северу от Алеппо на границе исконных турецких земель, Анатолии.

По условиям подписанного в Мудросе перемирия Турция была обязана открыть Босфор и Дарданеллы для военных кораблей союзников, отдать чужеземным войскам форты двух проливов, согласиться на демобилизацию армии, освободить военнопленных и уйти из обширных арабских провинций, которые теперь почти все находились под контролем союзников. Несколько месяцев спустя Times отмечала: «Слабость соглашения состояла в том, что оно не показало туркам в Анатолии всю глубину поражения, которое они потерпели, и не установило адекватных мер, обеспечивающих безопасность армян».

30 октября, в день капитуляции Турции, произошло еще одно важное событие – отъезд кайзера из Берлина в Спа. Удалившись на этот бельгийский курорт, Вильгельм позволил политикам обсуждать его возможное отречение в пользу младшего сына и передачу власти в стране Регентскому совету. Большинство политических партий в рейхстаге склонялись именно к этому варианту. Они согласились, что кайзер должен пожертвовать своей властью ради сохранения династии. Но когда министр внутренних дел Пруссии доктор Древе прибыл в Спа, чтобы лично донести эту точку зрения до кайзера, ответом ему было негодование. «Как можете вы, прусский чиновник, согласиться на такое поручение, если вы давали клятву своему государю?» – спросил кайзер.

При полной поддержке Гинденбурга кайзер отверг идею об отречении. Генерал Грёнер, присутствовавший при разговоре кайзера с доктором Древе и громко заявлявший (Древе плохо слышал) о невозможности отречения государя, выдвинул новое предложение. После ухода Древе он заявил, что кайзер «должен поехать на фронт, но не для воодушевления войск или раздачи наград, а в поисках смерти. Он должен направиться в траншею, подвергающуюся самому жестокому обстрелу. Если его убьют, это будет лучшая из возможных смертей. В случае ранения весь немецкий народ будет ему сочувствовать». Гинденбург назвал эту идею неудачной. О реакции кайзера ничего не известно.

На Западном фронте союзники продолжали наступление, стремительно продвигаясь на всех направлениях. 31 октября британские войска вышли к реке Шельда. На других участках шла подготовка к решающему наступлению. «У меня все отлично, – писал домой поэт Уилфред Оуэн из блиндажа в окрестностях деревни Ор на канале Самбра – Уаза, следующей цели для его подразделения. – Увы, я меньше тебя, дорогая мама, обращаю внимание на устрашающие вспышки орудийных выстрелов и разрывы снарядов снаружи. Здесь, внизу, безопасно, а если опасность и есть, то она исчезнет к тому времени, как ты будешь читать эти строки. Надеюсь, что тебе так же тепло, как мне…»

31 октября в адриатическом порту Пула югославские власти приняли австро-венгерские военные корабли, которые передал им император. Затем, к своему ужасу, они увидели итальянский торпедный катер, который отказался признать, что эти суда уже не принадлежат вражескому флоту, и торпедировал стоявший на якоре линкор «Вирибус Унитис». Погибло несколько сотен моряков. В тот же день сербские войска вышли к высотам у столицы страны, Белграда, проделав путь от Салоник менее чем за шесть недель и освободив многие города и села. С выгодных позиций выше Белграда они наблюдали за армадой лодок, переправлявшей австрийские войска на венгерский берег. На следующий день сербы открыли огонь по венгерским речным патрулям на Дунае. Более четырех лет назад Первая мировая война началась с обстрела австрийцами сербских позиций на этих самых высотах.

На 1 ноября было запланировано новое наступление американцев на Мёзе. Велась интенсивная подготовка к операции, но людьми овладела апатия. Дуглас Макартур описывал, как они «уныло готовили себя к очередному выдвижению на передовую» и при взгляде на Кот-де-Шатийон, захваченный неделю назад ценой тяжелых потерь, не могли выбросить из головы «эти кошмарные дни». Командование пыталось воодушевить их новыми призывами и девизами: «Лучший способ подавить пулеметы – пойти и захватить их! Вперед!», «У неудачи нет оправданий», «Даже самая сильная усталость не помешает сделать один шаг вперед».

За неделю до американского наступления три батареи 14-дюймовых морских орудий – стандартное вооружение линкора – были смонтированы на железнодорожных платформах и с расстояния 40 километров обрушили 635-килограммовые снаряды на позиции немцев. За два дня до наступления американские артиллеристы впервые использовали отравляющий газ, выпустив 36 000 газовых снарядов, или 41 тонну, на четыре немецкие дивизии. Из 12 артиллерийских батарей немцев в американском секторе 9 были уничтожены. Затем, рано утром 1 ноября, после двухчасовой артиллерийской подготовки началось наступление. Американские самолеты на бреющем полете из пулеметов расстреливали немецкие позиции, уцелевшие при обстреле. Бомбардировщики нанесли удар по линиям снабжения и связи, а также по складам и сосредоточению войск в тылу немцев.

«Впервые удалось полностью прорвать оборону врага», – отмечал Першинг. Немцы обратились в бегство. Американский рядовой Раш Янг вспоминал: «Дороги и поля были усеяны мертвыми немцами, лошадьми, пушками, транспортом, передками орудий, винтовками и штыками». К концу дня стало ясно, что немцы не смогут перегруппироваться для контрнаступления. В тот же день, 1 ноября, к северу от Эны близ деревень Банонь и Рекувранс французские войска атаковали первую линию обороны из трех, сооруженных позади линии Гинденбурга.

В Берлине политическая активность все усиливалась – о необходимости покончить с монархией особенно громко заявлял Союз Спартака. 1 ноября кайзер, находившийся в Спа, в беседе с посланником принца Максимилиана сказал: «У меня и в мыслях нет оставить трон из-за нескольких сотен евреев и тысячи рабочих. – И с горечью добавил: – Так и передайте своим хозяевам в Берлине». Но для принца Максимилиана точка зрения кайзера не имела значения. Он уже проинформировал Соединенные Штаты, что правительство Германии ждет условий перемирия.

Как и в случае Османской империи, для которой перемирие вступило в действие 31 октября, владения Габсбургов обретали независимость. 1 ноября город Сараево, где четыре года и пять месяцев назад был убит наследник престола, объявил о присоединении к «суверенному государству» южных славян. В Вене и Будапеште началась революция. В тот же день о независимости объявила Рутения[273]. 31 октября в Будапеште бойцами Красной гвардии был убит бывший премьер-министр Венгрии граф Тиса. 2 ноября немецкие подкрепления, переброшенные с Восточного на Западный фронт, подняли мятеж, отказываясь вступать в бой. В Вене венгерский пехотный полк, размещенный в императорском дворце Шенбрунн, покинул свой пост и вернулся в Венгрию. В тот же день литовский Государственный совет отменил избрание королем герцога Вюртембергского, тем самым подтвердив крах Центральных держав.

Высший военный совет союзников, все еще сомневавшийся в желании Германии заключить перемирие, в тот же день обсудил и одобрил планы вторжения в Баварию весной 1919 г. Эта задача ложилась на плечи в основном итальянских войск, но при поддержке французов и англичан. Военные ресурсы союзников достигли пика: в октябре в Британии было произведено почти 5000 пулеметов, а в ноябре планировалось произвести еще 5000.

Перемирие с Австрией было подписано 3 ноября и вступило в действие на следующий день. В Вене продолжалась революция. 3 ноября в Москве на митинге в поддержку австрийских революционеров Ленин заявил, что близится время, когда повсеместно будут праздновать начало мировой революции. В Киле 3000 немецких моряков и рабочих подняли красные флаги. Губернатор Киля адмирал Сушон, тот самый, чьи корабельные орудия открыли огонь по портам России на Черном море, вовлекая Турцию в войну, приказал верным правительству кадетам подавить бунт. Восемь человек были убиты, но восстание продолжалось.

3 ноября на Итальянском фронте итальянцы вошли в город Тренто. Среди 300 000 австрийских солдат, попавших в плен в регионе Трентино, был Людвиг Витгенштейн. В тот день союзники согласились с официальным предложением Германии о перемирии на Западном фронте, однако бои продолжались. На Итальянском фронте боевые действия прекратились в три часа дня 4 ноября. Капеллан британской 7-й дивизии, форсировавшей реку Тальяменто незадолго до начала перемирия, отмечал: «Справа доносились звуки стрельбы. Мы решили, что это стреляет небольшое американское подразделение, которое в одиннадцатом часу наконец попало на передовую и не желало выходить из боя из-за пассивности врага, недостойной звания солдата». Как впоследствии вспоминал британский артиллерийский офицер Хью Долтон, в ту ночь «небо было освещено кострами и разноцветными ракетами… Издалека, со стороны Тревизо, доносился колокольный звон, повсюду слышалось пение и радостные возгласы. Это был час триумфа, час свершения…»[274]

В тот день на Западном фронте британские и канадские войска перешли в наступление на 50-километровом участке между Валансьеном и Гизом. Новозеландская дивизия атаковала древний город-крепость Ле-Кенуа менее чем в 8 километрах от бельгийской границы. Немцы яростно оборонялись, отбросив новозеландцев, которые решили обойти город, окружить его и нанести удар по позициям немецкой артиллерии восточнее крепости, где также столкнулись с упорным сопротивлением противника у деревень Жолимец и Эрбиньи. Тогда новозеландцы сбросили на Ле-Кенуа листовки, призывая немцев сдаться, но получили отказ. В конце концов они предприняли штурм города, используя лестницы высотой до 10 метров, чтобы подняться на стены. Войдя в Ле-Кенуа, они захватили 2500 пленных и 100 орудий.

4 ноября, во время британской атаки на канал Самбра – Уаза, попытка инженеров перекинуть временный мост через канал сорвалась из-за плотного огня немецкой артиллерии и пулеметов. Почти все инженеры были ранены, навести мост не удалось. Поэт Уилфред Оуэн подбадривал своих товарищей, чтобы они взбирались на плоты. «Отлично! Ты молодец, парень!» – говорил он, как вспоминал один из офицеров его роты. Плоты не помогли, и солдаты стали использовать доски и дощатые настилы. У кромки воды Оуэн, помогавший своим солдатам, был убит. Чуть раньше он написал:

Готовились солдаты к переправе.
Был сладок сон их в сумерках печальных.
Уже нависла тень грядущих бедствий.

В том месте, где погиб Оуэн, у деревни Ор, форсировать канал так и не удалось. В конечном счете его батальон переправился на другой берег по уцелевшему мосту в нескольких километрах ниже по течению. На могильной плите в Оре выгравированы строчки поэта:

Воскреснут ли погибшие, ответь? —
Да. Он попрал Своею смертью смерть.

Но у Оуэна второе предложение также оканчивается вопросительным знаком.

В конце дня 4 ноября британские войска на Западном фронте продвинулись на 8 километров, захватили 10 000 пленных и две сотни пушек. Среди убитых и похороненных на том же кладбище, что и Оуэн, были двое из четырех человек, награжденных за этот день Крестом Виктории, подполковник Джеймс Маршалл и второй лейтенант Джеймс Кирк. На могильном камне Маршалла выбито: «Благородна смерть храбрецов, идущих впереди». На надгробии Кирка можно прочесть слова Иисуса: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Среди американцев, раненных 4 ноября, был Кэрол Кастейрс, один из граждан США, которые записались добровольцами в британскую армию, когда Америка еще не вступила в войну. Выпускник Йеля, он ушел воевать в декабре 1914 г. Во время ноябрьского наступления он был ранен в бедро пулеметной пулей и лежал в неглубокой траншее. «Ко мне побежал Гюнтер. Я увидел, как он упал, и заметил дыру на спине его мундира, откуда вышла пуля. Он умер почти мгновенно. Рядом упал рядовой, раненный в обе руки, и мы лежали, пока бой не ушел вперед и не появились санитары. Мне было очень больно, когда меня поднимали, и я сам взгромоздился на носилки».

Потом, как вспоминал Кастейрс, его несли «милю или две по пересеченной местности два санитара и два немецких военнопленных. Казалось, нашему путешествию не будет конца. При каждом шаге носилки подпрыгивали, и боль была ужасной. Мы добрались до поля, похожего на поле боя, – столько там было раненых, англичан и немцев. Я слышал, как кто-то сказал: «Тот дом заминирован». Стало понятно, почему нас оставили в поле. Близился вечер. Я так замерз, что мои пальцы онемели, и я не мог ими пошевелить. В кармане у меня нашелся молочный шоколад, и я его съел. Уже на закате солнца меня забрала повозка скорой помощи, запряженная лошадьми. Мосты были взорваны, и для переправы через реку использовался гужевой транспорт».

На перевязочном пункте Кастейрса «положили во дворе, и священник обратился к новоприбывшим: «Кто-нибудь хочет чаю? Если вы ранены в живот, не пейте – это вас убьет». Я выпил пять чашек и почувствовал себя воскресшим».

В немецком тылу ширилось восстание на флоте. 4 ноября в Киле несколько тысяч моряков, большое количество заводских рабочих и 20 000 солдат гарнизона присоединились к восставшим, которых днем раньше насчитывалось всего 3000. Несколько тысяч моряков направились из Киля в Берлин, чтобы поднять там знамя восстания. 5 ноября о верности революции объявили моряки Любека и Травемюнде. На следующий день их примеру последовали моряки в Гамбурге, Бремене, Куксхафене и Вильгельмсхафене. Кайзер, находившийся в штабе армии в Спа, собирался отправить войска для взятия Киля, но его отговорили.

4 ноября командующие войсками союзников встретились для того, чтобы спланировать дальнейшее наступление. Французы должны были начать наступление в Лотарингии через десять дней, 14 ноября. Американцы согласились придать им 6 дивизий при условии, что они будут действовать в составе отдельной американской армии. Тем временем в Германии и Австрии все громче звучали призывы к революции. 6 ноября Ленин говорил, что в Германии занялся пожар, а в Австрии огонь вышел из-под контроля. В тот день в Берлине лидер немецких социал-демократов Фридрих Эберт предложил кайзеру, который еще не вернулся из Спа, отречься «сегодня, в крайнем случае завтра».

Американская армия, продолжая успешное наступление на Мёзе, начатое 1 ноября, 6 ноября подошла к берегу реки напротив Седана; в спешке и неразберихе наступления командующий пехотной бригадой Дуглас Макартур попал в плен к своим. Приняв его за немецкого офицера, бдительные американские часовые захватили его, наставив пистолет. Ошибка быстро обнаружилась, когда Макартур снял свою необычную широкополую шляпу и длинный шарф. Это был день усиливающейся неразберихи, противоречивых приказов, дружественного огня и стремительно растущей, хронической нехватки припасов. В одной из дивизий нехватка лошадей была такой острой, что солдатам пришлось впрягаться в повозки и тянуть их к фронту. Но хаос в тылу и предупреждения, что медицинский персонал находится «на грани срыва», не могли заслонить масштабов победы. В тот же день канадские войска вошли на территорию Бельгии, захватив 1750 пленных на земле, которую немцы оккупировали чуть больше четырех лет назад.

Вернувшись в Спа 6 ноября после четырех проведенных на фронте дней, генерал Грёнер лично предупредил кайзера – а канцлера телеграммой, – что перемирие должно быть подписано самое позднее 9 числа. «Даже в понедельник будет слишком поздно», – предостерегал Грёнер. Его оценка ситуации, основанная на личном опыте последних нескольких дней, была мрачной: флот взбунтовался, революция неизбежна, авторитет правительства пал так низко, что войска отказываются стрелять в революционеров.

На следующее утро, 7 ноября, немецкие делегаты на мирных переговорах собрались в Спа. Лидер Партии центра Маттиас Эрцбергер, входивший в правительство принца Максимилиана, с огромной неохотой согласился возглавить делегацию, чем, как нам теперь известно, подписал себе смертный приговор[275]. Никто не знал, хватит ли у Эрцбергера смелости, чтобы пересечь линию фронта, и поэтому никому не известный офицер, генерал фон Гундель, получил приказ при необходимости заменить его на переговорах. В то утро Фош получил радиограмму от Верховного командования Германии с именами парламентеров и просьбой, чтобы «в интересах гуманности» их прибытие во Францию «привело к временной приостановке боевых действий». Фош проигнорировал просьбу. В полдень делегация покинула Спа, направилась на фронт и перешла на занятую французами территорию. Там им сообщили, что переговоры будут проходить в Компьенском лесу.

На фронте солдаты продолжали сражаться, как они делали это ежедневно на протяжении более четырех лет. Однако известие о прибытии немецкой делегации на французскую землю породило в тылу слухи, что война окончена. В тот вечер в порту Бреста французские моряки подбрасывали в воздух шапки, радостно кричали «Конец войне!» и стреляли в воздух. Присутствовавший в порту американский журналист Рой Ховард, который собирался отплыть домой, отправил в пункт United Press в Нью-Йорке телеграмму, сообщая, что перемирие заключено сегодня в одиннадцать утра, а в два часа дня прекратились боевые действия на фронте. Для большего эффекта он прибавил, что утром американские войска «взяли Седан».

Из-за разницы во времени в пять часов телеграмма Ховарда пришла в Нью-Йорк рано утром и успела попасть в дневные выпуски газет. Заголовок San Diego Sun гласил:

> PEACE

> FIGHTNIG ENDS[276]

Обрадованный наборщик сделал ошибку в слове «fighting». В сотнях городов во всех уголках Соединенных Штатов люди праздновали победу. В Нью-Йорке Энрико Карузо появился в окне своего гостиничного номера и спел ликующей толпе американский государственный гимн. В Чикаго была прервана репетиция оперы, когда на сцену выскочил бельгийский тенор и, плача от радости, закричал: «Стойте! Стойте! Объявили мир!» – после чего оркестр сыграл американский гимн и гимны всех остальных стран, воевавших на стороне союзников.

Во второй половине дня 7 ноября новость о подписании перемирия достигла Кубы, Аргентины и Австралии, вызвав волну радости и торжества. В Вашингтоне взволнованная толпа собралась у Белого дома, требуя президента. Жена уговаривала его выйти на галерею и поприветствовать людей. Зная, что перемирие еще не заключено, он отказался. Тем временем Ховард получил телеграмму из корпункта в United Press в Париже: «Сообщение о перемирии не соответствует действительности. Военное министерство категорически отрицает и заявляет, что полномочные представители врага все еще на пути с фронта. До вечера они не встретятся с Фошем».

На Западном фронте весь день продолжалось наступление союзников, но немцы по-прежнему сопротивлялись. Когда передовые отряды американской 42-й дивизии вошли в деревни Торси и Вадленкур на берегу Мёза напротив Седана, интенсивный огонь немецкой артиллерии и пулеметов заставил их отступить.

В Берлине большинство депутатов-социалистов в рейхстаге требовали отречения кайзера. Получив отказ, они в полном составе сложили с себя депутатские полномочия и призвали к всеобщей забастовке. В Мюнхене Курт Эйснер, прусский еврей и последователь Ленина, работавший театральным критиком в газете Münchener Post, объявил о создании Баварской советской республики. В Кельне революционные матросы захватили город и подняли красный флаг так же, как до этого в Киле.

Кайзер был в отчаянии – рушилась его страна и имперская система, которую создали его дед и Бисмарк полвека назад. Когда принц Максимилиан по телефону умолял его отречься, кайзер накричал на него. Поздно вечером 8 ноября в Спа прибыл адмирал фон Хинце и сообщил, что его любимый флот больше не подчиняется приказам. Кайзер, который на протяжении четырех лет оставался символом воинственности Центральных держав, был сломлен; его гордый имперский мир лежал в руинах.

### Глава 27
Последнее перемирие

##### 9–11 ноября 1918 г.

Утром 9 ноября 1918 г. немецкая делегация на переговорах о перемирии добралась до Компьенского леса. Представитель немецкой армии в составе делегации, генерал-майор фон Винтерфельд, был сыном человека, который разрабатывал условия капитуляции Франции в 1870 г. Французы недоумевали, почему выбор пал именно на него. Но, когда генерал Вейган привел немцев в железнодорожный вагон Фоша, стало ясно, что они не принесли с собой ничего, кроме духа поражения. «Когда я увидел их перед собой, – писал он впоследствии, – выстроившихся вдоль стола, то сказал себе: «Вот она, Германская империя!»

В Спа правитель этой империи боролся за свое будущее. «Мой дорогой адмирал, флот бросил меня в беде», – язвительно отреагировал он в то утро на появление адмирала фон Хинце. Кайзер наконец осознал, что лишился поддержки флота, который он создавал в надежде сокрушить Британию. Но что с армией, которой он командовал с 1887 г., спрашивал он, и которая теперь терпела поражение? Можно ли еще использовать ее для восстановления порядка в самой Германии и таким образом сохранить монархию? Он поведет армию, но не на развалившийся Западный фронт, а на Киль, Мюнхен и Берлин, чтобы подавить бунт и революцию. Над одиннадцатью немецкими городами, включая главные порты, реяли красные флаги. При поддержке Гинденбурга он восстановит порядок в рейхе.

Кайзер поинтересовался мнением генерала Грёнера. Тот не стал уклоняться от ответа. Любая военная операция внутри Германии обречена на неудачу. Многие солдаты присоединились к революции. Ближайший немецкий город Экс-ла-Шапель (Ахен) в 32 километрах от Спа находится в руках бунтовщиков. Как и бельгийский город Вервье, до которого около 15 километров. Сражаться армия не может. Резервов больше нет.

Похоже, кайзер не понимал трагизма ситуации, в которой оказался. Сначала он предложил немедленную военную экспедицию против мятежников в Вервье и Ахене. Затем решил, что нужно тихо сидеть в Спа, пока не будет заключено перемирие, после чего вернуться в Берлин во главе армии. Фантазиям кайзера положил конец Грёнер: «Армия пойдет домой, спокойно и дисциплинированно, под началом своих генералов, но не под началом вашего величества, поскольку она больше не верна вашему величеству». Кайзер запротестовал, а затем потребовал, чтобы все высокопоставленные генералы письменно подтвердили это. Они отказались. «Разве они не приносили мне присягу?» – спросил кайзер Грёнера. «Сегодня клятвы верности ничего не значат»[277], – отвечал тот.

В этот момент принесли телеграмму от коменданта Берлина: «Все войска дезертировали. Полностью вышли из-под контроля». Это было в одиннадцать часов утра 9 ноября. После полудня пришли другие телеграммы, каждая из которых грозила катастрофой для власти кайзера и его будущего. В Берлине принц Максимилиан, пытаясь сохранить монархию, объявил об отречении кайзера и о введении института регентства. Затем подал в отставку сам принц Максимилиан, и на посту канцлера его сменил лидер социал-демократов Фридрих Эберт. Еще одна телеграмма сообщала, что спартаковцы захватили императорский дворец, и Карл Либкнехт с его ступеней провозгласил создание Германской Советской республики. В ответ лидер социалистов Шейдеман объявил со ступеней рейхстага о создании Социалистической республики. Дорога в Германию была блокирована революционерами. Даже в самом Спа солдаты создавали большевистский Совет.

Затем в Спа появился еще один визитер. Это был адмирал Шеер, который попытался вселить решимость в государя и заявил, что в случае его отречения Имперский флот будет обезглавлен. «У меня больше нет флота», – с горечью заметил Вильгельм. «В этих словах звучало глубокое разочарование», – впоследствии вспоминал Шеер. Этот разговор состоялся в пять часов вечера. Кайзер принял решение. Утром он отправится в изгнание в Голландию.

В Компьенском лесу весь день шли переговоры. Эрцбергер попытался объяснить масштаб революционных настроений в Германии и опасность большевизма, который проник в Центральную Европу и угрожал Западу, и использовал этот аргумент для смягчения условий перемирия. Фош ответил ему: «У вас болезнь побежденного. Я ее не боюсь. Западная Европа найдет способы защиты от этой опасности». Эрцбергер еще раз повторил просьбу немецкого правительства о прекращении огня на Западном фронте на время переговоров об условиях перемирия. «Нет, – ответил Фош. – Я представляю правительства союзных держав, которые согласовали свои условия. Боевые действия не прекратятся, пока не будет подписано перемирие».

Таким образом, бои продолжались, но Германия уже не могла влиять на результат переговоров своими действиями на полях сражений. За сто дней, прошедших после того, как в начале августа началось наступление союзников, мощь Германии была подорвана – не разногласиями или революцией в тылу, не политическими интригами, как впоследствии утверждали националисты и нацисты, а военным превосходством армий союзников. За эти сто дней британская армия вместе с войсками доминионов захватила 186 000 пленных и 2800 орудий. Французы взяли в плен 120 000 человек и захватили 1700 орудий, американцы – 43 000 человек и 1400 орудий, бельгийцы – 14 000 человек и 500 орудий. Всего было захвачено 363 000 пленных и 6400 орудий, четвертая часть личного состава действующей армии и половина артиллерии. Возможности Германии вести войну даже для защиты собственных границ через несколько дней будут исчерпаны.

На море также шли последние сражения. В районе Гибралтара британские корабли отправили на дно немецкую подводную лодку U-34, которая с 1915 г. торпедировала 121 торговое судно союзников. У мыса Трафальгар немецкая субмарина UB-50 потопила британский линкор «Британия», в результате чего погибли 40 моряков[278].

На суше 9 ноября американцы немного продвинулись вперед в Лотарингии. Однако даже при отступлении немцы оставляли небольшие мобильные пулеметные подразделения, которые задерживали противника у каждой возвышенности. Потери на поле боя были невелики. Но в тылу тысячи людей умирали от инфлюэнцы – в том числе французский поэт Гийом Аполлинер.

В тот день Франклин Рузвельт, восстанавливавшийся у себя дома после тяжелой пневмонии, которой он заболел во Франции, размышлял о том, чтобы покинуть пост помощника морского министра и пойти служить простым моряком. Поездка в Европу, инспекция американских военных кораблей и военно-морских баз в Северном море и на Атлантическом побережье Франции – все это пробудило в нем жажду действия. Он сомневался, что немцы примут условия перемирия, выдвинутые союзниками. «Все полагают, что бошам приходится несладко, и они примут все, что им предложат, – писал он 9 ноября товарищу по комнате в Гарварде, – но лично у меня нет такой твердой уверенности, как у остальных. Если переговоры сорвутся и война продолжится, я думаю, что мне нужно пойти на флот – вне всякого сомнения».

10 ноября канадцы вошли в Монс, где четыре года назад ветераны британских экспедиционных сил впервые вступили в бой и были отброшены назад. На других участках фронта американские войска форсировали Мёз и сражались против немцев, все еще оказывавших сопротивление в районе Брие. В этом последнем столкновении тяжелые потери понесла американская Черная дивизия. В тот же день у северо-восточных берегов Англии минный тральщик Королевских ВМС «Аскот» был торпедирован немецкой подводной лодкой, в результате чего погибло 53 члена экипажа.

Война продолжалась, но кайзер уже покинул штаб-квартиру в Спа и отправился в изгнание в Голландию. По пути он так и не ступил на немецкую землю. Предупрежденный, что немецкие части в Льеже могут восстать, он вышел из поезда, который вез его в Голландию, и продолжил путешествие на машине по второстепенным дорогам и проселкам.

Ночью 10 ноября в Компьень из Берлина пришло известие, что немецкое правительство приняло условия перемирия. Германия незамедлительно выведет войска из Бельгии, Франции, Люксембурга, Эльзаса и Лотарингии. Армия сдаст 5000 артиллерийских орудий, 25 000 пулеметов, 3000 минометов и 1700 самолетов. Немецкие войска покинут, а войска союзников займут запад Германии вплоть до левого берега Рейна и возьмут под контроль три моста через Рейн: у Майнца, Кобленца и Кельна. Союзники получат 5000 немецких паровозов и 150 000 железнодорожных вагонов, а также 5000 грузовиков, которые должны быть переданы «в хорошем состоянии в течение шестидесяти дней». Все немецкие войска на востоке, в том числе в России, выводятся за границы Германии 1914 г. Должны быть возвращены все порты на Черном море, а также все захваченные торговые суда. Сдаче подлежали все подводные лодки, 6 крейсеров, 10 линкоров, 8 легких крейсеров и 50 эсминцев. Германию также обязали выплатить «репарации за причиненный ущерб» в Бельгии и на севере Франции.

Немецкие делегаты в Компьене всю ночь обсуждали последние детали этих условий, а затем подписали соглашение о перемирии; это произошло в десять минут шестого утра 11 ноября 1918 г. «Семидесятимиллионный народ будет страдать, но не погибнет», – заявил глава немецкой делегации Маттиас Эрцбергер, отвечая на обвинения в том, что условия перемирия приведут к голоду и анархии в Германии. Это было четвертое, и последнее, перемирие в этой войне. Фош немедленно отправил сообщение (телефонное и телеграфное) всем командующим армиями союзников: «Боевые действия прекращаются по всему фронту 11 ноября в 11 утра по французскому времени». Когда наступит этот момент (11 часов 11-го дня 11-го месяца), бои на Западном фронте прекратятся. Кайзер, которого многие считали главным поджигателем войны, был уже в Голландии, на нейтральной территории.

Утром 11 ноября бои продолжались. В штабы 1-й и 2-й американских армий известие о перемирии пришло в 6:30 утра. Командующие приказали не прекращать огонь до одиннадцати часов. «Смерть и страдания солдат, убитых и покалеченных за эти часы, были бессмысленными, – писал один из американских историков, – и после войны это стало причиной расследования конгресса»[279]. В то утро к востоку от Вердена у деревни Эрмевиль в боевых действиях участвовала батарея Гарри Трумэна. «Батарея вела огонь до 10:45, – впоследствии вспоминал он, – когда я сделал последний выстрел». Он использовал новый вид снарядов с дальностью 11 000 метров. Обычно максимальная дальность 75-миллиметровых пушек составляла 8800 метров. Даже в эти последние часы союзники по-прежнему совершенствовали свои средства ведения войны.

Одной из целей британской бригады, которая за пять недель прошла от Лиса до Шельды и приблизилась к Дандру, был мост через Дандр у города Лессин, который требовалось захватить до того, как его взорвут немцы. Приказ поступил в 9:30 утра, и выполнить его следовало к 11:00. Его выполнил прославленный генерал Фрейберг. Когда он вел своих людей в атаку, по нему открыли огонь с немецкого аванпоста, и одна из пуль пробила под ним седло. Мост удалось захватить и сохранить, в плен были взяты три немецких офицера и сто солдат. За эту операцию Фрейберг был награжден нашивкой к ордену «За безупречную службу», в его честь назвали улицу в Лессине. Бой закончился почти в одиннадцать часов утра.

В деревне Виль-сюр-Эн к востоку от Монса канадский рядовой Джордж Прайс, как и миллионы его товарищей по оружию, ждал окончания войны. Было без двух минут одиннадцать. Прозвучал выстрел немецкого снайпера, пуля попала в Прайса; он стал одной из последних жертв на Западном фронте и последним из 60 661 канадцев, погибших на этой войне.

«У офицеров были наручные часы, и войска ждали – с той же мрачной сосредоточенностью, с какой сражались, – писал Джон Бакен. – Без двух минут одиннадцать напротив Южно-Африканской бригады, на восточной оконечности британских позиций, немецкий пулеметчик, выпустив за один раз всю ленту патронов, встал рядом со своим пулеметом, снял каску, поклонился и медленно пошел в тыл».

Через несколько мгновений стрелки часов показали 11:00. Бакен, брат которого погиб в бою двумя годами раньше, вспоминал: «За секундой напряженной тишины последовал странный прерывистый звук, который наблюдатели далеко за линией фронта сравнили с шумом легкого ветра. Это были крики радости от Вогезов до моря»[280]. В американской эскадрилье, где служил Эдди Рикенбекер, один из летчиков принялся плясать от радости, восклицая: «Я выжил на войне!» Другой крикнул в ухо Рикенбекеру: «В нас больше не будут стрелять!»

«Все закончилось, мир подписан, – объявил сержант солдатам одной из рот британской 8-й дивизии (командир роты был ранен в голову предыдущей ночью). «Что такое перемирие, приятель?» – спросил одни из рядовых. «Время хоронить убитых», – ответил другой.

Война закончилась. Под Монсом лейтенант У. Мерхэд увидел тела трех британских солдат «с ленточками медали за участие в Бельгийской кампании 1914 г. Все они погибли этим утром от пулеметного огня. Когда мы вошли в Монс, на улицах лежали тела врагов, убитых в этот день… Мальчишки пинками сталкивали их в канавы… Колокола на колокольне исполняли солдатский марш «Типперери».

На борту «Мавритании», в двенадцати часах хода от Нью-Йорка, 4000 американских военнослужащих направлялись в Европу, чтобы принять участие в боях. Когда стюард объявил о том, что скоро будет заключено перемирие, некоторые солдаты выразили свое разочарование – они опоздали. В Лондоне момент начала перемирия отметили выстрелами из пушек. Сотни тысяч человек высыпали на улицы. Вера Бриттен, все еще слишком опечаленная гибелью брата и жениха, чтобы присоединиться к общей радости, вышла на улицу вслед за своей подругой, медсестрой в госпитале в Миллбэнке. «Я автоматически последовала за ней. И, стоя на тротуаре, по-глупому нерадостная, когда триумфальные залпы со стороны Вестминстера уже сменились нарастающими вдали криками толпы, я увидела, как со стороны набережной в сторону больницы быстро свернуло такси. Тут же раздались крики прохожих, зовущих докторов и медсестер: такси сбило на углу маленькую старушку, слушавшую, как и я, этот безумный шум мира, избавленного от кошмара, и не заметившую приближавшуюся машину. Поспешив к ней, я поняла, что она уже отошла в мир иной»[281].

Среди тех, кто оказался в Лондоне в момент объявления перемирия, был полковник Алан Брук. «Этот невероятный вечер обнажил мои чувства, – впоследствии вспоминал он. – Я ощущал непередаваемое облегчение оттого, что наконец все закончилось, но меня захлестывали волны воспоминаний о годах войны. В тот вечер меня переполняла тоска, и я рано отправился спать». Его брат Виктор погиб в бою на Западном фронте более четырех лет назад, в самый первый месяц войны.

В Рочестере звонили колокола собора, празднуя окончание войны, а Люси Сторз дома благодарила Бога, что все четверо ее сыновей остались живы. Зазвонил телефон. Это была подруга; она сообщила, что Фрэнсис, второй сын Люси, прошлым вечером умер от ран. В Северном Уэльсе Роберт Грейвз только что узнал о гибели двух друзей. Два месяца назад был убит его зять. Услышав новость о перемирии, впоследствии вспоминал он, «я долго бродил в одиночестве по дамбам над болотами Рудлана (древнее поле битвы), шепча проклятия, всхлипывая и думая о мертвых».

В Шрусбери у границы с Уэльсом родители Уилфреда Оуэна слушали колокола собора, звонившие в честь перемирия, когда пришла телеграмма, извещавшая о смерти их сына.

Бурное, пьянящее ликование время от времени омрачалось печальными воспоминаниями. Улицы были заполнены людьми – они пели и танцевали от радости. В Лондоне огромная толпа собралась на Трафальгарской площади; другие отправились на прилегающую улицу Мэлл. Вместе с известием о мире радость распространялась по всем городам и деревням Европы. 11-летний Десмонд Флауэр вспоминал, как «мы маршировали по саду в ночных рубашках, дули во все, во что можно дуть, и молотили по всему, что попадалось под руку, например по чайным подносам».

Победа вызвала бурный всплеск радости во всех столицах союзников. «Кто пожалеет об этих чувствах или захочет осмеять их несдержанные проявления? – спрашивал Черчилль десять лет спустя. – Эти чувства разделяли все союзные страны. В каждой столице, каждом городе стран-победительниц, на всех пяти континентах по-своему повторялись сцены, происходившие в Лондоне. Недолго длились эти часы триумфа, и воспоминание о них скоро исчезло. Они оборвались так же внезапно, как и начались. Слишком много было пролито крови, слишком много затрачено жизненных сил, и слишком остро ощущались утраты, понесенные почти каждой семьей. Вслед за торжествами, радостными и в то же время печальными, которыми сотни миллионов людей отметили осуществление своих задушевных желаний, наступило тяжелое пробуждение и разочарование. Правда, безопасность была обеспечена, мир восстановлен, честь сохранена, промышленность могла отныне развиваться и процветать, солдаты возвращались на родину, и все это приносило известное удовлетворение. Но торжество отступало, сменяясь болью за тех, кто никогда не вернется». В тот вечер за ужином на Даунинг-стрит, 10, Ллойд Джордж сказал гостям, что, будь его воля, он бы повесил кайзера. Присутствовавший на обеде Черчилль с ним не согласился.

Во Франции Першинг был раздосадован тем, что к его совету не прислушались и война не продолжилась до тех пор, пока немцы не сложат оружие на поле боя. «Полагаю, наши операции закончились, – заметил он, – но еще несколько дней могли бы очень многое изменить… Боюсь, Германия не понимает, чего избежала. Будь у нас еще неделя, мы бы их проучили». Немцы не сложили оружие, не оставили позиции, их пулеметы были на месте, а солдаты по-прежнему находились на французской и бельгийской земле. Поэтому они считали, что их предали те, кто подписал перемирие, за столом переговоров отдав победу союзникам. В тот день генерал фон Эйнем, командующий немецкой 3-й армией, сказал своим солдатам: «Огонь прекращен… Непобежденные… вы заканчиваете войну на вражеской земле».

Солдаты союзников отмечали победу тем, что было под рукой. «Вечером, – вспоминал Гарри Трумэн, – вся французская батарея была пьяной от вина, которое пришло вместе со скудным пополнением боеприпасов. Каждый из них считал своим долгом подойти к моей койке, отдать честь и крикнуть: «Да здравствует президент Вильсон, да здравствует капитан американской артиллерии!» Ночью я не спал. Пехота стреляла в воздух из ракетниц Вери, израсходовав весь запас, а также из винтовок и пистолетов, и всю ночь производила шум с помощью всего, что попадалось под руку».

В Соединенных Штатах в городе Сидар-Рапидс, за тысячи километров от Франции, старшеклассник Уильям Л. Ширер, уже записавшийся на школьные курсы подготовки офицеров, разочарованно наблюдал за тем, как все радуются миру. «Молодой врач, женатый на нашей двоюродной сестре, – впоследствии вспоминал он, – ушел на войну и недавно вернулся из Франции с сожженными газом легкими; теперь он медленно умирал. Тем не менее мне было трудно примириться с тем, что мне уже не придется воевать, поскольку президент Вильсон сказал – а я ему верил, – что демократии в мире ничего не угрожает»[282].

Война закончилась. В стихотворении, посвященном только что подписанному перемирию, Томас Гарди писал:

Мы пережили подлинные Страсти.
Отчаянье, вскипавший гнев и холод.
Тревоги неослабные и скорби
Не обошли ни молодых, ни старых.
«Зачем?» – шептал дух кроткий состраданья.
Но люди медлили с ответом. Враг
Разил народы слепо и жестоко.
Забыли мы о мудрости веков,
Не думали о самоотреченье,
Встречали милосердье криком: «К черту!»
Потом на нас пролилась Божья милость:
Мир на земле и тишина на небе.
Все, как могли, с себя стряхнули беды.
Зловещий дух ехидно усмехался:
«И поделом вам всем!»
«За что, зачем?» —
Опять шептал дух кроткий состраданья.

### Глава 28
Заключение мира и память

День заключения перемирия, 11 ноября 1918 г., Австрия встретила без империи, а Германия без императора. «Милитаризм и бюрократия здесь полностью упразднены, – писал в тот день Альберт Эйнштейн в открытке матери. – Похоже, нынешнее руководство соответствует стоящим перед ним задачам». Но задачи, стоявшие перед побежденными государствами, были громадными: примирить революционные левые силы и милитаристские правые, восстановить разоренную войной экономику, поддержать дух нации в условиях поражения и усиливающейся «вины за войну», желания вернуть захваченные территории, утраты веры в собственные силы и поиска козлов отпущения.

Для победивших держав ноша мира тоже была тяжела – нужно было выполнять обещание лучшей жизни для солдат, моряков и летчиков, вернувшихся с поля битвы. И для победителей, и для побежденных боль и утраты войны невозможно полностью, а для многих даже частично, сгладить социальными или медицинскими реформами. «Не знаю, радоваться ли мне или сожалеть, что я остался жив, – писал генерал Фрейберг английскому другу 18 ноября, когда вместе со своим подразделением шел через Бельгию к границе Германии. – Знаю лишь, что я не виноват в том, что выжил».

В двух отдаленных регионах бои продолжались и после заключения перемирия. 21 ноября в Центральной Албании командующий австрийскими войсками генерал Пфланцер-Балтин, не знавший, что война закончилась, а монархия Габсбургов пала, на плацу по-прежнему использовал приветствие, принятое в империи. Два дня спустя в Восточной Африке 150 немецких солдат и 3000 африканцев под командованием генерала фон Леттов-Форбека, оставшегося непобедимым после четырех лет боев на огромной территории, сдались британским войскам в городе Аберкорне в Северной Родезии.

100 немецких солдат и 3000 африканцев, сражавшихся в его отряде, погибли в боях или умерли от болезней за четыре года этой восточноафриканской эпопеи, во время которой им пришлось преодолевать сотни километров по дикой и негостеприимной местности. В британских войсках потери составили 3000 индийских солдат. За четыре года от болезней умерло и 20 000 африканских носильщиков, помогавших обеим армиям.

Утром 1 декабря британские подразделения пересекли границу Германии. Этот день, писал фельдмаршал Хейг в своем последнем донесении, «навсегда останется в памяти как свидетельство исполнения надежд и награда за четыре года героической борьбы». По иронии судьбы именно в этот день, как отмечал Хейг, ситуация со снабжением стала «критической»; войска продвигались вперед так быстро, что обозы с продовольствием просто не могли их догнать. Победителям пришлось сделать остановку на три дня, а затем продолжить свой триумфальный марш.

Когда 1 декабря американские войска вошли на территорию Германии, то были поражены контрастом между разрушенными деревнями и фермами зоны боев на севере Франции и «тщательно ухоженными полями и зажиточными деревнями» Германии. Солдаты были усталыми и промокшими: они шли маршем две недели, почти все время под дождем, к городам на Рейне, которых не коснулась война и жителей которых возмущало присутствие завоевателей: они были убеждены, что не потерпели поражение на поле боя, а мир стал результатом неспособности руководства страны подавить революцию и республиканские идеи.

На Вену, столицу огромной распавшейся империи, надвигался голод. Пытаясь убедить союзников в необходимости помощи, городские власти направили бывшего посла Австро-Венгрии в Лондоне, графа Менсдорфа, кузена короля Георга, в Берн к сэру Хорасу Рамбольду. «Если бы пять лет назад или даже меньше кто-нибудь сказал, – писал Рамбольд личному секретарю короля, лорду Стэмфордхему, – что однажды ко мне в кабинет войдет граф Менсдорф и попросит прислать в Вену продовольствие, я бы посчитал, что этому человеку самое место в сумасшедшем доме». Подобно миллионам родителей во всем мире, личный секретарь короля потерял на этой войне сына: его единственный сын, Джон Бигг, был убит в бою на Западном фронте в 1915 г.

На обломках четырех рухнувших империй возникло несколько новых государств. 1 декабря 1918 г., через три недели после подписания перемирия, в день, когда войска союзников вступили на территорию Германии, в Белграде было объявлено об образовании Королевства сербов, хорватов и словенцев. Земли нового государства населяли и национальные меньшинства, в том числе полмиллиона венгров и полмиллиона немцев – это было наследие поражения Австрии. В границах королевства также проживали десятки тысяч румын, албанцев, болгар и итальянцев. Теоретически, согласно плану Вильсона и уставу недавно созданной Лиги Наций, эти национальные меньшинства должны были быть защищены лучше, чем в довоенной империи.

Государство южных славян сумело выжить и в период между войнами даже добилось определенных успехов. Регент Александр, который командовал сербской армией во время легендарного отступления в 1915 г., а также во время пребывания под Салониками, стал королем в 1921 г., после смерти отца. Его попытки сформировать общий югославский патриотизм, символом которого стало изменение в 1919 г. названия страны на Югославию, закончились в 1934 г. в Марселе – он был убит хорватскими националистами в самом начале официального визита во Францию. Единство Югославии сохранялось и при его сыне Петре еще 7 лет, вплоть до 1941 г., когда немецкая армия оккупировала Сербию (как австрийская в 1915 г.), а Хорватия объявила о независимости[283].

4 декабря 1918 г. британские войска, шедшие маршем от французско-бельгийской границы, наконец достигли Кельна и установили зону оккупации. Девять дней спустя, 13 декабря, они переправились на левый берег Рейна по мосту Гогенцоллернов. Последний правитель из династии Гогенцоллернов уже больше месяца жил в изгнании в Голландии.

С первых дней мира незаживающая рана поражения и серьезные экономические трудности служили стимулом для революционных сил и роста фанатизма в Германии, Австрии и Венгрии. «Никогда еще за всю мировую историю, – писал 7 декабря в дневнике уроженец Германии сионист Артур Руппин, – государство не сталкивалось с такими ужасными условиями мира и не признавало полного поражения, когда враг не только не ступал на его землю, а наоборот, его армии находились в глубине вражеской территории. Простой человек с улицы не мог понять такой ужасной перемены и чувствовал себя совсем потерянным».

13 декабря президент Вильсон прибыл в Европу. Именно его условия привели к продолжению войны в последние несколько недель и к условиям перемирия, которые Германия уже денонсировала. Именно участие в боях его войск, численностью более миллиона человек, летом 1918 г. стало решающим фактором. Именно его армия, теперь уже трехмиллионная, должна была в 1919 и 1920 гг. сохранить плоды победы. Теперь его представление о новой Европе предстояло проверить за столом переговоров, придав ему вид мирных соглашений. К разочарованию американских солдат, которые жаждали встречи с ним, он не посетил места боев, где они сражались, страдали и в конечном счете победили. Он отклонил предложение устроить смотр в Монфоконе, где прошли самые тяжелые бои, а принял парад в Лангре, причем нашел предлог, чтобы не остаться на запланированный торжественный ужин. Его полем битвы была Парижская мирная конференция, а противниками – бывшие союзники, Франция и Британия, Клемансо и Ллойд Джордж.

Военнопленные из числа союзников возвращались домой, зачастую разгневанные грубым и пренебрежительным, как они считали, обращением в плену. Среди тех, кто вернулся в Британию 14 декабря, был Лиф Робинсон, в 1916 г. награжденный Крестом Виктории как первый летчик, сбивший немецкий самолет над Британией; год спустя его самого сбили над немецкими позициями во Франции. Друзья были потрясены, увидев его скрюченным: он не мог ходить без трости. Через несколько дней Робинсон подхватил инфлюэнцу. Он умер через семнадцать дней после возвращения в Англию – один из 150 000 британцев, военных и гражданских, которые стали жертвой эпидемии, не пощадившей ни одну из участвовавших в войне стран.

Адольф Гитлер, восстанавливающийся после британской газовой атаки, в результате которой он временно ослеп, вернулся в свой полк в Мюнхене 18 декабря. Горечь поражения вылилась у него в ненависть к предполагаемым врагам Германии. Новыми правителями Баварии были социалисты и евреи во главе с Куртом Эйснером. «Мне казалось, я не узнаю город», – писал он семь лет спустя в своей книге Mein Kampf («Моя борьба»). Свой гнев он направил против «еврейских вожаков, губящих наш народ»: 12–15 тысяч их нужно «задушить ядовитыми газами». Их судьбу должны разделить политики и журналисты, поддерживающие власть социалистов в Баварии: «болтуны», «вредители», «предатели революции». Он призвал «самым решительным образом пустить в ход военную силу и раз и навсегда истребить эту чуму».

Через три дня после того, как никому не известный Гитлер добрался до Мюнхена, доктор Томаш Масарик, который всю войну провел в странах, воевавших на стороне союзников, пропагандируя независимую Чехословакию, приехал в Прагу. В ту ночь он спал в Пражском Граде, замке, который останется резиденцией чешского правительства и символом независимости вплоть до марта 1939 г., когда здесь переночует Гитлер, празднуя бескровный захват страны.

6 января 1919 г. в Берлине собрались 10 000 приверженцев марксизма и революционеров, жаждавших революции. Целый день шли жаркие дискуссии. Роза Люксембург убеждала своих последователей из Союза Спартака не пытаться взять власть, не добившись поддержки значительной части населения, но ей не удалось сдержать горячие головы. Во время столкновения ее и Карла Либкнехта захватили, а затем убили вооруженные отряды правых. Тело Розы Люксембург, сброшенное в канал, нашли только через пять месяцев. Коммунисты сделали ее своей героиней, но с падением коммунизма, через семьдесят лет после ее смерти, имя Розы Люксембург ничего не говорит людям, живущим на землях, где ее когда-то прославляли[284].

Начало мирной конференции было назначено на 18 января 1919 г. Для немцев эта дата звучала как оскорбление: в этот день в 1870 г. под торжественные речи о возрождении нации было объявлено о создании Германской империи. Чтобы сделать немецких делегатов более сговорчивыми, Франция настаивала на сохранении блокады Германии. «Кажется, мстительность и торгашеская зависть французов не знают границ», – заметил британский журналист С. П. Скотт, размышляя о новых трениях между Англией и Францией.

Одним из предметов разногласий между союзниками стали бывшие колонии Германии, которые никто не собирался возвращать. Было решено ввести систему мандатов Лиги Наций и раздать эти мандаты победившим державам. Мандаты Лиги Наций включали определенные условия: в Африке и на Тихом океане строго предписывалось бороться с работорговлей. Территория Турции тоже была распределена в соответствии с этой системой. Франция получала Сирию и Ливан, Британия – Месопотамию (Ирак) и Палестину, в северной части которой пообещала создать национальное еврейское государство. Южную Африку отблагодарили за помощь союзникам мандатом на управление Германской Юго-Западной Африкой. Камерун и Того поделили между Британией и Францией. В Тихоокеанском регионе, где немецкие колонии были захвачены в 1914 г., в самом начале войны, Япония получила мандат на управление Марианскими, Каролинскими и Маршалловыми островами, Новая Зеландия – Самоа, а Австралия – Новой Гвинеей. Богатый фосфатами остров Науру, на который претендовали Австралия, Новая Зеландия и даже Британия, стал подмандатной территорией Британской империи.

Некоторые победители остались недовольны. Бельгию лишили территорий в Германской Восточной Африке, которые она оккупировала и на которые претендовала, и взамен отдали изолированные африканские земли в Руанде и Бурунди. Португалия также надеялась получить Германскую Восточную Африку, но, поскольку на эту территорию претендовала Британия, была вынуждена довольствоваться треугольником Кионга на севере Мозамбика. Италия просила свободы торговли в Абиссинии, но это была не германская территория, и просьбу отклонили. Не удовлетворили также претензии Италии в Северной и Восточной Африке, поскольку сделать это можно было только за счет Франции и Британии. В результате раздела немецких колоний и Османской империи наибольшую выгоду получила Британия. Как выразился британский министр иностранных дел А. Д. Бальфур, «на карте мира стало больше красного».

В числе разочарованных результатами мирной конференции был Нгуен Ай Куок, 25-летний вьетнамец, который в 1914 г., когда началась война, работал помощником повара в отеле «Карлтон» в Лондоне. Во время конференции в Версале он попросил о встрече с президентом Вильсоном. Он хотел вручить Вильсону документ с требованием для вьетнамцев права на самоопределение, равенства перед законом для вьетнамцев и французов, свободу организаций и собраний, запрета принудительного труда. Это были вьетнамские Четырнадцать пунктов. «Французы назвали этот документ бомбой, – вспоминал впоследствии другой вьетнамец. – А мы назвали его ударом молнии. Мы были вне себя от радости. Разве можно было не восхищаться человеком, который храбро выступил в нашу защиту?»

Просьбу Нгуена отклонили. Сорок лет спустя под именем Хо Ши Мин он стал национальным лидером, полным решимости выдворить французов из Вьетнама. Через пятьдесят лет после разочарования в Париже ему предстояло столкнуться с военной мощью Соединенных Штатов[285].

25 января на мирной конференции была образована комиссия по возмещению ущерба. Комиссии предстояло определить, сколько каждое из проигравших государств «должно выплатить» победителям в качестве репараций за ущерб, нанесенный во время войны. Представители Франции, Британии и Италии настаивали на своем праве претендовать на возмещение всех военных потерь. Бельгийский делегат опасался, что при таком подходе Бельгии ничего не достанется: прямые затраты на войну были относительно невелики, но города и сельскохозяйственные угодья серьезно пострадали за четыре года оккупации. Британия, ссылаясь на четырехлетнюю подводную войну, которую вела против нее Германия, требовала учесть потерю судов, а также ущерб от немецких воздушных налетов. Затем дискуссия о репарациях немного утихла: ущерб будет оцениваться по прошествии двух лет. Это, как впоследствии объяснил Ллойд Джордж, «позволит страстям остынуть. Это также снизит базу для оценки, дав время раздутым инфляцией военным ценам немного приблизиться к нормальным».

Смягчившийся подход к размерам репараций и решение, что полная сумма должна быть выплачена до 1 мая 1961 г. – хотя 1 миллиард фунтов предстояло выплатить до 1 мая 1921 г., – не принесли немцам видимого облегчения. Они считали неприемлемой саму идею репараций – преамбула к статьям о возмещении ущерба прямо указывала, что Германия не только должна заплатить за неудачу на поле боя, но и понести наказание за развязывание войны. Формула союзников, которую немцы сократили до нескольких слов, «вина за развязывание войны», гласила: «Германия признает, что Германия и ее союзники ответственны за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных Союзными и Объединившимися Правительствами и их гражданами вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников».

Всего десять слов, «войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников», привели к опасным и в конечном счете непоправимым последствиям, вылившимся в новую войну, так что Великая война 1914–1918 гг. стала Первой мировой, за которой последовала Вторая. Связью между двумя мировыми войнами, разделенными всего двадцатью годами, стала как раз эта статья о «вине за развязывание войны», как воспринимали ее немцы. Именно ее выдвигали на первый план политики экстремистского толка, и именно на нее была направлена ярость Гитлера, бывшего ефрейтора, который считал своей миссией месть Союзным и Объединившимся Правительствам (три из которых – Италия, Румыния и Япония – станут его союзниками во Второй мировой войне).

В своей речи на открытии конференции в Версале глава немецкой делегации граф Брокдорф-Ранцау заявил: «От нас требуют признания, что в войне виноваты мы одни; такое признание с моей стороны было бы ложью». Пресса союзников осудила немцев за это «оскорбление». Газета Daily Mail сообщала читателям: «После этого никто не будет относиться к гуннам как к цивилизованным людям, способным на раскаяние». Далее Брокдорф-Ранцау обратил внимание, что блокада Германии союзниками по-прежнему не отменена. «Сотни тысяч мирных жителей, которые погибли после 11 ноября из-за блокады, – сказал он, – были убиты намеренно и хладнокровно, после того как наши противники обеспечили себе победу. Подумайте об этом, когда рассуждаете о вине и наказании».

Союзники настаивали, что блокада Германии будет снята только после подписания мирного договора. Если договор не будет подписан, указывала Times, то к блокаде в качестве оружия и средства принуждения может прибавиться оккупация всей Германии. Норман Энджелл, который в 1909 г. предупреждал, что война нанесет ущерб и победителям, и побежденным, осуждал продолжение блокады, называя ее оружием «против детей, против слабых, больных и стариков, против женщин, матерей, против немощных», такой же безнравственной, как торпедирование теплохода «Лузитания».

В самой Германии поднимали голову правые силы. 21 февраля по дороге в парламент Мюнхена выстрелом в спину был убит Курт Эйснер: его убийцей был 22-летний немецкий аристократ граф Антон Арко Валлей. Жертвами насилия стали 50 русских военнопленных, отпущенных на свободу, а также два десятка католиков, арестованных в их клубе и застреленных в тюрьме. Были убиты три лидера Советов, а в отместку – восемь арестованных правых радикалов. В то время как в Мюнхене правые набирали силу, Гитлер нашел себе работу – он убеждал вернувшихся из плена солдат в лагере Лехфельд осудить пораженчество и левые идеи. Его излюбленной темой стало разоблачение «еврейско-марксистского мирового заговора» – это было новым источником национализма, отсутствовавшим в 1914 г.

Оккупационные войска союзников оставались на Рейне, но постепенно миллионы солдат отправлялись домой. Одни до конца жизни не оправились от психологической травмы, полученной на войне, другие не смогли выйти за узкие рамки своего военного опыта, третьим удалось начать новую жизнь, в которой война постепенно становилась все более далекой. У некоторых такая забывчивость вызывала гнев.

Раненые в госпиталях постепенно выздоравливали, пусть иногда и медленно, однако случались неприятные инциденты. 23 февраля американский доброволец Кэрол Кастейрс писал отцу из военного госпиталя в Руане о ночной старшей сестре, которая бранила их за то, что они «беспокоят» хирурга, когда раны причиняли им особенно сильную боль. «Все офицеры ее ненавидели, – писал Кастейрс. – Однажды вечером ее встретили мяуканьем и мычанием. «Я думала, вы офицеры и джентльмены, – сказала медсестра, – но теперь вижу, что нахожусь на конюшне». Все засмеялись. Было странно смотреть на этих забинтованных людей, распростертых на койках и похожих на марионеток, с руками и ногами, изогнутыми под неестественным углом и подвешенными на веревках, перекинутых через прикрепленные к потолку блоки и с подвешенными на конце мешками с песком. Было странно смотреть, как в этом царстве страдания, боли, причудливых и невероятных поз койки тряслись от истерического смеха».

Американских солдат, возвращавшихся домой, потрясло то, как мало знают на родине об их победах и подвигах. Когда 25 апреля 1919 г. конфискованный немецкий лайнер «Левиафан» пришвартовался в порту Нью-Йорка, генерал Макартур, в последние недели войны командовавший дивизией «Рейнбоу», был удивлен, что их не встречает толпа известных людей, нет официальных речей и церемоний. На причале им попался только подросток, спросивший, кто они такие. «Знаменитая 42-я дивизия», – ответил он. Мальчик поинтересовался, были ли они во Франции. «В унизительной тишине, – впоследствии писал Макартур, – мы вышли из порта и разошлись в разные стороны: печальный, мрачный конец «Рейнбоу».

Зигфрид Сассун в стихах выразил гнев против тех, кто забывает о войне. В стихотворении «Последствия, март 1919» (Aftermath, March 1919) он писал:

Забыть об этом невозможно, нет!
Клянемся помнить ад военных лет.
Сраженье за Мамец и месяц обороны,
Мешки с песком сырым, окопы и заслоны,
И стаи хищных крыс, и даже смрад густой
От трупов, сгнивших на передовой,
И безнадежный дождь, и холод, и зарницы.
Ужели это все однажды повторится?
Вы помните атак невыносимый вой,
Бессильный гнев свой, и слепую жалость,
И раненых солдат смертельную усталость,
И павшего бойца с поникшей головой?
И маски вместо лиц, и на худых носилках
Парней, еще недавно радостных и пылких?

На Парижской мирной конференции Ллойд Джордж начал сомневаться в разумности тех жестких условий, на которых настаивали французы, и особенно Клемансо. 25 марта он на один день уехал в Фонтенбло, чтобы выработать собственную позицию по поводу того, как следует обращаться с Германией. В меморандуме, который Ллойд Джордж составил к концу дня, он заявлял, что хочет установить мир на все времена, а не только на тридцать лет. Карательные меры приведут к тому, что мир будет недолгим. Если немцев не успокоить, они могут связать свою судьбу с большевиками, и русский большевизм обеспечит себе преимущество, «получив подарок в виде самых успешных в мире организаторов национальных ресурсов».

После того как пройдет вызванный войной шок, предупреждал Ллойд Джордж, «сохранение мира будет зависеть от устранения всех причин для раздражения, которое постоянно поднимает дух патриотизма; оно будет зависеть от справедливости, от сознания того, что люди действуют честно в своем стремлении компенсировать потери… Наш мир должны устанавливать люди, подобные судьям на процессе, который не затрагивает их личных чувств и интересов, и не в духе жестокой мести, которая не удовлетворяется без увечий, боли и унижения»

Ллойд Джордж критиковал проекты подготовленных к тому времени статей, способных стать «постоянным источником раздражения». Чем быстрее будет покончено с репарациями, тем лучше, убеждал он. Не следует навязывать немцам власть чужеземцев – в противном случае «вся Европа превратится в Эльзас и Лотарингию». Он подчеркивал, что немцы – «гордый, умный народ с великими традициями», но, подписав мирный договор, они окажутся под властью «народов, которых считали ниже себя, причем некоторые из них на данный момент, несомненно, заслуживают такого определения».

Главным в «меморандуме Фонтенбло» было предупреждение об опасности, в которой окажутся все, если мирный договор будет подписан в таком виде. «Я решительно выступаю против передачи большого количества немцев из Германии под власть других государств, – писал он. – Я не могу не усмотреть причину будущей войны в том, что германский народ, проявивший себя как один из самых энергичных и сильных в мире, будет окружен рядом небольших государств. Народы многих из них никогда раньше не могли создать стабильных правительств, и теперь в каждом из этих государств окажется масса немцев, требующих воссоединения со своей родиной… что должно рано или поздно привести к новой войне на востоке Европы».

Аргументы британского премьер-министра встретили решительное сопротивление. 26 марта при обсуждении «меморандума Фонтенбло» Клемансо холодно заметил: «Если британцы так хотят умиротворить Германию, им следует обратить взгляд… за море… и пойти на уступки в вопросах колоний, флота и торговли». Особенно возмутило Ллойд Джорджа замечание Клемансо, что Британия – «морская держава, не знавшая вторжений». На что он гневно возразил: «Францию больше всего заботит, чтобы немцы в Данциге были переданы полякам».

Язвительные реплики свидетельствовали о растущих разногласиях между Британией и Францией. Клемансо, по-видимому, считал мирный договор наилучшим шансом для Франции защититься от Германии, вдвое превосходящей ее по численности населения, а его жесткость – подходящим способом предупредить побежденных, чтобы они даже не помышляли о мести. Ллойд Джордж считал, что это заложит основы для будущего конфликта. Вернувшись в Париж из Фонтенбло, он тщетно возражал против передачи Польше всех земель с преобладающим немецким населением. Его протесты не ослабили решимость Франции максимально уменьшить территорию Германии.

Пока шли дебаты о том, как следует поступить с Германией, траурные церемонии напоминали и победителям, и побежденным о четырех годах страданий и ненависти. 7 мая 1919 г., в день, когда немецкая делегация в Версале получила черновик мирного договора, на борту эсминца «Ровена» в Англию было доставлено тело Эдит Кэвелл. Восемь дней спустя множество людей собралось на поминальную службу в Вестминстерском аббатстве. На улицах толпы народа, в том числе многие школьники, смотрели, как ее гроб везут на лафете.

«Когда медсестру Кэвелл везли по Лондону, – писала Times, – на улицах города, обычно шумных в эти дневные часы, становилось необычно тихо». В ее честь в Канаде была названа вершина в Скалистых горах, а в Соединенных Штатах – ледник в Колорадо. В Лондоне к северу от Трафальгарской площади поставили памятник Эдит Кэвелл; несколько месяцев после его открытия рядом стояли люди и следили, чтобы прохожие снимали шляпы.

29 мая немецкая делегация на конференции в Версале опубликовала меморандум с протестом против предложенных условий. Выражая желание разоружиться «раньше других народов», они призывали победителей отказаться от всеобщей воинской повинности и разоружиться «в такой же пропорции». Они были готовы отказаться от суверенного права Германии на Эльзас и Лотарингию, но хотели провести там плебисцит. Соглашаясь с необходимостью выплаты определенных репараций, они отвергали обвинение в развязывании войны и требовали беспристрастного расследования, чтобы выявить истинных виновников. Эти предложения были отвергнуты. Отрицание вины вызвало сильное раздражение у Британии. «Я не мог согласиться с немецкой точкой зрения, – впоследствии писал Ллойд Джордж, – не отказавшись полностью от аргументов, побудивших нас вступить в войну». Рассматривая причины, «которые вынудили нас стать на сторону Бельгии, Сербии, Франции и России», он «нисколько не сомневался в виновности Центральных держав».

Ответ союзников немецким делегатам был решительным: «Всю войну, а также до ее начала немецкий народ и его представители поддерживали войну, одобряли кредиты, подписывались на военные займы, подчинялись всем приказам своего правительства, даже самым жестоким. Они разделяют ответственность за политику правительства, поскольку могли бы сменить его в любой момент, если бы захотели. Если бы эта политика привела к успеху, они одобрили бы ее с таким же энтузиазмом, с каким приветствовали начало войны. Теперь они не вправе делать вид, что, сменив правителей после поражения в войне, они смогут избежать последствий своих деяний».

Слишком свежи были раны союзников, слишком близка победа, чтобы они могли дать другой ответ. 30 мая 1919 г. в Сюрене было открыто первое американское кладбище на Западном фронте: 1551 могила и 974 имени на стене пропавших без вести. Вина Германии казалась очевидной. Но немцы не были готовы к тому, что за свои «деяния» нужно платить. В июне Гинденбург, вернувшись домой в Ганновер, принялся за мемуары; вину за поражение Германии он возлагал не на армию, а на беспорядки и революции в тылу. Эту легенду об «ударе в спину» эксплуатировали многие немецкие политики следующего десятилетия, в том числе Гитлер, который был последним канцлером периода президентства Гинденбурга, длившегося с 1925 г. до его смерти в 1934 г.

В июне на Парижской мирной конференции ежедневно шли жаркие дебаты, а антигерманские настроения настолько усилились, что дипломаты и члены делегаций союзников чувствовали себя присяжными, собравшимися для вынесения обвинительного приговора. Один из британских участников конференции, историк Х. А. Л. Фишер, 11 июня писал другу: «Моральная обстановка в Париже не вдохновляет. Все малые страны хотят увеличить территорию, а Франция испытывает неестественный страх перед возрожденной и жаждущей мести Германией. На мой взгляд, страсти еще слишком сильны, чтобы можно было достичь надежного соглашения, но если подписанный здесь в нынешнем виде договор и принесет умиротворение, то в будущем он может потребовать изменений и дополнений, которые дадут Европе перспективу стабильности».

Перспективы стабильности посредством умиротворения все еще были туманными – как в Европе, так и на бывшем Восточном фронте. 17 июня вблизи от русской военно-морской базы Кронштадт три британских торпедных катера под командованием капитана Гордона Стила, лейтенанта Дэрелл-Рида и лейтенанта Эгара прорвали оборону русских. Дэрелл-Рид был убит при входе в бухту. Стил и Эгар продолжили атаку и торпедировали крейсер большевиков. Оба были награждены Крестом Виктории.

Интервенция в России была интернациональной: в операциях участвовали британские, французские, итальянские, чешские, румынские, сербские, японские, латышские, финские и американские подразделения, а также антибольшевистские формирования русских, в том числе казаки. Британия поставила антибольшевистским силам полмиллиона винтовок и пятьсот миллионов патронов. В Россию отправили британских солдат, в том числе специалистов по отравляющим газам, среди которых был Сидни Грейвз, который спас нескольких гражданских лиц, попавших под перекрестный огонь противоборствующих сторон. За этот подвиг его наградили крестом «За выдающиеся заслуги».

Судьба и будущее немцев, чьи земли вошли в состав Чехословакии и Польши и чьим кумиром летом 1938-го и летом 1939 г. стал Гитлер, были очевидны за двадцать лет до того, как они превратились в публику, перед которой разыгралась широко известная прелюдия ко Второй мировой войне. 15 июня 1919 г. представители немецкоговорящего населения Судетской области в Богемии, Моравии и Силезии – регионов Австрии, вошедших в состав Чехословакии, – представили участникам Парижской мирной конференции меморандум, в котором протестовали против передачи чехам своих суверенных прав. «Подневольный народ никогда не смирится с подобным угнетением», – заявили они. Шесть дней спустя, 21 июня 1919 г., газета Vossische Zeitung писала о немцах, которые оказались под властью Польши: «Усиливается поток беженцев в западные и центральные районы Германии из Восточной Пруссии и других областей, которые будут переданы от Пруссии Польше, что очень угнетает остающихся немцев». Города на новой западной границе Германии «опасно переполнились» беженцами. «В Пиле (Шнайдемюле) целые семьи теснятся в конюшнях и других зданиях, совершенно непригодных для жилья».

Ни три с половиной миллиона судетских немцев, ни сотни тысяч человек из будущего Польского коридора не имели ни малейшей надежды на изменение решений, которые были почти согласованы. На Парижской мирной конференции немцы не прекращали попыток изменить договор, но союзники не позволили сделать его текст предметом переговоров. Затем, 21 июля, зная, что немецкий флот, интернированный в Скапа-Флоу после заключения перемирия, будет, согласно договору, передан союзникам, командующий флотом вице-адмирал фон Ройтер приказал затопить корабли.

Первым, через шестнадцать минут после полудня, должны были затопить линкор «Фридрих Великий». Два года назад на нем произошел первый бунт на немецком Флоте открытого моря. К пяти часам пополудни 74 немецких военных корабля, 16 из которых для своего времени были крупнейшими, отправились на дно моря. По иронии судьбы эту картину наблюдала группа шотландских школьников с борта буксира «Флайинг Кестрел»: они отправились на экскурсию и решили, что это представление, которое разыгрывают специально для них. Экипажи некоторых немецких кораблей попытались подняться на борт и помешать затоплению, но по ним с нескольких небольших британских судов был открыт огонь, в результате чего погибло восемь немецких моряков. Последний из немецких военных кораблей, «Гинденбург», был затоплен в пять часов. Четыре судна британцам удалось отбуксировать на берег до того, как они затонули. Затопление судов, писал адмирал Шеер, «стерло пятно поражения со штандарта немецкого флота».

22 июня в Версале немецкая делегация согласилась подписать все статьи мирного договора за исключением той, в которой речь шла о вине в развязывании войны. Когда лидеры союзников готовились дать ответ на этот последний акт сопротивления, пришла новость о затоплении немецкого флота в Скапа-Флоу. Тут же было решено не только отвергнуть любые изменения в тексте договора, но и отвести немцам всего двадцать четыре часа на его подписание. Когда немецкие делегаты попросили дать им сорок восемь часов, Ллойд Джордж сказал коллегам, что, «тщательно все обдумав, пришел к выводу, что затопление немецких судов на Оркнейских островах склоняет его к необходимости отказа». Это было актом «вероломства». Немецкую просьбу отклонили.

Подписание договора столкнулось с еще одним препятствием. Немецкое правительство, не желая становиться предметом ненависти за то, что одобрило договор, подало в отставку. Президент молодой Германской республики, Фридрих Эберт, отказался ее принять. Затем он спросил Гинденбурга и Грёнера (преемника Людендорфа на должности начальника Генерального штаба), сможет ли Германия дать отпор, если союзники возобновят наступление. Гинденбург вышел из кабинета, не найдя в себе сил произнести эти слова: «Германия беззащитна». Грёнер остался и сказал президенту правду: на востоке положение «приемлемое», на западе – «безнадежное».

За четыре часа до установленного союзниками срока правительство Германии согласилось подписать Версальский мирный договор. При этом немецкая делегация в последний раз выразила свой протест: «Правительство Германской республики в результате последних переговоров с Союзными и Объединившимися державами с прискорбием убедилось, что последние полны решимости силой принудить Германию согласиться даже на те условия мира, которые хотя и не важны в материальном отношении, но направлены на то, чтобы обесчестить немецкий народ. Честь немецкого народа не запятнает ни один акт насилия. Немецкий народ перенес все ужасные страдания последних лет и не может защитить свою честь действием. Поэтому, уступая превосходящей силе, но не отказываясь от своего отношения к вопиющей несправедливости условий мира, правительство Германской республики заявляет о согласии подписать условия мирного договора, навязанные Союзными и Объединившимися державами». Когда представители союзников в Версале получили это бескомпромиссное заявление, тем не менее признававшее «капитуляцию», то приказали отпраздновать это событие пушечными залпами. На следующий день в Берлине Людендорф закончил писать мемуары о войне, которые он посвятил «героям, которые пали, веря в величие Германии».

28 июня 1919 г. был подписан Версальский договор между Германией и «Союзными и Объединившимися державами»: под 200-страничным документом поставили свои подписи представители 27 государств-победителей[286]. По условиям договора Германию ждало суровое наказание как в плане утраты территорий, так и в финансовом отношении. Она лишалась земель на востоке и на западе, ее армия, флот и авиация должны были быть распущены, а ответственность за развязывание войны выразилась в финансовых обязательствах – выплате репараций, особенно Франции и Бельгии. Статьи 42–44 запрещали Германии сооружать укрепления на Рейне и держать там войска. Статья 80 запрещала объединяться с Австрией – это возможно только с «согласия Совета Лиги Наций». Статьи 100–106 выводили порт Данциг из состава Германии и объявляли его вольным городом под защитой Лиги Наций. Статьи 119 и 120 пятью строчками лишали Германию всех колониальных владений. Статья 170 запрещала импорт оружия, боеприпасов и военных материалов. Статья 191 запрещала строить и покупать подводные лодки. Статья 198 лишала Германию военной и морской авиации.

Германия должна была быть лишена возможности вести войну. Статья 231 мирного договора вынуждала ее признать, что она и ее союзники «ответственны» за потери и убытки, «понесенные» победителями «вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников». Именно против этой статьи об ответственности за развязывание войны, служившей преамбулой к требованиям репараций, возражала немецкая делегация. Некоторые члены делегации союзников, в том числе британский экономист Дж. М. Кейнс, считали пункты о репарациях чрезмерно жесткими, другие хвалили их. С последними был согласен Редьярд Киплинг:

Наши дети погибли, и нам никогда не забыть
Их словечки и смех, что нас согревали когда-то.
Кто, скажите на милость, заплатит за эту утрату?
Ни чужак, ни священник, никто,
Только мы одни вправе судить.

Каждую неделю после подписания Версальского договора проводились траурные церемонии, которые напоминали победителям о потерях и делали невозможными любые разговоры об изменении его пунктов или о его несправедливости, на что уже указывали некоторые специалисты, в том числе Кейнс. Через десять дней после подписания договора в Англии наблюдался всплеск антигерманских настроений, когда в Лондоне проходила заупокойная служба по Чарльзу Фрайатту, капитану парохода, расстрелянному немцами в 1916 г. в Брюсселе за то, что он осмелился протаранить немецкую подводную лодку. Фрайатта перезахоронили в Доверкорте.

14 июля, через две недели и два дня после подписания договора, когда Германия, казалось бы, навсегда утратила возможность угрожать соседям, в Париже состоялся парад победы, связавший день взятия Бастилии с падением Германской империи. Парад начался с шествия нескольких тысяч французских ветеранов – слепых, хромых, искалеченных. За ними шли солдаты, офицеры и оркестры всех союзных держав – под Триумфальной аркой, по Елисейским Полям к площади Согласия. Там впервые с 1871 г. была открыта статуя, символизирующая город Страсбург, мимо которой шествие двинулось к площади Республики, месту триумфа революции 1789 г.

Процессию возглавляли два всадника, Фош и Жоффр, два фельдмаршала, стоявшие у руля армии с августа 1914 г. Подразделения союзников, каждое численностью 1500 человек, следовали друг за другом в алфавитном порядке, как на Олимпийских играх. На этом триумфальном параде первыми шли американцы во главе с гарцевавшим на лошади генералом Першингом, за ними бельгийцы, британцы, чехи, греки, итальянцы, японцы, португальцы, румыны, сербы и поляки, а завершали парад французы, на земле которых шли основные сражения и которые понесли самые большие потери. На параде не нашлось места для большевистской России, которая вышла из войны в критический момент, усугубив положение союзников. Не присутствовал и Китай, объявивший войну Германии в 1917 г., чьи рабочие очищали поля сражений от колючей проволоки и неразорвавшихся снарядов. Что касается государств, потерпевших поражение, – Австрии, Болгарии, Германии и Турции, – то их граждане прочли рассказ о параде в газетах, вышедших на следующий день.

Среди тех, кто наблюдал за торжествами в Париже, была Уинифред Холтби, которая еще школьницей стала свидетельницей обстрела немцами Скарборо в декабре 1914 г. Потом она служила медсестрой во Франции. Ее биограф, Вера Бриттен, писала, как Уинифред «днем зашла к пышнотелой француженке, которая стирала ей белье, и увидела, что веселая и говорливая маленькая женщина рыдает под вишней в своем саду, оплакивая сына, который уже никогда не вернется и не будет срывать спелые плоды с гнущихся под их тяжестью веток. Вспомнила ли она пьяную старуху из Радстона, которая 3 августа 1914 г. говорила ей, что «война – мерзость»? Как бы то ни было, по возвращении в Йоркшир она поняла, что для некоторых – в их число она еще не включала себя – трагедия войны не закончилась, а только начиналась.

1 сентября 1919 г. последняя американская дивизия, участвовавшая в боях, покинула Францию, отплыв домой из Бреста. В предшествующие месяцы 300 000 американских солдат ежемесячно пересекали Атлантику с востока на запад, возвращаясь в Соединенные Штаты. Каждый солдат получал документ о демобилизации, мундир, пару ботинок, шинель и 60 долларов премии. Через эту процедуру прошли более трех с половиной миллионов человек. Во Франции осталась небольшая группа для работы на военных кладбищах – они наблюдали за поиском тел, их идентификацией и погребением. Американские оккупационные силы численностью 16 000 человек также были направлены в Германию в составе подразделений союзников, присутствовавших в Рейнской области; они базировались в Кобленце.

Началось освобождение военнопленных из лагерей, где из-за пандемии инфлюэнцы умерли десятки тысяч человек. Из 300 000 австрийских военнослужащих, попавших в плен к началу ноября 1918 г., к осени 1919 г. умерло 30 000 человек. Среди тех, кто в конечном счете вернулся домой, был философ Витгенштейн, приехавший в Вену 25 августа. Там он встретился с братом Паулем, потерявшим правую руку на Восточном фронте. Пианист по профессии, он учился играть одной левой рукой и пытался снова заняться преподаванием.

В Британии, хоть и медленно, начали выпускать из тюрем тех, кто отказывался от военной службы по идейным соображениям. В марте 1919 г. в тюрьмах содержалось 1200 таких осужденных, а еще 3400 находилось на принудительных работах в специальных лагерях. В качестве коллективного наказания за свои взгляды они были лишены права голоса в течение пяти лет после войны как на парламентских, так и на местных выборах.

10 сентября Австрия подписала Сен-Жерменский договор с Союзными и Объединившимися державами. Италии она уступила Южный Тироль, Истрию, часть Далмации и острова на Адриатическом море. Буковина перешла к Румынии. Бывшие южные провинции империи, населенные преимущественно южными славянами, – Словения, Хорватия, бо́льшая часть Далмации, Босния и Герцеговина – вошли в состав Югославии, в результате чего Сараево, где Гаврило Принцип убил Франца Фердинанда, оказалось под властью славян. Была признана независимость Венгрии, а также Польши и Чехословакии. Польше отошли бывшие австрийские провинции, Западная и Восточная Галиция с городами Кракау и Лемберг[287]. Чехословакия получила Богемию и Моравию, а также населенную немцами Судетскую область. Численность австрийской армии была ограничена 30 000 человек, и ей запрещалось иметь военно-воздушные силы; Австрия также не могла объединиться с Германией.

27 ноября в Нейи мирный договор подписала Болгария. Фракию, единственный выход к Эгейскому морю, пришлось уступить союзникам, которые затем передали ее Греции. Южную Добруджу, узкую полоску земли на побережье Черного моря, вернули Румынии. Югославия получила маленькие анклавы Струмица и Цариброд. Болгарии запрещалось иметь военную авиацию и подводные лодки, а численность армии ограничивалась 20 000 добровольцев. Репарации за нанесенный ущерб устанавливались в размере двух миллионов золотых франков каждые шесть месяцев в течение тридцати семи лет, до 1957 г. Кроме того, в течение пяти лет Югославия должна была ежегодно получать 50 000 тонн угля.

Подписание договора с Венгрией отсрочили беспорядки девяти месяцев коммунистического режима и террор, развязанный правительством Белы Куна. Тем не менее 4 июня 1920 г. последнее крупное территориальное образование, входившее в состав Центральных держав, приняло условия капитуляции и согласилось с рядом решений, которые уже были осуществлены. Согласно Трианонскому мирному договору, Чехословакия получала бывшие венгерские территории, Словакию и Рутению. Трансильвания передавалась Румынии, что стало причиной недовольства, не утихавшего три четверти века. Регион Банат отошел к Югославии. Численность венгерской армии ограничивалась 35 000 человек. Венгрия теряла выход к морю, хотя ее активность на Адриатике отражалась в звании управлявшего страной регента, адмирала Хорти, который в последний год войны был главнокомандующим австро-венгерским флотом.

По всей Европе и во всех странах, отправлявших своих солдат на Европейский театр военных действий, в честь погибших проектировались и строились мемориалы. В каждом городе и в каждой деревне, откуда уходили на войну мужчины, появился памятник с высеченными на камне именами павших. В сентябре 1919 г. после открытия одного из таких памятников поэтесса Шарлотта Мью написала:

Повсюду будут эти монументы
на наших шумных торжищах стоять,
где что-то продают и покупают.
Но кто из нас достоин здесь лежать?
Там заключают сделки торгаши
И девки отдаются за гроши,
И день и ночь на них взирает строго
Всевидящее Божье око
И юноши убитого лицо.

9 ноября 1919 г. на одной из колонн здания муниципалитета в бельгийской деревне Сен-Гилен была установлена бронзовая табличка в память об одном из первых британских воинов, погибших в битве при Монсе, артиллерийском офицере, майоре С. Холланде, убитом в бою 23 августа 1914 г. На общих памятниках указывались воинские части, специальные подразделения и даже животные. Некоторые памятники связывали павших на Первой мировой войне с теми, кто погиб в других войнах: в Ньюарке, штат Нью-Джерси, мемориал состоит из сорока двух фигур, изображающих американских солдат из разных периодов в истории страны, начиная с Войны за независимость против Британии. На Тауэр-хилл, напротив лондонского Тауэра, военный мемориал увековечил память 12 000 моряков торгового флота и рыбаков, погибших на Первой мировой, – тех, для кого могилой стало море. На памятнике пулеметчикам в Гайд-парк-корнер выбиты слова из Библии:

> САУЛ ПОБЕДИЛ ТЫСЯЧИ,

> А ДАВИД – ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ![288]

19 ноября 1919 г. сенат Соединенных Штатов отказался ратифицировать Версальский мирный договор. Для тех, кто надеялся, что американцы не только станут гарантом договора, но также внесут существенный вклад в политическое и экономическое восстановление Европы, это стало ударом. «Весь договор был составлен, – писал впоследствии один из британских участников конференции, – исходя из предположения, что Соединенные Штаты станут не просто одной из договаривающихся сторон, а будут активно претворять договоренности в жизнь. Францию убедили отказаться от идеи буферного государства между ней и Германией в обмен на вооруженную поддержку Соединенных Штатов. Реализация всех соглашений о репарациях зависела от присутствия в Комиссии по репарациям главного кредитора Европы. Весь договор был намеренно и искусно составлен самим мистером Вильсоном таким образом, чтобы сделать сотрудничество Америки жизненно важным»[289].

Десять лет спустя Клемансо, по-прежнему кипя от негодования, обращался к американцам: «Ваше участие в войне, обошедшееся вам не так дорого, поскольку стоило вам 56 000 человеческих жизней, а не 1 364 000, как нам, тем не менее показалось вам излишним проявлением солидарности. И либо основанием Лиги Наций, которая должна была обеспечить решение всех проблем международной безопасности при помощи магии, либо просто устранением от европейских планов вы освободились от всех трудностей, словно заключив «сепаратный мир». Но все это не так просто, как может показаться. Народы мира, хотя и разделенные естественными или искусственными границами, имеют в своем распоряжении всего одну планету, все элементы которой пребывают в согласии, и человек, ни в коем случае не являясь исключением из этого правила, даже в самых сокровенных своих занятиях выступает главным свидетелем этого всеобщего согласия. Укрывшись за барьерами из моря, льда и солнца, вы, возможно, сумеете на время изолировать себя от соседей по планете, хотя я вижу вас на Филиппинах, географически от вас далеких…» Клемансо закончил свое обращение такими словами: «Вовсе не энтузиазм привел вас на передовую; вы были обеспокоены упорством немецкой агрессии».

Версальский договор вступил в силу 10 января 1920 г., всего через семь недель после того, как его отверг сенат. С этого момента Европе пришлось самостоятельно вырабатывать механизмы реализации различных статей договора и принимать или не принимать меры в случае их нарушения. Одновременно была основана Лига Наций. В определенном смысле эта организация с самого начала выглядела неполной – в нее не входила Россия и (на первом этапе) Германия, а Китай был оскорблен тем, что Япония, несмотря на протесты союзников, захватила провинцию Шаньдун, до войны принадлежавшую Германии. Но Лига воплощала надежды миллионов людей, которые ждали, что она разрешит международные споры без войн. Эти надежды были сформулированы в двадцати статьях устава Лиги Наций, который предусматривал коллективные консультации, а затем коллективные действия в случае неспровоцированной агрессии.

Статья 16, призванная предотвратить агрессию, гласила, что акт войны против одного члена Лиги будет рассматриваться как акт войны против всех и все военные, морские и воздушные силы членов Лиги могут быть объединены для его защиты. Статья 23 была предназначена для ограничения торговли оружием, обеспечения «справедливого режима» для туземного населения, противодействия торговле наркотиками и людьми, введения международного порядка для предупреждения болезней и борьбы с ними.

Устав Лиги Наций выражал благородные стремления победителей построить новый мир и сохранить его. Но волну беспорядков, созданную четырьмя годами войны, погасить было непросто. Любой аспект работы Лиги был предметом обсуждений и споров. Даже в новых государствах, воплотивших довоенные мечты национальных меньшинств, появились свои национальные меньшинства, права которых постоянно нарушались, а Лига давала им скорее надежду, чем реальную поддержку. Немецкие меньшинства в Польше и Чехословакии, венгерские меньшинства в Румынии и Чехословакии, украинское меньшинство в Польше – все выражали свое возмущение, которое в 1914 г. стало одной из причин войны. Старые империи исчезли, но некоторые проблемы, с которыми они не смогли справиться, по-прежнему оставались источником проблем, а иногда и страданий.

В 1918 г. пали четыре империи, а вместе с ними и их правители. После подписания Версальского мирного договора союзники составили список «военных преступников», которые подлежали выдаче; возглавлял список кайзер, живший в изгнании в Голландии. Правительство Нидерландов отклоняло все запросы об экстрадиции; сам он сдаваться тоже не собирался – даже в мае 1940 г., когда войска Гитлера вошли в Голландию, он отклонил предложение Черчилля об убежище в Британии и предпочел жить в условиях немецкой оккупации и умереть в ссылке.

Турция стала республикой, которую возглавил герой войны Мустафа Кемаль. Австрия и Венгрия отвергли Габсбургов, превратив их дворцы и замки в музеи. Царя уже убили большевики, а растущая сила Красной армии позволила им установить свою власть над большей частью территорий, входивших в состав Российской империи, включая почти всю Украину, Кавказ и Центральную Азию. Все это сопровождалась жестокой Гражданской войной и террором.

Насилие в Германии, достигшее пика в 1919 г., не прекращалось. Потерпевшее поражение государство стало добычей тех, кто склонялся к силовому решению всех проблем: захвату власти или, по крайней мере, свержению существующей власти теми, кто не принимал условий или даже реальности поражения. 15 марта 1920 г. во время столкновения между вооруженными отрядами правых и левых в Дрездене пуля попала в картину Рубенса в Дрезденской картинной галерее. В открытом письме к жителям города Оскар Кокошка призвал их сражаться «в каком-нибудь другом месте, например на полигоне в пустыне, где человеческая цивилизация не подвергается риску». «Картины, – прибавил он, – не могут убежать из того места, где люди не в состоянии их защитить, и Антанта может подумать, что мы не ценим картины, поскольку громим наши галереи».

Веймарская республика пережила несколько попыток уничтожить ее насильственным путем. Были отбиты попытки крайне правых захватить власть: Каппа в Берлине в марте 1920 г. и Гитлера в Мюнхене в 1923 г. Среди неизвестных сторонников Гитлера скромно держался один из героев войны, генерал Людендорф, храбро маршировавший вместе с лидерами партии, когда они пытались прорвать кордон полиции и выйти на главную площадь. В столкновении было убито шестнадцать последователей Гитлера и трое полицейских. «Мюнхенский путч уничтожил Гитлера и его национал-социалистов», – писала газета New York Times. Веймарская республика отстояла себя и просуществовала еще десять лет. За это время Германия уменьшила размер репараций, а в 1925 г. в Локарно присоединилась к системе европейской безопасности. Но в 1933 г. Гитлер и его нацистская партия положили конец стабильности, которая в конечном счете могла бы вернуть Германию к нормальной жизни без новой войны.

### Глава 29
«…В память о той великой войне»

По всей Европе на полях сражений, в пострадавших городах и деревнях продолжали появляться монументы – маленькие, большие, а иногда просто гигантские, такие как в Вими или на Сомме. Многие из них идеализировали прошлые битвы. В Будапеште по сей день стоит памятник венгерскому кавалеристу, убитому в бою, – приподнявшись на стременах и прижав руку к сердцу, он подобно Иисусу, сошедшему с креста, показывает путь к небесам, ведет мертвых из темных туч войны к яркому свету вечности. Сабля и каска кавалериста лежат у ног его лошади. Надпись на памятнике гласит: «Родина начинается с веры в Христа, с крови героев».

В России военные мемориалы пострадали в период беспорядков и разрухи. После начала войны в Москве открыли Братское кладбище и в память о погибших на войне построили церковь. При советской власти и церковь, и кладбище были разрушены. В настоящее время от них осталось только одно надгробие.

Память сохраняли и книги. В феврале 1920 г. британский военный корреспондент Филипп Гиббс опубликовал книгу «Реалии войны» (Realities of War), в которой говорил о необходимости предотвратить «еще одно массовое уничтожение юности, как те пять лет жертвоприношения мальчиков, свидетелем которого я был». Роман Франца Верфеля «Сорок дней Муса-Дага», посвященный страданиям армян, рассказывал о попытках дать отпор туркам на горе Муса-Даг (гора Моисея), с которой открывается вид на Средиземное море. «Постепенно завывание плакальщиц становилось все тише и тише, пока не превратилось в прочувствованный шепот. Он же сопровождал и церемонию обмывания, как некое безутешное утешение»[290].

Книга Верфеля была криком боли. Работа Гиббса – нелицеприятное изображение жестокости и варварства войны. Он писал и о нравственном аспекте: «Зло в Германии, поработившее немецких мальчишек, следует уничтожить. Нет другого способа, кроме как помочь немцам уничтожить его раньше, чем оно приобретет над ними власть». Во Франции также было широко распространено ощущение необходимости войны, обостренное ненавистью к немцам за военные преступления против мирных жителей и за разрушения, которые принесла война на французскую землю.

Эта ненависть постоянно подпитывалась траурными церемониями и новыми памятниками. 18 марта 1920 г. французский военный министр Андре Лефевр открыл мемориал, посвященный одной из уничтоженных во время войны деревень – Орну, к северо-востоку от Вердена. Дома в деревне были полностью разрушены, сказал министр, но ее название вошло в историю. Однако ни памятники, ни «история» не могли передать душевных мук тех, кто пережил войну. Канадский историк Десмонд Мортон, указывая, что в боях погиб 60 661 канадец, отмечал: «Еще больше вернулись с войны искалеченными душевно или физически».

Во время дебатов в палате общин 8 июля 1920 г. Черчилль напомнил об одном аспекте сражений на Западном фронте, о котором часто забывали. «Раз за разом, – сказал он, – мы видели, как британские солдаты и офицеры штурмуют траншеи под ураганным огнем, причем половина из них погибала, не достигнув вражеских позиций, видели, как они принимали неизбежность долгого кровавого дня, который ждал их впереди, жесточайшего обстрела, уничтожающего все вокруг… мы видели, как в этих обстоятельствах они доставали карты и часы и производили расчеты с величайшей точностью, мы видели, как они проявляли не только милосердие, но и доброту к пленным, сдержанность в их отношении, наказывая тех, кто заслужил наказание по суровым законам войны, и щадя тех, кто мог претендовать на милость победителя. Мы видели, как они старались проявить сострадание и помочь раненым, даже подвергая опасности собственную жизнь. Они делали это тысячи раз».

Летом 1920 г. части Красной армии под командованием командарма Тухачевского, в марте разбив войско генерала Деникина на юге России, повернули на Польшу. Поляки, стремившиеся захватить восточные территории, дошли уже до Киева. Когда Тухачевский отбросил их на запад почти к Варшаве, Польша обратилась за помощью к Британии и Франции. Среди военных советников, направленных Францией полякам, чтобы помочь им отразить наступление большевиков, был полковник де Голль, учивший Тухачевского французскому языку, когда они оба были в немецком плену в 1917 г.

Существовала серьезная опасность проникновения коммунизма через Польшу в Германию. Польша, недавно восстановившая свою государственность, вызывала всеобщее сочувствие. Однако лишь немногие хотели еще одной войны в Европе. 28 июля Черчилль в Evening Standard так характеризовал британцев: «Они очень устали от войны. За пять горьких лет они слишком много узнали о ее жестоком рабстве, грязи, горьких разочарованиях, о неисчезающем чувстве утраты».

Неделей позже, 4 августа, в шестую годовщину начала войны, Ллойд Джордж предъявил ультиматум представителям России в Лондоне: наступление на Варшаву должно быть остановлено, в противном случае Британия придет на помощь Польше, как в 1914 г. она пришла на помощь Бельгии. Решимость Ллойд Джорджа вступить в войну потеряла смысл через сорок восемь часов, когда 150-тысячная польская армия остановила Тухачевского у Радзымина, всего в 25 километрах от Варшавы. Для новой Польши это было «чудо на Висле». К 15 августа Пилсудский отбросил 200-тысячную русскую армию за реку Буг, разбив ее у Брест-Литовска и захватив 70 000 пленных. 12 октября большевики согласились на перемирие. Они снова потерпели поражение от западного соседа. Этим поражением закончились ожесточенные столкновения армий к востоку от Вислы, почти не прекращавшиеся с августа 1914 г.[291].

Поляки перешли в решительное наступление, и в 1921 г. Рижским соглашением была определена российско-польская граница, в результате чего в состав Польши вошли значительные территории Литвы, Белоруссии и Западной Украины. Польша, единственная из послевоенных государств, была удовлетворена территориальными приобретениями – она получила земли от Германии на западе, от Австрии на юге и от России на востоке; тем не менее Россия, находившаяся под властью большевиков, стремилась вернуть территории, которые отошли Германии по условиям Брест-Литовского мира и не были возвращены.

В некоторых регионах продолжались военные действия. В Афганистане британцы подавили восстание и усилили свое влияние на эмира. В Анатолии столкновения между турками и греками окончились поражением греков и их массовым исходом с материка. В Марокко Франция по-прежнему пыталась подчинить себе племена Сахары: гибель 41 легионера в Джияни через одиннадцать лет после окончания войны вызвала во Франции шок и гнев.

С точки зрения справедливости одним из недолговечных послевоенных достижений стало создание независимой Армении. Это был один из главных пунктов подписанного 10 августа 1920 г. Севрского мирного договора. Многострадальный армянский народ получал восточную часть Османской империи, которая принесла ему столько бед. Эрзерум все еще находился под властью турок, но лидер армян, Погос Нубар-паша, заверял союзников, что скоро выбьет их из города. Кроме того, за бывшей границей между Османской империей и царской Россией на землях, завоеванных русскими в 1878 г., возникло новое армянское государство со столицей в Карсе, которое стремилось объединиться с территорией, отобранной у Турции по Севрскому договору. Армения должна была возродиться, вновь обрести древнюю славу.

По условиям Севрского мирного договора, гарантом безопасности Армении становились Соединенные Штаты; в договоре прямо указывалось, что границы нового государства будут определены «при посредничестве президента Вильсона». Этот достигнутый на бумаге триумф был недолговечным, хотя и имел форму официального мирного договора. В сентябре 1920 г., после того как Соединенные Штаты отказались принимать непосредственное участие в урегулировании конфликтов в Европе и Малой Азии, турецкие войска вошли в новую Армению и за шесть недель захватили ее. Одновременно с востока большевики вторглись в районы, ранее входившие в состав Российской империи. Независимая Армения перестала существовать, не продержавшись и года после международного признания. В марте 1921 г. Московский договор, заключенный между большевиками и сторонниками Кемаля, устанавливал новую турецко-советскую границу, по обе стороны которой армянский народ снова оказывался под властью чужеземцев.

Разочарование выпало на долю и других бенефициаров Севрского договора, не осуществивших свои планы в Анатолии. Курды, которым была предоставлена местная автономия с правом через год отделиться от Турции, обнаружили, что в международном сообществе больше никто не желает им покровительствовать. Греция, которой отдали Смирну на западе Анатолии, была изгнана оттуда после череды кровопролитных сражений, и Мустафа Кемаль, герой Галлиполи, завоевал право называться Ататюрком, то есть «отцом турок». Севрский договор превратился в пустую бумажку, и всего через два года после окончания мировой войны союзники снова начали переговоры с Турцией о заключении мира.

За пределами Анатолии Севрский мирный договор создал основу территориального деления, уже ставшего фактом на бывших землях Османской империи. Хиджаз получил независимость. Сирия, к неудовольствию арабов, надеявшихся на суверенитет, стала подмандатной территорией Франции. Британия получила мандат на управление Палестиной и Месопотамией. В Палестине условия мандата включали декларацию Бальфура от ноября 1917 г., приветствовавшую создание национального очага для еврейского народа и приглашавшую евреев эмигрировать. За два десятилетия количество евреев в Палестине увеличилось с 50 000 (при турках) до 500 000. Арабское население Палестины также увеличилось в несколько раз за счет иммигрантов, которые были недовольны британским обещанием евреям и в 1936 г. подняли восстание. Евреев изгнали из восточной части подмандатной территории Палестины, Трансиордании, и эмир Абдулла значительно укрепил свою власть.

14 октября 1993 г. лондонская газета Independent напечатала некролог подполковника Генри Уильямса, умершего в возрасте девяноста шести лет. Уильямс сражался при Нёв-Шапель, на Сомме и при Ипре, был ранен и отравился газом. После заключения перемирия ему в качестве члена Комиссии по воинским захоронениям поручили руководить подразделением из 5000 человек, которое занималось эксгумацией, опознанием и перезахоронением найденных останков. Добровольцы приезжали к нему из Британии, Франции, Бельгии, Польши и Латвии.

Уильямс и глава комиссии сэр Фабиан Вейр предложили перезахоронить одного из неопознанных солдат, погибших на Западном фронте, в Англии, где его могила станет местом молитв и размышлений для сотен тысяч родителей, вдов и детей, которые не знали, где находятся могилы их близких. Поначалу Военное министерство отнеслось к этой идее скептически. Но Уильямс и Вейр настаивали. Осенью 1920 г. Уильямса попросили найти пять неизвестных солдат с главных полей сражений во Франции и Фландрии. Затем предполагалось выбрать одного из пяти, который станет Неизвестным Солдатом. Гроб изготовили из британского дуба из королевской резиденции Хэмптон-Корт, а внушительный свинцовый саркофаг в дороге через север Франции сопровождал эскорт французской кавалерии. Затем тело солдата доставили в Британию на французском эсминце «Верден», что связало военные потери союзников.

11 ноября 1920 г., ровно через два года после окончания войны, в Лондоне состоялись похороны Неизвестного Солдата. У Вестминстерского аббатства выстроился почетный караул из награжденных Крестом Виктории. По пути к месту захоронения гроб остановился у Кенотафа – греческое слово, обозначающее символическую могилу, – и король, сдернув покрывало с памятника, прошел пешком до Вестминстерского аббатства вслед за орудийным лафетом. В тот день Неизвестный Солдат стал средоточием скорби для тех, кому не суждено узнать, где похоронен их отец или сын. Личный секретарь короля сэр Алан Ласселз писал в дневнике: «Перед ним шли волынщики, слева и справа – адмиралы флота и фельдмаршалы, и весь Лондон стоял, обнажив головы, на его пути; на крышке гроба лежала стальная каска, которую надел каждый из нас, и длинный меч крестоносцев, специально отобранный из королевского арсенала».

Генри Уильямс пробыл во Франции и Фландрии семь лет, разыскивая и перезахоранивая тела погибших. Земля, на которой их хоронили, была выделена Комиссии французским и бельгийским правительствами «в вечное пользование». Когда в самом начале переговоров бельгийский чиновник спросил Уильямса, кто выплатит компенсацию владельцам за изъятую землю, тот не выдержал: «Послушайте, мы уже заплатили за землю! Вы получили наших парней, которые умерли за то, чтобы она осталась вашей».

Солдат, которого выбрали для вечного захоронения в Вестминстерском аббатстве, был безымянным. «Из всех символов, – писал Ласселз, – он самый безымянный, самый символичный, тем не менее немногое, созданное человеком, способно дать такое ясное представление о реальности. Каждый из нас, у кого есть свои погибшие, понимает, что они тоже лежат там. После двух лет ожидания мы наконец можем положить венок в память о той великой войне». В тот же день и в тот же час французский Неизвестный Солдат был привезен к Триумфальной арке, и состоялась точно такая же, как в Лондоне, церемония.

В Британии Кенотаф стал местом, где в День перемирия ежегодно проходит парад. За три дня после его открытия к памятнику пришло около 400 000 человек. В Париже местом, где проводится ежегодная церемония в День примирения, стала Триумфальная арка, воздвигнутая в честь побед Наполеона более ста лет назад. Когда в июне 1940 г. немцы вошли в Париж, они промаршировали вокруг нее, прежде чем направиться к Елисейским Полям. В ноябре 1944 г. Черчилль и де Голль снова отмечали День примирения под Триумфальной аркой.

В каждой из участвовавших в войне держав в конечном счете появился памятник Неизвестному Солдату. В Польше похоронено тело солдата, убитого на русско-польской войне 1920 г. Немецкий мемориал в Танненберге в Восточной Пруссии, открытый в 1927 г., включал могилы двадцати неизвестных солдат с Восточного фронта. В 1931 г. Могила Неизвестного Солдата появилась в Берлине, в неоклассическом караульном помещении, построенном для королевской охраны двумя веками ранее. В 1933 г. нацисты поместили в глубине зала большой крест, чтобы «подчеркнуть», как писал один историк, «святость народа, который они якобы спасли»[292].

Акты насилия, совершавшиеся после наступления мира, стали отражением той горечи, которую оставили после себя война и поражение. 26 августа 1921 г. во время прогулки по лесу в окрестностях Бадена двумя фанатиками-националистами был убит Маттиас Эрцбергер, который в 1918 г. подписал перемирие с Фошем. 24 июня 1922 г. в Берлине националисты-антисемиты убили Вальтера Ратенау, которого экстремисты обвиняли в сговоре с Антантой с целью нанести поражение Германии (хотя в 1916 г. он поддержал депортацию 700 000 бельгийцев на работу в Германию).

За пределами России попытки коммунистов свергнуть послевоенные правительства потерпели неудачу. Коммунистические режимы, установленные в Мюнхене и Будапеште, продержались недолго, причем в Будапеште свержение коммунистов было более кровавым. В Италии и Испании к власти пришли правые под руководством Муссолини и Примо де Риверы, полных решимости дать отпор коммунизму во всех его проявлениях.

Процесс умиротворения занял больше времени, чем сама война. Война длилась четыре года и три месяца, но только в июле 1923 г., через четыре года и восемь месяцев после ее окончания, были наконец установлены западные границы Турции. Нарушив Севрский мирный договор, Турция в 1920 г. оккупировала Армению, восстановила контроль за Анатолийским Курдистаном и выбила греков из Смирны, области на Эгейском море, и только после этого Мустафа Кемаль согласился подписать Лозаннский мирный договор и придерживаться его. По этому договору Турция сохраняла за собой тысячи километров Анатолии, от восточного берега Эгейского моря до западных склонов горы Арарат. От воплощенного в Севрском договоре плана союзников, предусматривавшего потерю Турцией европейской территории, Константинополя и зоны проливов, пришлось отказаться. Галлиполи, где турки впервые продемонстрировали, что агрессия против них не будет ни легкой, ни безнаказанной, остался на территории Турции.

Чувствам союзников была сделана всего одна уступка – воинские захоронения на полуострове Галлиполи получили особый статус и остались навечно открытыми для тех, кто захочет совершить к ним паломничество. Посетители не заставили себя ждать: в Анзаке рядом с могилой рядового Джорджа Гримвейда из Медицинского корпуса австралийской армии стоит камень, привезенный из его родной Австралии и «помещенный здесь в память о нем вечно любящими родителями в апреле 1922 г.». Родители имели право поместить дополнительные надписи на стандартные надгробные камни. На могиле солдата Э. У. Лоуденса из 3-го австралийского полка легкой кавалерии выбиты слова: «Молодец, Тед». На южной оконечности мыса Геллес на вершине скалы, возвышающейся над двумя местами высадки десанта, где в апреле 1915 г. шли самые ожесточенные бои, стоит высокий обелиск – это памятник пропавшим без вести с именами 20 763 человек, которые погибли на полуострове и могилы которых неизвестны.

Эра мира, провозглашенная после 1918 г. под эгидой Лиги Наций, породила множество надежд. Средство сохранения мира видели отныне не в армии, флоте и военно-воздушных силах, а в разоружении. Внутри каждого многонационального государства права национальных меньшинств следовало защищать посредством соглашений в рамках Лиги Наций, а также гарантий, которые давали современные конституции. Основой современного мира должны были стать обмен мнениями, компромисс, согласование, арбитраж, здравый смысл, экономическая независимость и желание разрешать конфликты за столом переговоров. Циники могли сказать, что все это уже существовало в Европе до 1914 г.

В послевоенном мире международные договоры должны были сформировать юридическую основу независимости и незыблемости новых границ (хотя, как спрашивали некоторые, разве бельгийские границы не были гарантированы договором до 1914 г.?). В августе 1920 г. подписание договора между Чехословакией и Югославией, к которым через год присоединилась Румыния, стало первым шагом новых государств Центральной Европы к созданию «маленькой Антанты» – взаимного признания и защиты. Локарнские договоры 1925 г. при поддержке Британии и Италии служили гарантией незыблемости французско-германской границы, которая трижды становилась источником войн. Конференция в Локарно также закрепила границу Бельгии. В то же время два новых государства, Польша и Чехословакия, подписали договоры о военном союзе с Францией, что позволяло обеспечить нерушимость их границ. Страны, считавшие себя ущемленными, особенно Германия и Венгрия, должны были предъявлять свои претензии при посредничестве Лиги Наций. Плебисциты, в которых применялся демократический принцип «один человек – один голос», сразу после войны уже изменяли французско-германскую и польско-чешскую границы. Решительно осуждался захват территорий, будь то отторжение Италией у Югославии Фиуме в 1919 г., захват поляками литовского Вильно в 1920 г. или отторжение Литвой Мемеля от Восточной Пруссии в 1923 г. Это были прецеденты, которых, хотя они и случились в новую эпоху, следовало всячески избегать.

В послевоенные годы широкое распространение получил пацифизм, в основном в форме призывов к всеобщему разоружению. Германия, Австрия, Венгрия и Турция разоружились по условиям мирных договоров, и пацифисты оказывали давление на правительства стран-победительниц, особенно на французское правительство, настаивая на сокращении вооружений до минимального уровня. В 1925 г., когда Локарнские договоры, казалось бы, предложили юридическую и дипломатическую конструкцию, позволяющую в будущем избегать войн между Францией и Германией, был опубликован манифест против воинской повинности, подписанный в том числе Альбертом Эйнштейном и Махатмой Ганди. «Заставлять людей, – писали они, – против воли и их убеждений идти на смерть или убивать других – это унижение человеческого достоинства. Государство, которое считает себя вправе заставлять своих граждан быть военнообязанными, даже в мирное время пренебрегает основными правами человека. Более того, обязательная воинская повинность прививает всей мужской части населения дух агрессивного милитаризма и как раз на том этапе жизни, когда человек более всего подвержен влиянию со стороны. В результате насаждения милитаризма война начинает восприниматься как неизбежное и даже желанное явление».

Договоры, цивилизованное поведение, торговля, разоружение: были ли эти средства достижения устойчивого мира просто отзвуком идиллической жизни до 1914 г. или проявлением нового прагматизма, рожденного четырьмя годами страданий и разрушений? 15 ноября 1920 г. на первом заседании Ассамблеи Лиги Наций предложение не наращивать вооружения в течение двух лет встретило сопротивление шести государств, которые не соглашались даже на такой короткий мораторий: Франции, Польши, Румынии, Бразилии, Чили и Уругвая. Франция стала самой сильной в военном отношении страной в Европе, поскольку по условиям Версальского договора Германии пришлось разоружиться, что стало причиной недовольства немцев. 4 августа 1928 г., в четырнадцатую годовщину объявления Британией войны Германии, сэр Хорас Рамбольд, который был в Берлине в 1914 г., снова оказался в немецкой столице, на этот раз для того, чтобы вручить верительные грамоты посла Великобритании немецкому президенту Гинденбургу. Во второй половине дня он шел по улицам в районе посольства. «Вокруг не было почти ни души. Два щуплых солдата, которых я встретил во время прогулки, представляли армию, численность которой была ограничена 100 000 человек. Гигантская военная машина Германии на тот момент была разобрана, но, как впоследствии выяснилось, только на тот момент».

Этот «момент» закончился одиннадцать лет спустя, когда новый руководитель Германии, бывший ефрейтор, который в 1918 г. на Западном фронте временно ослеп от газа, решил, что может превратить поражение в победу при помощи перевооружения, национальной мобилизации, террора, тирании, дипломатии и войны. Через десять лет после окончания войны он уже был политической фигурой, с которой в Германии считались, – он в резких тонах говорил о необходимости возмездия, о перевооружении, о возврате утраченных земель и об исключении из жизни страны выбранного им козла отпущения, немецких евреев. В 1918 г., писал Гитлер в своей книге Mein Kampf в 1925 г., нужно было отравить газом несколько тысяч евреев, и тогда Германия могла бы избежать поражения. Он не признавал патриотизма сотен тысяч евреев, служивших в немецкой армии, или памяти 12 000 солдат из числа евреев, погибших в боях с 1914 по 1918 г.

Послевоенный период длился два десятилетия – двадцать лет непрочного мира между Первой и Второй мировыми войнами. В эти годы литература о войне отражала все связанные с ней чувства, от патриотического энтузиазма и национального самосознания до страданий и разочарований отдельного человека. Рассказы, романы, фильмы, пьесы и стихи, музыка, картины и карикатуры, даже почтовые марки – все это напоминало о четырех годах войны миллионам тех, кто в ней участвовал, и еще большему числу тех, кто следил за ней из дома по газетам, кинохронике, письмам и рассказам приехавших в отпуск. Практически каждый генерал стремился описать и оправдать свои действия. Тысячи участников войны рассказывали о различных ее эпизодах. Были воскрешены десять тысяч забытых моментов славы – например, в вышедшей в 1923 г. книге генерала Манжена «Люди и факты» (Des Hommes et des Faits), где он рассказывал об освобождении деревни Оне в августе 1914 г., когда французский фронт почти повсеместно откатывался назад. Это был один из героических эпизодов первых недель войны.

Повсюду открывались музеи, а в Советском Союзе – антивоенные музеи. В 1924 году в Англии, в Бовингдоне, открылся танковый музей, в котором можно было увидеть самый первый танк, который называли Большим Вилли, Сороконожкой или Матерью. Сегодня его там больше нет: в 1940 г., когда потребовался металлолом для оборонных заводов, Большого Вилли отправили на переплавку, и он превратился в снаряды и шрапнель для новой войны.

Еще до того, как поля сражений удалось очистить от наследия войны, они привлекли внимание бурно развивавшейся туристической отрасли. Сразу после войны большинство тех, кто туда приезжал, искали могилы родственников или хотели увидеть место, где принял последний бой близкий человек. Вера Бриттен, искавшая могилу жениха, посетила Западный фронт в 1921 г. Арендовав машину в Амьене, она «поехала по разбитым снарядами дорогам между гротескными остовами деревьев с голыми расщепленными ветками, все еще протянутыми к небесам в скорбном протесте против безжалостной жестокости человека по отношению к природе и своим собратьям».

Почти каждый год в межвоенный период к путешественникам присоединялись ветераны, участвовавшие в различных церемониях, по большей части в открытии памятников. 15 июля 1922 г. в Жоншери-сюр-Вель президент Мильеран открыл памятник капралу Андре Пежо, первому французскому солдату, убитому на войне. Памятник, разрушенный немецкими оккупационными властями через месяц после капитуляции Франции в 1940 г., был восстановлен в 1959 г., через сорок пять лет после гибели Пежо.

24 июля 1927 г. король бельгийцев Альберт присутствовал на открытии Мененских ворот, величественного мемориала пропавшим без вести, который заменил фигуры двух львов, во время войны стоявшие на выезде из Ипра[293]. Церемония закончилась сигналом отбоя в исполнении горнистов Сомерсетского полка легкой пехоты, а затем похоронной песнью, которую исполнили волынщики Шотландского гвардейского полка. Предложение, чтобы сигнал отбоя звучал каждый вечер, исходило от суперинтендента полиции Ипра, П. Ванденбрамбюсхе. Его исполняли и продолжают исполнять горнисты пожарной бригады Ипра. Деньги на то, «чтобы сигнал отбоя был слышен каждый вечер», собрали в Британии.

Ни один год не обходился без еще одной впечатляющей церемонии, без открытия еще одного внушительного памятника. 4 ноября 1928 г. Фош и Вейган присутствовали в Ла-Ферте-су-Жуар на открытии мемориала 3888 британским солдатам, погибшим при отступлении от Марны, но не имевшим могил, – неизвестным солдатам, к надгробиям которых не могли приезжать родственники и друзья. Теперь их имена были высечены на стене из белого камня.

Открытие памятников превратилось в своего рода рутину. В июле 1931 г. генерал Хьюберт Гоф, командовавший 5-й британской армией в 1914 г., встретился в Лондоне с бельгийским королем Альбертом. «Полагаю, сэр, вы очень заняты?» – спросил Гоф. «Да, я очень занят единственным делом, которое осталось в моей профессии», – ответил король. «Каким делом, сэр?» – поинтересовался Гоф. «Открываю памятники!»

В путеводителях по Франции, Бельгии, Северной Италии, Югославии, Польше, Украине, Турции и Палестине, выпускавшихся в период между войнами, обязательно содержались сведения о полях сражений и мемориалах. Популярный путеводитель по северо-востоку Франции, составленный Финдли Мерхедом в 1930 г., при описании прогулки из Сен-Поля до ближайшего холма обращал внимание, что «с его вершины открывается превосходный вид на поле боя на дороге Ланс – Аррас». В Аррасе на Вокзальной площади располагался головной офис Комиссии по воинским захоронениям во Франции и Бельгии. На Гранд-Плас около трети домов были разрушены немецкой артиллерией, но «восстанавливаются в прежнем виде». В пригородах Ланса довоенные кирпичные дома шахтеров «не устояли перед снарядами», но сами шахты, «пострадавшие от артиллерийских обстрелов 1914–1918 гг. и систематического затопления немцами», снова были в рабочем состоянии. В статье о городе Реймсе Мерхед писал: «Разрушенный обстрелами 1914–1918 гг., он занимает почетное место среди городов-мучеников Франции».

Слово «честь» часто звучало в период между двумя войнами, и у некоторых оно вызывало неприятие. «Причины войны всегда излагаются неправильно, ее честь фальшивая, ее слава показная, – писала в 1933 г. Вера Бриттен в своих мемуарах «Заветы юности» (Testament of Youth), – но вызов, брошенный душевной стойкости, острое, вдохновляющее осознание общей опасности и общей цели – все это влекло юношей и девушек, едва достигших возраста, в котором любовь, дружба и приключения зовут настойчивее, чем в любое другое время». И пока сохранялось это «вдохновляющее осознание», размышляла она, «ни одно человеческое чувство не могло сравниться с этой непреодолимой, бьющей ключом энергией». Цивилизацию невозможно спасти от «грозных сил разрушения», опасалась она, если не удастся «перейти к рациональному процессу конструктивного мышления и не обратиться к элементу священной красоты, которая, подобно яркому солнечному свету, пробивающемуся сквозь тучи, иногда облагораживает войну».

Война забрала у Веры Бриттен жениха, единственного брата и двух близких друзей. Два года она служила медсестрой, ухаживая за тяжело раненными солдатами, которых приносили прямо с поля боя. Прочитав этот отрывок после Второй мировой войны, бывший солдат Хью Боустед, ветеран боев на Сомме, заметил: «Я видел, что люди делают друг с другом – пытки и издевательства Красной армии над белогвардейцами в России, зверства в Африке и Аравии и прежде всего бойня на Западном фронте. Это очевидно всем, кто задумывается о войне; менее очевидна «непреодолимая, бьющая ключом энергия». И в этом главная проблема любой Лиги Наций или ООН».

Широкая публика в Европе и за ее пределами познакомилась с «бойней на Западном фронте» по роману Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен» (Im Westen nichts Neues), где честно и без прикрас описывались жизнь и смерть нескольких немецких солдат. Автор не щадит читателя; в его тоне проступает горечь: «У Бертинка прострелена грудь. Через некоторое время осколок отрывает ему подбородок. У этого же осколка еще хватает силы вспороть Лееру бедро. Леер стонет и выжимается на локтях; он быстро истекает кровью, и никто не может ему помочь. Через несколько минут он бессильно оседает на землю, как бурдюк, из которого вытекла вода. Что ему теперь пользы в том, что в школе он был таким хорошим математиком…»[294]

Книга Ремарка была опубликована в Германии в январе 1929 г., а в Британии два месяца спустя. Название взято из описания смерти рассказчика, убитого в октябре 1918 г., «в один из тех дней, когда на всем фронте было так тихо и спокойно, что военные сводки состояли из одной только фразы: «На Западном фронте без перемен». В 1930 г. киностудия Universal Studios из Голливуда сняла по книге фильм[295]. После премьеры картины журнал Variety писал: «Лучшим вложением денег для Лиги Наций была бы покупка оригинала фильма и выпуск копий на всех языках, чтобы показывать всем народам мира до тех пор, пока слово «война» не будет изъято из всех словарей».

Те, кто изучал причины и ход Первой мировой войны, надеялись, что ее результатом станет общепризнанная система международного сотрудничества. 15 июня 1929 г. немецкий историк Эмиль Людвиг, биограф кайзера, писал в предисловии к своей книге о причинах войны: «Эта книга демонстрирует мирные намерения народных масс всех стран в июле 1914 г. Возможно, она будет способствовать укреплению идеи третейского суда, который вовсе не утопия, а растущая реальность – не вечно неразрешимая проблема, а неизбежный результат прошлого опыта». Людвиг был убежден, что двигаться вперед можно лишь посредством такого суда и идеи арбитража: «Альтернатива только одна: либо сделать это немедленно, либо ждать еще одной войны».

Арбитраж и переговоры начали оказывать влияние на послевоенный мир, но слишком медленно и, как оказалось, слишком поздно. 8 июля 1932 г. в швейцарской Лозанне было достигнуто соглашение, согласно которому Германия практически освобождалась от выплаты репараций. Обязательства Германии, составлявшие 25 000 миллионов долларов, снижались до 2000 миллионов долларов, причем и эту сумму можно было не выплачивать полностью, по крайней мере до указанной в мирном договоре даты, 1961 г. Однако британский посол в Лондоне сэр Хорас Рамбольд предупреждал: «Следует помнить, что немцы обычно не признают любой договор полностью удовлетворительным с немецкой точки зрения». Гитлер и его нацистская партия явно не собирались признавать, что подписанные в Лозанне соглашения помогли Германии. Отказ от Версальского договора стал главным пунктом его следующей предвыборной кампании и официально объявленной целью после того, как через полгода он стал канцлером.

В августе 1932 г. французский президент Альбер Лебрен открыл мемориал в Вердене – воинское кладбище Дуомон. Сооружение мемориала, увенчанного высокой башней, заняло десять лет. В этом месте покоятся останки 130 000 солдат, французских и немецких, кости которых были найдены на поле боя. На эти кости можно посмотреть через специальные окошки, устроенные на уровне земли. На кладбище перед мемориалом похоронено 15 000 французских солдат, которых удалось идентифицировать. Величественные ворота ведут к тому месту, где в 1919 г. торчащие из земли ружья и штыки указали на тела французских солдат, засыпанных землей в траншее. «Траншею штыков» превратили в памятник, накрыв бетонным навесом на бетонных колоннах.

«Марна и Верден навсегда останутся в числе величайших военных подвигов», – писал Клемансо в своей книге «Величие и нищета одной победы» (Grandeurs et Misères d’une victoire). – Но взаимное уничтожение не может быть главным занятием в жизни. Величие цивилизации заключается в том, что она позволяет нам – иногда – жить почти нормальной жизнью. Перемирие – это промежуток между опусканием и поднятием занавеса». Когда Клемансо писал эти слова, после заключения перемирия прошло двенадцать лет. До поднятия занавеса оставалось еще девять.

В День перемирия победители вспоминали о великой победе, а побежденные переживали горечь поражения. 11 ноября 1932 г. на поляне в Компьенском лесу состоялась церемония в память о перемирии, подписанном здесь четырнадцать лет назад. На поляну доставили железнодорожный вагон, использованный Фошем для мирных переговоров, и там же был установлен памятник, изображавший немецкого орла, пораженного мечом; надпись на памятнике гласила, что на этом самом месте пала преступная гордыня Германской империи. Железнодорожный вагон поместили под специальный навес, защищавший его от дождя и снега. Прошло меньше восьми лет, и в июне 1940 г. его вывезли из-под навеса, чтобы Гитлер мог подписать в нем новое перемирие с Францией. Для этой церемонии памятник, символизирующий унижение Германии, спешно накрыли флагом со свастикой. Затем вагон отправили в Берлин в качестве военного трофея. Он пропал в апреле 1945 г. на железной дороге в 80 километрах от Берлина, между городами Эльстерверда и Гросенхайн – считается, что он был уничтожен во время налета авиации союзников. В настоящее время в Компьене стоит копия того вагона с оригинальными предметами 1918 г.

После прихода к власти Гитлера в 1933 г. страх перед новой войной и подготовка к ней были неразлучны. В открытую велось перевооружение Германии, запрещенное Версальским договором. Аспекты Первой мировой войны рассматривались под другим углом. Отрицалась «вина» Германии как за вторжение в Бельгию, так и за действия во время войны. 7 мая 1935 г., в двадцатую годовщину гибели «Лузитании», газета нацистской партии Volkischer Beobachter поместила интервью с Карлом Шербом, офицером, который первым увидел океанский лайнер. Он видел в торпедировании пассажирского судна возмездие за британскую «голодную блокаду». Он также сказал, что боевое задание подводной лодки состояло исключительно в том, чтобы «нанести максимально возможный ущерб британским воинским транспортам». Капитан Швиген не виновен в преднамеренном убийстве. «Он просто выполнил свой нелегкий долг».

Сам капитан Швиген не мог присоединиться к дебатам: он без вести пропал в море осенью 1917 г. вместе с субмариной U-88, которой командовал. Останься он жив, его судили бы союзники, что вызвало бы еще больший гнев в Германии.

Дискуссии о войне, которые на протяжении четырех лет велись в министерствах и военных штабах, в последующие сорок лет повторялись на страницах книг и журналов. По прошествии времени чувство горечи только усиливалось. В 1936 г. в последнем томе своих мемуаров Ллойд Джордж так писал о британских военачальниках: «Некоторые приказы наших генералов об атаке неприступных позиций никогда бы не прозвучали, если бы они собственными глазами могли увидеть безжалостную бойню, в которую эти приказы бросали их подчиненных». Два года спустя в предисловии к сокращенному изданию он писал, что на посту премьер-министра «видел, как некомпетентность профессионалов (на самом деле их не обучали действиям в условиях современной войны) приходилось компенсировать невероятным героизмом простых людей… из-за ограниченной, эгоистичной и лишенной воображения стратегии гибнувших в страшной мясорубке тщетных и безумных атак».

30 мая 1937 г. во Франции состоялось освящение пяти американских военных кладбищ. В августе было освящено американское военное кладбище в Британии[296]. Эти печальные церемонии вызывали сильное чувство уверенности в собственной правоте и печали. 22 июля 1938 г., когда над Европой снова нависла угроза войны и Гитлер потребовал у Чехословакии отдать Судеты, Комиссия по воинским захоронениям завершила свою деятельность по устройству кладбищ павших на Первой мировой войне. В тот день король Георг VI открыл Австралийский военный мемориал в Виллер-Бретоннё на севере Франции. Почти через год, на Пасху 1939 г., члены ассоциации ветеранов британского Пулеметного корпуса собрались во французском городе Альбер на открытие таблички на ратуше в честь 13 791 солдат и офицеров корпуса, погибших в боях. Прошло чуть больше четверти века с битвы на Сомме, где подразделение понесло самые тяжелые потери. До начала новой войны оставалось меньше полугода – немецкие войска снова займут Альбер, но уже не на пять месяцев, как в 1918 г., а на пять лет. В нескольких километрах от Альбера на мемориале британскому Танковому корпусу можно увидеть отметины от пуль, оставленные первыми боями Второй мировой войны.

Все политики и военачальники, которые привели свои народы ко Второй мировой войне, в той или иной степени участвовали в Первой мировой. Гитлер и Муссолини воевали на передовой. В британском правительстве на момент начала войны в сентябре 1939 г. семеро из двадцати двух министров были награждены Военным крестом за участие в боевых действиях на Западном фронте Первой мировой войны. Один из министров, граф де ла Варр, в 17-летнем возрасте отказался брать в руки оружие и решил записаться в торговый флот[297], но ему отказали по причине молодости. Почти у всех на войне погибли братья или другие родственники. Кузен Невилла Чемберлена, Норман, которого он очень любил, был убит в бою в 1917 г.

Поля великих сражений на Восточном, Западном и Сербском фронтах были захвачены Германией в 1939, 1940 и 1941 гг. Регионы, где шли самые жестокие бои в 1914–1918 гг., оказались в зоне нацистской оккупации. Зверства, которым подвергалось мирное население, затмили все, что происходило во время прошлой войны. Прочные кирпичные здания австро-венгерского гарнизона и казармы кавалерии в Верхней Силезии, откуда в 1914 г. солдаты империи отправлялись на Восточный фронт воевать с Россией, во время Второй мировой войны стали центром концентрационного лагеря Аушвиц, где было убито около миллиона человек: не менее 800 000 евреев, тысячи русских военнопленных, польские политические заключенные и узники из других стран. Другие казармы времен Австро-Венгерской империи, военный гарнизон XVIII в. в городе Терезин, где во время Первой мировой войны содержался в заключении и умер Гаврило Принцип, в период с 1941 по 1944 г. стали местом гибели в печах более 33 000 евреев. Еще 88 000 отсюда отправили на восток и тоже убили.

За наступлением немецких войск на Сомме в мае 1940 г. наблюдал бывший британский солдат Бен Лич, который сражался в этих местах в 1916 г. В период между войнами он служил садовником на военном кладбище неподалеку от деревни Сер. После капитуляции Франции местные оккупационные власти разрешили ему продолжить работу. Бен Лич остался и вступил в ряды французского Сопротивления; он помог бежать 27 летчикам союзников, сбитым над полем битвы прошлой войны. Он прятал их на кладбище в сарае для инструментов, в нескольких метрах от немецких солдат, которые иногда приходили взглянуть на могилы Первой мировой.

Захватив Бельгию и Северную Францию во второй раз за двадцать пять лет, немцы столкнулись с тысячами памятников предыдущей войны. Один из них они посчитали самым оскорбительным: мемориал французским солдатам, ставшим жертвами первой немецкой газовой атаки в апреле 1915 г. Памятник в бельгийском Стенстрате изображал трех солдат. Один стоит у креста в такой же позе, в какой обычно изображают Христа, только он обхватил ладонями горло. Двое других корчатся в муках у основания креста, отравленные газом. Надпись гласит: «Первые жертвы удушающего газа». Немецкие оккупационные власти приказали бельгийцам залить цементом фигуры и надпись, однако вскоре цемент растрескался, снова открыв памятник. 8 мая 1941 г., через двадцать шесть лет после первой газовой атаки, немцы заставили бельгийских рабочих заложить под памятник взрывчатку, и он был сброшен с пьедестала.

Сразу же после окончания Второй мировой войны британский военный переводчик Герберт Зульцбах обратился к немецким военнопленным. Во время Первой мировой войны он служил в германской армии и был награжден Железным крестом 1-й степени. Будучи евреем, он уехал из Германии после прихода Гитлера к власти и в 1939 г. поступил на службу в британскую армию. В 1945 г. в звании старшего сержанта он служил в Комри, в Шотландии, где содержалось 4000 немецких военнопленных. Незадолго до Дня перемирия в 1945 г. он прочел военнопленным стихотворение Джона Маккрея «На полях Фландрии» (In Flanders Field) и сказал, как следовало бы отметить День перемирия: «Если вы согласны с моим предложением, то 11 ноября выйдите на плац и отдайте честь всем погибшим – своим товарищам, своим бывшим врагам, всем убитым борцам за свободу, всем, кто распрощался с жизнью в немецких концентрационных лагерях – и произнесите клятву: «Такое убийство больше не повторится! Мы в последний раз позволили обмануть и предать себя. Неправда, что мы, немцы, высшая раса: у нас нет никакого права считать себя лучше других. Мы все равны перед Богом, независимо от национальности и религии. К нам пришли бесконечные страдания, и мы поняли, к чему приводит высокомерие… В эту минуту молчания, в 11 часов утра 11 ноября 1945 года, мы клянемся вернуться в Германию добрыми европейцами и до конца жизни участвовать в примирении народов и поддержании мира…»

Даже через много лет после окончания Второй мировой войны почти каждый год проводится церемония, возрождающая если не воспоминания, то мысли о Первой мировой войне, все дальше уходящей в прошлое. В 1966 г. останки экипажей немецких дирижаблей, которые бомбили Британию и были сбиты над Лондоном и Восточным побережьем, привезли с трех разных кладбищ и захоронили в одной могиле в Кэннок-Чейзе, в Стаффордшире. На могиле установлена табличка на немецком и английском языках с надписью: «Здесь, рядом со своими товарищами, нашли упокоение экипажи четырех дирижаблей, сбитых над Англией во время Первой мировой войны. Они были привезены сюда из мест первоначального захоронения в Поттерс-Баре, Грейт-Берстеде и Тебертоне. Члены каждого экипажа похоронены в отдельных гробах, в общей могиле». 11 ноября 1965 г., через пятьдесят лет после заключения перемирия, на стене дома в Виль-сюр-Эне неподалеку от Монса была установлена памятная табличка в честь последнего канадского солдата, погибшего в бою от пули снайпера за две минуты до того, как смолкли пушки. В июле 1994 г. на Сомме установили еще несколько мемориальных табличек и памятников.

22 сентября 1984 г. Верден стал местом официальной церемонии примирения Франции и Германии. «В жесте примирения, – сообщала Times в подписи под фотографией этого события, – президент Миттеран и канцлер Гельмут Коль пожали друг другу руки, и в Вердене, месте самых ожесточенных боев Первой мировой войны, прозвучали национальные гимны Франции и Западной Германии. Прежде чем посетить могилы французских солдат, месье Миттеран и герр Коль почтили память погибших немцев в Консанвуа, где расположено одно из многих немецких кладбищ в этом регионе». Отец канцлера Коля сражался под Верденом в 1916 г. Неподалеку отсюда президент Миттеран попал в плен к немцам в 1940 г.

По количеству убитых солдат Первая мировая война превзошла все войны, известные человечеству. Ниже приведено количество убитых и умерших от полученных в бою ран. Естественно, цифры эти приблизительные и не включают всех жертв войны. Так, например, в Сербии число погибших гражданских лиц (82 000) превышает число убитых солдат. В армии Соединенных Штатов от инфлюэнцы умерло больше (62 000), чем погибло в боях. В период с 1914 по 1919 г. было убито более миллиона армян. Количество немцев, умерших в результате блокады союзников, оценивается в три четверти миллиона.

Военные потери основных участников войны, по минимальным оценкам:

Потери Центральных держав, проигравших войну, составили 3 500 000 солдат, павших на поле боя. Победившие союзники потеряли 5 100 000 человек. В среднем во время войны ежедневно расставались с жизнью 5600 солдат. Современники с ужасом вспоминают, что в первый день битвы на Сомме было убито 20 000 британских солдат. Примерно столько в среднем погибало за каждые четыре дня войны.

С последних секунд самой войны вызванные ею человеческие страдания стали неотъемлемой частью обществ, от которых зависело увековечение ее памяти. Наследием войны для всех стран стали раненые, и война закончилась только после их смерти или после смерти тех, кто жил рядом с ними и ухаживал за их искалеченными телами или душами, а иногда за тем и другим. За десять дней до заключения перемирия пацифист Клиффорд Аллен писал в своем дневнике о юной девушке и демобилизованном солдате, который жил в соседнем доме, в Суррее. «Он лишился обеих ног и бодро разъезжал в инвалидной коляске. Вчера он разговаривал с невестой, и в это время начал закипать чайник. Забыв, что у него нет ног, он вскочил, чтобы схватить чайник, и рухнул на пол».

Послевоенные страдания прошедших войну солдат принимали разные формы. В бывших воюющих странах сотни тысяч сыновей и дочерей видели, как отцы мучаются от незаживающих ран, чахнут и умирают. В начале 1922 г. 50 000 бывших британских солдат получали государственную пенсию из-за долговременных последствий контузии. Если увеличить эту цифру пропорционально численности всех армий, то получится более четверти миллиона человек, страдавших нервными заболеваниями, которые были результатом войны.

Некоторые из получивших тяжелейшие ранения сумели выжить и еще долгие годы вели активную жизнь. Офицер из Уэльса, лейтенант Тюдор Уильямс, был оглушен разрывом снаряда и похоронен заживо в 1916 г. во время битвы на Сомме. Подчиненные откопали его. Осколок шрапнели пробил ему правое легкое и застрял в сердечной сумке. Несмотря на неважное здоровье после ранения, он работал директором средней школы с 1931 по 1955 г., до самой смерти. Когда за год до смерти он попал в больницу, рентгенолог был поражен видом осколка шрапнели, который двигался при каждом ударе сердца. У Уильямса было три брата, и все они воевали и остались живы.

Имена последних участников Первой мировой войны теперь появляются в объявлениях о смерти. История каждого ветерана раскрывает тот или иной аспект далекой войны. 2 февраля 1991 г. Independent опубликовала некролог полковника Монти Уэстропа, который получил тяжелое ранение в голову во время битвы на Сомме, вернулся в строй ко времени начала битвы при Аррасе, был ранен в ногу во время атаки на Френуа, несколько часов полз по грязи на ничейной земле, прячась от немецких патрулей, прежде чем добрался до британских траншей. Он умер за месяц до своего девяносто пятого дня рождения.

24 августа 1992 г. умер Джордж Джонс, последний австралийский летчик времен Первой мировой войны. В звании рядового он сражался на Галлиполи, затем был летчиком на Западном фронте, совершив 113 боевых вылетов и сбив 7 немецких самолетов, в том числе два в одиночном бою. Несмотря на тяжелое ранение в спину, он в 1918 г. вернулся в строй и до подписания перемирия сбил еще два вражеских самолета. В 1942 г. он был назначен начальником штаба австралийских ВВС и закончил службу в звании маршала авиации. Джонс умер в возрасте девяноста пяти лет.

Это лишь некоторые из десятков некрологов, которые публиковались в газетах. Их поток не прекращался и в то время, когда я работал над этой главой. 31 января 1994 г. в Daily Telegraph сообщалось о смерти 95-летнего Томаса Гласса, который с 1914 по 1917 г. служил в Мидлсекском полку, и 98-летнего Альберта Фрэнка Баркли Бриджеса, участвовавшего в Ютландском сражении в 1916 г. 19 февраля 1994 г. в Times был опубликован некролог Э. Х. Т. Робинсона, бывшего помощника ночного редактора газеты, который в 1918 г. во время арабского восстания был оглушен разрывом турецкого снаряда и остался лежать в пустыне – его посчитали мертвым. В той же газете 26 мая 1994 г. сообщалось о смерти полковника Теренса Коннера, который сражался против турок в Месопотамии, принимал участие в битве при Дужайле, а год спустя в освобождении Кута, где был ранен. Почти через тридцать лет, во время Второй мировой войны, он отличился в Бирме, возглавив батальон того же полка (26-го Пенджабского), в рядах которого сражался в Месопотамии. В марте 1945 г. он отбил у японцев аэродром в Мейтхиле. Он умер в возрасте девяноста девяти лет.

И сегодня, через много лет после начала Первой мировой войны, в нашей речи по-прежнему живы созданные ею фразеологизмы: «шквал» жалоб, «бомбардировать» запросами, влиться «в ряды», оказаться «на линии огня», «идти в атаку». Как и в случае Гражданской войны в Америке, которая началась на полвека раньше, образы и отголоски Первой мировой будут влиять на общественное сознание многих поколений, незнакомых с ее жестокой реальностью.

Восьмидесятая годовщина начала Первой мировой войны совпала с пятидесятилетием одного из поворотных пунктов Второй мировой, высадки союзников в Нормандии в 1944 г. Во время поездки в Нормандию в последнюю неделю работы над этой книгой я случайно наткнулся на могильный камень на британском военном кладбище в нескольких километрах от побережья. Под ним был похоронен 30-летний сержант А. Барбер, служивший в Королевской артиллерии и убитый 2 августа 1944 г., через тридцать лет после начала Первой мировой войны. Ему было четыре года, когда в 1918 г. во Франции погиб его отец. На могильном камне выбиты такие слова:

> ДОРОГОМУ СЫНУ ЭНН БАРБЕР

> ЕГО ОТЕЦ ПОГИБ В БОЮ

> В 1918 г. И ПОХОРОНЕН В КОНДЕ

Эта памятная надпись, связавшая две мировых войны XX в., заставила меня задуматься о связи людей, которые сражались на фронте, и тех, кто остался, чтобы хранить память о них. Все войны заканчиваются тем, что их низводят до статистики, стратегий, споров о причинах и последствиях. Эти споры о войнах, конечно, важны, но не важнее человеческих историй тех, кто сражался на них.

### Благодарности

Многие вдохновляли меня в моих долгих исследованиях Первой мировой войны и направляли их в нужное русло в поисках редких источников в океане документов и книг. Чарльз Маджубян, переживший армянский геноцид, способствовал включению в повествование истории этой трагедии. Два моих аспиранта, Мартин Сидел и Джон Тернер, сделали Первую мировую войну своей темой. С тех пор оба опубликовали работы, за которые им очень признательны студенты, изучающие этот период, – не меньше чем их бывший научный руководитель. Диссертация Ларри Арнна «Уинстон Черчилль, министр вооружений» также сослужила добрую службу его бывшему руководителю и давнему другу.

Среди друзей и коллег, помогавших мне в библиографических и фактологических изысканиях, – Клинтон Бейли, Дэвид Харман, Зена Харман, Джеффри Зигель, Сара Мерон и Саймон Бродбент. Как обычно, Эрик Сигал помогал мне в поисках литературных произведений, иллюстрирующих повествование. Кроме того, мне предоставляли информацию Д. У. Бэйквелл, Войцех Блодих (музей концлагеря Терезиенштадт), И. Л. Бакстон, Эндрю Бейкер, Роберт Крейг, сэр Брайен Фолл, Мартин Гринвуд (помощник управляющего в Кенвуд-хаусе), Брюс Гейнор, Дж. П. Джи (Комиссия по воинским захоронениям при Евросоюзе), Жюли Кесслер, Майкл Ливайн, Лен Мадер (Министерство иностранных дел и международной торговли Канады), Т. П. Пенфолд (Комиссия по воинским захоронениям при Евросоюзе), Д. П. Рудмен (архивист, Аппингемская школа), полковник Уильям Э. Райан-младший (Комиссия по американским военным памятникам, Вашингтон, округ Колумбия), Джина Сондерс, Гарри Шукман, Крис Томас (Справочная библиотека Bank of England), сэр Дэвид Уильямс, Джорджина Уилсон и Клермонтский институт в Калифорнии. Я также благодарен за помощь в составлении библиографии профессору Олегу Ржешевскому из Москвы и Паулине Ундервуд (Macmillan Press Ltd). Как и все пользователи Британского государственного архива, я благодарен смотрителю и персоналу Управления по делам архивов в Кью.

Выдержки из «Заветов юности» (Testament of Youth) Веры Бриттен были включены с позволения Пола Берри, ее литературного душеприказчика, Victor Gollancz Ltd (для британского издания) и Virago Press, Лондон (для американского издания). Я благодарю тех, кто позволил процитировать поэтические произведения: Джорджа Сассуна за стихи Зигфрида Сассуна (из Collected Poems 1908–I956, Faber & Faber); Э. П. Уатта от имени Кристал Хейл и Жослин Герберт за стихотворение А. П. Герберта; Macmillan Publishers Ltd за стихотворение Э. Хилтон-Янга (из A Muse at Sea, Sidgwick & Jackson); David Higham Associates за стихотворение Герберта Рида (из Selected Poetry, Faber&Faber).

Когда я работал над историей Второй мировой войны, Грэм Мейсон открыл для меня сокровища библиотеки Роберта Ханта, а также предоставил свободный доступ к огромному архиву материалов по Первой мировой. Карты выполнены по моим схемам и наброскам Тимом Аспденом, воплотившим их в жизнь благодаря своему таланту картографа. Рукопись вычитал мой бывший преподаватель Алан Палмер, и она от этого только выиграла, как и мои сочинения 40 лет назад. Экспертное мнение Э. Д. Пикока, редактора Gun Fire, журнала, посвященного истории Первой мировой войны, также оказалось чрезвычайно ценным. Бен Хельфготт сделал множество полезных замечаний по стилю и содержанию. Корректуру выполнили Крис Бессан в Британии и Артур Нойхаузер в США, и я благодарен им за терпение и внимание. Бенджамен Бьюкен из Weidenfeld and Nicolson, как и Йон Тревин, сделали массу полезных замечаний, Рейчел Грин помогла отыскать многие факты, как и Кей Томпсон, помогавший и в разборе корреспонденции и внесении правок. Сьюзи Гилберт осуществляла общий контроль, как и во всех моих прежних трудах.

### Библиография

В мире опубликовано такое количество книг о Первой мировой войне, что их не в состоянии прочесть ни один человек. В кратком исследовании Британии того периода и причин Первой мировой войны, которое Зара Стейнер впервые опубликовала в 1977 г., она привела ссылки на 335 книг только о британской политике. Для каждой из сторон конфликта можно составить аналогичный список. После 1918 г. бывшие противники сразу же выпустили несколько сотен томов дипломатических документов, связанных с причинами войны. Эти документы впоследствии были дополнены другими, содержавшими то, что официальные лица сознательно скрывали, не заметили или просто не знали.

Десятки тысяч томов посвящены описанию кампаний, битв, военной политики, стратегий и действий отдельных сторон на земле, на воде, в воздухе и в тылу. 32-страничная статья Мартина ван Кревельда, посвященная проблемам на железной дороге, с которыми столкнулись немцы на Западном фронте в первые два месяца войны, содержит ссылки на 58 работ специалистов. Библиография 243-страничного исследования Салоникского фронта, выполненного Аланом Палмером, включает 140 книг. В 399-страничной биографии генерала Першинга, написанной Дональдом Смитом, содержится более 500 ссылок на работы, посвященные действиям американской армии во Франции в 1917–1918 гг. Каждая из шести документальных книг Лин Макдональд, в том числе о потерях на фронте и тех, кто стремился их приуменьшить, содержит несколько сотен интервью и воспоминаний современников. Попытка написать однотомную историю войны – это попытка не только покорить Эверест, но и взгромоздить Оссу на Пелион[298].

В приведенной ниже библиографии я указал лишь те работы, фактический и документальный материал которых сыграл важную роль в подготовке этой книги. Как и любая библиография, она отражает мой личный, зачастую случайный выбор. Каждая написанная мной страница явилась результатом изучения нескольких сотен или даже нескольких тысяч страниц, написанных другими. Я благодарен их авторам за знания и стимулы, которые они мне дали, за их собственные воспоминания о войне и за архивный материал, собранный ими в процессе исследований.

Christopher Andrew. Her Majesty’s Secret Service, The Making of the British Intelligence Community. New York: Viking, 1986.

C. F. Andrews (editor). Mahatma Gandhi: His Own Story. London: Allen and Unwin, 1930.

Norman Angell. The Great Illusion. London: Heinemann, 1909.

— Human Nature and the Peace Problem. London: W. Collins, 1925.

H. C. Armstrong. Grey Wolf, Mustafa Kemal, An Intimate Study of a Dictator. London: Penguin, 1937.

Bernard Ash. The Lost Dictator, A Biography of Field Marshal Sir Henry Wilson. London: Cassell, 1968.

Brigadier-General C. F. Aspinall-Oglander. Military Operations Gallipoli, two volumes. London: William Heinemann, 1932.

Robert B. Asprey. The German High Command at War, Hindenburg and Ludendorff and the First World War. New York: William Morrow, 1991.

Major-General Sir George Aston. The Biography of the Late Marshal Foch. London: Hutchinson, 1929.

C. R. Attlee. As It Happened. London: William Heinemann, 1954.

Stéphanie Audoin-Rouzeau. National Sentiment and Trench Journalism in France during the First World War. Oxford: Berg, 1992.

Anthony Babington. For the Sake of Example, Capital Courts-Martial 1914–1920. London: Leo Cooper, 1983.

Karl Baedeker. Paris: Handbook for Travellers. London: T. Fisher Unwin, 1900.

— Berlin and its Environs. Handbook for Travellers. London: T. Fisher Unwin, 1912.

Carlos Baker. Ernest Hemingway Selected Letters 1917–1961. New York: Scribners, 1981.

Thomas A. Bailey and Paul B. Ryan. The Lusitania Disaster, An Episode in Modern Warfare and Diplomacy. London: Collier Macmillan, 1975.

Bruce Bairnsfather. Bullets & Billets. London: Grant Richards, 1916.

A. J. Barker. The Neglected War, Mesopotamia 1914–1918. London: Faber and Faber, 1967.

B. S. Barnes. This Righteous War. Huddersfield: Richard Netherwood, 1990.

Correlli Barnett. The Swordbearers: Supreme Command in the First World War. London: Eyre and Spottiswood, 1964.

Alexander Barrie. War Underground. London: Frederick Muller, 1962.

Alex Bein (editor), Arthur Ruppin: Memoirs, Diaries, Letters. London: Weidenfeld and Nicolson, 1971.

V. R. Berghahn. Germany and the Approach of War in 1914. London: Macmillan, 1973.

Count Bernstorff. The Memoirs of Count Bernstorff. London: William Heinemann, 1936.

Lieutenant-Colonel J. H. Boraston (editor). Sir Douglas Haig’s Despatches (December 1915–April 1919). London: J. M. Dent, 1919.

Vahdah Jeanne Bordeux. Benito Mussolini, The Man. London: Hutchinson, 1927.

Henry Borden (editor). Robert Laird Borden: His Memoirs, two volumes. Toronto: Macmillan, 1938.

Tancred Borenius. Field-Marshal Mannerheim. London: Hutchinson, 1940.

Alan Borg. War Memorials from Antiquity to the Present. London: Leo Cooper, 1991.

Hugh Boustead. The Wind of Morning. London: Chatto and Windus, 1971.

Vera Brittain. Testament of Youth, An Autobiographical Study of the Years 1900–1925. London: Victor Gollancz, 1933.

– Testament of Friendship, The Story of Winifred Holtby. London: Macmillan, 1940.

Captain D. G. Browne. The Tank in Action. London: William Blackwood, 1920.

Julius Bryant. The Iveagh Bequest, Kenwood, London: English Historic House Museums Trust, 1990.

John Buchan. The King’s Grace, 1910–1935. London: Hodder and Stoughton, 1935.

Meriel Buchanan. Petrograd, The City of Trouble, 1914–1918. London: W. Collins, 1918.

James Callaghan. Time and Chance. London: Collins, 1987.

Captain A. F.B. Carpenter, VC. The Blocking of Zeebrugge. London: Herbert Jenkins, 1923.

Carroll Carstairs. A Generation Missing. London: William Heinemann, 1930.

F. L. Carsten. War Against War, British and German Radical Movements in the First World War. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1982.

Martin Ceadel. Pacifism in Britain, 1914–1945, The Defining ofa Faith. Oxford: Clarendon Press, 1980.

Neville Chamberlain. Norman Chamberlain: A Memoir. London: John Murray, 1923.

William Henry Chamberlin. The Russian Revolution 1917–1921, two volumes. New York: Macmillan, 1935.

Peter Charlton. Australians on the Somme, Pozières 1916. London: Leo Cooper, 1986.

Winston S. Churchill. The World Crisis, five volumes. London: Thornton Butterworth, 1923–1931.

Alan Clark. The Donkeys. London: Hutchinson, 1961.

Ann Clayton. Chavasse, Double VC. London: Leo Cooper, 1992.

Georges Clemenceau. Grandeur and Misery of Victory. London: George G. Harrap, 1930.

Mark Cocker. Richard Meinertzhagen, Soldier, Scientist and Spy. London: Seeker and Warburg, 1989.

F. Seymour Cocks. The Secret Treaties and Understandings, Text of the Available Documents. London: Union of Democratic Control, 1918.

Colonel Codeville. Armistice 1918, The Signing of the Armistice in the Forest Glade of Compiègne, Friends of the Armistice of Compiègne, no date.

Edward M. Coffman. The War To End All Wars, The American Military Experience in World War I. New York: Oxford University Press, 1968.

Israel Cohen. The Ruhleben Prison Camp, a record of nineteen months’ internment. London: Methuen, 1917.

John Gardner Coolidge. A War Diary in Paris, 1914–1917. Massachusetts, Cambridge: The Riverside Press, 1931.

Rose E. B. Coombs. Before Endeavours Fade, A Guide to the Battlefields of the First World War. London: Battle of Britain Prints International 1986.

Bryan Cooper. The Ironclads of Cambrai. London: Souvenir Press, 1967.

Gordon A. Craig. The Politics of the Prussian Army 1640–1945. Oxford: Clarendon Press, 1955.

Martin van Creveld. Supplying War, Logistics from Wallenstein to Patton. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Rev. E. C. Crosse. The Defeat of Austria as seen by the 7th Division. London: H.F.W. Deane, 1919.

Betty Cunliffe-Owen. Thro’ Gates of Memory, From the Bosphorus to Baghdad. London: Hutchinson, 1924.

Viscountess D’Abernon. Red Cross and Berlin Embassy 1915–1926. London: John Murray, 1946.

Hugh Dalton. With British Guns in Italy, A Tribute to Italian Achievement. London: Methuen, 1919.

Norman Davies. God’s Playground, A History of Poland, two volumes. Oxford: Clarendon Press, 1981.

C. Day Lewis (editor). The Collected Poems of Wilfred Owen. London: Chatto and Windus, 1963.

F. W. Deakin and G. R. Storry. The case of Richard Sorge. London: Chatto and Windus, 1966.

I. Deutscher. Stalin, A Political Biography. London: Oxford University Press, 1949.

George A. B. Dewar. The Great Munition Feat 1914–1918. London: Constable, 1921.

George A. B. Dewar, assisted Lieut. – Col. J. H. Boraston. C. B. Sir Douglas Haig’s Command, December 19, 1915, To November 11, 1918, two volumes. London: Constable, 1922.

Bill Newton Dunn. Big Wing: The biography of Air Chief Marshal Sir Trafford Leigh-Mallory, KCB, DSO and Bar. Shewsbury: Airlife Publishing, 1992.

Anthony Eden, 1st Earl of Avon. Another World, 1897–1917. London: Allen Lane, 1976.

Brigadier-General J. E. Edmonds. Military Operations, France and Belgium, eleven volumes, with map cases. London: Macmillan, 1926–1947.

Howard Elcock. Portrait of a Decision, The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972.

Vivian Elliot (editor). Dear Mr Shaw, Selections from Bernard Shaw’s Postbag. London: Bloomsbury, 1987.

Anita Engel. The Nili Spies. London: Hogarth Press, 1959.

Cyril Falls. Was Germany Defeated in 1918? London: Oxford University Press, 1940.

Florence Farmborough. Nurses at the Russian Front, A Diary 1914–1918. London: Constable, 1974.

Anthony Farrar-Hockley. Death of an Army. London: Arthur Barker, 1967.

Charles Fenn. Ho Chi Minh, a biographical introduction. London: Studio Vista, 1973.

Robert H. Ferrell (editor). The Autobiography of Harry S. Truman. Boulder, Colorado Associated University Press, 1980.

Joachim C. Fest. Hitler. London: Weidenfeld and Nicolson, 1974.

Leslie Field. Bendor, The Golden Duke of Westminster. London: Weidenfeld and Nicolson, 1983.

Hamilton Fish. Memoir of an American Patriot. Washington DC, Regnery Gateway, 1991.

Louis Fisher. The Life of Lenin. London: Weidenfeld and Nicolson, 1965.

Desmond Flower. Fellows in Foolscap, Memoirs of a Publisher. London: Robert Hale, 1991.

Norman Franks and H. H. Hauprich (editors). The Red Air Fighter by Manfred von Richthofen. London: Greenhill Books, 1990.

Sir Frank Fox. The Royal Inniskilling Fusiliers in the World War, A Record of the War as seen by The Royal Inniskilling Regiment of Fusiliers, thirteen Battalions of which served. London: Constable, 1928.

Franz Joseph. Prince of Hohenzollern, Emden, My experiences in SMS Emden. London: Herbert Jenkins, 1928.

David Fraser. Alanbrooke. London: Collins, 1982.

– Knight’s Cross, A Life of Field Marshal Erwin Rommel. London: HarperCollins, 1993.

Paul Fussell. The Great War and Modern Memory. London: Oxford University Press, 1975.

Paul Fussell (editor). The Bloody Game, An Anthology of Modern War. London: Scribners, 1991.

Brian Gardner (editor). Up the Line to Death, The War Poets 1914–1918. London: Methuen, 1964.

Hans W. Gatzke. Germany’s Drive to the West (Drang nacb Westen), A Study of Germany’s Western War Aims during the First World War. Baltimore, The Johns Hopkins Press, 1950.

Imanuel Geiss (editor). July 1914, The Outbreak of the First World War: Selected Documents. London: B. T. Batsford, 1967.

Tony Geraghty. March or Die, France and the Foreign Legion. London: Grafton, 1986.

James W. Gerard. My Four Years in Germany. London: Hodder and Stoughton, 1917.

— Face to Face with Kaiserism. London: Hodder and Stoughton, 1918.

Philip Gibbs. Realities of War. London: William Heinemann, 1920.

Hugh Gibson. A Journal from our Legation in Belgium. New York: Doubleday, Page, 1918.

Mary Gibson. Warneford, VC. Yeovilton, The Fleet Air Arm Museum, 1979.

John Giles. Flanders Then and Now, The Ypres Salient and Passchendaele. London: Picardy Publishing, 1979.

Captain Stair Gillon (editor). The Story of the 29th Division. London: Nelson, 1925.

General Sir Hubert Gough. Soldiering On. London: Arthur Barker, 1954.

Robert M. Grant. U-Boat Intelligence 1914–1918. London: Putnam, 1969.

Robert Graves. Goodbye to All That. London: Cassell, 1929.

Randal Gray and Christopher Argyle (editors). Chronicle of the First World War, volume I, 1914–1916. Oxford: Facts on File, 1990.

– Chronicle of the First World War, volume II, 1917–1921. Oxford: Facts on File, 1991.

Lavinia Greacen. Chink, A Biography (of Major-General Eric Dorman-Smith). London: Macmillan, 1989.

Viscount Grey of Fallodon. Twenty Five Years, 1892–1916, two volumes. London: Hodder and Stoughton, 1926.

H. S. Gullett and Chas Barrett (editors). Australia in Palestine. Sydney, Angus and Robertson, 1919.

Leslie Halliwell. Halliwell’s Film Guide, 7th edition. London: Grafton Books, 1989.

Michael Hammerson (editor). No Easy Hope or Lies, The World War I Letters of Lt Arthur. Preston White. London: The London Stamp Exchange, 1991.

Harry Hanak. Great Britain and Austria-Hungary during the First World War. London: Oxford University Press, 1962.

Lord Hardinge of Penshurst. Old Diplomacy. London: John Murray, 1947.

John Hargrave. The Suvla Bay Landing. London: Macdonald, 1964.

Ian Hay. Carrying On – After The First Hundred Thousand. London: William Blackwood, 1917.

A. P. Herbert. The Secret Battle (with an introduction by Winston Churchill). L.: Methuen, 1928.

Dominic Hibberd. Wilfred Owen. The Last Year 1917–1918. L.: Constable, 1992.

A. A. Hoehling. Edith Cavell. London: Cassell, 1958.

Major-General Max Hoffmann. War Diaries and other papers, two volumes. London: Martin Secker, 1929.

Peter Hopkirk. On Secret Service East of Constantinople, The Plot to Bring Down the British Empire. London: John Murray, 1994.

Alistair Horne. The Price of Glory, Verdun 1916. London: Macmillan, 1962.

– Macmillan, 1894–1956, volume I of the Official Biography. London: Macmillan, 1988.

Charles F. Horne (editor-in-chief). Source Records of the Great War, seven volumes. Indianapolis, The American Legion, 1931.

James J. Hudson. In Clouds of Glory, American Airmen Who Flew With the British During the Great War. Fayetteville, University of Arkansas Press, 1990.

Sidney C. Hurst. The Silent Cities, an Illustrated Guide to the War Cemeteries and Memorials to the ‘Missing’ in France and Flanders, 1914–1918. London: Methuen, 1929.

Ulug Igdemir (and others). Atatürk. Ankara, Ankara University Press, 1963.

Major-General Sir Edmund Ironside. Tannenberg. London: William Blackwood, 1925.

Vladimir Jabotinsky. Turkey and the War. London: T. Fisher Unwin, 1917.

Robert Jackson. The Prisoners, 1914–1918. London: Routledge, 1989.

D. Clayton James. The Years of MacArthur, volume I, 1880–1941. London: Leo Cooper, 1970.

Lawrence James. Imperial Warrior, The Life and Times of Field-Marshal Viscount Allenby, 1861–1936. London: Weidenfeld and Nicolson, 1993.

Roy Jenkins. Mr Attlee, An Interim Biography. London: William Heinemann, 1948.

Nigel H. Jones. The War Walk, A Journey along the Western Front. London: Robert Hale, 1983.

Geoffrey Jukes. Carpathian disaster, death of an army. London: Pan/Ballantine, 1973.

Hans Kannengiesser Pasha. The Campaign in Gallipoli. London: Hutchinson, 1931.

Robert Kee. The Green Flag, volume II, The Bold Fenian Men. London: Weidenfeld and Nicolson, 1972.

Count Harry Kessler. Walther Rathenau, His Life and Work. London: Gerald Howe, 1929.

J. Davidson Ketchum. Ruhleben, a prison camp society. London: Oxford University Press, 1965.

Professor T. M. Kettle. The Ways of War (with a memoir by his wife Mary S. Kettle). London: Constable, 1917.

Rudyard Kipling. The Irish Guards in the Great War, two volumes. London: Macmillan, 1923.

Sir Ivone Kirkpatrick. Mussolini, Study of a Demagogue. London: Odhams, 1964.

Alexander von Kluck. The March on Paris and the Battle of the Marne 1914. London: Edward Arnold, 1920.

Major-General Sir Alfred Knox. With the Russian Army 1914–1917, being chiefly extracts from the diary of a Military Attaché, two volumes. London: Hutchinson, 1921.

Olda Kokoschka and Alfred Marnau (editors). Oskar Kokoschka Letters 1905–1976. London: Thames and Hudson, 1992.

Oskar Kokoschka. My Life. London: Thames and Hudson, 1974.

John Laffin. Battlefield Archaeology. London: Ian Allan, 1987.

– Brassey’s Battles, 3500 Years of Conflict, Campaigns and Wars from A-Z. London: Brassey’s Defence Publishers, 1986.

– World War I in Post-cards. Gloucester, Alan Sutton, 1988.

Lieutenant-Colonel Francis Lean (founder). The Royal Navy List, Special War Supplement. London: Witherby, 1917.

Prince Lichnowsky. Heading for the Abyss, Reminiscences. London: Constable, 1928.

Liddell Hart. Foch, The Man of Orleans. London: Eyre and Spottiswoode, 1931.

Peter H. Liddle. The Soldier’s War 1914–1918. London: Blandford Press, 1988.

– The 1916 Battle of the Somme, A Reappraisal. London: Leo Cooper, 1992.

David Lloyd George. War Memoirs of David Lloyd George, six volumes. London: Odhams, 1933–1936 (two-volume edition, 1938).

– The Truth About the Peace Treaties, two volumes. London: Victor Gollancz, 1938.

Wm Roger Louis. Great Britain and Germany’s Lost Colonies 1914–1919. Oxford: Clarendon Press, 1967.

General Ludendorff. My War Memories 1914–1918, two volumes. London: Hutchinson, 1929.

Emil Ludwig. July 1914. London: G. P. Putnam, 1929.

Kenneth S. Lynn. Hemingway. London: Simon and Schuster, 1987.

CA. Macartney. The Habsburg Empire, 1790–1918. London: Weidenfeld and Nicolson, 1968.

Lyn Macdonald. The Roses of No Man’s Land. London: Michael Joseph, 1980.

– 1915, The Death of Innocence. London: Headline, 1993.

David Macfarlane. The Danger Tree, Memory, War, and the Search for a Family’s Past. Toronto: Macfarlane Walter and Ross, 1992.

Brian McGuinness. Wittgenstein, A Life, Young Ludwig, 1889–1921. London: Duckworth, 1988.

Robert Machray. The Polish-German Problem. London: George Allen and Unwin, 1941.

Louise Mack (Mrs Creed). A Woman’s Experiences in the Great War. London: T. Fisher Unwin, 1915.

Major-General Sir W. G. MacPherson (editor, with others). Medical Services, Diseases of the War, volume II, Including the Medical Aspects of Aviation and Gas Warfare, and Gas Poisoning in Tanks and Mines. London: His Majesty’s Stationery Office, 1923.

Graham Maddocks. Liverpool Pals, A History of the 17th, 18th, 19th and 20th (Service) Battalions The King’s (Liverpool Regiment) 1914–1919. London: Leo Cooper, 1991.

Arthur Marwick. Women at War 1914–1918. London: Fontana, 1977.

Dr Thomas Garrigue Masaryk. The Making of a State, Memories and Observations. London: George Allen and Unwin, 1927.

Werner Maser. Hitler’s Letters and Notes. London: Heinemann, 1974.

Major-General Sir Frederick Maurice. The Life of General Lord Rawlinson of Trent From His Journals and Letters. London: Cassell, 1928.

Paul Maze. A Frenchman in Khaki. London: William Heinemann, 1934.

Lt-Colonel J.W.B. Merewether and the Rt Hon. Sir Frederick Smith. The Indian Corps in France. London: John Murray, 1917.

Michelin Illustrated Guides to the Battlefields (1914–1918), The Marne Battlefields (1914). Paris: Michelin, 1917.

Martin Middlebrook. The First Dayan the Somme, 1 July 1916. London: Allen Lane, 1971.

Hugh Robert Mill. The Life of Sir Ernest Shackleton. London: William Heinemann, 1923.

Oscar E. Millard. Uncensored: The True Story of the Clandestine Newspaper ‘La Libre Belgique’ Published in Brussels During the German Occupation. London: Robert Hale, 1937.

Captain Philippe Millet. Comrades in Arms. London: Hodder and Stoughton, 1916.

Ministry of Information, Chronology of the War, three volumes. London: Constable, 1918–1920.

Field-Marshal Viscount Montgomery of Alamein. A History of Warfare. London: Collins, 1968.

Geoffrey Moorhouse. Hell’s Foundations, A Social History of the Town of Bury in the Aftermath of the Gallipoli Campaign. London: Hodder and Stoughton, 1992.

J. H. Morgan. German Atrocities, An Official Investigation. London: T. Fisher Unwin, 1916.

Ted Morgan. FDR, A Biography. New York: Simon and Schuster, 1985.

Captain Joseph Morris. The German Air Raids on Great Britain 1914–1918. London: Sampson Low, Marston, no date.

Edwin W. Morse. The Vanguard of American Volunteers in the Fighting Lines and in Humanitarian Service, August 1914–April 1917. New York: Charles Scribner’s Sons, 1919.

Desmond Morton. Silent Battle, Canadian Prisoners of War in Germany 1914–1919. Toronto: Lester Publishing, 1992.

George L. Mosse. Fallen Soldiers, Reshaping the Memory of the World Wars. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Captain E. O. Mousley. The Secrets of a Kuttite, an authentic story of Kut, Adventures in Captivity and Stamboul Intrigue. London: John Lane, 1921.

Findlay Muirhead and Marcel Monmarché (editors). North-Eastern France, The Blue Guides, second edition. London: Macmillan, 1930.

Claud Mullins. The Leipzig Trials. London: H.F. & G. Witherby, 1921.

Otto Nathan and Heinz Norden (editors). Einstein on Peace. New York: Shocken Books, 1968.

Lord Newton. Lord Lansdowne, A Biography. London: Macmillan, 1929.

Harold Nicolson. Peacemaking 1919. London: Constable, 1933.

Martin Niemoller. From U-Boat to Pulpit. London: William Hodge, 1937.

Barry Norman. 100 Best Films of the Century. London: Chapmans, 1992.

Viscount Norwich. Old Men Forget, the Autobiography of Duff Cooper. London: Rupert Hart-Davis, 1953.

Stanley Olson. John Singer Sargent, His Portrait. London: Macmillan, 1986.

Peter Padfield. Himmler, Reichsführer-SS. London: Macmillan, 1990.

– Hess, Flight for the Führer. London: Weidenfeld and Nicolson, 1991.

Alan Palmer. The Gardeners of Salonika. London: Andre Deutsch, 1965.

– The Lands Between, A History of East-Central Europe since the Congress of Vienna. London: Weidenfeld and Nicolson, 1970.

– The Kaiser, Warlord of the Second Reich. London: Weidenfeld and Nicolson, 1978.

– Who’s Who in Modern History, 1860–1960. London: Weidenfeld and Nicolson, 1980.

– The East End, Four Centuries of London Life. London: John Murray, 1989.

Ian Parsons (editor). The Collected Works of Isaac Rosenberg. London: Chatto and Windus, 1984.

A. J. Peacock. A Second Alternative Guide to the Western Front (From Nieuport to Pfetterhouse). York: Gun Fire, no date.

John J. Pershing. My Experiences in the World War, two volumes. New York: Frederick A. Stokes, 1931.

E. Alexander Powell. Fighting in Flanders. London: William Heinemann, 1914.

Anne Powell (editor). A Deep Cry, A Literary Pilgrimage to the Battlefields and Cemeteries of First World War British Soldier-Poets Killed in Northern France and Flanders. Aberporth: Palladour Books, 1993.

Julian Putkowski and Julian Sykes. Shot at Dawn. Barnsley: Wharncliffe, 1989.

Hugh Quigley. Passchendaele and the Somme, A Diary of 1917. London: Methuen, 1928.

Sir Walter Raleigh and H. A. Jones. The War in the Air, Being the Story of the Part Played in the Great War by the Royal Air Force, six volumes. Oxford: Oxford University Press, 1922–1927.

Oliver Ransford. Livingstone’s Lake, the Drama of Lake Nyasa. London: John Murray, 1966.

A. Rawlinson. The Defence of London 1915–1918. London: Andrew Melrose, 1923.

Herbert Read. Collected Poems. London: Faber and Faber, 1966.

Marquess of Reading. Rufus Isaacs, First Marquess of Reading. London: Hutchinson, two volumes, 1945.

John Reed. The War in Eastern Europe. New York: Charles Scribner’s Sons, 1916.

Sir Stanley Reed. The India I Knew 1897–1947. London: Odhams Press, 1952·

Jehuda Reinharz. Chaim Weizmann, The Making of a Statesman. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Erich Maria Remarque. All Quiet on the Western Front. London: G. P. Putnam’s, 1929.

Rush Rhees (editor). Ludwig Wittgenstein, Personal Recollections. Oxford: Basil Blackwell, 1981.

Robert Rhodes James. Gallipoli. London: B. T. Batsford, 1965.

K. A. Rice (editor). Garside’s Wars, Memoirs of Bernard Garside. Hampton Middlesex: Hampton School, 1993.

Donald Richter. Chemical Soldiers, British Gas Warfare in World War One. Lawrence Kansas: University Press of Kansas, 1992.

Raymond Laurence Rimell. Zeppelin! A Battle for Air Supremacy in World War I. London: Conway Maritime Press, 1984.

Keith Robbins. Sir Edward Grey. A Biography of Lord Grey of Fallodon. London: Cassell, 1971.

George H. Roeder, Jr. The Censored War, American Visual Experience During World War Two. New Haven: Yale University Press, 1993.

Theodore Roosevelt. America and the World War. London: John Murray, 1915.

E. Rubin. 140 Jewish Marshals, Generals & Admirals. London: De Vero Books, 1952.

Sir Horace Rumbold. The War Crisis in Berlin, July–August 1914. London: Constable, 1940.

Ward Rutherford. The Russian Army in World War I. London: Gordon Cremonesi, 1975.

Siegfried Sassoon. Memoirs ofan Infantry Officer. London: Faber and Faber, 1930.

Raymond Savage. Allenby of Armageddon, A Record of the Career and Campaigns of Field-Marshal Viscount Allenby. London: Hodder and Stoughton, 1925.

Admiral Scheer. Germany’s High Sea Fleet in the World War. London: Cassell, 1920.

J. D. Scott. Vickers, A History. London: Weidenfeld and Nicolson, 1962.

Hugh Seton-Watson. Eastern Europe Between the Wars, 1918–1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1946.

R. W. Seton-Watson and others. The War and Democracy. London: Macmillan, 1914.

Sir Ernest Shackleton. South, The Story of Shackleton’s Last Expedition, 1914–1917. London: William Heinemann, 1919

Dorothy and Carl J. Schneider. Into the Breach: American women overseas in World War I. New York: Viking, 1991.

Harold Shukman. Lenin and the Russian Revolution. London: B. T. Batsford, 1966.

Harold Shukman (editor). The Blackwell Encyclopedia of the Russian Revolution. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

Peter Simkins. Kitchener’s army, The raising of the New Armies, 1914–1916. Manchester: Manchester University Press, 1988.

General Sir Horace Smith-Dorrien. Memories of Forty-Eight Years’ Service. London: John Murray, 1925.

Donald Smythe. Pershing, General of the Armies. Bloomington: Indiana University Press, 1986.

Dudley Sommer. Haldane of Cloan, His Life and Times. London: George Allen and Unwin, 1960.

Major-General Sir Edward Spears. Liaison 1914, A Narrative of the Great Retreat. London: Eyre and Spottiswoode, 1930 (reprinted 1968).

– The Picnic Basket. London: Seeker and Warburg, 1967.

Gertrude Stein. Wars I Have Seen. London: Batsford, 1945.

Leonard Stein. The Balfour Declaration. London: Vallentine Mitchell, 1961.

Zara S. Steiner. Britain and the Origins of the First World War. London: Macmillan, 1977.

G. R. Stevens. A City Goes to War, Edmonton Regiment Associates. Ontario: Brampton, 1964.

Norman Stone. The Eastern Front, 1914–1917. London: Hodder and Stoughton, 1975.

– Europe Transformed, 1878–1919. London: Fontana, 1983.

Ronald Storrs. Orientations. London: Nicholson and Watson, 1937.

Herbert Sulzbach. With the German Guns, Four Years on the Western Front 1914–1918. London: Leo Cooper, 1973.

Michael Summerskill. China on the Western Front, Britain’s Chinese Work Force in the First World War. London: Michael Summerskill, 1982.

Eliezer Tauber. The Arab Movements in World War I. London: Frank Cass, 1993.

A.J.P. Taylor. War By Time-Table, How the First World War began. London: Macdonald, 1969.

John Terraine. The Smoke and the Fire, Myths & Anti-Myths of War, 1861–1945. London: Leo Cooper, 1980.

The Times History of the War, twenty volumes. London: The Times, 1914–1919.

Lowell Thomas. Raiders of the Deep. London: William Heinemann, 1929.

Grand-Admiral Von Tirpitz. My Memoirs, two volumes. London: Hurst and Blackett, 1920.

John Toland. Adolf Hitler. New York: Doubleday, Garden City, 1976.

Ulrich Trumpener. Germany and the Ottoman Empire 1914–1918. Princeton New Jersey: Princeton University Press, 1968.

Barbara W. Tuchman. August 1914. London: Constable, 1962.

John Turner. British Politics and the Great War, Coalition and Conflict, 1915–1918. London: Yale University Press, 1992.

Nigel Viney. Images of War, British Art and Artists of World War I. Newton Abbot: David and Charles, 1991.

G. Ward Price. The Story of the Salonica Army. London: Hodder and Stoughton, 1917.

L. F. Waring. Serbia. London: Williams and Norgate, 1917.

Stanley Washburn. Field Notes from the Russian Front. London: Andrew Melrose, 1915.

V. A. Weeks. London County Council Record of Service. London: P. S. King, 1922.

Stanley Weintraub. A Stillness Heard Around the World, The End of the Great War: November 1918. London: Allen and Unwin, 1985.

Franz Werfel. The Forty Days. London: Hutchinson International Authors, 1945.

John W. Wheeler-Bennett. Hindenburg, The Wooden Titan. London: Macmillan, 1936.

– Brest-Litovsk, The Forgotten Peace, March 1918. London: Macmillan, 1938.

Brand Whitlock. Belgium under the German Occupation, a Personal Narrative, two volumes. London: William Heinemann, 1919.

Evelyn Wilcock. Pacifism and the Jews. Gloucestershire, Stroud: Hawthorn Press, 1994.

Charles Williams. The Last Great Frenchman, A Life of General de Gaulle. London: Little Brown, 1993.

Jeffery Williams. Byng of Vimy, General and Governor General. London: Leo Cooper, 1983.

Samuel R. Williamson, Jr. Austria Hungary and the Origins of the First World War. London: Macmillan, 1991.

H. W. Wilson. The War Guilt. London: Samson Low, 1928.

Trevor Wilson (editor). The Political Diaries of C. P. Scott, 1911–1928. London: Collins, 1970.

Elizabeth Wiskemann. Czechs and Germans. London: Oxford University Press, 1938.

David Woodward. The Collapse of Power, Mutiny in the High Seas Fleet. London: Arthur Barker, 1973.

Sir Llewellyn Woodward. Great Britain and the War of 1914–1918. London: Methuen, 1967.

Z.A.B. Zeman. The Break-Up of the Habsburg Empire 1914–1918. London: Oxford University Press, 1961.

Z.A.B. Zeman and W. B. Scharlau. The Merchant of Revolution, The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus) 1867–1924. London: Oxford University Press, 1965.

Marshal of the Soviet Union G. Zhukov. Reminiscences and Reflections, volume I. Moscow: 1985.

Alfred Zimmern. The League of Nations and the Rule of Law 1918–1935. London: Macmillan, 1936.

Я также использовал документальный материал из некоторых своих опубликованных работ:

Britain and Germany Between the Wars. London: Longmans, 1964.

Plough My Own Furrow: the Story of Lord Allen of Hurtwood. London: Longmans, 1965.

The Roots of Appeasement. London: Weidenfeld and Nicolson, 1966.

First World War Atlas London: Weidenfeld and Nicolson, 1970 (which includes an itemized bibliography).

Winston S. Churchill. The Challenge of War, 1914–1916. London: William Heinemann, 1971.

Sir Horace Rumbold, Portrait of a Diplomat. London: William Heinemann, 1973.

Winston S. Churchill, World In Torment, 1917–1922. London: William Heinemann, 1975.

Churchill, A Life. London: William Heinemann, 1991.

### Карты

Европа в 1914 г.

Соединенные Штаты Америки и Канада

Великобритания

Германия

Австро-Венгрия

Османская империя

Болгария, Черное море и Эгейское море

Фронты

Западный фронт, 1–22 августа 1914 г.

Западный фронт, 1914 г. От Монса до Марны

Западный фронт, 1914–1915 гг.

Восточный фронт, 1914–1916 гг.

Дарданеллы и Галлиполи

Итальянский фронт

Сербия

Верден

Салоникский фронт

Сомма

Буковина, Трансильвания, Румыния

Западный фронт, 1916–1917 гг.

Палестина и Сирия

Месопотамия

Восточный фронт, 1917–1918 гг.

Западный фронт, 1918 г.

Западный фронт, последние три месяца

Сибирь

Территориальные потери Германии в Европе

Заморские потери Германии

Раздел Австро-Венгрии

Распад Османской империи

### Фотоматериалы

1. Эрцгерцог Франц Фердинанд

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington / Reproduction Number: LC-B2-1395-4

2. Теобальд фон Бетман-Гольвег, канцлер Германии

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington / Reproduction Number: LC-B2-783-17

3. Начальник Генерального штаба сербской армии генерал Радомир Путник

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-20356

4. Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц, командующий германским флотом

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-17983

5. Энвер-паша, военный министр Турции

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington / Reproduction Number: LC-USZ62-77293

6. Арест Гаврило Принципа в Сараеве. 28 июня 1914 г.

Everett Historical / shutterstock.com

7. Немецкие войска отправляются на фронт. Август 1914 г.

Everett Historical / shutterstock.com

8. Бельгийские войска во время немецкого вторжения держат оборону на реке Нете

Everett Historical / shutterstock.com

9. Немецкий военный парад на площади Шарля Роже в Брюсселе. 20 августа 1914 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-17237

10. Бельгийцы в голландском лагере для беженцев в Берген-оп-Зом

Everett Historical / shutterstock.com

11. Вустерский полк линейной пехоты идет в бой. 1914 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62-136096

12. 9-й Королевский уланский полк атакует немецкую артиллерийскую батарею во время «великого отступления» от Монса к Марне. 25 августа 1914 г.

Everett Historical / shutterstock.com

13. Индийские солдаты во Франции. Около 1914 г.

Everett Historical / shutterstock.com

14. Французские войска перед битвой на Марне получают снаряжение на железнодорожной станции. 6–12 сентября 1914 г.

Everett Historical / shutterstock.com

15. Наступление австрийских войск в Карпатах зимой 1914/15 г.

Everett Historical / shutterstock.com

16. Немецкие солдаты курят, читают и пишут в окопах. В глубине – несколько солдат в боевой готовности. 1914–1915 гг.

Everett Historical / shutterstock.com

17. Еврейские беженцы в России во время немецкого наступления

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ6-1784

18. Русские солдаты в траншее перед атакой

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-18694

19. Русские войска в ходе наступления на австрийские позиции в Карпатах вступают в Черновицы. Март 1915 г.

Everett Historical / shutterstock.com

20. Респиратор для британских солдат. 1915 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-19116

21. Русские военнопленные под Перемышлем

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-18270

22. Британский лайнер «Лузитания», 7 мая 1915 г. потопленный немецкой подводной лодкой U-88

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZC4-13287

23. Братья Гарднер, спасенные с «Лузитании». 25 мая 1915 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-19173

24. Дарданелльская операция: британские суда с лошадьми выгружаются на Галлипольском полуострове. 1915 г.

Everett Historical / shutterstock.com

25. Дарданелльская операция: британский лагерь в южной части Галлипольского полуострова. 1915 г.

Everett Historical / shutterstock.com

26. Дарданелльская операция: австралийский солдат выносит раненого товарища с поля боя. 1915 г.

Everett Historical / shutterstock.com

27. Дарданелльская операция: бочки с французским вином на базе на острове Лемнос. Французские и британские солдаты получали алкоголь, нередко прямо перед сражением. 1915 г.

Everett Historical / shutterstock.com

28. Спасшаяся от геноцида армянская семья. 1915–1919 гг.

Everett Historical / shutterstock.com

29. Сербские беженцы. Осень 1915 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-27573

30. Казнь Эдит Кэвелл 12 октября 1915 г. Французский плакат

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62-47128

31. Наступление на Верден: германский кронпринц Август Вильгельм Прусский (третий слева), в начале войны командующий 5-й армией. 1916 г.

Everett Historical / shutterstock.com

32. Немецкие артиллеристы под Верденом

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-17967

33. Итальянские войска продвигаются через Альпы на лыжах

Igor Golovniov / shutterstock.com

34. Битва на Сомме: британские солдаты под дождем устанавливают проволочные заграждения. Сентябрь 1916 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-24845

35. Битва на Сомме: раненым оказывают первую помощь на поле боя

Wellcome Images CC / Diomedia.ru

36. Похороны на госпитальном судне. 1916 г.

Wellcome Images CC / Diomedia.ru

37. Легкораненые на палубе госпитального судна. 1916 г.

Wellcome Images CC / Diomedia.ru

38. Турецкий офицер осматривает позицию. 1917 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-matpc-11605

39. Британские солдаты на марше в Месопотамии. 1917 г.

Library of Congress

40. Французы, неся большие потери, атакуют немецкие позиции. Шампань, 1917 г.

Everett Historical / shutterstock.com

41. Оставленная британскими войсками траншея. На заднем плане – наступающая немецкая кавалерия. 1915–1918 гг.

Everett Historical / shutterstock.com

42. Гинденбург, кайзер и Людендорф изучают карту

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-USZ62–42297

43. Мирная конференция в Брест-Литовске. 1918 г.

Library of Congress Prints and Photographs Division Washington, D.C. / Reproduction Number: LC-DIG-ggbain-26094

44. Немецкие и британские раненые в ожидании эвакуации под Бапомом во Франции. 22 марта 1918 г.

Wellcome Images CC / Diomedia.ru

45. Британские войска защищают железнодорожную линию в районе Мельвиля во время весеннего немецкого наступления на Ипрской дуге. 11 апреля 1918 г.

Everett Historical / shutterstock.com

46. Немцы во французском лагере для военнопленных. 1918 г.

Everett Historical / shutterstock.com

47. Развалины Авокура во Франции после наступления союзников на участке Мёз – Аргонский лес 26 сентября 1918 г. На фото видны палатки за американскими окопами. 6 октября 1918 г.

Everett Historical / shutterstock.com

48. Улыбающиеся британские солдаты входят в Лилль, который немцы удерживали четыре года. Октябрь 1918 г.

Everett Historical / shutterstock.com

49. Американский моряк, медсестра американского Красного Креста и два французских солдата празднуют подписание перемирия. Венсен, 11 ноября 1918 г.

Everett Historical / shutterstock.com

50. Генералу Анри Петену вручают маршальский жезл в присутствии командующих союзными войсками, среди которых Жоффр, Фош, Першинг, Хейг и другие. 19 ноября 1918 г.

Everett Historical / shutterstock.com

### Примечания

### 1

Античные гунны – племена монгольского происхождения, в IV и V вв. с берегов Каспийского моря совершавшие набеги на Европу, в конце под предводительством Аттилы. После завоевания Германии Аттила был остановлен на Марне (!) около городка Шалон объединенной армией римлян и готов, а готское племя тевтонов входит в число прародителей современных немцев. Авт. (Здесь и далее примечания с пометой Авт. принадлежат Мартину Гилберту, все прочие сделаны редактором.)

(обратно)

### 2

Здесь и далее, если не указано иначе, стихи приводятся в переводе Анны Курт.

(обратно)

### 3

Закон от 26 января 1907 г. установил для австрийского парламента, где имелось 515 мест, следующие национальные квоты: 241 немец, 97 чехов, 80 поляков, 34 русина, 23 словенца, 19 итальянцев, 13 хорватов, 5 румынов и 3 серба. В последовавших выборах чехи, поляки и русины сформировали левое крыло. В парламенте было и 5 депутатов-евреев (4 сиониста и 1 демократ). Основная партия левых, социал-демократы, состояла из 50 немцев, 23 чехов, 7 поляков, 5 итальянцев и 2 русинов. Авт.

(обратно)

### 4

Иммануил Гайсс, в 1961 г. мой коллега по колледжу Святого Антона в Оксфорде, в комментариях к изданным им документам, предшествовавшим войне, назвал замечание, сделанное адмиралом Мюллером после этой важной беседы, «еще одним источником, который по понятным причинам никак не мог войти в Die grosse Politik. (July 1914, p. 42, note 4.) Die grosse Politik der europdischen Kabinette 1871–1914 – 39-томное издание архива немецких документов, опубликованных в Берлине в 1922–1927 гг. Авт.

(обратно)

### 5

Один из моих оксфордских преподавателей, Карл Лейзер, в 1957 г. рассказал мне на семинаре, что Лейпциг, как и Потсдам, исторически был славянским городом. Название города происходит от славянского слова «липа», он был основан примерно за 1000 лет до н. э. славянскими племенами. Лейзер, уехавший из Германии в 1933 г. из-за начавшегося преследования евреев, был экспертом по тысячелетнему славяно-германскому противостоянию. Авт.

(обратно)

### 6

Кенвуд-хаус – архитектурно-парковый ансамбль в лондонском районе Хэмпстед, с 1754 г. резиденция Уильяма Мюррэя, 1-го графа Мэнсфилда. В 1925 г. Кенвуд-хаус приобрел лорд Айви из семейства пивоваров Гиннесов, который перевез в усадьбу собственное собрание картин, включая произведения Вермера и Рембрандта, а в 1927 г. передал ее в дар Великобритании. В 1909 г. усадьбу арендовал великий князь Михаил Михайлович с супругой Софией Николаевной (внучкой Пушкина).

(обратно)

### 7

Alan Palmer. The Twilight of the Habsburgs: The Life and Times of Emperor Francis Joseph. Weidenfeld and Nicolson, 1994. Алан Палмер был моим учителем истории: его увлеченность, о которой в то время свидетельствовал только пример его удачливых учеников, стала широко известна, когда было опубликовано более пятнадцати его работ. Авт.

(обратно)

### 8

К городу и миру, то есть публичное (лат.).

(обратно)

### 9

Alan Palmer. The Kaiser. Warlord of the Second Reich. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1978. P. 172. Авт.

(обратно)

### 10

Монитор (от англ. monitor – наблюдатель) – класс броненосных кораблей, преимущественно прибрежного или речного действия, для подавления береговых батарей и разрушения береговых объектов.

(обратно)

### 11

В честь основателя Советского Союза большевики переименовали Петроград в Ленинград. В 1991 г. городу вернули его первоначальное название – Санкт-Петербург. Авт.

(обратно)

### 12

Холтби Уинифред (1898–1935) – британская журналистка и романистка, автор романа «Южный округ» (South Riding).

(обратно)

### 13

Это довоенное, русское название. После 1919 г. город известен под своим польским названием «Ченстохова». В этом городе, католическом центре паломничества, мой прадед Дов (Давид) Фихтенцвейг был свидетелем немецкого вторжения. Двадцать пять лет спустя он, еврей, живший в независимой Польше, пал жертвой второго, более страшного вторжения немцев. Ему было тогда за восемьдесят. Авт.

(обратно)

### 14

В дальнейшем пережившие войну солдаты из армии Френча будут называть себя «старые презренные вояки». Их не раз видели в городах и деревнях Англии шагающими во главе парада в честь дня перемирия. Призыв кайзера «раздавить презренную маленькую армию генерала Френча» часто переводят более уничижительно: «презренную карликовую армию». Авт.

(обратно)

### 15

С 1919 г. Новый Торг (в Южной Польше). Авт.

(обратно)

### 16

Raymond Laurence Rimell. Zeppelin! A Battle for Air Supremacy in World War I. L.: Conway Maritime Press, 1984. P. 31. Авт.

(обратно)

### 17

Тан до окончания войны оставался в руках французов. Живописная горная дорога, уходящая на юго-запад от Тана, в 1918 г. получила название «дороги Жоффра» по имени начальника французского Генерального штаба (впоследствии главнокомандующего). Авт.

(обратно)

### 18

Фамилия немецкого генерала – Франсуа – может показаться странной, но не менее странным было французское название высшей немецкой награды за храбрость, ордена Pour le Mérite («За заслуги»). Орден учредил прусский король Фридрих Великий (1740–1786), который отдавал предпочтение французскому языку перед немецким (и переписывался по-французски с Вольтером). Он был племянником английского короля Георга I, который изъяснялся на родном немецком языке. Авт.

(обратно)

### 19

В 1944 г. в Растенбурге располагалась ставка Гитлера, где в июле на него было совершено покушение. Авт.

(обратно)

### 20

После войны здесь в честь победы установили памятник, но в 1940 г., после поражения Франции, его разрушили немцы. Французы восстановили памятник в 1950 г. Авт.

(обратно)

### 21

Майора Круциуса приговорили к двум годам тюремного заключения. Согласно Версальскому мирному договору, подписанному в 1920 г. (пункты 228, 229 и 230), в 1921 г. в Верховном суде Лейпцига состоялись сорок пять военных трибуналов, на которых в присутствии британских и французских наблюдателей рассматривались военные преступления. Авт.

(обратно)

### 22

В 1956 г. многие советские солдаты, прибывшие в Будапешт, чтобы подавить венгерское восстание, полагали, что Дунай – это Суэцкий канал, а они будут сражаться с британскими и французскими войсками, которые высадились в Порт-Саиде. Авт.

(обратно)

### 23

Ихэтуаньское, или боксерское, восстание в Китае (1899–1901) было подавлено альянсом восьми держав: России, США, Германии, Великобритании, Франции, Японии, Австро-Венгрии и Италии.

(обратно)

### 24

Смит-Дорриен уже сталкивался с большими потерями: в 1879 г. во время Англо-зулусской войны он был одним из сорока европейцев, оставшихся в живых после битвы при Исандлване, в 177 километрах к северо-западу от Дурбана. Всего в этой битве уцелело 800 человек. Авт.

(обратно)

### 25

Не прошло и четырех лет, как в воскресенье 10 ноября 1918 г. на окраинах Монса снова начался артиллерийский обстрел. На этот раз с немцами сражались канадские войска, бой продолжался всю ночь, а на рассвете того дня, когда было заключено перемирие, освободители вошли в Монс. На том же городском кладбище, где лежат британцы, погибшие в самом начале войны, похоронено и 57 канадцев, один из которых пал в бою в последний день боевых действий. Авт.

(обратно)

### 26

Это был сэр Арчибальд Вольф (англ. wolf – волк) Мюррей, позже известный как «баран» Мюррей. Авт.

(обратно)

### 27

Брат Кэрола Одри, преподобный Уилберт Вире Одри, после Второй мировой войны приобрел известность и состояние как создатель детской книги «Танк-паровоз Томаса» (Thomas the Tank Engin). Авт.

(обратно)

### 28

В 1940 г. Вейган, назначенный главнокомандующим, поддержал проведение мирных переговоров с Германией. Авт.

(обратно)

### 29

Bernhard Ash. The Lost Dictator. A Biographie of Field-Marshal Sir Henry Wilson. L.: Cassel, 1968. P. 159. Авт.

(обратно)

### 30

Война арманьяков и бургиньонов (1407–1435) – гражданская война во Франции между сторонниками орлеанской ветви династии Валуа во главе с графом Бернаром д’Арманьяком и приверженцами бургундской ветви той же династии.

(обратно)

### 31

Согласно правилам ведения боевых действий, Мура, как не военнослужащего и журналиста, освободили через нескольких дней; позднее он присоединился к британской армии и служил на Галлиполи и в Салониках. Во время Второй мировой войны он был советником по связям с общественностью при лорде Маунтбеттене в Юго-Восточной Азии (1944–1945). Авт.

(обратно)

### 32

Перевод Андрея Базилевского.

(обратно)

### 33

Оснас получил награду 5 сентября 1914 г. Репортаж появился в Yorkshire Herald от 18 октября 1914 г. и был перепечатан в № 18 йоркского журнала Gun Fire, A Journal of First 1918 War History под редакцией Э. Дж. Пикока, автора York in the Great War 1914–1918. Авт.

(обратно)

### 34

Всего на 16 000 меньше общего количества мобилизованных в Великобритании в 1918 г. Авт.

(обратно)

### 35

Alan Palmer. Who’s Who in Modern History. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1980. P. 234. Авт.

(обратно)

### 36

Уильямсон преподавал в Хайгетской школе в Северном Лондоне, где ранее учился сам. Его имя было среди других 113 имен на школьной памятной доске, увидев которую я впервые осознал масштаб человеческих потерь Первой мировой войны. Авт.

(обратно)

### 37

Рядовые Хайгейт и Уорд стали первыми из более чем трехсот британских солдат, расстрелянных во время Первой мировой войны за трусость или дезертирство. В 1988 г., после обнародования архивов военно-полевых судов, началась кампания с требованием посмертной реабилитации на том основании, что казненные страдали от контузий и других боевых травм. В 1993 г. британское правительство отклонило прошение о реабилитации. Авт.

(обратно)

### 38

На Берлин! (фр.)

(обратно)

### 39

«Да здравствуют англичане!» и «Да здравствует Томми Аткинс!» (фр.) Настоящий Томми Аткинс, который дал прозвище «томми» всем британским солдатам, был рядовым Королевских уэльских фузилеров, участвовавших в американской Войне за независимость. В 1819 г. герцог Веллингтон выбрал это имя в качестве примера для «Солдатской бухгалтерской книги». Авт.

(обратно)

### 40

Другая довоенная династическая связь, идущая через линии огня: бельгийская королева Елизавета была названа в честь любимой сестры ее отца, австрийской императрицы Елизаветы, убитой анархистом в конце XIX в. Авт.

(обратно)

### 41

Перевод Евгения Лукина.

(обратно)

### 42

Первый номер Popolo d’ltalia вышел 15 ноября 1914 г. Через полгода российское правительство обсуждало возможность предоставления Муссолини подобной финансовой поддержки для немедленного вовлечения Италии в войну. В октябре 1917 г., после итальянского поражения при Капоретто, британская разведка предоставила ему средства для борьбы с антивоенными настроениями в Италии. Авт.

(обратно)

### 43

В 1916 г. Марикс потерял ногу во время испытательного полета недалеко от Парижа. В 1939–1945 гг. он служил в береговом и транспортном командовании и вышел в отставку в звании вице-маршала авиации в 1945 г. Авт.

(обратно)

### 44

Alun Chalfont. Montgomery of Alamein. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1976. P. 62. Во время Второй мировой войны Монтгомери командовал 8-й армией в Северной Африке, одержав победу над Роммелем при Эль-Аламейне, а затем 21-й группой армий, от Нормандии до Люнебургской пустоши, где он принял капитуляцию всех немецких войск в Бельгии, Голландии и на северо-западе Германии. Авт.

(обратно)

### 45

Джек Джонсон был афроамериканцем, чемпионом мира по боксу в 1908–1915 гг. Оба британских прозвища произошли от черного дыма после взрыва этих 150-миллиметровых снарядов, падению которых предшествовал глубокий рев. Снаряд 77-миллиметровой полевой пушки прозвали визгуньей. Авт.

(обратно)

### 46

Anthony Farrar-Hockley. Death of an Army. L.: Arthur Barker, 1967. Р. 122. Авт.

(обратно)

### 47

Этим веществом был хлорсульфонат дианизидина. Авт.

(обратно)

### 48

Субедар – исторический чин в индийской армии.

(обратно)

### 49

Немцы не знали о гибели «Одэйшез» еще две недели, пока 14 ноября 1914 г. американская газета Philadelphia Public Ledger не опубликовала фотографию тонущего судна. Фотография была сделана пассажиром с борта океанского лайнера «Олимпик». Авт.

(обратно)

### 50

Rudyard Kipling. The Irish Guards in the Great War. L.: Macmillan, 1923. V. I. P. 38. Авт.

(обратно)

### 51

Успех Зорге заключался в том, что он предупредил Сталина о подготовке Германии к нападению на Советский Союз в июне 1941 г. Впоследствии он был схвачен и казнен японцами. Сам Сталин, сосланный в глухую сибирскую деревню, не принимал участия в Первой мировой войне. Авт.

(обратно)

### 52

Путешествуя в 1980 г. по Польше, я видел большую надпись «Немецкая культура», сделанную белой краской на развалинах одного из крематориев Аушвица. Авт.

(обратно)

### 53

Джеймс Каллаган (1912–2005), премьер-министр Великобритании в 1976–1979 гг., был последним из премьер-министров, заставших Первую мировую войну. Его предшественник Гарольд Вильсон (1916–1995) вспоминал, что его мать в ответ на назойливые просьбы говорила, что он получит то, что хочет, «когда кончится война». Авт.

(обратно)

### 54

В атаке принимали участие два британских эсминца. Одним командовал Э. Б. Каннингем, во время Второй мировой войны занимавший пост первого лорда Адмиралтейства (1943–1946), вторым – капитан Прентис, погибший в бою 28 апреля 1915 г. во время Дарданелльской операции. Авт.

(обратно)

### 55

John W. Wheeler-Bennett. Hindenburg. The Wooden Titan. L.: Macmillan, 1936. Р. 44. Авт.

(обратно)

### 56

Евреи представляли собой единственное национальное меньшинство, разбросанное по всем землям Габсбургов. Во время Первой мировой войны трое австро-венгерских фельдмаршалов и восемь генералов были евреями. Одного из них, фельдмаршала Иоганна Георга Франца Хьюго Фридлендера, немцы в 1943 г. депортировали из Вены сначала в Терезинское гетто, а в 1944 г. в Аушвиц, где он и погиб. Авт.

(обратно)

### 57

Оба этих человека сыграли решающую роль в создании еврейских национальных институтов в период британского мандата в Палестине. Бен-Гурион стал первым премьер-министром государства Израиль в 1948 г., Бен-Цви – вторым в 1952 г. Авт.

(обратно)

### 58

Позднее Рид прославился книгой «Десять дней, которые потрясли мир» (Ten Days That Shook the World (1919), отчетом очевидца об Октябрьской революции. Умер в 1920 г., похоронен в Москве на Красной площади. В 1994 г. его репортаж из Сербии был вновь опубликован под заголовком «Очерки 1915 г. – предсказание ужасов в современной Боснии» (Times, 26 марта 1994 г.). Авт.

(обратно)

### 59

Флеминг служил в звании майора в Королевском оксфордширском гусарском полку и с 1910 г. был членом парламента от партии консерваторов (Черчилль в то время был либералом). Он погиб на Западном фронте 20 мая 1917 г. Его сын Питер позднее стал выдающимся путешественником и писателем, а сын Ян прославился романами о Джеймсе Бонде; оба они, когда погиб их отец, были маленькими. Авт.

(обратно)

### 60

Факсимиле письма младшего лейтенанта Чатера в 1993 г. было выбрано в качестве иллюстрации для рождественской открытки Имперского военного музея в Лондоне. Авт.

(обратно)

### 61

Gun Fire, A Journal of First World War History, edited by A. J. Peacock. 1994. No. 28. P. 30. Авт.

(обратно)

### 62

John Buchan. The King’s Grace, 1910-1935. L.: Hodder and Stoughton, 1935. Р. 130. Бакен, который написал историю южноафриканских войск на Западном фронте, историю Шотландских королевских стрелков, 24-томную «Историю Нельсона», «Историю Великой войны», когда она еще шла, прославился своими романами и триллерами. Его брат Аластар умер в 1917 г. от ран, полученных в битве при Аррасе. Авт.

(обратно)

### 63

Alistair Horne. The Price of Glory, Verdun 1916. L.: Macmillan, 1962. Р. 328. Авт.

(обратно)

### 64

Сумма, переданная Ленину, составила 200–250 тысяч марок, что по курсу того времени соответствовало 50–62 тысячам долларов. Когда в 1923 г. большевики вернули долг, из-за инфляции марки он соответствовал менее чем одному доллару. Авт.

(обратно)

### 65

Дэвис и Пирс в 1913–1914 гг. входили в состав группы летных инструкторов Черчилля. В 1940 г. Пирс стал командующим бомбардировочной авиацией Королевских ВВС. Авт.

(обратно)

### 66

В 1914–1918 гг. из 300 активно использовавшихся немецких подводных лодок 199 погибло. Судьба более 15 из них до сих пор неизвестна. Считается, что они, как и 40 других, были уничтожены минами, но это не относится к подлодке U-31, которую нашли спустя полгода дрейфующей у Восточного побережья Великобритании. Экипаж погиб: вероятнее всего, ночью полгода назад он подвергся воздействию ядовитого газа. Подлодка в это время находилась под водой, но со временем топливные баки взорвались и плавучесть увеличилась настолько, что субмарина всплыла на поверхность. Авт.

(обратно)

### 67

В 1942 г., когда японские войска подошли к индийской границе, Ганди высказал иную точку зрения, дав старт движению «Вон из Индии!». Он был немедленно арестован. Авт.

(обратно)

### 68

Филиппс был убит в бою на Ипрской дуге 15 мая 1915 г. Авт.

(обратно)

### 69

Дарданеллы в тот день, как и в последующие годы, не были форсированы, и Италия на тот момент в войну на стороне союзников еще не вступила. Авт.

(обратно)

### 70

В 1945 г. на Постдамской конференции Сталин просил отдать Дедеагач России для доступа к Эгейскому морю. Авт.

(обратно)

### 71

Произношение, как и написание названия Перемышль (Пшемысль) были очень сложными для британских солдат, и для них придумали памятку: «A damp chemise’ll make you sneeze» – «От мокрой сорочки ты будешь чихать». Авт.

(обратно)

### 72

Иерусалим, Вифлием и Назарет, фактически Палестину. Черчилль предлагал передать Палестину Бельгии в качестве компенсации за те испытания, которые она перенесла во время оккупации, Сэмюэл желал, чтобы она принадлежала Великобритании и стала пристанищем для еврейского народа, а Китченер хотел сделать Хайфу британским портом и промежуточным пунктом транспортировки нефти, соединив трубопроводом Восточное Средиземноморье и нефтяные месторождения Северной Месопотамии (Мосул). Авт.

(обратно)

### 73

Перевод Валерии Теминой.

(обратно)

### 74

После войны Шойбнер-Рихтер стал одним из самых ранних последователей Адольфа Гитлера. 9 ноября 1923 г., во время Мюнхенского путча, он был убит, маршируя с его участниками. Авт.

(обратно)

### 75

Второй внук Гладстона, лейтенант У. Х. Гладстон, погиб в 1918 г. Авт.

(обратно)

### 76

В 1898 г. Китченер в битве при Омдурмане в Судане разгромил армию дервишей (с тех пор он стал известен как лорд Китченер Хартумский). Авт.

(обратно)

### 77

В книге Джеффри Мурхауса «Сердце преисподней» (Hell’s Foundations) одна из глав так и называется «Шесть Крестов перед завтраком» (Six VCs Before Breakfast). Авт.

(обратно)

### 78

В 1929 г. Гугенберг, тогда лидер Немецкой национальной народной партии, передал Гитлеру средства для кампании против Версальского договора. Позже он отдал ему голоса своей партии (около 3 млн), обеспечив нацистское большинство в рейхстаге вскоре после прихода Гитлера к власти. Гитлер сделал Гугенберга министром экономики и министром сельского хозяйства и продовольствия, но в 1934 г. ставший ненужным Гугенберг был отстранен от власти. Авт.

(обратно)

### 79

Перевод Евгения Лукина.

(обратно)

### 80

Во время Второй мировой войны нацистская пропаганда использовала «Канадскую Голгофу» как пример лживых рассказов британцев о немецких зверствах. Авт.

(обратно)

### 81

Всего при столкновении погибло 226 человек. Авт.

(обратно)

### 82

Британия предложил вознаграждение в 100 000 фунтов за поимку Херзинга, но он торпедировал британские корабли до 1918 г. После войны он выращивал картофель в Северной Германии, жил в Растеде, в 25 километрах от моря. Авт.

(обратно)

### 83

Алан Кларк, рассказывая эту историю в книге The Donkeys (р. 162, note 2), добавляет, что дерево вновь расцвело в 1920 г. Авт.

(обратно)

### 84

Остальные шесть фронтов – Восточный, Западный, Южный (Австро-сербский), Кавказский, Галлипольский и Месопотамский. Кроме того, бои, хоть и с перерывами, шли в Восточной Африке, Центральной Африке (Камерун), Юго-Западной Африке и Персии. Авт.

(обратно)

### 85

Robert Rhodes James. Gallipoli. L.: B. T. Batsford, 1965. Р. 214. Авт.

(обратно)

### 86

Barker A. J. The Neglected War, Mesopotamia I9I4–19I8. L.: Faber and Faber, 1967. P. 97. Авт.

(обратно)

### 87

Sir Frank Fox. The Royal lnniskilling Fusiliers in the World War. L.: Constable, 1928. P. 187. Авт.

(обратно)

### 88

В июле 1941 г., после того как Германия вновь нарушила границы государства, 800 заводов и фабрик были по приказу Сталина эвакуированы из западной части СССР на Урал, в Сибирь и Среднюю Азию, что позволило сохранить производственные мощности. Авт.

(обратно)

### 89

15 сентября 1915 г. Кемаль чудом избежал гибели, когда в штабную машину, в которой он ехал, угодил снаряд бомбардировщика Королевской военно-морской авиаслужбы. Похожий инцидент произошел в 1944 г., когда маршал Роммель, в то время командовавший германскими силами в Нормандии, был серьезно ранен при обстреле штабной машины пулеметчиками союзных войск. Авт.

(обратно)

### 90

26 лет спустя Девятый форт в Ковно стал местом массового уничтожения силами гестапо десятков тысяч евреев из Ковно и Западной Европы. Авт.

(обратно)

### 91

В августе 1915 г. в немецких лагерях насчитывалось 330 000 военнопленных из Англии, Франции и Бельгии. Авт.

(обратно)

### 92

Через шесть дней немецкий композитор и поэт Фриц Юргенс погиб во французском секторе Западного фронта, в Шампани. Авт.

(обратно)

### 93

22 ноября 1915 г. правительство США отклонило предложение Германии выплатить компенсацию в 1000 фунтов за каждого американского гражданина, погибшего на «Лузитании». Авт.

(обратно)

### 94

Официальные британские источники отмечают, что «бесчисленные проявления доблести и отваги, о которых начальство никогда не узнало, канули в Лету. Но памятью об этих героях, известных и неизвестных, пожертвовавших в те дни жизнью, осталась история рядового Поттса…» Aspinall-Oglander. Military Operations, Gallipoli. L.: William Heinemann, 1932. V. II. P. 354, note 1. Авт.

(обратно)

### 95

Aspinall-Oglander. Military Operations. Gallipoli. L.: William Heinemann, 1932. V. II. P. 368. Авт.

(обратно)

### 96

Его родители подарили Мемориальной библиотеке Уайденера в Гарварде «зал Фарнсуорта» и обеспечили его книгами, картинами и мебелью, чтобы люди «неспешно читали обычные книги, которые любил Генри Фарнсуорт». Авт.

(обратно)

### 97

То есть наложили турникет – кровоостанавливающий жгут. Авт.

(обратно)

### 98

Королевский Хайлендский полк.

(обратно)

### 99

Через два дня, когда был опубликован список погибших на Галлиполи, в который включили и погибших австралийцев, он составил пять колонок. Авт.

(обратно)

### 100

«Что впоследствии сказалось на неразборчивости его почерка и вялом рукопожатии, над чем время от времени подшучивали». Alistair Horne. Macmillan, 1894–1956. L.: Macmillan, 1988. Vol. I. P. 38. Авт.

(обратно)

### 101

Один из пятерых сыновей Роберта Грейвза во Вторую мировую войну погиб в Бирме. Авт.

(обратно)

### 102

Среди ирландских гвардейцев, погибших 27 сентября 1915 г. при Лосе, были младший сержант Джордж Льюис, младшие капралы Майкл Догерти, Уильям Хатчинсон, Хорас Лоусон, Питер О’Рурк и двадцать два рядовых: Майкл Кэхилл, Майкл Дойл, Джеймс Грин, Джон Гилфоули, Томас Джоли, Джон Хиггинс, Джон Макинтош, Хорас Киган, Чарльз Льюис, Александр Морроу, Джон В. Мюррей, Патрик Мюррей, Джон Маккаллум, Джеймс Макленнан, Патрик Макхью, Джеймс Макмэхон, Патрик Нифсон, Джеймс Роджерс, Уильям Г. Шервуд, Юджин Салливан, Майкл Саттон и Ричард Табсли. Такие списки можно составить на каждый день войны для каждого из фронтов и умножить на двести для каждого дня. Авт.

(обратно)

### 103

Мазер-банка – мелкая песчаная коса на северо-восточном побережье острова Уайт. В Королевском ВМФ там ставили на якорь списанные корабли, ждущие утилизации.

(обратно)

### 104

Фосген (хлорокись углерода) был открыт Джоном Дэви в 1811 г. Это бесцветный тяжелый газ, очень ядовитый. В настоящее время он используется для изготовления полиуретановых пластмасс и некоторых инсектицидов. Авт.

(обратно)

### 105

Другие основные фронты того времени – Западный и Восточный, фронты на Галлипольском полуострове и в Месопотамии, Кавказский, Сербский (где до 23 октября, когда началось сербское отступление в Албанию, шли тяжелые бои под Крагуевацем), Итало-Австрийский и Салоникский. Периодически сражения происходили также в Восточной Африке, Центральной Африке (Камерун) и Персии. В Египте 100 000 солдат Британии и доминионов находились в ожидании вероятного нападения на Суэцкий канал турок под немецким командованием. Авт.

(обратно)

### 106

Бои шли на главной дороге Доломитовых Альп от Больцано до Кортины. Сейчас это район лыжных курортов. Путеводитель Бедекера 1930 г. по Северной Италии отмечал, что Коль-ди-Лана «известен кровопролитными боями, проходившими здесь во время войны». Современные путеводители об этом факте умалчивают. Авт.

(обратно)

### 107

В 15 километрах к юго-востоку от Ла-Куртины и Массижа находилось селение Вальми, где в 1792 г. войска Французской республики нанесли поражение прусской армии. Генерал Келлерман, победитель при Вальми, при Наполеоне командовал французскими войсками на Рейне. Авт.

(обратно)

### 108

Железнодорожная связь между Германией и Турцией (Берлином и Константинополем) официально была восстановлена 15 января 1916 г. Через три дня в оккупированный сербский город Ниш из Берлина прибыл кайзер Германии, присвоивший королю Болгарии Фердинанду (прибывшему из Софии) звание фельдмаршала немецкой армии. Авт.

(обратно)

### 109

Randal Gray and Christopher Argyle (editors). Chronicle of the First World War. 1914–1916. V. I. Oxford: Facts on File, 1990. Из Дюнкерка было эвакуировано 335 490 человек, в том числе 224 318 англичан и 111 172 французов. Авт.

(обратно)

### 110

С 1940 по 1945 г. Эттли был членом Военного кабинета Черчилля и заместителем премьер-министра. В 1945 г. он стал премьер-министром третьего лейбористского правительства Британии. Авт.

(обратно)

### 111

Anita Engel. The Nili Spies. Jerusalem, Phoenix, 1989. P. 62. Авт.

(обратно)

### 112

Из 66 мальчиков, в 1909 г. поступивших в школу-пансион в Аппингеме вместе с Лейтоном, семнадцать погибли или скончались от ран, полученных в Первую мировую. Один из них, Фрэнк Ходжкинсон, на протяжении всей войны был гражданским заключенным в лагере Рулебен; другой, Брайан Хоррокс, во Вторую мировую стал выдающимся генералом. Он сражался с Роммелем в Северной Африке и командовал 30-м армейским корпусом во время высадки в Нормандии. Авт.

(обратно)

### 113

Lyn Macdonald. 1915, The Death of Innocence. L.: Hodder and Stoughton, 1993. P. 592. Источники, которые использовала Лин Макдональд в работе над книгами о Первой мировой войне, – предмет зависти многих историков, включая автора этой книги. Авт.

(обратно)

### 114

Среди них 4272 британца, 254 канадца, 65 австралийцев, 23 новозеландца, шесть южноафриканцев, пять индусов, три ньюфаундлендца и один уроженец Вест-Индии. Кроме того, на кладбище Нью-Айриш-Фарм захоронено 12 неопознанных солдат, 6 китайских рабочих и один немецкий солдат. Авт.

(обратно)

### 115

Из 1223 выпускников и сотрудников Нового колледжа, которые сражались на фронтах Первой мировой войны, 217 человек пали в бою. Кроме того, погибли 38 школьников, которые поступили в колледж, но ушли на фронт добровольцами прямо со школьной скамьи. Авт.

(обратно)

### 116

Alistair Horne. The Price of Glory. Verdun 1916. L.: Macmillan, 1962. P. 36. Авт.

(обратно)

### 117

A. J. Barker. The Neglected War, Mesopotamia 1914–1918. L.: Faber & Faber, 1967. Р. 218. Авт.

(обратно)

### 118

К концу мая 1916 г. от немецких воздушных налетов погибли 550 британских мирных жителей. Авт.

(обратно)

### 119

John Laffin. Brassey’s Battles, 3500 Years of Conflict. Campaigns and Wars from A-Z. L.: Brassey’s Defence Publishers, 1986. Авт.

(обратно)

### 120

Alistair Horne. The Price of Glory. Verdun 1916. L.: Macmillan, 1962. P. 158. Авт.

(обратно)

### 121

Alistair Horne. The Price of Glory. P. 148. Аннамиты – жители прибрежных районов Индокитая (нынешнего Вьетнама), с 1884 г. являвшегося протекторатом Франции. Авт.

(обратно)

### 122

С 26 мая по 10 июня 1942 г. войска Свободной Франции удерживали крепость Бир-Хаким против наступления немецкой пехоты, танков и авиации. В память об этом одна из станций парижского метро носит название «Бир-Хаким». Авт.

(обратно)

### 123

Перевод Анны Курт и Льва Васильца.

(обратно)

### 124

Союзная Армия Востока – многонациональные вооруженные силы на Салоникском фронте. В 1916 г. ими командовал генерал М. Саррайль.

(обратно)

### 125

В 1911 г. Кейсмент был удостоен титула рыцаря за деятельность на посту генерального консула в Южной Америке, где расследовал злоупотребления в отношении индейцев. 19 июня 1916 г. его приговорили к смертной казни, а на следующий день лишили рыцарского звания. 3 августа 1916 г. он был повешен в лондонской тюрьме Пентонвиль. Авт.

(обратно)

### 126

Robert Kee. The Green Flag. L., 1972. V. II. P. 253. Авт.

(обратно)

### 127

До конца Первой мировой войны де Валера оставался в заключении, во время Второй мировой на посту премьер-министра республики Эйре (Ирландии) поддерживал нейтралитет своей страны, а в апреле 1945 г. выразил послу Германии в Дублине свои соболезнования в связи со смертью Гитлера. Авт.

(обратно)

### 128

В 1781 г. в Йорктауне под Вашингтоном около 7000 человек под командованием Корнуоллиса сдались американским войскам, сражавшимся за независимость от Великобритании. Авт.

(обратно)

### 129

В 1937 г. Тикрит стал местом рождения, а позднее и центром власти Саддама Хусейна, с которым в 1991 г. воевали американские и британские войска. Авт.

(обратно)

### 130

На Аррасском мемориале также перечислены все пропавшие без вести солдаты и офицеры Королевского летного корпуса и Королевских ВВС, подбитые на Западном фронте. Авт.

(обратно)

### 131

Norman Stone. The Eastern Front. L.: Hodder and Stoughton, 1975. P. 247. Авт.

(обратно)

### 132

Вскоре после войны были обнаружены острия их штыков, торчавшие из земли. Этот окоп стал французским национальным памятником. Авт.

(обратно)

### 133

Другими фронтами были Западный и Восточный, Кавказский (также известный как Армянский фронт), Персидский (российские войска на границе Центральной Месопотамии), Южный Месопотамский, Салоникский, Итальянский, Восточно-Африканский (где бельгийские войска только что вторглись в область Урунди Германской Восточной Африки, а полиция Северной Родезии заняла восточноафриканский приграничный город Бисмаркбург) и Синайский, где турки возобновили атаки на полуостров, удерживаемый британцами, и заняли Эль-Ариш. Авт.

(обратно)

### 134

Форстер был убит под Верденом в конце 1916 г. Авт.

(обратно)

### 135

То есть 241 смерть в день в 1915 г. и 331 смерть в день в 1916 г. В 1917 г. это число возросло до 712 в день (259 000 в год), а в 1918 г. – до 802 в день (293 760 в год): общее число погибших гражданских лиц составило 762 106 человек. Человеческие потери среди гражданских лиц в Германии в результате бомбардировок союзников во Второй мировой войне были почти такими же (приблизительно 800 000). Авт.

(обратно)

### 136

Peter H. Liddle. The 1916 Battle of the Somme, A Reappraisal. L.: Leo Cooper, 1992. P. 39. Авт.

(обратно)

### 137

Rev. E. C. Crosse. The Defeat of Austria as seen by the 7th Division. L., 1919. P. 35. Авт.

(обратно)

### 138

Джордж Ли Мэллори пережил войну. Он пропал в 1924 г. при восхождении на Эверест. Его брат Траффорд в Первую мировую войну был летчиком, а во Вторую мировую – главнокомандующим Военно-воздушными силами (включая истребительную авиационную группу). Он погиб в авиакатастрофе в 1944 г. Авт.

(обратно)

### 139

Graham Maddocks. Liverpool Pals. L.: Leo Cooper, 1991. P. 116. Авт.

(обратно)

### 140

Татары – тюркоязычный народ, исповедующий ислам, жили в Крыму и в Поволжье. Во время Второй мировой войны по приказу Сталина были депортированы в Среднюю Азию. Авт.

(обратно)

### 141

В 1920–1926 гг. Сект был начальником штаба армии Германии, заложил основы реконструкции немецкой армии. Авт.

(обратно)

### 142

Основные языки, на которых говорили в Габсбургской империи (официально признанные уставом Австро-Венгерской армии), – немецкий, венгерский, чешский, словацкий, словенский, хорватский, сербский, русинский, итальянский, польский и румынский. Были и другие языки, на которых говорили небольшие этнические группы: украинский, два вида албанского, идиш (немецкие евреи), ладино (испанские евреи), греческий, турецкий, цыганский, валашский и армянский. Кроме того, на Восточном фронте можно было услышать еще и литовскую, латвийскую, эстонскую и финскую речь союзных войск, не входивших в Австро-Венгерскую армию. Авт.

(обратно)

### 143

После битвы 44-летний Бадольо стал генерал-майором. В 1936 г. в чине маршала он возглавил сухопутные войска Италии во Второй Итало-эфиопской войне. В сентябре 1943 г. он сформировал антифашистское правительство и провел мирные переговоры с союзниками. В апреле 1944 г. правительство Бадольо объявило войну Германии. Авт.

(обратно)

### 144

Внучка рядового Фарра Джанет Бут надеялась, что законопроект Эндрю Макинли, выдвинутый в палате общин 19 октября 1993 г. от имени всех казненных за трусость и дезертирство в Первой мировой войне, послужит основанием для посмертного помилования, но билль не получил одобрения. Авт.

(обратно)

### 145

Формально Робинсон сбил не «цеппелин», а SL-11 («Шютте-Ланц»), аналогичный «цеппелину», но разработанный и изготовленный другим производителем. Авт.

(обратно)

### 146

Моя мать, которой тогда было пять лет, рассказывала, как она с мамой и двумя сестрами уезжала на метро из Восточного Лондона, спасаясь от бомбардировки. Причем дом в Уайтчепеле, в котором жила ее мама, пострадал от бомбардировки лишь в 1940 г. Авт.

(обратно)

### 147

Эта новость была перепечатана в сатирической газете Карлом Краусом, противником войны из Вены. Он придумал для нее заголовок «С часами в руке»: «Нападения немецких подводных лодок в Северном и Средиземном море унесли жизни двадцати двух британцев». Авт.

(обратно)

### 148

Болл пал в бою 7 мая 1917 г. Он был посмертно награжден Крестом Виктории за мужество, проявленное в последние одиннадцать дней жизни. Авт.

(обратно)

### 149

К самому концу октября 1916 г. Россия потеряла 4,67 млн убитыми и ранеными, более 1 млн считались без вести пропавшими, 2,078 млн попали в плен. Авт.

(обратно)

### 150

McGuinness Brian. Wittgenstein, A Life. L.: Duckworth, 1988. P. 248. Авт.

(обратно)

### 151

В 1941 г. Жуков стал начальником Генерального штаба. Самый успешный советский военачальник Второй мировой войны, он в 1942 г. руководил контрнаступлением под Сталинградом, а в 1945 г. взял Берлин, после чего немцы объявили о капитуляции. В 1955–1957 гг. – министр обороны СССР. Авт.

(обратно)

### 152

Мастерман выступал с лекциями с июля 1915-го до 3 августа 1918 г., когда он не пришел на лекцию; оказалось, что он сбежал, но был пойман через два дня. Авт.

(обратно)

### 153

В 1918 г. Гай Чапман был награжден Военным крестом. Позже он стал выдающимся специалистом по истории Франции, а вслед за этим и профессором новой истории Лидского университета (1945–1953). Эта цитата, как и слова майора Монтегю и следующая за ними запись из истории дивизии взяты из книги The 1916 Battle of the Somme, A Reappraisal Питера Лиддела, другого историка из Лидса, основателя и хранителя «Коллекции Лиддела» в Лидском университете. Он проделал огромную работу, собирая письма, записки и письменные свидетельства солдат; все специалисты по истории Первой мировой войны перед ним в долгу. Авт.

(обратно)

### 154

Включая 125 517 австралийцев и новозеландцев (АНЗАК) и 104 538 канадцев. Авт.

(обратно)

### 155

В ноябре имела место еще одна знаменательная смерть. Через три дня после Франца Иосифа скончался сэр Хирам Максим, изобретатель пулемета (1889). Он умер в Лондоне в возрасте 76 лет. Авт.

(обратно)

### 156

Невилл Чемберлен был премьер-министром Британии в 1937–1940 гг. Авт.

(обратно)

### 157

Перевод Михаила Зенкевича.

(обратно)

### 158

Около 420 000 долларов (280 000 фунтов) в ценах 1994 г. Авт.

(обратно)

### 159

Barker A. J. The Neglected War, Mesopotamia 1914–1918. L.: Faber & Faber, 1967. P. 377. Авт.

(обратно)

### 160

Без вести пропавший (фр.).

(обратно)

### 161

В России в то время действовал другой календарь, и революцию марта 1917 г. русские называют Февральской революцией. Я привожу даты так, как это было принято за пределами России (и в России после того, как в конце 1917 г. календарь изменился). Авт.

(обратно)

### 162

Первый представитель династии Романовых, царь Михаил, взошел на трон в 1613 г. Первым царем Всея Руси был Иван Грозный (из рода Рюриковичей): он объявил себя царем в 1547 г. Авт.

(обратно)

### 163

Dominic Hibberd. Wilfred Owen. The Last Year. L.: Constable, 1992. P. 10. Авт.

(обратно)

### 164

Перевод Евгения Лукина.

(обратно)

### 165

Речь шла о монархах Бельгии, Сербии, Румынии, Черногории и Албании: все они были свергнуты в результате успешных боевых действий Центральных держав. Авт.

(обратно)

### 166

С 1940 по 1945 г. Брук занимал в британской армии самую высокую должность начальника Имперского Генерального штаба. Авт.

(обратно)

### 167

Перевод Евгения Лукина.

(обратно)

### 168

В индивидуальных могилах захоронены 152 канадца, 60 южноафриканцев, 28 немцев, 23 новозеландца, 9 индийцев, 6 выходцев из Британской Вест-Индии, один ньюфаундлендец, один француз, один русский и один «неизвестный». Авт.

(обратно)

### 169

С 1938 по 1940 г. Вильмен был начальником штаба французских военно-воздушных сил. В 1943 г. он стал командующим бомбардировочной авиацией Свободной Франции в Северной Африке. Авт.

(обратно)

### 170

Если говорить только о крупных кладбищах, то 521 британец и 155 канадцев похоронено в Лёвене, 129 канадцев и 8 британцев – в Живанши-ан-Гоэль, 531 канадец и 215 британцев в Нёвиль-Сен-Ваасте, 590 канадцев и 90 британцев в Ла-Шодьере, 245 канадцев и 50 британцев в Телю, 504 британца и 92 канадца в Рокленкуре и 97 британцев, почти все из которых шотландцы, в Сен-Лоран-Бланжи. Все они погибли 9 апреля 1917 г. Авт.

(обратно)

### 171

Randal Gray. Chronicle of the First World War, volume II, 1917–1921. Oxford, 1991. P. 38. Все изучающие Первую мировую войну в долгу перед Рэнделом Греем и его коллегой Кристофером Арджайлом за описание войны во всех ее аспектах. Авт.

(обратно)

### 172

John W. Wheeler-Bennett. Brest-Litovsk, The Forgotten Peace, March 1918. L.: Macmillan, 1938. P. 45. Авт.

(обратно)

### 173

На самом деле это самые большие месячные потери кораблей как за Первую, так и за Вторую мировую войну. В следующем месяце (май 1917 г.) немцами было потоплено 285 кораблей союзников и нейтральных стран общим водоизмещением 589 603 тонны, а в июне 1917 г. – 286 кораблей общим водоизмещением 674 458 тонн. Авт.

(обратно)

### 174

Спустя шесть недель австрийская подводная лодка у берегов Крита торпедировала японский эсминец «Сакаки». Погибло 68 японских моряков. Авт.

(обратно)

### 175

Alan Palmer. The Gardeners of Salonika. L.: André Deutsch, 1965. P. 125. Авт.

(обратно)

### 176

Генерал Кадорна написал королеве: «Если хотите увидеть Триест, купите художественную открытку». Авт.

(обратно)

### 177

Это произошло в городах Суассон, Виллер-Котре, Фер-ан-Тарденуа и Кёвр. Авт.

(обратно)

### 178

Corelli Barnett. The Swordbearers, Studies in Supreme Command in the First World War. L.: Eyre and Spottiswoode, 1963. P. 236. Авт.

(обратно)

### 179

John Keegan. An army downs tools // The Times Literary Supplement. 13 May 1994. Авт.

(обратно)

### 180

Геринг вступил в нацистскую партию в 1922 г. С 1935 по 1945 г. был главнокомандующим военно-воздушными силами Германии. На Нюрнбергском процессе 1946 г. приговорен к смерти через повешение, но накануне казни покончил жизнь самоубийством. Авт.

(обратно)

### 181

Ричард III. Перевод Михаила Лозинского.

(обратно)

### 182

Alan Palmer. The East End, Four Centuries of London Life. L.: J. Murray, 1989. P. 119. Авт.

(обратно)

### 183

Позже – лорд Грейд, президент телекорпорации ATV с 1977 по 1982 г. (1906–1998) и лорд Дельфонт, крупный театральный импресарио и президент фонда Entertainment Artistes’ benevolent Fund (1909–1994). Третий брат, Лесли, впоследствии глава театрального агентства Grade Organization, родился годом раньше, в 1916 г. Авт.

(обратно)

### 184

Да, мой генерал, мы очень довольны (фр.).

(обратно)

### 185

Donald Smythe. Pershing, General of the Armies. Bloomington: Indiana University Press, 1986. P. 30. Авт.

(обратно)

### 186

Эту реплику часто ошибочно приписывают Першингу, который также присутствовал и выступал с речью. Лафайет, один из авторов Декларации прав человека и гражданина, созданной во время Французской революции, воевал против британцев в ходе американской Войны за независимость. Он умер в 1834 г. Авт.

(обратно)

### 187

В 1917 г. эти суммы были эквивалентны 5 млн фунтов (8 млн долларов), 13 млн фунтов (20 млн долларов) и 432 000 фунтов (648 000 долларов). Авт.

(обратно)

### 188

Сэр Альфред Монд, впоследствии 1-й барон Мелчет, член парламента от Либеральной партии с 1906 по 1928 г. (и министр здравоохранения в 1921–1922 гг.), был вторым сыном Людвига Монда, чей отец, Мейер Монд, родился в Цигенхайне близ Касселя в 1811 г. Людвиг Монд был женат на кузине Фриде, наследнице еврейского банкира из Кёльна. Авт.

(обратно)

### 189

В апреле 1918 г. во Владивостоке Флоренс Фармборо поднялась на борт парохода «Шеридан», и одной из первых, кого она там встретила, была Мария Бочкарева. «Она ускользнула от шпионской сети красногвардейцев и благополучно отправлялась в Соединенные Штаты» (Nurse at the Russian Front. Р. 408). Авт.

(обратно)

### 190

В сентябре 1939 г., когда немцы захватили польский город Лодзь, он был переименован в Литцманштадт в честь генерала Литцмана. Гетто, созданное здесь в 1940 г., стало местом кошмарных мучений и гибели от сознательно организованного голода многих тысяч евреев (5000 с января по июнь 1941 г. и десятков тысяч после). Авт.

(обратно)

### 191

В ценах 1994 г. эта сумма составляет приблизительно 13 млн долларов, или 9 млн фунтов. Авт.

(обратно)

### 192

Во Второй пунической войне (218–201 до н. э.) римлян против финикийского (пунического) города Карфаген карфагеняне, уже уступившие Риму Сицилию в Первой пунической войне (264–241 до н. э.), были вынуждены отказаться от всех своих заморских владений и превратились в зависимого, обязанного платить дань союзника. Третья пуническая война (149–146 до н. э.) закончилась взятием и полным разрушением Карфагена. Авт.

(обратно)

### 193

В Польше между двумя мировыми войнами – Галич и Станиславов. Ныне в Украине (Станиславов в 1962 г. переименован в Ивано-Франковск). Авт.

(обратно)

### 194

«Сладка и прекрасна за родину смерть» (Гораций. Оды, III, 2, 13). Перевод Михаила Зенкевича.

(обратно)

### 195

Только три человека за всю историю награды удостоены Креста Виктории дважды (Крест Виктории и планка к нему): подполковник медицинской службы Артур Мартин-Лик (первый раз во время Англо-бурской войны, второй – в 1914 г.), капитан Ноэль Чавесс (оба раза в Первую мировую войну) и капитан Чарльз Апхэм из вооруженных сил Новой Зеландии (оба раза во Вторую мировую войну, сначала за Крит, а потом – за боевые действия при Эль-Аламейне). Чавесс и Апхэм были дальними родственниками по браку. Авт.

(обратно)

### 196

Историк флота Дэвид Вудвард вспоминал, как в 1958 г. на встрече с западногерманскими офицерами, действующими и бывшими, выступавший, старший армейский офицер, привел их в замешательство, «сказав, что предпочитает Рейхпитша и Кобиса двум гитлеровским адмиралам, Редеру и Деницу, осужденным как военные преступники». David Woodward. The Collapse of Power, Arthur Barker. L., 1973. P. 12. Авт.

(обратно)

### 197

Norman Stone. The Eastern Front. L.: Holder and Stoughton, 1957. P. 272. Авт.

(обратно)

### 198

Дауэс позже стал автором так называемого «плана Дауэса», связывавшего порядок репарационных выплат Германии с иностранными займами, чтобы помочь восстановлению немецкой экономики. В 1925–1929 гг. был вице-президентом США, с 1929 по 1932 г. – послом США в Лондоне. Авт.

(обратно)

### 199

Этот историк – Грэм Мэддокс (Graham Maddocks), автор Liverpool Pals (L.: Leo Cooper, 1999. Р. 166–168). Подробности казни Смита опубликовали Джулиан Путковски (Julian Putkowski) и Джулиан Сайкс (Julian Sykes) в книге Shot at Dawn (1989). Авт.

(обратно)

### 200

Джордж Маршалл служил начальником штаба американской армии во Вторую мировую войну, с 1947 по 1949 г. был государственным секретарем США, создал План Маршалла для послевоенного восстановления Европы. Авт.

(обратно)

### 201

Этим кавалеристом был капитан Джордж Паттон, впоследствии активнейший сторонник мобильной танковой войны. Во Вторую мировую войну был одним из ведущих генералов американского штаба, принимал активное участие в боевых действиях в Северной Африке, на Сицилии и в Северной Европе в 1943–1945 гг., заслужив прозвище «Наши кровь и кишки». Авт.

(обратно)

### 202

«Камеронец» – солдат шотландского Камероновского полка, формировавшегося из последователей шотландского проповедника Р. Камерона.

(обратно)

### 203

На Сомме число убитых и раненых составило 419 654 человека, хотя в официальной британской истории сказано: «Подсчитать точное количество потерь не представлялось возможным». Авт.

(обратно)

### 204

Мартин Нимёллер позже станет пастором в берлинском приходе Далем и мужественным противником нацизма. В 1937 г. он был арестован, отправлен в Заксенхаузен, а потом в концлагерь Дахау. Он умер в 1984 г. в возрасте 92 лет. Авт.

(обратно)

### 205

Когда я писал эту главу, в США разразился шпионский скандал, в связи с которым одна из ведущих британских газет опубликовала фотографию Маты Хари с подписью: «Пример для подражания из времен Первой мировой войны…» (Times, 24 февраля 1994 г.) Авт.

(обратно)

### 206

Corelli Barnett. The Swordbearers. L., 1964. Авт.

(обратно)

### 207

При Ататюрке Исмет стал начальником Генерального штаба в войне против Греции (1919–1922), получив прозвище Инёню после битвы при одноименной анатолийской деревне. Впоследствии был премьер-министром (1923–1937) и президентом Турции после смерти Ататюрка (1938–1950). С 1960 по 1965 г. еще раз занимал должность премьер-министра. Умер в 1973 г. в возрасте 89 лет. Авт.

(обратно)

### 208

A. J. Peacock. A Second Alternative Guide to the Western Front. York: Gun Fire. P. 13. Авт.

(обратно)

### 209

В ноябре 1963 г. я проезжал через Лонгароне. Месяц назад деревня была почти полностью уничтожена из-за прорыва плотины Вайонт, расположенной выше по течению. Эта плотина была третьим в мире по высоте бетонным сооружением. В Лонгароне и пяти деревнях ниже по течению погибло 1809 человек, в том числе 430 школьников. Авт.

(обратно)

### 210

Призыв начался 13 октября 1917 г. Данные об освобожденных от службы опубликовали 10 ноября. Большинство прошений об освобождении было удовлетворено. На 1 января 1918 г. статистика была следующая: 404 395 солдат были призваны, 380 510 подали прошение об освобождении. Авт.

(обратно)

### 211

Это произошло впервые за три года и три месяца войны. Во Вторую мировую войну победные церковные колокола (которые изначально звонили, предупреждая о воздушных налетах) впервые зазвонили в ноябре 1942 г. после сражения при Эль-Аламейне – через три года и два месяца после начала войны. Авт.

(обратно)

### 212

George A. B. Dewar. Sir Douglas Haig’s Command. L.: Constable, 1922. V. I. P. 412. Авт.

(обратно)

### 213

Число погибших британских моряков в ноябре составило 376 человек. Авт.

(обратно)

### 214

Гранд-Флит (от англ. Grand Fleet) – «великий флот», созданный в 1914 г. объединением британского Атлантического флота и Флота обороны империи (Home Fleet).

(обратно)

### 215

Купол Скалы – исламское святилище над камнем основания на Храмовой горе в Иерусалиме, рядом с древнейшей в мире мечетью Аль-Акса.

(обратно)

### 216

После поражения Турции Энвер-паша повел жалкую армию в Центральную Азию, пытаясь агитировать за идеи туранизма. В 1922 г. он был убит в Туркестане в ходе стычки с большевиками, уже установившими свое правление в регионе (который составлял часть Советского Союза вплоть до его распада в 1991 г.). Авт.

(обратно)

### 217

Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение! (Лк. 2: 14).

(обратно)

### 218

Дуглас Макартур впоследствии был главнокомандующим американскими и филиппинскими войсками на Дальнем Востоке (1941) и главнокомандующим объединенными силами союзников в юго-восточной части Тихоокеанского театра военных действий (1942–1945). 2 сентября 1945 г. он принимал капитуляцию Японии, после чего стал командующим оккупационными войсками союзников (1945–1951). В 1950–1951 гг. командовал войсками ООН в Корее. Авт.

(обратно)

### 219

«Мой соотечественник Иисус Христос». В сентябре 1917 г. Ромен Роллан записал в дневнике: «Следует заметить, что Эйнштейн еврей, чем объясняется его интернационализм и язвительность критики». Авт.

(обратно)

### 220

Это было требование турецкой делегации в Брест-Литовске, которую возглавлял Талаат-паша, до войны – один из лидеров движения младотурок. После войны бежал в Германию, в 1921 г. убит в Берлине армянским националистом. Авт.

(обратно)

### 221

Скшиньский, начавший дипломатическую службу в Австро-Венгрии в 1906 г., три раза был министром иностранных дел Польши в межвоенный период и премьер-министром Польши с ноября 1925 до марта 1926 г. Авт.

(обратно)

### 222

Рок, судьба (араб.).

(обратно)

### 223

Слава Красного Барона отражена не только в истории, но и в языке. 11 января 1994 г. газета Times сообщила о планах правительства прекратить разработку метеорологического исследовательского самолета под названием «Снупи» для военно-воздушных сил Великобритании. Публикация появилась под заголовком: «Снупи» Королевских ВВС может встретить своего Красного Барона». Авт.

(обратно)

### 224

День святого Георгия, небесного покровителя Англии, – английский национальный праздник.

(обратно)

### 225

Имеется в виду библейская история об исцелении Иисусом бесноватого: он переселил нечистых духов, мучивших несчастного, в свиней. И «все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде» (Мф. 8: 32).

(обратно)

### 226

Спустя двадцать пять лет нацисты согнали в Терезиенштадт 140 000 немецких, австрийских и чешских евреев. 33 000 из них умерли от голода и болезней, 88 000 депортированы в Аушвиц и другие лагеря смерти, где были уничтожены. В 1942 г. в лагерь в Терезиенштадте попал и доктор Левит. В 1944 г. он был депортирован в Аушвиц, где и погиб. Доктор Левит в межвоенный период был профессором военно-полевой хирургии. Он был христианином во втором поколении, но это не помогло ему избежать нацистского определения расового вопроса. Авт.

(обратно)

### 227

У входа в камеру, где содержался Гаврило Принцип и где по сей день сохранились его кандалы, которые демонстрируют посетителям, югославское правительство после Второй мировой войны поместило памятную табличку. Авт.

(обратно)

### 228

Генерал Гренер стал впоследствии военным министром, а затем министром внутренних дел Веймарской республики. Именно он в 1919 г. убедил правительство молодой Веймарской республики сохранить армию в таком виде, который позволил бы при необходимости быстро ее увеличить. Авт.

(обратно)

### 229

Рутенами в Австро-Венгрии называли русинов Малой и Белой Руси и жителей Королевства Галиции и Лодомерии (ныне на территории Западной Украины и Польши).

(обратно)

### 230

Не тронь мои чертежи (лат.). Архимед, житель Сиракуз, рисовал геометрические фигуры на песке на окраине Карфагена, когда в его двор ворвался римский легионер из армии, захватившей Карфаген, и потребовал прекратить это занятие. Архимед отказался, заявив: «Не тронь мои чертежи», и был убит на месте, несмотря на ранее отданный римским полководцем приказ сохранить ему жизнь. Выражение используется в смысле «не мешай моему делу». Авт.

(обратно)

### 231

Ван Зееланд с 1935 по 1937 г. был премьер-министром Бельгии. Вторую мировую войну он провел в Англии. Как министр иностранных дел Бельгии с 1949 по 1954 г., был ведущей фигурой в движении за объединение Европы. Авт.

(обратно)

### 232

На эти цели Британия в свое время выделила 757 млн фунтов, но пришедшие к власти большевики во главе с Лениным отказались выплачивать долги царского и Временного правительства. Авт.

(обратно)

### 233

Оба сына майора Картленда (один из них был членом парламента) погибли один за другим на Западном фронте в 1940 г. при отступлении из Дюнкерка. Его дочь Барбара Картленд стала плодовитой писательницей. Авт.

(обратно)

### 234

Хюбнер затем дослужился до звания генерал-майора, командовал 1-й пехотной дивизией США в Сицилии, Нормандии и в Северной Европе. «У меня о нем не слишком теплые воспоминания», – заметил мой американский корректор, читая машинопись этой главы. Авт.

(обратно)

### 235

Donald Smythe. Pershing, General of the Armies. Bloomington: Indiana University Press, 1986. P. 127. Немецкие солдаты кричали «камерад», когда хотели сдаться. Слово по-немецки означает «товарищ» и близко к английскому «comrade», хотя многим американским и британским солдатам казалось, что они кричат «Сдаюсь». Авт.

(обратно)

### 236

Война окончена! (фр.)

(обратно)

### 237

Перевод Антона Ильинского.

(обратно)

### 238

Перевод Евгения Лукина.

(обратно)

### 239

Donald Smyth. Pershing, General of the Armies. Bloomington: Indiana University Press, 1986. P. 141. Статья в газете была озаглавлена: «Рассказ военной медсестры об искалеченном пехотинце и Черном Джеке». Авт.

(обратно)

### 240

Гамильтон Фиш впоследствии сыграл ведущую роль в формировании Американского легиона и создании Могилы Неизвестного Солдата в США. В период между войнами он защищал права меньшинств. Фиш ненавидел коммунизм и накануне 1939 г. заявлял, что Гитлеру можно доверять. В 1941 г. он резко выступил против вступления США во Вторую мировую войну. Умер в 1991 г. в возрасте 102 лет. Авт.

(обратно)

### 241

Общее количество американцев, погибших в боевых действиях в 1917–1918 гг., составило 48 909 человек; от инфлюэнцы умерло более 62 000 человек. Авт.

(обратно)

### 242

Позже Хемингуэй описал этот эпизод в романе «Прощай, оружие!» (A Farewell to Arms). Авт.

(обратно)

### 243

12 июля в результате несчастного случая в бухте города Токуяма взорвался японский линкор «Кавати» водоизмещением 21 900 тонн. 700 человек из находившихся на борту погибли. Через два дня, 14 июля, в День взятия Бастилии, в Средиземном море близ Киренаики немецкая подводная лодка торпедировала военный транспорт «Джемна». Погибло 442 французских моряка и военнослужащих. Авт.

(обратно)

### 244

В результате сходной упреждающей информации, предоставленной британской радиоразведкой «Ультра» в 1943 г., русские смогли начать артобстрел вражеских позиций в районе Курска за несколько часов до начала третьего крупнейшего немецкого наступления в период Второй мировой войны. Авт.

(обратно)

### 245

Donald Smythe. Pershing, General of the Armies. Р. 156. Авт.

(обратно)

### 246

Сарджент родился во Флоренции, но его родители были американцами. В январе 1915 г. он вернул Германии прусский орден «За заслуги», которым был награжден ранее. Авт.

(обратно)

### 247

Крестом Виктории почти всегда награждают за особое личное мужество. Во Вторую мировую войну еще один летчик, Леонард Чешир, был награжден Крестом Виктории, как и Мэннок, по сумме достижений. Чешир получил награду не только как летчик, но и как командир эскадрильи. Авт.

(обратно)

### 248

В этом контрнаступлении помимо Макартура принимали участие и другие известные американцы, в том числе Уильям Д. Донован, который во Вторую мировую войну был начальником Управления стратегических служб, и еще один сын Т. Рузвельта – Теодор Рузвельт-младший, который в 1944 г. оказался единственным генералом, высадившимся в Нормандии с первой волной десанта. На американском участке фронта находился также француз Пьер Тейяр де Шарден, впоследствии иезуит, знаменитый антрополог и философ. Он служил санитаром и за мужество, проявленное на фронте, удостоен ордена Почетного легиона. Авт.

(обратно)

### 249

После прихода к власти Гитлера Гутман, кажется, эмигрировал в Канаду. Авт.

(обратно)

### 250

Ted Morgan. FDR, A Biography. N. Y.: Simon & Schuster, 1985. P. 197. Авт.

(обратно)

### 251

В 1921 г. Рузвельт заболел полиомиелитом. С 1929 по 1933 г. он был губернатором штата Нью-Йорк, а с 1933-го до самой смерти в 1945 г. – президентом Соединенных Штатов. Авт.

(обратно)

### 252

В 1944 г. Леки, уже маршал авиации, стал начальником штаба Королевских канадских военно-воздушных сил. Авт.

(обратно)

### 253

Соединенные Штаты не признавали Чехословацкий национальный совет до сентября. Франция, хотя Совет находился в Париже, откладывала признание Чехословакии до октября. Авт.

(обратно)

### 254

Уэст рассказал об этом Уильяму Ньютону Данну, члену Европейского парламента от Консервативной партии и биографу маршала авиации сэра Траффорда Ли-Мэллори, в 1918 г. командовавшего той самой эскадрильей авиационной поддержки. Уэст, впоследствии ставший военным атташе Британии в Финляндии, в 1963 г. писал мне о решимости финнов обороняться от Советского Союза накануне Второй мировой войны: «Финны были готовы сражаться и погибать за каждым деревом». Уэст был награжден Крестом Виктории через год после того, как Финляндия стала независимой от Советского Союза. Авт.

(обратно)

### 255

Даффу Куперу было тогда 18 лет. В 1938 г., будучи первым лордом Адмиралтейства в кабинете Невилла Чемберлена, он подал в отставку в знак протеста против Мюнхенского соглашения. В первые годы Второй мировой войны занимал пост министра информации в правительстве Черчилля. Представлял Британию во Французском комитете национального освобождения, в 1944 г. был назначен послом Великобритании во Франции. Авт.

(обратно)

### 256

Во время Второй мировой войны Паттон командовал танковыми соединениями и получил высшие боевые отличия за операции в Тунисе и на Сицилии. В 1944 г. он был командующим 3-й американской армией, которая наступала из Бретани, затем в обход Парижа вдоль Марны, через те места, где он сражался в 1918 г., через Рейн, на Баварию и Чехословакию. С мая по октябрь 1945 г. был военным губернатором Баварии. Паттон погиб в декабре 1945 г. в автомобильной аварии, когда его «кадиллак» 1938 г. столкнулся с военным грузовиком. Авт.

(обратно)

### 257

H. S. Gullett and Chas Barrett. Australia in Palestine. Sydney: Angus and Robertson, 1919. P. 36. Авт.

(обратно)

### 258

В тот же день под Салониками в результате атаки британских Королевских ВВС было убито более 700 болгарских солдат, которые пытались отступить в Болгарию через ущелье Костурино. Авт.

(обратно)

### 259

Donald Smythe. Pershing: General of the Armies. Bloomington: Indiana University Press, 1986. P. 195. Авт.

(обратно)

### 260

В 1948 г. Трумэн был избран президентом США. Этот пост он занял как вице-президент Рузвельта сразу после его смерти в 1945 г. Авт.

(обратно)

### 261

H. S. Gullett and Chas Barrett. Australia in Palestine. Sydney: Angus and Robertson, 1919. P. 47. Авт.

(обратно)

### 262

John Wheeler-Bennett. Hindenburg, The Wooden Titan. L.: Macmillan, 1936. P. 168. Авт.

(обратно)

### 263

Stanley Olson. John Singer Sargent. L.: Macmillan, 1986. P. 261. Тонкс написал две картины – «Подземный эвакуационный пункт, Аррас» и «Перевязочный пункт на передовой во Франции» (на ней изображена группа людей, ослепших от горчичного газа, возможно, тех же, что и на картине Сарджента). Обе картины Тонкса, как и полотно Сарджента, хранятся в Имперском военном музее. Авт.

(обратно)

### 264

Именно в Люблине в июне 1944 г. Советский Союз основал Польский комитет национального освобождения, известный как «люблинские поляки», где преобладали коммунисты. Западные союзники не признали его в качестве будущего польского правительства, но в конце войны были вынуждены с ним смириться. Авт.

(обратно)

### 265

Двадцать два года спустя Брук, уже в должности командующего армией, побывал на том же месте во время стремительного наступления немцев на Дюнкерк. Вспомнив свой комментарий 1918 г., он написал: «Камни не заговорили. Мы начинаем Вторую мировую войну». Авт.

(обратно)

### 266

Donald Smythe. Pershing: General of the Armies. Bloomington: Indiana University Press, 1986. Р. 214. Авт.

(обратно)

### 267

В ценах 1994 г. – 10 000 млн фунтов (15 000 млн долларов). Авт.

(обратно)

### 268

Rev. E. C. Crosse. The Defeat of Austria as seen by the 7th Division. P. 25–26. Авт.

(обратно)

### 269

Нури аль-Саид, как и Кемаль, был выпускником Османской академии Генерального штаба. В 1922 г. он стал министром обороны в правительстве Ирака, а после 1930 г. несколько раз занимал пост премьер-министра страны. Придерживался пробританских и антикоммунистических взглядов. Убит толпой в 1958 г. Авт.

(обратно)

### 270

За Родину (лат.).

(обратно)

### 271

Памяти храбрых товарищей (фр., нем., англ.).

(обратно)

### 272

В XX в. Словакия дважды становилась независимым государством: с 1939 по 1945 г. как сателлит нацистской Германии и 1 января 1993 г., когда она отделилась от послевоенной Чехословакии после падения коммунистического режима. Авт.

(обратно)

### 273

В 1919 г. Рутения вошла в состав Чехословакии; в 1939 г. она была аннексирована Венгрией, а в 1944 г. – Советским Союзом; в 1991 г. Рутения вошла в состав независимой Украины. Независимость она так и не получила (на май 1994 г.). Авт.

(обратно)

### 274

Долтон, в то время лейтенант артиллерии, впоследствии стал известным политиком, членом Лейбористской партии, был членом второго кабинета Черчилля во время Второй мировой войны, а в послевоенном правительстве лейбористов занимал пост канцлера Казначейства. Авт.

(обратно)

### 275

В 1921 г. Маттиас Эрцбергер был застрелен членами правой националистической террористической организации «Консул».

(обратно)

### 276

Мир, битва окончена (англ.).

(обратно)

### 277

Der Fahneneid isr jetzt nur eine Idee. Авт.

(обратно)

### 278

Командир UB-50 капитан Кукат был известен тем, что в 1916 г. принял двух молодых верблюдов в подарок от сануситов в Ливии и перевез в минном отсеке своей субмарины через Средиземное море в австрийский порт Пула, где они стали самыми популярными обитателями местного зоопарка. Авт.

(обратно)

### 279

Donald Smythe. Pershing, General of the Armies. Р. 232. Авт.

(обратно)

### 280

John Buchan. The King’s Grace. L.: Hodder and Stoughton, 1935. P. 203. Авт.

(обратно)

### 281

Перевод Антона Ильинского.

(обратно)

### 282

Ширер, ставший журналистом, собственными глазами наблюдал триумф нацизма в Германии и впоследствии написал об этом книгу «Восход и падение Третьего рейха» (The Rise and Fallof the Third Reich). Он умер в 1993 г. в возрасте 89 лет. Авт.

(обратно)

### 283

Югославия, вновь объединившаяся под властью коммунистов в 1945 г., распалась на отдельные государства в 1991 г., когда Хорватия опять объявила себя независимой, а Словения, Босния и Македония последовали ее примеру. Авт.

(обратно)

### 284

Я был во Львове в октябре 1991 г., в тот день, когда меняли названия улиц этого украинского города, и видел, как снимали таблички «Улица Розы Люксембург» и заменяли их на «Улица Соборная». Авт.

(обратно)

### 285

Среди многочисленных памятных табличек Лондона есть одна, установленная на здании, которое расположено на месте отеля «Карлтон» (в конце улицы Хеймаркет), и сообщающая, что здесь работал Хо Ши Мин. В то время в отеле любили ужинать Дэвид Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль. Здание было разрушено немецкой бомбой во время Второй мировой войны. Авт.

(обратно)

### 286

Главными Союзными державами были Соединенные Штаты Америки, Британская империя, Франция, Италия и Япония. Список Объединившихся держав возглавляли Бельгия, Португалия и Румыния. Остальные – страны, объявившие войну Германии: Боливия, Бразилия, Китай, Куба, Эквадор, Греция, Гватемала, Гаити, Хиджаз, Гондурас, Либерия, Никарагуа, Панама, Перу, Польша, Королевство сербов, хорватов и словенцев (Югославия), Сиам, Чехословакия и Уругвай. Авт.

(обратно)

### 287

Польские названия – Краков и Львов. Авт.

(обратно)

### 288

1 Цар. 18: 7.

(обратно)

### 289

Harold Nicolson. Peacemaking. L.: Constable, 1933. P. 207. Авт.

(обратно)

### 290

Перевод Надежды Гнединой, Всеволода Розанова.

(обратно)

### 291

Прекратились бои, но не страдания людей: голод на Украине, затем сталинские чистки, затем уничтожение или ссылка в Сибирь миллионов россиян. Авт.

(обратно)

### 292

George L. Mass. Fallen Soldiers. Oxford: Oxford University Press, 1990. Р. 97. Авт.

(обратно)

### 293

Теперь эти львы находятся в Канберре, Австралия. Авт.

(обратно)

### 294

Здесь и далее роман «На Западном фронте без перемен» цитируется в переводе Юрия Афонькина.

(обратно)

### 295

«На Западном фронте без перемен» был одним из первых звуковых фильмов и, как писал историк кино Барри Норман, первым великим антивоенным фильмом. Снятый режиссером Льюисом Майлстоуном, «он не делает уступок желанию публики увидеть счастливый конец; это невозможно, потому что у войны не бывает счастливого конца… Последний выстрел в солдата, который потянулся к бабочке за секунду до того, как его смертельно ранила вражеская пуля, по сей день остается одним из самых ярких и незабываемых эпизодов в кинематографе…». Картина получила два «Оскара»: за лучший фильм и за лучшую режиссерскую работу. Сыгравший главную роль в фильме актер Лью Эйрс во время Второй мировой войны отказался брать в руки оружие. Авт.

(обратно)

### 296

Это кладбища погибших на Эне и Марне (Белло), во Фландрии (Варегем), на Мёзе и в Аргонском лесу (Романь), на Уазе и Эне (Фер-ан-Тарденуа), на Сомме (Бони) и на Сен-Миельском выступе (Тьокур). В Британии – кладбище в Бруквуде, где похоронено 468 американских военнослужащих: большинство были тяжело ранены и перевезены в Британию, где умерли от ран, некоторые в 1919–1920 гг. Авт.

(обратно)

### 297

Один из двух сыновей графа де ла Варра, Томас Саквилл, был признан пропавшим без вести (вероятно, погибшим) в воздушных боях в 1943 г.; ему было 20 лет. Авт.

(обратно)

### 298

Пелион – горный хребет на востоке Фессалии. Согласно греческой мифологии, титаны взгромоздили гору Осса на Пелион, чтобы забраться на небо и свергнуть Зевса. «Громоздить Оссу на Пелион» – затевать сложное дело, обреченное на неудачу. Авт.

(обратно)

### Оглавление

- Предисловие к новому изданию
- Введение
- Глава 1 Прелюдия к войне
- Глава 2 «Вне себя от радости»
- Глава 3 Борьба начинается
- Глава 4 От Монса до Марны
- Глава 5 Зарываясь в землю: начало траншейной войны
- Глава 6 Навстречу первому Рождеству: «грязь, слякоть и вши»
- Глава 7 Патовая ситуация и поиски решения
- Глава 8 Высадки на Галлиполи
- Глава 9 Антанта в опасности
- Глава 10 Успехи Центральных держав
- Глава 11 Неудачи Антанты продолжаются
- Глава 12 «Эта война закончится в Вердене»
- Глава 13 «Европа сошла с ума. Мир сошел с ума»
- Глава 14 Битва на Сомме: «Это будет кровавая баня»
- Глава 15 Война на всех фронтах
- Глава 16 Интенсификация войны
- Глава 17 Война, дезертирство, мятежи
- Глава 18 Тупик на Западе, хаос на Востоке
- Глава 19 Битва при Пасхендале, революция в России
- Глава 20 Условия войны и мира
- Глава 21 Центральные державы на пороге триумфа
- Глава 22 Германия: последний натиск
- Глава 23 «Бой, только бой, остальное не имеет значения»
- Глава 24 Контрнаступление союзников
- Глава 25 Переломный момент
- Глава 26 Крах Центральных держав
- Глава 27 Последнее перемирие
- Глава 28 Заключение мира и память
- Глава 29 «…В память о той великой войне»
- Благодарности
- Библиография
- Карты
- Фотоматериалы

  Взято из Флибусты, flibusta.net