«Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

Лента Мёбиуса

Без права на славу, но – во славу Отечества. Девиз спецназа.

Эта книга о времени безвременья, в котором, вопреки всему, мы нашли себя, нашли силы к сопротивлению. Этак книга о мужской дружбе, сцементированной одной идеей и фронтовым братством. Это книга о наивной вере в бескорыстие. Но не было бы Марата Мазитовича Мусина и его «ANNA-NEWS» – Analytical Network News Agency^[1] – независимого сетевого новостного агентства, не было бы этой книги. Штормило так, что чуть ли в щепки не разносило корабль, менялась команда, пока не сформировался костяк, но оставался капитан и оставался неизменным курс.

А по большому счету – она о нём, о нашем Марате, благодаря которому наша жизнь пошла по пресловутой ленте Мёбиуса – если раз вступил на неё, то куда ни пойди, а все равно с ленты не сойдёшь. Это бесконечность в пространстве и времени, и каким бы боком жизнь ни поворачивалась, ты опять на войне и все время на войне. И постоянно оказываешься в ситуации выбора: сражаться или смириться, будь то борьба с собою, с недругами, с равнодушием, с предательством, с подлостью.

Это всего лишь фрагмент из жизни Агентства – крохотный временной отрезок зимы 2013 года в Сирии, которого хватит с лихвой не на одну жизнь. Кстати, не самый опасный, острый, захватывающий, насыщенный, но, пожалуй, самый нейтральный с позиции о чём хотелось бы рассказать и что можно. Я только едва приоткрыл окно в мир, который назывался Марат Мусин и его «ANNA-NEWS», но, мне кажется, этого достаточно, чтобы понять ту ответственность, которую взяла на себя команда Агентства и окружавшие его люди. Я приоткрыл только завесу тайны, которой, в общем-то, и не было – её создали люди своим непониманием, домыслами, предположениями на грани фантастики, которые всегда окружали не столько само Агентство, сколько Марата. Отсюда можно понять ненависть и страх, которые внушал Мусин не только игиловцам^[2] и их хозяевам, но прежде всего многим представителям нашей власти. Бесспорно, она разная, и порой в ней находятся люди с абсолютно диаметральными взглядами. И всегда находились те, которые помогали и поддерживали, но была и борьба, тайная и откровенная, борьба на уничтожение, а когда не получалось, то на дискредитацию. Были провокации и попытки внедрения в Агентство, и порой небезуспешные. Были взломы аккаунтов и сайтов. Были угрозы. И несмотря ни на что, Марат оставался тем самым рыцарем без страха и упрёка, который крушил не только ветряные мельницы. Поэтому его боялось и вскормленное безвременьем воинствующе и трусливое одновременно либеральное болото. И всё же пришлось изменять имена сирийских ребят, отбирать фотографии, оставляя только те, где запечатлены либо погибшие бойцы спецназа сирийской армии, либо напрочь «засвеченные».

Почему из всех мест нашей неспокойной планеты, где пришлось работать, я выбрал Сирию? Наверное, потому, что это был перелом в сознании, это был тот рубеж нравственного выбора, это было понимание того, что не отсидеться и не отмолчаться, что дальше нам отступать некуда и сработает принцип домино. И если эффект бабочки на первый взгляд лишь гипотетически связывает в единую цепь внешне не связанные события, то принцип домино более нагляден.

Бабочка взмахнула крыльями даже не в августе 1991 года, но сложно искать начало этой цепочки. Казалось бы, с уничтожением Югославии процесс вроде бы и закончился, но это далеко не так хотя бы потому, что мы так и не выбрались из эпохи великого предательства. Потом зачастил Магриб и Левант: пала Ливия, зашатались Тунис и Египет, остервенело набросились на Сирию, всё ещё пытавшуюся сохранить в наших отношения то, что еще осталось от великого Союза. И всё это оказались звенья одной цепи. И режиссура одна, и актеры одни, только фамилии разные, а статисты вообще оказались безликими, и не случайно их окрестили управляемой биомассой.

Марат Мусин еще весной 2011 года предсказал ход развития событий в Сирии. Нет, он не был провидцем – он был непревзойдённым аналитиком и казалось, что именно по его лекалам кроили новейшую историю. Летом 2013-го я провожал его на Украину, и когда он вернулся, то с непонятной для меня убеждённостью заверил, что в феврале произойдёт переворот на Украине. Он в совершенстве владел математическим анализом и выстраивал социальные модели по законам больших чисел. Это была наука, которой Марат владел в совершенстве.

Гражданская война в Сирии – многосторонняя и многоуровневая – катализировала процесс создания независимого волонтерского репортёрского агентства. Событийный ряд без глубокого анализа, подаваемый нашими официальными СМИ, не устраивал Марата, и он, собрав группу единомышленников, близких по духу и взглядам, отправился в Сирию.

Год спустя он заговорил о том, что если Россия поступит с Сирией так же, как с Ливией, то сражаться нам придётся уже у порога своего дома. Я ему поверил, потому и оказался в Сирии. Наверное, он всё же достучался, докричался до тех, кто принимает решения, и его услышали. Кто бы мог подумать, что Россия будет защищать себя на дальних подступах? Что она сможет собраться с силами? Конечно, наивно полагать, что лишь благодаря Марату в конце сентября 2015 года наши военно-космические силы начали операцию в Сирии. Но в основе его наверняка были доводы Марата, а уж аргументировать он умел.

Его всегда окружали люди отважные, цельные, мужественные, люди чести и долга, люди глубочайшей веры, люди совести. На работу «ANNA-NEWS» («АННА НЬЮС») не распространялся трепетный запрет Министерства Обороны Сирии на доступ российских журналистов в опасные места, поскольку наше агентство – не российское, а непризнанной Абхазии, находящейся вне международного правового поля. К тому же «ANNA-NEWS» не входит в пул ни государственных российских СМИ, ни тем более Министерства обороны РФ. Оно независимо ото всех, оно само себе, оно не финансируется ни одной государственной структурой. Как назвал нас как-то в разговоре Сергей Иванович Котькало^[3] – агентство наивных идиотов, возомнивших себя спасителями России, по аббревиатуре АИДС ВССР. А что, близко к СССР, а одно только это уже душу греет.

И тем не менее именно поэтому мы были единственными, кому сирийцы дозволили работать непосредственно на фронте. Мы были непокорным детищем непокорного создателя своего Марата Мазитовича Мусина, потомка древнего татарского рода, когда-то покорившего Русь. Наверное, его предки тоже пестовали генетическую непокорность русских и сами стали русскими.

Впрочем, эта непокорность проявится в 2014-м, напугает и заставит отказаться от щедрых обещаний защитить русских. Донбасс лакмусом высветит, кто есть кто. Но это будет уже иная геополитическая стратегия (если она вообще была) и иные интересы – надконфессиональные, наднациональные и даже над государственные. Интересы транснациональных корпораций оказались выше. Задача «ANNA-NEWS» – показать события военных конфликтов не с точки зрения государственных СМИ, по сути выполняющих тот или иной политический заказ власти, давно дискредитировавших себя даже в глазах обывателя тупой агрессивной пропагандой и способных только на ток-шоу для домохозяек. Это был взгляд и мнение независимых волонтёров, не связанных властно-императивными, а тем более материально-финансовыми отношениями с государственными и пропагандистскими структурами. И в то же время мы не находились над сражающимися идейными противниками. В Сирии мы оказались на стороне Асада вовсе не потому, что разделяли его взгляды или оправдывали его действия. Мы сделали выбор потому, что он защищался. Потому что убивали женщин и детей. Потому что по другую сторону баррикад был фанатизм, жестокость, мракобесие.

Мы считали, что противостоим международной агрессии – мусульманский радикализм, англосаксы, натовцы и все, кому не лень, ринулись терзать умирающего льва. Наверное, потому для врага мы не были просто журналистами – мы олицетворяли правду, совесть, долг и честь. Мы олицетворяли Россию – ненавидимую Западом Россию всегда и во все времена, поднимающуюся с колен Россию, цементирующуюся идей православия и былого величия. Мы были вне закона, потому что не находились под международной правовой защитой как журналисты. Порой нас ненавидели даже больше врага и устраивали на нас охоту. Кто-то называет нас комбатантами, хотя по большому счету мы стрингеры, стримеры или фрилансеры. Хотя для кого-то просто сумасшедшие. Но нет, это не так, мы вполне разумные люди, просто не можем оставаться в стороне, когда рядом кто-то нуждается в помощи. Главное – честность во всём. За деньги на амбразуру не ложатся, потому в любом военном конфликте мы над конфликтом. Если только это не касается России. Наверное, потому, что мы читали правильные книги и пели правильные песни. Мы не лгали. Мы были настоящими.

Жаркая зима в Дамаске^[4]

Посвящается моим боевым товарищам Марату Мусину, Василию Павлову, переводчику Виктору^[5], а также сирийским бойцам, оставшимся верными присяге и сгоревшим в пламени гражданской войны.

Тогда мы были еще вместе. Потом жизнь развела нас, но не по разные стороны баррикады. Просто дальше каждый из нас пошёл своей дорогой, не пересекаясь, и лишь с Маратом мы по-прежнему продолжали идти вместе до самой его гибели. Но тогда мы верили друг другу, оберегали друг друга, спасали друг друга. Тогда мы жили другой жизнью и в другой жизни, имя которой – война.

Война – это вообще другое измерение, другая система координат и ценностей, и то, что в обычной жизни кажется безнравственным и противоестественным, на войне превращается в обыденность. Только подлость всё равно остаётся подлостью, трусость – трусостью, предательство – предательством…

I. Комсомольский проспект, 13

– Серёга, привет! Так, в среду вылетаем… – как всегда, заполошно заорал в трубку Марат, полагая, что его вопли парализуют волю к сопротивлению. Стоял август, по утрам носилась назойливая липучая паутина, росные утренники гоняли мурашки между лопаток, и душа давно требовала покоя и умиротворения.

– Не могу, старик, работа всё-таки, – вяло за нудил я.

– Нет, какая работа?! – задохнулся от негодования Марат. – Там такое творится! Там такие дела заворачиваются! Мы теряем Сирию, понимаешь?! Ливию потеряли, Ирак потеряли, теперь очередь за Дамаском! Если их не остановить там, то придётся драться уже на улицах Москвы и твоего Белгорода!

Внутренне холодея от возможной виновности в надвигающейся геополитической катастрофе, я всё же робко попытался убедить его в своей непричастности. По большому счёту я не очень ему верил, не только и не столько в силу политической дремучести, но ещё и благодаря способности Марата несколько драматизировать происходящее. Это много позже пришло понимание, что он просто прогнозировал и моделировал возможные варианты развития событий и озвучивал самый апокалиптический. Но тогда я подумал, что блажит профессор, скучно ему стало от вузовской рутины, бестолковых студентов, завистливых коллег, вот и решил податься в теплые края. А я ему нужен просто за компанию, чтобы не было скучно. Ко всем прочим личным неурядицам только этого мне и не хватало. В трубке сначала что-то клокотало и булькало, словно крепко бродившая брага, потом раздался уже спокойный голос моего друга:

– Чё, очень занят? Никак не можешь? Ладно, в другой раз, – неожиданно великодушно отпустил он меня с миром, словно одарил шубой с барского плеча. – Ну, ты всё-таки имей в виду, я уже со всеми договорился. Тебя ждут. Героем будешь, возможно, посмертно! – Идиотско– ехидное хихиканье прервалось короткими гудками.

Да, поговорили. Впрочем, как всегда: шум, крик, брызги клокочущего шампанского и умиротворенное «до встречи, пока». В этом был весь Марат – умница, аналитик, в чём-то по-детски наивный, легко вспыхивающий, как порох, ранимый, упрямый, короче – неповторимый, уникальный, штучный.

Но напрасно я думал, что Марат вовсе расстанется со своей бредовой идеей засунуть меня в Сирию. Он был совсем не тот, кто останавливается на полпути и отказывается от втемяшившейся в голову мысли. К тому же ему нужна была опора, нужен был рядом человек, которому бы он верил, как самому себе. И хотя я совсем не одобрял его выбора в отношении себя и убеждал его в заблуждении, он всё равно с завидным упорством методично доставал меня звонками до самого декабря.

По большому счёту я мало представлял себе, что такое «ANNA-NEWS» – с выпусками почти не был знаком до самого отъезда, на центральных каналах о нём ничего не говорили вообще, да и репутация Марата как противника либерального крыла власти и непримиримого борца с её «пятой колонной» одновременно вызывала настороженность провластных СМИ и замалчивание либеральными. Марата погружали в вакуум, и его детище всё никак не могло задышать полной грудью.

Всё разрешилось в мой очередной приезд в столицу под самый Новый год в кабинете у Сергея Ивановича Котькало на Комсомольском проспекте, где я позорно для себя смалодушничал и капитулировал. Сумасбродный профессор радостно потирал руки, нёс несусветную чушь, обнимал и хлопал по плечу:

Что «мы», что «такое» и что «теперь», мне было глубоко наплевать, и я уныло обдумывал, как скрыть предстоящую поездку от чужих глаз и ушей и даже от родных: им-то к чему всякие волнения. Но особенно надо было утаить предстоящую поездку на работе. Мало сказать, что не одобрят – непременно постараются выдавить белую ворону из системы, потому что им такое парадоксальное явление ни к чему. Чиновники должны быть управляемыми, а судьи тем более, поэтому судейские вообще не терпят строптивых. Они непонятны, они опасны, они предсказуемы в готовности к сопротивлению, а вот этого как раз и не надо. Это уже рудимент, атавизм, аппендикс, который должен быть безжалостно удалён. На всякий случай во избежание проблем.

В том, что я согласился, был виноват Котькало, этот последний хохол империи, и личные обстоятельства. К тому же был канун нового 2013 года, а Новый год принято начинать с чистого листа. Во всяком случае, так хотелось, чтобы все заморочки остались позади.

Ухмыляясь в бороду и хитро щуря карий глаз, Сергей Иванович многозначительно хмыкнул, оценивающе окидывая взглядом и щедро плеская коньяк в стопочку:

– Боишься? Ну-ну, хотя нет, всё правильно. Нормальный человек туда не поедет… Я вот тоже боюсь, потому и не еду.

Конечно, ни черта он не боялся, и само понятие «страх» и Котькало находились на разных полюсах. Тем более он уже побывал там, и не раз, так что по всем статьям дальнейшее моё упорство грозило катастрофой моему уже сложившемуся и выпестованному им и Маратом имиджу умудрённого опытом войны бесстрашного старого воина, не ведающего страха, каким я не был и быть не собирался. Оставалось лишь сделать небрежный мазок на уже завершенной картине. Он затянулся «Gauloises Blondes Blue» и сделал глоток кофе. Свои сигареты закончились, идти в магазин за ними не хотелось, поэтому не удержался «стрельнуть» у него. Сергей Иванович подвинул пачку, не преминув подчеркнуть с хитрой ухмылкой, что хоть сигареты и французские, но табачок сирийский.

Ну далась им эта Сирия? Сигареты отличались отменным вкусом и в продаже мне не встречались, поэтому всегда, оказываясь у Котькало, «угощался» его сигаретами. Я где-то вычитал, что «Голуаз» были любимыми сигаретами у мэтров Пабло Пикассо, Альбера Камю и Сержа Генсбура из-за особого вкуса, придаваемого смесью сирийского и турецкого табака, поэтому чувствовал свою причастность к великим. Хотя, может быть, у них просто не было выбора, а Сирия хотя и не была официально признанной французской колонией, но проходила по списку подмандатных территорий. Сергей Иванович потягивал сигаретку, запивая мелкими глотками кофе, и тихонько бормотал в бороду:

– Восток, конечно, дело, безусловно, тонкое, поэтому свежий незамыленный глаз нужен. Да где ж их найти, глазастых-то? Ослаб народец, ослаб, однако…

Он говорил по привычке тихо и даже вкрадчиво, как бы сам с собою рассуждая, но словно гвозди вколачивал по самую шляпку и в лоб, и в грудь, и в руки, словно распинал. Голубь воркующий, глухарь на токовище, ишь, распустил павлиний хвост, обхаживает, что девицу. Достал, блин, до самого нутра достал. Тут лютое безденежье, кредиты удавкой горло сдавили, на душе скверно от неустроенности, а они со своею Сирией… Да на фига она мне сдалась! А Котькало всё нудил, прикуривая очередную сигарету, приговаривая, что для такого дела характер нужен, размазню не пошлешь… Марат подыгрывал, но по возможности тонко и даже филигранно, делая акцент на моём патриотизме: Россия, великая миссия, борьба с международным терроризмом, беззаветное служение Отечеству. Тоже мне, Станиславский с Немировичем-Данченко! Балаган устроили. Дешёвый приём, меня этим не возьмёшь! Сам кого хочешь обую, не чета этим двум интеллигентикам…

– Да, каждый мужчина хоть раз должен оказаться на войне, – делился Сергей Иванович. – Иначе что он может рассказать своим детям и внукам? Война – это тот оселок, на котором оттачивают характер. Тот лакмус, которым проверяется суть человеческая. Ну какой ты писатель, если не вкусил эту остроту, – так, диванная амёба. И потом кто лучше и тоньше настоящего писателя прочувствует чужую страну и её народ? Никто. А ты хороший писатель, даже в чём-то лучше других

Он не знал, что все эти слова и взывания к пробуждению гордыни тщетны. Тем более купить меня таким дешевым приемом бессмысленно. Ну какой я писатель? Ленивый при отсутствии мудрости, читающий мало и совсем не то, что нужно, а пишущий ещё меньше. Скучный, некомпанейский и вообще дятел тоскливый.

Что касается войны, то мужчина может добровольно оказаться на ней либо для завоевания сердца любимой женщины, либо будучи отвергнутым ею. В таком случае это рыцарский турнир самого себя с самим собою, то бишь разновидность шизофрении.

Оказаться в компании с Маратом, да ещё в Сирии – не просто верх безрассудства, но и конец судейской карьере. Это та самая «чёрная метка», когда начинают под лупой рассматривать каждый твой шаг, прощупывать, просеивать каждый миг твоей шальной или непутёвой жизни что в прошлом, что в настоящем, что в будущем. Марат – низвергатель авторитетов, основ криминально-олигархической власти, проходящий по графе «неблагонадёжный», и всякий, кто рядом с ним, автоматически попадает в тот же разряд либо вообще становится изгоем.

Так что перспективы развития судьбы были более чем прозрачны, и я пытался сопротивляться. Даже не сопротивляться, а трепыхаться. Трепыхаться пойманной и брошенной на берег рыбой, которую рыбак оценивает на предмет отпустить её обратно либо отправить на кухню.

И всё-таки я был внутренне готов отправиться с Маратом хоть к чёрту на кулички, и тратить время на меня для психологической обработки было равноценно покраске неба в пасмурную погоду. Просто ещё оставались некоторые чисто бытовые проблемы, которые надо было срочно решать. И личные тоже, но там подводили черту другие.

Эти двое с виду вполне приличных учёных мужа катализировали процессы, и внешне несокрушимая оборона была взломана.

С досадой давлю недокуренную сигарету в пепельницу и обреченно говорю, что вылететь могу только к концу января, потому что надо ещё отчёты сдать, отпуск оформить, ссуду взять… Может, им январь ни к чему? Может, к тому времени всё утрясётся в этой Сирии и я буду уже не нужен?.. Хотя при чём здесь Сирия? Ещё теплилась надежда, что оттает вдруг окаменевшее сердце любимой и тогда никуда не надо будет мчаться.

Увы, не оттаяло. Через три недели мосты будут сожжены, и я шагну в неизвестность. Добровольно. А пока Марат радостно потирает руки:

– Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…

Это точно, ей совсем в другую сторону. Давно уже в другую… Грустные мысли прерывает ещё одна ворвавшаяся стихия. Это Олег. Писатель, арабист, каким-то образом связан с МИДом и еще чёрт знает с кем. Кричит, руками машет, радостно жестикулирует, глаза полыхают огнём. Мелькает мысль: да они тут все с фонтанчиком в голове.

Марат радостно сообщает, что мы, то есть он и я, летим в Сирию. Олег улыбается и тут же предлагает обмыть это событие.

Сергей Иванович с ловкостью фокусника извлекает откуда-то бутылку коньяку, мгновение – и вот уже он в рюмках. Сам он не прикасается к коньяку, покуривает свой «Голуаз» и хитро ухмыляется. Понятно, конечно, что он не только режиссёр всей этой постановки, не только сценарист, но играет первую скрипку. Олег как бы между прочим, но напористо говорит, что совсем распустились эти «Братья мусульмане», и что бьётся об заклад, но через полгода к средине лета от этих братьев мусликов и следа не останется. А вот в Сирии нам будет посложнее.

Чокаемся, камертоном тонко и чисто звучат рюмки, лёгкий трёп не о чём с пожеланиями возвращения. Осталась неделя до Нового года, а настроение в общем-то ни к чёрту. Может, предстоящая поездка кстати и надо благодарить судьбу за эту возможность? Вот она, судьба-то, стоит, очками поблескивая и пряча ухмылку в бороду, – нашли деревенского дурачка на вакантное место живой мишени. И Марат тоже судьба – не скрывает радости, лыбится, словно золотой червонец царской чеканки нашёл. Одна судьба с двумя такими разными лицами и одной душой.

Я отдал Марату загранпаспорт – надо было поставить в сирийском посольстве визы и приобрести билеты. Денег на билет в оба конца с собою не было – карточка стремилась к обнулению: выплаты по ссудам забирали львиную долю зарплаты, к тому же сказывалось хроническое неумение распоряжаться своим бюджетом. Впрочем, эта неспособность к созданию элементарной подушки финансовой безопасности передалась на генном уровне: родители жили от зарплаты до зарплаты, периодически уходя в долговой штопор. К тому же хозяйка съёмной квартиры неожиданно преподнесла новогодний «подарок» – повысила плату, одновременно возжелав получать деньги вперёд. Так что по возвращении предстояло оформить очередной кредит исключительно для покупки билетов и валюты, которая, по словам Марата, не нужна была вовсе, разве что для покупки сувениров. Хлеба и зрелищ было обещано на халяву: развлечения на свежем воздухе – пробежки-перебежки под звуки эстрадно-симфонического оркестра местных и приезжих «бармалеев».

Вообще-то налицо был редкостный идиотизм – для организации сборов и поездки на войну взять ссуду. Хотя проведи кто-нибудь из психиатров исследования, то в линейку клинических идиотов попали бы и Марат, и Котькало, и еще немало таких же восторженно-наивных энтузиастов.

Сергей Иванович, как всегда негромко, обронил, что с обратным билетом я зря поторопился, ну да ладно, если что, то Марат сдаст его. Шутка. Хорошо, что я не мнительный и мне его шуточки – как слону утиная дробь. И вообще Бережного и Бог бережёт, так что с обратным билетом в кармане мне будет как-то спокойнее. Главное – не опоздать к самолёту.

За окном падал снег огромными хлопьями, да и вообще вечер был удивительно не по-зимнему тих и мягок. Совсем лёгкий ветерок ворошил ложившиеся вдоль проспекта снежинки, заметая последнюю надежду, что никакой поездки всё-таки не случится.

Случилась. До моего отлёта оставался ещё целый месяц. Точнее, три с половиной недели.

II. Белгород – Москва – Дамаск

За оставшееся время навел мало-мальский порядок дома и в кабинете, получил кредит, рассчитался с долгами, сдал отчёты и оформил отпуск. Чего не сделал, так это не собрал вещи и вообще не продумал походную экипировку, но эта безалаберность давно уже стала привычной. В общем-то моими сборами занимался крохотный круг посвященных. Дмитриевич^[6] выпросил для меня «броник» и «сферу» у УФСИНовской «спецухи», но с условием непременного возврата. Имущество казённое и требовало к себе особого пиетета. Зная изнутри эту систему, мне оставалось лишь пожалеть напрасные труды и заботы Дмитриевича. Тут за разорванную ткань или царапину кучу рапортов испишешь, а не приведи господи не царапины, а дырки, вмятины и прочие нарушения целостности? К тому же возврат никто не гарантировал – даст бог самому бы вернуться. Да и степень защиты «брони» оставляла желать лучшего – только от комариного укуса. К тому же титановые пластины имели вес, а это уже неподъёмные килограммы, поэтому от уфсиновских «броника» и «сферы» пришлось отказаться. Нужен был кевлар, причём не менее пятого класса защиты, но на обозримом горизонте он не предвиделся. Конечно, можно было бы попытаться купить его, но цена кусалась – тратить пятнадцать тысяч на ненужную в обиходе вещь не хотелось. Да и потом где гарантия, что он может вообще пригодиться? Есть голова, рука, ноги – стреляй – не хочу. По той же веской причине была отвергнута «сфера», тем более сутками таскать эту «дуру» – какая шея выдержит?

Павел Петрович подбирал экипировку – мягкие и прочные берцы, натовскую «цифру» и желательно песочного цвета, тактические перчатки, противоосколочные очки, наколенники и налокотники. Я мягко отказывался, убеждая, что никакого участия в войне принимать не собираюсь, что еду знакомиться с достопримечательностями и вообще буду писать путевые заметки и рисовать. Он смотрел на меня как на убогого, вздыхал и уходил, чтобы вернуться с новой идеей. Условий быта я так и не узнал у Марата, к тому же он не акцентировал на них моё внимание. Условий выполнения предстоящих задач я также не знал – на все вопросы он отмахнулся, как от назойливой мухи: отстань с такими мелочами, там сам узнаешь.

В конце концов сумку забили под завязку двумя или тремя упаковками армейских спецназовских сухпайков, аккумуляторами к портативным радиостанциям и видеокамерам, с трудом нашлось место для пачки бумаги и прочего канцелярского хлама, абсолютно не пригодившегося, но захваченного по распоряжению Марата. В уголочек засунул пару белья, нитки с иголками, бритву, щетку, пасту, футболку, трико и аптечку. Паша уговорил взять шматок копчёного сала – ну никак без него в мусульманской стране! Кстати, его потом подчистили сирийцы – ребята из охраны, но только ночью, чтобы Аллах не видел. Зато не поместились кроссовки, свитер и куртка, о чём пришлось пожалеть в первый же день, вдосталь набегавшись в тяжеленных туфлях и джинсах. Не нашлось места биноклю и компасу, перчаткам и наколенникам. Слава богу, что отказался от «броника» и «сферы».

Накануне отъезда сходил в Смоленский Собор, молча постоял у всех образов, не зная толком ни одной молитвы, поставил свечи за здоровье близких. Какое-то внутреннее беспокойство, не отпускавшее все эти дни, ушло тихо и незаметно, и душу заполнили умиротворение и благость.

Уже на вокзале Павел Петрович надел на запястье руки браслетик-чётки из нефрита с изображением крестика на центральном камешке. Велел не снимать – это талисман, с Афона, оберег.

Носил, строго исполняя наказ, да только однажды утром зачем-то снял и… забыл его. Спустя несколько часов в Дарайя меня нашли пули снайпера.

Москва и встречала меня утром с поезда, и провожала уже нас с Маратом в тот же вечер протокольно холодно, без сожаления, будто выталкивала за порог разлюбившая женщина: мела позёмка, грозя превратиться в метель, резкий и пронизывающий ветер норовил забраться за пазуху, выхолаживая остатки тепла, срывал капюшон и обжигающе хлестал по лицу. И на душе было муторно от ощущения ненужности и одиночества.

Вылетели с задержкой и далеко за полночь. На посадке два крепких сирийца радостно обнялись с Маратом, протянули ему наши билеты, оторвали посадочные талоны, один из них повёл в самолёт. Чёрт возьми, он и здесь свой, этот неугомонный отпрыск древнего татарского рода. Да и сервис поставлен на уровне: и билеты сами купили, и на посадку сопровождают. Уже в самолёте подтянутые, с бросающейся в глаза армейской выправкой, стюарды прошли по проходу, жестом показывая на необходимость пристегнуться. До конца рейса они больше не появились и лишь после посадки замерли вежливыми истуканами у трапа. В каждом их движении, развороте головы, взгляде чувствовалась армейская школа.

«Боинг» был практически пуст: так, с полдюжины наших соотечественниц в хиджабах, несколько прилично одетых сирийцев – то ли бизнесмены, то ли чиновники, да с десяток неприметных коротко стриженных крепких соплеменников. Душа требовала общения, поэтому сунулся было к ним с вопросами, но они дружно изобразили усталость и, как по команде, смежили веки. Лишь один процедил: да электрики мы, сантехники, слесаря…

Такое откровенное игнорирование несколько обескуражило. Марат по-отечески успокоил взбунтовавшееся самолюбие, посоветовав плюнуть и растереть, сочно зевнул и, разложив четыре кресла в центральном ряду, бесцеремонно замастил себе под голову почему-то мою куртку, посоветовав спать.

– Куртку хоть отдай, мурло татарское, – проворчал я, устраиваясь в следующем ряду.

– Делиться надо, – назидательно и веско отрезал Марат и захрапел.

Невольно прильнул к иллюминатору, но ничего не видно, кроме кромешной тьмы, даже луна и та где-то беззаботно дрыхла за облаками. Космос, чёрный, бездонный, чужой, пугающий, захватывающий, завораживающий… Непроницаемая темень снаружи, темень внутри салона – чёрное безмолвие. Странный полёт, непривычный без снующих стюардесс, мониторов с мерцающим экраном, пассажиров – спящих, жующих, разговаривающих, читающих, стоящих в проходе. Парящий призрак на высоте в десять тысяч метров. И никто не хочет разделить мои мысли – все спят: и «хиджабки», и «костюмы», и стриженые слесаря-сантехники. В довесок художественный храп профессора с мощными полифоническими раскатами и с диапазоном в пару-тройку октав. Что это: демонстрация равнодушия или фатальной уверенности в завтрашнем дне? А может, просто банальная усталость от прожитого накануне суетного дня? Впрочем, какая разница?

Разложив кресла, я завалился, с наслаждением вытянув ноги. Ну как же это здорово! А что, рейс-то ведь удался! Когда ещё с таким комфортом полетаешь! На весь салон всего полтора десятка пассажиров – такой простор! Такая свобода!

Накануне корреспондент «Комсомолки» душетрепещуще повествовал о пережитом им ужасе при заходе на посадку в аэропорту Дамаска: город, погрузившийся во мрак, устремившиеся в небо трассеры, сполохи разрывов внизу, справа и слева под фюзеляжем и крыльями, и круто посадочная глиссада пикирующего бомбардировщика. До барражирующих аэростатов и режущих ночную темень прожекторов не дошло – видно, закончился вискарь.

В ожидании «фейерверка» прильнул к иллюминатору, но Дамаск притягивал весёлой россыпью огней, вскарабкавшихся справа на вздыбившуюся гряду и перемешавшихся с густо засеявших небо звёздами. Впрочем, освещался только центр столицы да новый район, а весь север, восток и юг слились с чернотой ночи. Там мятежники, там свет ночью не включают – опасаются авиации, хотя давно трубят, что у Асада нет ни «вертушек», ни самолётов.

– Сон разума рождает чудовищ, – неожиданно прохрипел, зевая, Марат. – Это я про мусликов^[7]. Боятся света, шайтаны, а раз боятся – значит, уважают. И нас тоже уважают и боятся, – веско подытожил он, раскрывая в сочной зевоте рот и отряхивая сон. Удивительно, но он проснулся точно по расписанию.

Самолёт клюнул носом и понесся к земле, так и не включив огни. Крутая глиссада с креном влево, и вот уже колёса плавно коснулись взлётки. Посадка из разряда фантастики – мягкая, неслышная, в одно касание. «Боинг» почти подкатил к стеклянным дверям аэровокзала, тут же неслышно подъехал трап и мы гуськом потянулись в здание.

Аэропорт был пуст. Девственно пуст. Вообще. Абсолютно. Лишь в конце зала маячило несколько штатских. «Хиджабки» сразу же прошли к ним и через мгновение растворились, крепыши сбились в стайку, но как-то слишком профессионально, спина к спине, будто заняли круговую оборону. Откуда-то вынырнул коротко стриженный шатен в гражданке, что-то коротко бросил им, и они всё так же плотно сбитой римской когортой последовали за ним.

В одно мгновение зал прилёта обезлюдел, и мы с Маратом осиротели. Опустив сумку на пол – три десятка кило аппаратуры и снаряжения буквально отрывали руки, я открыл было рот, чтобы поинтересоваться у этого полоумного профессора о своей дальнейшей судьбе, как всё разрешилось тотчас же само собой.

Из пропитанного едва уловимым сладковатым запахом воздуха материализовался невысокий сириец средних лет в цивильном, из тех, о ком говорят «крепко сбит и ладно скроен», молча забрал у Марата наши паспорта, показал рукой на высокую резную дверь и исчез. Мистика – то ли был, то ли нет, то ли наваждение. А как же паспорта?

– Авиаразведка, – небрежно, с видом знатока бросил Марат, распахивая дверь VIP-комнаты. – Самая мощная спецуха, ни одного случая предательства. Комендантский час до семи, так что пару часиков еще можно вздремнуть.

– Постой, ты что-то насчёт предательства… – начал было я, но Марат оборвал:

– Восток – дело тонкое, говаривал незабвенный красноармеец Сухов, а уж он толк в этом знал. И вообще здесь предательство вовсе не предательство, а банальный бизнес. Просто вопрос в цене: если сегодня за тебя мало дают, значит ты пока ещё не в цене, значит, стоит поторговаться и отложить сделку на время, но непременно всё равно продадут. Бизнес – ничего личного.

Утешил, блин, не думал, что еду в качестве товара.

Не успели обосноваться в VIP-комнате, как вновь проявился сириец из ниоткуда и из ничего, молча вернул паспорта и так же внезапно исчез. То ли был, то ли не был, но я даже не заметил, куда он делся.

– Блин, джинн какой-то, – проворчал я, рассматривая паспорт. На странице красовался штамп месячной сирийской визы.

В недоумении я повертел паспорт и поднял взгляд на Марата: никто ничего даже не спросил, молча шлёпнули месячную визу и всё, управились. А если я задержусь? А если авиасообщение отменят? Да мало ли вообще что может случиться…

– Раньше застрелят, а месяц – это они карт-бланш дают, – утешил он и смачно зевнул. – Слушай, давай спать, а? Утром работать, а ты тут викторину затеял. Спи, давай.

Марат завалился на диван под портретом Асада, и через минуту его мощный храп взорвал библейскую тишину ночи. Конечно, нервы у этого чудака толстые, как жгуты, и вообще ему не впервой здесь околачиваться, но где внимание к моей персоне и забота? Где чуткость? Я бесцеремонно пнул его коленом в бок.

– Ты чего? – не размыкая век скучно поинтересовался Марат.

– Тебе можно. Там тебя как раз снайпер ждёт. Познакомиться не терпится. Послушай, до семи делай что хочешь, только от меня отстань. Спать хочу.

– Ты скотина, Марат. Привёз невесть куда, курить не даёшь, кофе не предлагаешь, просто свинство.

– Можно подумать, что у нас тебя с кофиём встречают.

Мне не спалось – было не то что холодно в нетопленной комнате, но как-то стыло и зябко, что ко сну ну никак не располагало, к тому же порок любопытства гнал наружу. Зал прилёта был по-прежнему пуст. Никого. Абсолютно никого! Лишь едва уловимый запах, сладковато-приторный, бродил в обнимку вместе со мною. Тот самый, что встречал у трапа самолёта, – запах цветущего сирийского жасмина, легкое смешение маттиолы и алиссума.

Потом он будет преследовать нас везде: и в Дамаске, и в Дарайе, и в Гуте, и в Думе, и в Харасте. И будет забивать запах крови, запах сгоревшего тротила, запах войны. Ночь растворила и впитала в себя аромат цветущего жасмина, и хотелось верить, что это запах крадущейся весны, пробирающейся среди растяжек и мин, запах нарождающейся жизни, запах мира. Дай-то Бог!

Обойдя огромный зал, поднялся на второй этаж, но там оказалось так же безлюдно и пусто. Побродив еще немного, вышел через бесшумно раскрывшиеся стеклянные двери, достал сигареты, закурил. Где начало, где конец, где вообще границы аэродрома – ни черта не видно. И вообще ни огонька, только моя мерцающая сигарета. Неожиданно из-под земли вырос крепкий сириец с короткой стрижкой в пиджаке и начищенных до блеска туфлях. Возник внезапно, словно чёрт из табакерки выпрыгнул или джинн из бутылки:

– Не надо курить. Вредно для здоровья. – Негромко, но веско, на русском, пусть и с едва уловимым акцентом, но таким тоном, что уточнять причину столь трогательной заботы о моём здоровье почему-то расхотелось. На подсознании мелькнуло маратовское предупреждение о снайперах. Чёрт возьми, мне это начинает не нравиться. Описав дугу, сигарета нырнула в урну, и тотчас же сириец растворился в ночи – то ли был, то ли не был, то ли привиделось. Мистика какая-то.

И хотя здесь было теплее, чем в здании, но испытывать судьбу желание пропало. К тому же этот сладковато-приторный запах жасмина потерял свое романтическое очарование.

Утро довольно быстро размыло черноту ночи, окрасив всё в серые унылые тона. Однотонное, без облачков, пепельно-дымчатое небо сливалось на горизонте с унылой серой землей с редкими чахлыми кустами.

Марат издал рык, повернулся на бок, открыл полусонный глаз, ощупал взглядом комнату, сел на диване и, позёвывая, поинтересовался:

– Полвосьмого, протри глаза, чудовище, часы напротив, – не очень приветливо отозвался я и тут же перешел к прозе жизни. – Кофейку бы сейчас.

– Кофею, говоришь? Икра, говоришь? Павлины? – Марат окончательно проснулся и теперь дурачился. – Щас будет тебе и кофий, и какава с чаем…

Ему всё нипочем, этому большому ребёнку с удивительной мешаниной ребячества, безрассудства, бравады, энциклопедичности, аналитичности, приправленных полным пофигизмом.

Неожиданно дверь распахнулась, и вошедший сириец, улыбнувшись, молча поставил на столик круглый поднос с двумя чашками кофе, приложил правую руку к груди и тут же исчез.

Наваждение какое-то. Прямо-таки дух, привидение в цивильном, но кофе же вот он, рядышком, руку только протяни! А аромат… Божественно!

– Любой каприз, и, заметь, халява, сэр! Никакого таинства: нас просто банально слушали, а может быть, и рассматривали.

Я обвёл взглядом стены и потолок, потом кресла и диван, на котором возлежал Марат, и даже самого профессора, но ничего не заметил. Впрочем, совсем немудрено спрятать здесь любую аппаратуру, не то, что крохотный микрофончик или камеру.

– Расслабься, это же авиаразведка, лучшая спецуха у сирийцев. Не заморачивайся, пей кофе, пока горячий, такого ты ещё не пробовал, и наслаждайся жизнью.

Ближе к восьми приехал Маджид, выше среднего, поджарый офицер мухабарата^[8]. Был он в штатском – темно-серый пиджак нараспашку, темно-синяя рубашка и чёрные туфли.

– Такси на Дубровку заказывали? Михайло Иваныч, лейтенант, старшой, – показал знание советской киношной классики Маджид на сносном русском.

Был он нарочито весел, обнял Марата, крепко тиснул мою руку, но глаза отнюдь не источали искренность. Так, восточный ритуал, не больше. Подхватив наши сумки, он поволок их к припаркованной у дверей прямо со стороны «взлётки» машине – изрядно мятому с пулевыми отверстиями в багажнике «мерсу». Марат по-хозяйски развалился на переднем сиденье, заглянул в бардачок, удовлетворённо хмыкнул, увидев «Глок-17» с двумя обоймами, парой наших «лимонок» в обнимку с парой американских М-67^[9], и по-барски кивнул, жестом велев трогать. Дорога, пару раз вильнув на полосе гашения скорости у обложенных мешками с песком блокпостов, воткнулась в трассу, натянутой струной уходящую в сторону города. Стоящие на «блоках» солдаты не любопытствовали, откуда машина: и так было ясно, ну а кто в ней, их особо не интересовало. Ленивый взмах руки: «Проезжай!» – в ответ на такое же не менее ленивое и даже небрежное приветствие рукой нашего «Михайлы Иваныча» – привычный ритуал, который совсем незачем было нарушать, и мы выкатились на местную МКАД, по центру разделённую бетонным ограждением.

Слева тянулась невысокая, метра в полтора, противоснайперская насыпь – сгорнули скреперами грунт в валок и на том успокоились. За валом начиналась мятежная провинция – сирийская Вандея, удавкой душившая столицу и всё ещё не покорённые «бармалеями» города, перекрывая поставки продуктов и вообще продукцию и сырьё, зато щедро вбрасывающая оппозицию и бандитов всех мастей, от уличных воришек до маститых уголовников, имеющих свои вооруженные отряды с идеологией в три слова: грабь, насилуй, убивай. С каждой неделей петля затягивалась всё туже и туже, и порой бои вспыхивали километрах в пяти от центра города.

Пару-тройку раз в вал вгрызались зарытые по самую башню танки с направленными стволами от дороги в сторону серой пустыни с редкими наполовину засохшими кустами. Для верности эти динозавры из уже подзабытой советской эпохи довольно преклонного по военным меркам возраста по бортам были обложены мешками с песком.

– Местная динамическая защита, сирийское ноу-хау. Тут такое можно увидеть, что Чубайс со своими нанотехнологиями от зависти удавился бы, – хмыкнул Марат.

Были они не первой свежести с облупившейся местами краской и расчехлёнными ДШКТ^[10] на башне. На бруствере уныло повис красно-бело-чёрный сирийский флаг с двумя звёздами, а позади танка у перерезанной пополам бочки с горящей соляркой примостилось несколько солдат под натянутой на четырёх кривых палках то ли плащ-палаткой, то ли куском парусины.

«Пятьдесят пятые»^[11], свидетельство незыблемости режима. Прямо скажем, грустноватый пейзажик.

– А ты, наверное, ожидал толпы радостных встречающих с цветами и флажками? Или с пальмовыми ветками? То же мне, въезд Христа в Иерусалим, – съехидничал Марат и тут же не преминул утешить. – Ничего, тут ещё будет парочка мест, где снайперы устроят приветственный салют.

– Три, – небрежно уточнил Маджид. – На прошлой неделе лучшего лётчика снайпер снял. Зачем? Гражданский ведь, на «боингах» летал, трое детишек осталось.

Местами вал внезапно обрывался, обнажая трассу и всё, что на ней находится, чтобы через сотню метров возникнуть вновь. Через эти «окна» виднелись сизые оливковые рощи, упирающиеся на горизонте в едва различимые невысокие коробки каких-то строений.

– Великая сирийская стена дала течь, – пробурчал Марат и от души зевнул. – Идеальная снайперская позиция, лови в прицел – не хочу. Думаешь, недоделали, земли не хватило? Ни фига – специально срезали. Пробашляли кому-то. Война – это всегда бизнес. Теперь ты на дороге, как голый в бане. Молись, чтобы снайперы резвиться не начали, а то будет парилка с веничком.

Маджид резко даванул на газ, и машина рванула вперёд, торопясь под прикрытие насыпи.

– Вчера здесь нашего сняли, – угрюмо пояснил он, втягивая голову в плечи. – Расслабился, медленно ехал, теперь перед Аллахом исповедуется.

Марат что-то мурлыкал под нос, демонстрируя пренебрежение к опасности. Он вообще не обращал внимания на такие мелочи, как снайперы, обстрелы, засады и всё то, что может легко отравить жизнь на войне или вообще лишить её. И Господь хранил его, поражаясь детской беспечности.

Пошли городские застройки. Движение оживилось, отовсюду стекались ручейки машин, переходящие в бурные потоки, которые разводили невозмутимые солдаты и ополченцы с обязательным предварительным досмотром.

Невзирая на возмущённый ропот, Маджид расталкивал длиннющую очередь и упрямо протискивал свой «мерс», цепляясь боками за машины, повозки, бетонные блоки.

– А мы здесь стояли, а мы здесь стояли, – скоморошничал Марат с глуповатым лицом сельского дурачка.

В лобовое стекло воткнулся автоматный ствол, и солдат повелительно поднял руку. На блокпостах подлежали проверке все машины: и гражданские, и «спецухи», и даже дипломатические, хотя они предпочитали без сопровождения не появляться. Внимательно изучив протянутое удостоверение, ощупав нас взглядом, солдат что-то сказал в висевшую на груди ниже плеча «токи-уоки» и взмахом руки разрешил ехать.

III. Резиденция и её малый гарнизон

Марат балагурил, словно ехал на пикничок, ёрничал, подначивал водителя. Спросил, кто поедет с нами в Дарайю, на что тот пожал плечами. Я не знал, что такое Дарайя, но всё равно полагал, что не стоило сообщать о своих планах Маджиду. Он, конечно, мухабаратчик, не в первый и, наверное, не в последний раз встречает и провожает этих странных русских, но зачем ему знать, куда и зачем мы отправимся сегодня?

– Меньше знаешь, крепче спишь, – проворчал я. – А то шансы поменять берцы на белые тапочки растут с геометрической прогрессией, особенно когда профессора всякие мнят из себя великих стратегов и мелют всякую чушь.

Маджид сделал вид, что сказанное к нему не имеет ни малейшего отношения, зато Марат придурошно хохотнул:

– Серёга, расслабься, всё одно твою рязанскую морду за версту с местной не спутаешь. Ты здесь у нас кто? Писатель! Тебе же сюжет нужен, острый, как нож, который, может статься, тебе в шею загонят.

Я вздохнул обречённо: ну что с него возьмёшь, кроме анализов.

Я тогда ещё не знал, что это было моё психологическое «введение в специальность» – Марат не хотел, чтобы сразу шандарахнуло по голове ощущением войны, которое сразу же проникало в сознание.

Через полчаса, пропетляв по узким улочкам Старого Дамаска, заставленных лотками и припаркованными машинами, мы нырнули в переулок и упёрлись в высоченные ворота с не менее высоченным бетонным забором. Створки распахнулись, выпустив одетого в кожаную куртку парня с автоматом наперевес. Он кинул быстрый взгляд вправо-влево, дождался, пока Маджид в два приёма загнал в тесный дворик машину, и закрыл ворота. Наш водитель открыл багажник, выставил сумки на асфальт, пожал нам руки, многозначительно пожелав успешной работы, сел за руль, и «мерс», пятясь, выехал. Ворота закрылись, и парень с автоматом молча скрылся в дверном проёме боковой пристройки. Всё. Точка. Добрались – и слава богу.

Внутренний дворик был довольно запущен. В неглубоком бассейне напрочь отсутствовала вода, пара довольно чахлых гранатов с крупными плодами и алыми цветами одновременно, невысокие апельсиновые и лимонные деревца, какая-то карабкающаяся лиана, наверняка обуреваемая манией величия, роскошная красная бугенвиллия – непременная визитка Магриба и Леванта, и жасмин с сиреневого цвета метёлками. Не хватало сановных павлинов и чарующей музыки. Впрочем, музыка была, только из инструментального сопровождения были лишь «ударники», рассыпая частую дробь вперемежку с глухими «бум, бум, бум» откуда-то с окраин города. Эдакий бластбит^[12] в исполнении пулемётов и миномётов. Весело, однако, скучать не придётся.

Подхватив сумки, мы, отдуваясь и охая, потащили их к высоким резным дверям, ведущим в трёхэтажный дворец. Здесь нам предстояло обитать либо до окончания визы, либо столько, сколько Господь отпустит. Второе было бы нежелательно.

Несмотря на ощущение неуютности, столь характерной для нежилого либо холостяцкого жилья, всё-таки здесь было шикарно. Во всяком случае когда-то: резные двери, высоченные потолки, витражные окна, мраморные полы, огромные картины в тяжеленых золочёных рамах.

Недаром Марат говорил, что будем жить в бывшей то ли королевской, то ли президентской резиденции.

В большой комнате с портретом Асада горел свет, хотя окна были расшторены. Слева от входа треть помещения занимал массивный, с резными ножками, стол, на краю которого справа валом лежали пакеты с чаем, а слева дремал ноутбук. Свободное пространство было только условно свободным от хаотично стоящих чашек, тарелок, разбросанных листов бумаги и карандашей. Справа вокруг журнального столика углом расположились два дивана и пара огромных кожаных кресел. Весь угол занимал телевизор с экраном метра в полтора по диагонали, под ним, сваленные в кучу, отдыхали «броники», каски, пара штативов для камер, несколько ВОГов^[13] и магазинов для «калашникова», вещмешок и какое-то, судя по цвету, армейское барахло. И хотя вроде бы было относительно чисто, но чувствовалось, что живут здесь мужики, совсем не озабоченные уютом и давно свыкшиеся с бивуачным бытом. Конечно, выдраить бы здесь всё не мешало, но со своим уставом пока ещё в чужой монастырь лезть не стоило.

Из комнаты широкий дверной проём вел в ещё одну проходную, но уже поменьше и поуже, зато на два окна и с роскошным диваном. Направо из неё можно было попасть в операторскую с небольшим столом, уместившем аппаратуру и компьютеры, парочкой стульев и с каким-то хламом на полу и по углам. Под стенкой сиротливо лежало несколько ВОГов, что нисколько не диссонировало с обстановкой.

Пока выкладывали из сумок всё, что не относилось к личным вещам, в комнату стали подтягиваться обитатели резиденции. Первым появился грустный сириец, высокий и плотный, тщательно выбритый, в чистой светлой рубашке и легком сером пиджаке, в начищенных туфлях – сама элегантность и даже сановность. Усталость жила в его печальных чёрных глазах, в уголках губ, в каждой чёрточке лица, в каждом движении. Причину его печали понял позже, когда ночами отбирали, анализировали и монтировали собранный за день материал под его неторопливые рассказы о прошлой жизни и настоящей. Он говорил с каким-то упоением и даже нежностью о своей Сирии, о её древней культуре, о людях, которым он вернул зрение, а они разграбили и сожгли его клинику. И при этом в его голосе не было осуждения, а жило какое-то вселенское прощение неразумных, расшалившихся детей. А пока он, крепко тиская руку, представился на прекрасном русском:

– Сергей. Вот, прилетел… – более нелепой фразы трудно было придумать. Конечно, прилетел, не материализовался же из воздуха.

– Здравствуйте, я ваша тётя, приехала из Бразилии, – грустно улыбнулся Виктор, гася мою неловкость.

Говорил он чисто, без акцента, мягким, внушающим доверие голосом, и если не видеть его, то никогда и не подумаешь, что это не соплеменник.

Марат тут же уточнил, что вообще-то Виктор вовсе не Виктор, а его настоящее имя Асир, что значит «благородный» или «знатного рода», что по профессии врач-офтальмолог – эдакий сирийский Станислав Фёдоров, но после того, как мятежники «обнулили» его клинику, стал у нас переводчиком. Конечно, я был абсолютным невеждой в знании исламского мира, не зная его традиций, тем более даже не подозревая, что по имени можно определить род, происхождение, социальную ступеньку лестницы, на которую ему посчастливилось забраться от рождения, и даже предопределение его будущей жизни. В общем, для меня эта витиеватая восточная философия даже в именах была чем-то непостижимым.

Марат, уже жуя невесть как обнаруженный на завалах стола сухарик, сообщил, что меня как самую дорогую и важную персону ждёт «светёлка» на третьем этаже, а его комната здесь, внизу, поскольку никому наши жизни он доверить не может и сам будет охранять наш покой и безопасность.

Уголки губ Виктора тронула улыбка – наверное, знал беззаботность Марата и его способность на любую опасность положить кое-что, ну а я проворчал, что такого охранника за ноги вынесут и он даже не проснётся.

«Светёлка» оказалась довольно приличной комнатой в одно давно не мытое окно и со всеми удобствами. Когда, приняв душ, побрившись и переодевшись, я спустился вниз, то там уже суетился черноволосый, поджарый и мышечный, весьма моложавый мужчина с бородкой метёлкой, в потёртых джинсах и клетчатой байковой ковбойке. Он напоминал Дон Кихота, только ростом пониже и без Санчо. Удивительно, как первое впечатление бывает безошибочным – он действительно был нашим Дон Кихотом, бескорыстным и всегда готовым прийти на помощь.

– Василий Павлов, – приветливо улыбнулся он.

Марат, высунув из-за двери свою лукавую физиономию, тут же не преминул уточнить, что этот симпатяга – целый подполковник, бывший комбат, танкист. То, что он настоящий или бывший военный, выдавала его выправка, всегда начищенные ботинки, какой-то внешний лоск во всегда чистой одежде. Даже в джинсах и рубашке он выглядел словно в парадном мундире.

Неслышно появившийся молоденький сириец в солдатской форме молча и быстро расставил тарелки с едой, водрузил на стол два термоса и исчез. Буквально следом стремительно, хотя точнее было бы сказать суетливо, вошёл мужчина в линялой футболке и трико, всем и никому лично кивнул, а мне по ходу сунул ладонь:

Был он слегка подзапущен, небрит, с несколькими глубокими царапинами на лбу, подёрнутыми корочкой, на вид лет сорока, и всем своим видом выражал полное равнодушие к окружающим и даже не совсем понятное прущее наружу неприятие. Оказалось, еще до моего появления был тяжелый разговор с Маратом, а тот по привычке вспылил и обвинил его чуть ли не в предательстве. А потом чёрная кошка пробежала между ним и Виктором из-за нелестной оценки умения воевать сирийцев. Конечно, Андрей ничего против них не имел – он просто устал. Полтора месяца изо дня в день не вылазить из «боевых» – ещё та нагрузочка на психику.

Я исподволь рассматривал их, стараясь по бросающимся в глаза деталям и обрывкам фраз составить хоть мало-мальски психологический портрет нашего крошечного «гарнизона». Ведь нам предстояло вместе работать, вместе выживать, а быть может, и вместе умирать на этой войне.

IV. Дарайя

Марат безапелляционно заявил, что после завтрака едем в Дарайю^[14], словно не слыша робкое пожелание Виктора перенести поездку на завтра.

Да, совет в Филях не получился. По всему видно, что солирует во всём мой друг, а остальные безоговорочно подчиняются. Ну что ж, это уже хорошо, никакого парламентаризма, дебатов, дискуссий, что так неуместно на войне.

Ели молча, изредка перебрасываясь незначащими фразами. Завтрак смахнули в один присест. Был он не то чтобы скудным и по меркам войны весьма приличным, хотя и не поражал изобилием. Сухая лепёшка, две ложки баклажанной икры, крохотный кусочек говядины, несколько кружков огурца и чай. Вот чая было сколько душе угодно, точнее, сколько примет желудок, а принимал он всегда не меньше пары чашек. И икра была особенная, почему-то белая, а вот лепёшка – желтоватого цвета и просто запредельно вкусная.

Пока чаевничали, Марат накоротке поведал о происходящем в Сирии и нашей великой миссии довести до самых-самых верхов, что если здесь не дать по морде исламистам, то завтра полыхнет у нас дома. Говорил он непривычно короткими и простыми, но вполне доходчивыми фразами.

В общем-то, этот маленький экскурс в историю происходящего и в нынешнюю ситуацию был предназначен лично для меня, поскольку я оказался довольно дремучим. Что и успел до отъезда, так это наспех нахватался по верхам, особо не вникая, чем «Хамас»^[15] отличается от «Хезболлы»^[16], кто такая «Джебхат ан Нусра»^[17] и прочая «Аль-Каида»^[18], и чем она лучше или хуже еще какой-нибудь.

У Асада оставался полуокружённый Дамаск, побережье от Тартуса до Латакии, своевольная Хама, Хомс, чуток Алеппо, немного Дэйр-эз-Зора и узенькая полоска вдоль границы с Ливаном, Израилем и Иорданией, да и то дырявая, как старое решето. Впрочем, даже те города и провинции, что остались с Асадом, были обильно нашпигованы оппозицией всех мастей, «непримиримыми» и просто откровенными бандитами. Да и «спящих ячеек» хватало выше крыши.

– Да и какая тебе разница, кто отрежет твою забубённую головушку, – подытожил свой краткий экскурс в сложную политическую чересполосицу Марат. – Главное – не попадать к ним в плен.

– Ты что, охренел? Какой плен? Меня сразу же с работы турнут, – возмутился я нарисованной Маратом перспективой.

Камертоном звякнули чайные ложки, отодвинулись чашки и три пары глаз с долей любопытства, смешанного с жалостью, уставились на меня. Это был взгляд докторов-психиатров на пациента психбольницы. Наверное, подумали, что послал им Господь полного недоумка, который так и не понял, куда попал, почему и зачем. Тут бы в живых остаться, а он о карьере озаботился.

Марат откуда-то из-под стола достал револьвер, крутанул барабан и довольно хмыкнул, засовывая его в поясную сумку. Затем нырнул в свой «будуар», возвратился и сунул мне ТТ, две обоймы и кобуру.

– Для боя не годится, а вот застрелиться в самый раз.

– А обоймы для чего? В таком случае хватило бы и одного патрона, – проворчал я.

– Вдруг промажешь, а так наверняка, – заржал он, будто сказал что-то донельзя остроумное.

Виктор суёт сзади за пояс «макаров», прикрывая полой пиджака. Как-то я спросил у него, будет ли он при нужде стрелять в «бармалеев». Конечно, вопрос глупейший, раз он берёт с собою оружие, но что-то ведь заставило спросить именно так. Тот задумался, а потом опустил взгляд и тихо ответил, что вряд ли – они хоть и враги, но свои же, сирийцы, только заблудшие. Теперь уже настала моя очередь посмотреть на него с сожалением: земляки отрежут ему голову за милую душу, только попади к ним, а он их называет просто заблудшими.

Чем вооружился подполковник, я как-то не заметил – вроде постоял у стола, что-то двигал, брал и клал обратно, потом куда-то незаметно исчез. Вообще-то здесь все умудряются неожиданно материализовываться и так же молниеносно исчезать.

Интересно, а где эта Дарайя, куда мы должны непременно и незамедлительно ехать? В общем-то мне было всё равно, куда перемещаться во времени и пространстве, лишь бы была чётко поставлена задача, хотя думал поначалу осмотреться и присмотреться, изучить обстановку, обязательно поработать с картой. А тут сразу пистолет суют с перспективой лишиться головы. Мда-а-а, дела…

– Два лаптя по карте, сразу за кольцевой, – появился Павлов, уже в куртке и неизменной чёрной бейсболке, на ходу проверяя ручную камеру. Мне хотелось обстоятельности, и я робко поинтересовался насчет реализации моего желания взглянуть на карту. Подполковник хмыкнул и бросил взгляд на Марата. Виктор вздохнул и мазнул грустным, сочувствующим взглядом, а Марат дико заржал. Хотя в их глазах я выглядел эдаким недоумком, но упрямо твердил, что прежде чем отправляться в эту чёртову Дарайю, хотел бы для начала понять, где она находится. Увы, моё упорство было сломлено даже не язвительными ремарками Марата, что нечего изображать из себя Генштаб. К этому я уже был готов. Обезоружил Павлов, сказавший обыденно просто, что Дарайи больше нет, остались только одни безжизненные руины и географическое название и что даже самая подробная карта вряд ли поможет. Захватив «броник», он первым вышел из комнаты, давая понять, что дискуссии не будет.

На этот раз была другая машина и другой водитель. Впрочем, относительно другая – такой же «мерс», только темнее и старше, но не менее потёртый и повидавший виды, с цепочкой пробоин по боковой дверце – ровная такая стёжка, будто на швейной машинке простроченная. Вполне может быть, что для кого-то эта строчка пулевых отверстий оказалась точкой. В багажник грузим бронежилеты и аппаратуру. Охрана в лице всё того же крепкого парня в кожаной куртке с автоматом через плечо открывает ворота, три шага вперёд, короткий цепкий взгляд вправо-влево, взмах рукой, и машина опять в два приёма покидает нашу крепость. Минута на манёвры – вполне достаточно, чтобы её расшмонать из соседних домов, теснящих улочку. Правда, все их окна заколочены фанерой, но это так, иллюзия, при нужде эта «шторка» летит вниз и работай – не хочу, хоть из «граника»^[19], хоть из «калаша», или просто сыпь сверху гранаты из лукошка. Зима, а не холодно. Даже относительно тепло – градусов двенадцать, зато абсолютно безветренно. В воздухе витает чуть терпкий и сладковатый аромат, как будто мимо проскользнула женщина. Её нет, а запах парфюма остался, едва уловимый, тонкий, волнующий. Серое небо насупилось, но ни облачка. Просто серое. Серые дома, серые улицы, серый город. Всё однотонно, словно скупой художник пожалел краску.

С юга изредка бухало, будто дубиной в колоду, – так же глухо и коротко. Фарук, наш новый водитель с голливудскими зубами, коротко бросил, что это мочит шайтанов арта. И посетовал, что эти черти совсем обложили и каждый выезд из Дамаска за городскую черту – как прорыв из окружения. Его короткое введение в ситуацию предназначалось лично мне как вновь прибывшему – ребят-то что просвещать, они и так туда-сюда мотаются ежесуточно. Судя по всему, все решили учить меня чему-нибудь и как-нибудь, но всему понемногу.

Марат пошутил, что это Дарайя встречает нас привычным салютом.

Фарук вел дребезжащий «мерс» виртуозно, почти не сбрасывая скорость на поворотах и ловко обходя попутные машины. Марат ворчал на него за то, что тот не сменил номера, как ему было велено накануне: зачем привлекать к себе внимание? Но наш Шумахер пофигистски крутил баранку, и по всему было видно, что номера он и не собирался менять. А зачем? Пусть все знают, что это не какая-то там колымага, а машина самого мухабарата. Он подрезал попутку и выскочил на площадь, закладывая вираж. Марат чертыхнулся, Василий хмыкнул, а Виктор показал на памятник, стоящий в центре.

– Это Юсеф аль-Азме, наш первый министр обороны. Когда французы вторглись в только что провозгласившую независимость Сирию, король Фейсал капитулировал, но Юсеф с несколькими сотнями вооруженных саблями и винтовками вчерашних крестьян перекрыл ущелье Мейсалун, преградив оккупантам путь на Дамаск. Никто не понуждал их идти на смерть. Знали ведь, что обречены, и полегли все там, в том ущелье вместе с Юсефом, но спасли честь страны. Он так сказал, обращаясь к своим солдатам: «Мы будем сражаться, чтобы никто и никогда не сказал, что Сирия сдалась без боя».

Фарук что-то сказал на арабском, и Марат тут же потребовал перевода. Это давно стало непременным правилом, если кто-то из сирийцев в его присутствии разговаривал на своём. Как-то я заметил ему, что не совсем тактично с нашей стороны сразу же требовать перевода, на что он резонно-шутливо возразил:

– Знаешь, сколько стоят наши головы? Впрочем, твоя пойдет почти задаром ввиду отсутствия мозгов или даже в довесок к нашим. Может быть, они торгуются в цене, вот и хочу, чтобы не продешевили.

Фарук хмыкнул, а Виктор обиженно отвернулся к окну, но сдержанно и глухо произнёс:

– Он сказал, что вы сейчас тоже отстаиваете честь России здесь, в Сирии. Даже если ваша страна не придет к нам на помощь, то мы всегда будем помнить русских, которые были с нами плечом к плечу, – в его голосе не было лести и говорил он обыденно и негромко, но что-то такое блеснуло в его глазах, что не поверить ему было невозможно.

– Восточная лесть, старик, чересчур пафосно, слезу пустить, что ли? – упрямился Марат, но было видно, что он пытался скрыть неловкость.

Мы промолчали: к чему слова, коли разговаривают наши души об одном – о судьбе этой терзаемой страны и её будущем. Я успел рассмотреть выщерблены на постаменте и на самом генерале и спросил у Виктора причину этих оспин.

– Это следы пуль и осколков: «бармалеи» напали на Генштаб, что совсем рядом, и Юсеф снова сражался за независимость Сирии вместе со своим народом. Мы ведь сражаемся не за Асада, мы сражаемся за своё будущее и будущее нашей страны. Асад сейчас – это наш Юсеф, поэтому его портреты на прикладах автоматов, на куртках солдат, на каждом шагу. Кстати, а вот тогдашнему монарху Фейсалу у нас памятников нет – он не сражался за свою страну. – В голосе Джихада была гордость за Юсефа и какие-то едва уловимые нотки извинения за короля.

Не принимавший участия в разговоре Павлов с затаённой горечью заметил, что у нас тоже хватает своих фейсалов. Вася был прав на все сто: разве с этим поспоришь?

Едва город скрылся за эстакадой кольцевого шоссе, сразу же отчетливо зачастили звуки разрывов и потянуло гарью.

– Узнаю Дарайю по запаху, – потянул носом, как охотничья борзая, Вася Павлов. – Мне опять щекочет нос былых сражений аромат.

Марат хмыкнул и ехидно поинтересовался, сам ли придумал или подсказал кто? Виктор грустно заметил, что сегодня этот запах и Сирия неразделимы.

Машина перепрыгнула автостраду и ходко затрусила по щербатому асфальту. Впереди показался блокпост – П-образное сооружение из бетонных блоков с парой бойниц и табуреткой посредине, на которой сидел боец. Перед ним стояла самодельная тренога с закопчённым чайником. В двух шагах истуканом торчал двухметровый верзила с добродушной физиономией, небесно-голубыми глазами и белобрысой чёлкой из-под сдвинутой на затылок каски. В его лапищах автомат казался игрушечным. Простодушная рязанская физиономия наводила на странную мысль, но переводчик, заметив мелькнувшее на моем лице недоумение, улыбнулся и пояснил, что древние сирийцы были белокуры и голубоглазы.

Потомок финикийцев равнодушно мельком взглянул на удостоверение Фарука, взглядом мазнул по нашим лицам и кивнул, разрешая продолжить движение. Его напарник лишь лениво кинул взгляд на подкатившую машину и вновь принялся шурудить палкой в костерке. Удивительно полная расслабуха – пикничок двух закадычных друзей, да и только.

Вообще отношение сирийцев к войне меня не раз и не два вводило в ступор. Я не понимал, почему полицейские на улицах городов без оружия. Почему у многих офицеров во время проведения операций тоже не было оружия – максимум пистолет под курткой, но даже если и был, то его совсем не было видно. Почему уличные торговцы отрешенно сидели на стульях у своих лотков, созерцали несуетную жизнь улицы и не торопились впихнуть свой товар прохожим. Почему кафешки полнились безмятежными посетителями, на детских площадках звенел смех, а около школ и университетов царила какая-то приподнятая суета. Почему все они нарочито показывали, что выше войны, словно она их не касалась, шла неведомо где, зачем и почему, хотя она была совсем рядом, порой на соседней улице или в соседнем квартале. Настоящая война, не придуманная, не нарисованная: гремели взрывы и рушились дома, гибли люди, захватывались заложники. И что ирреального – война или мир? Убивают по-настоящему, калечат тоже по-настоящему, но вот эти финики на лотке или апельсины тоже настоящие, и школьники настоящие, и вот эта девчушка со скакалкой на площадке тоже настоящая.

И еще тысячи почему, на которые я не находил ответы.

Марат хмыкал и отмахивался: не лезь со своей чепухой. Вася пожимал плечами: какая разница, кто что думает и как реагирует. Виктор вздыхал и задумчиво изрекал: «Восток – дело тонкое».

Над разрушенным городом висела густо замешанная взвесь пыли и дыма, и даже мой перебитый нос почувствовал этот запах войны.

Пропетляв по разбитым вдрызг улицам, Фарук «причалил» наш борт между танком и бээмпэшкой к выбитой витрине какого-то бывшего офиса или магазинчика. Проезжая часть угадывалась по разрушенным справа и слева домам и иссечённым стволам деревьев с обрубленными ветвями – ну не будут же они расти посреди мостовой. Разбитый асфальт покрывал размазанный между бордюрами белёсый слой размоченных в сметану бетонной крошки и штукатурки. Ни одного целого дома, ни одного целого стекла, ни одного целого деревца. Вообще ничего целого.

Штаб разместился на первом этаже полуразрушенного дома. Точнее, в подъезде без дверей и с поврежденным лестничным пролетом, висевшим на обнажившейся арматуре, словно рука или нога на жилах. Жутковато.

На раскладных стульях сидело трое старших офицеров. На самодельном столике из поставленных друг на друга снарядных ящиков, сверху накрытых листом фанеры, была расстелена крупномасштабная карта с расположившимися на ней чашками с кофе. Увидел бы наш начштаба подобное использование карты вместе скатёрки – кондрашка бы хватила.

При нашем появлении только один из них поморщился и что-то тихо произнёс. Другой демонстрировал откровенное нежелание видеть нас здесь вообще. Третий, повернувшись к Марату, изобразил радушие и протянул руку:

– Здравствуйте, доктор Мурад. Что-то вы зачастили к нам. Зачем? У нас здесь скучно, позиционка. Съездили бы еще куда-нибудь, где интереснее. – Он сносно говорил по-русски – оказывается, немало сирийцев знали великий и могучий. Всё-таки многие из них вышли из наших военных альма-матер. Стоявшие вкруг несколько офицеров сделали вид, что нас вообще в природе не существует. Видно, в печенках сидят у них эти русские из «АNNА NEWS». Шарятся по всему фронту, неугомонные, нет бы, как все, сидеть в городе, не высовывая носа, и дожидаться пресс-релиза из информцентра Минобороны. А то ни себе, ни людям покоя нет. Уткнувшись в карту, они о чём-то неторопливо заговорили, не обращая на нас никакого внимания. По обыкновению, Марат не потребовал перевода, да он и не нужен был: и так было ясно, что были мы здесь явно некстати и Виктор испил полную чашу недовольства. Однако Марата это нисколько не смутило, и он приказал в темпе разобрать «броники».

– Марат, подождите, нам предлагают уехать, – переводчик говорил скучным голосом, словно случившееся его ничуть не касалось, но именно это эмоциональное бесцветье наводило на мысль, что действительно лучше сваливать отсюда подобру-поздорову, и чем скорее, тем лучше. – «Бармалеи» подобрались по подземным коммуникациям и атаковали только что освобождённый район. И где они еще могут вылезти на белый свет, только одному Аллаху известно. И так уже несколько подразделений попало в окружение.

Глаза Марата заблестели, словно его одарили целковым, и в них заплясали бесенята:

– Какая прелесть! Цимус! Кадры городских боёв – что может быть динамичнее! Это не скучная позиционка, здесь экшн! – Это были сплошные восторженные вопли одариваемого подарками дитя. При всей его безрассудности самому совать голову в пасть льву? Но ни Виктор, ни Павлов не выказывают несогласия. А может, так и должно быть? Может, для них это привычно и обыденно? Это потом я узнал, что для них вживание в ткань городского боя – привычные будни, хотя привыкнуть к осознанию того, что тебя сегодня, завтра или послезавтра наверняка убьют или покалечат, практически невозможно.

– Не ссы, Серёга, если бы была серьёзная заварушка, то они бы свалили отсюда первыми. – Марат хлопнул меня по плечу. – А это так, конфетки-бараночки, чаепитие в Мытищах.

Марат перевоплотился как минимум в стратега, в голове которого родилась сногсшибательная идея и которую надо незамедлительно реализовать. Он отдавал распоряжение коротко, резко, безапелляционно и звенящим металлом голосом, отнюдь не располагающим к дискуссии. Впрочем, он и так был нашим главкомом. Приказал Виктору, чтобы тот передал самому старшему из офицеров пожелание обеспечить сопровождением, иначе отправимся сами, что не одобрят в Минобороны. Молодчина, профессор, банальный шантаж даёт мгновенный результат.

Пока Фарук открывал багажник, а Павлов выгружал аппаратуру, откуда-то из завалов появилось два молодца с автоматами. Это ж надо, персональная охрана, точнее, по одной второй части на каждую персону, значит, полуперсональная. Я пошутил, что теперь поиграем в «Зарницу», но никто не поддержал, лишь Василий мельком зацепил недобрым взглядом. Он понимал, что я просто еще не понял, на своей шкуре не ощутил, что война настоящая и что подобные шуточки на ней не совсем уместны. Они вообще глупы и не к месту: не ровен час, и беду накликать недолго. Фарук вздохнул с облегчением и помахал нам рукой, мысленно вознося хвалу Аллаху, что этот сумасшедший русский не заставил топать с собою.

Подъехал черный полицейский броневичок, угловатый и несуразный, словно слепил его из железных листов какой-нибудь умелец в домашнем гараже. Это чудо конструкторской мысли я тут же в шутку окрестил катафалком. И только загрузившись в его нутро, охота шутить отпала: продырявленный насквозь пулемётной очередью, он красноречиво свидетельствовал и об эфемерности брони, и о бренности жизни находящихся внутри. Да и какие тут шутки: дуршлаг на колёсах. Их приобрел лет сорок назад еще отец Башара Асада в бытность президентом для разгона мятежников в Хаме. Его «противобулыжной» брони по тем временам вполне хватало, и никому в голову не приходило, что дожившие до преклонного возраста эти старички будут сожжены и добиты на улицах Дарайи, Думы, Восточной Гуты, Алеппо или Дейр-эз-Зора. Из этой братской могилы вытащил себя – не вышел, не вылез, не выбрался, а именно вытащил себя нескладный и тощий, словно пересушенная таранка, рыжий сержант (сплошная Рязань!) под два метра ростом. И рожа наша, славянская! Просто немыслимо, как он мог сюда втиснуться. Он улыбался! Эдакое рыжее солнышко неожиданно выкатилось из этого грохота разрывов, бесконечного треска очередей, рёва двигателей танков и бээмпэ, забивающего лязг их гусениц, из расстрелянного города с пустыми глазницами окон, монотонного пепельно-дымчатого неба, плотного с горчинкой от сгоревшего тротила микса, густо замешанного на тянущемся из развалин домов трупном запахе. А он улыбался! Да и рыжина волос была особенная, яркая, оранжево-золотистая, как цвет подсолнуха. Солнечный цвет, солнечный сириец, солнечный… Нет, день солнечным не был. И вообще за всё пребывания в Сирии солнце было плотно закрашено белёсо-серым, и лишь иногда тусклое размытое пятно подтверждало, что оно еще живо на этой сошедшей с ума планете. Лишь в день отъезда с утра небо окрасилось в лазурь и подзабытый солнечный свет щедро выплеснули на улицы города. И целый день нас сопровождало ослепительное и согревающее солнышко, словно Сирия благодарила нас.

Заношенная, потерявшая первозданность, хэбэшка, но удивительно чистая, словно только что из прачечной, свисала с узковатых плеч, форменные брюки на коленях парусились шароварами, на поясном ремне болталась кобура непомерных размеров – не иначе под какую-нибудь мортиру приспособил. Вешалка вешалкой, но ему было по фиг на свой не совсем бравый вид. Он был симпатичен – эдакий сирийский Швейк, и широкая улыбка блуждала на его лице от уха до уха. Он крепко пожал нам руки, с шиком распахнул дверцу, жестом приглашая в железное чрево своего «Боливара». Расселись на узких скамеечках вдоль бортов – тесновато, конечно, комфорт сюда и не заглядывал, но зато защита. Теперь никакой снайпер нам не страшен. «Солнышко», повернувшись к переводчику, посмеиваясь, быстро затараторил, не глядя на дорогу и небрежно вращая рулём, мастерски объезжая бесчисленные колдобины, тут и там валяющиеся кирпичи, куски железа, арматуры и даже несколько неразорвавшихся снарядов. Виктор грустно вздохнул и перевел, что вчера его машину насквозь прошил очередью из крупнокалиберного пулемёта «бармалей», уложив троих солдат, но чтобы мы не беспокоились, потому что он уже всё внутри вымыл. Утешил, блин. А вымыл хреново: вон под скамейкой вдоль борта затёк тёмно-карминового цвета. И на стенке разводы. Видно, от души хлестанула солдатская кровушка, всё залила – и пол, и стены. И вообще, эта броня от ветра, а не от пуль.

Через неделю «Боливара» и солнечного сержанта сожгут – всадят в борт из РПГ, когда он прикроет собою попавших в засаду спецназовцев. Так и остался он в памяти – весёлый рыжий сириец, солнышко, имени которого я так и не узнал. Тогда, в суете, было не до душевных бесед, а потом оказалось поздно. А насчёт его вечной улыбки просветил Виктор – это была контузия мышц лица. Как только нос нашего «железного коня» высунулся из-за угла, тотчас по броне словно горох сыпанули. Славненько так, дробненько, будто чечётку выбили. Водитель, не прекращая что-то весело балагурить, даванул на тормоз так, что все дружно сорвались с мест и сунулись вперед, сбиваясь в кучу, потом включил заднюю и резко газанул, перемещая нас всё так же дружно к заднему борту. Вася проворчал, мол, не картошку везёшь, можно бы и поаккуратнее, но Марат засмеялся. Броневичок замер, потом уже осторожно попятился и притулился к уцелевшей стене. Да, явно не радовалась Дарайя нашему появлению. Разобрав аппаратуру, дальше двинулись цепочкой и короткими перебежками. Впереди Марат и боец из группы прикрытия, потом Павлов, вперемежку мы с Виктором-Джихадом, замыкает второй боец. Всё громче оружейные выстрелы и миномётные взрывы, перебиваемые автоматными и пулемётными очередями.

Бригада спецназа пыталась остановить прорвавшихся «бармалеев» и выручить своих окруженных ребят. Комбриг, коренастый, крепко сбитый, с аккуратной коротко подстриженной бородой, с черной чалмой на голове и в полевой форме с генеральскими погонами и умным пронзительным взглядом не выказал ни удивления нашему появлению, ни сожаления, ни тем более радости. Ну, пришли так пришли, лишь бы не мешали. Он чем-то напоминал сикха: и чёрной чалмой, и темным лицом, не грубо вытесанным из камня, а тонко точёным, и бесстрастными чёрными глазами, умными, проницательными, подчиняющими внутренней уверенностью в своей силе. В нём ощущался прирождённый воин.

Стоящий рядом молодой лейтенант с двумя портативными рациями в руках и еще двумя в нагрудных карманах попеременно прикладывал их к уху, минуту-другую слушал, после чего сообщал о перехваченных переговорах. Виктор пояснил, что этот «слухач» – лингвист, который по диалектам определяет, откуда прибыли «борцы за веру». Лейтенант что-то негромко говорил генералу, Виктор вполголоса переводил: «Ливия, Катар, саудит, Египет…» В эфир врывается русская речь: наши, земляки, бывшие братья по Союзу. У себя на родине русский язык не в почёте – язык кяфиров, неверных, а здесь, поди ж ты, связующая нить общения.

Кривая усмешка и брошенный на нас взгляд генерала красноречивы. Потом он скажет, что если бы мы не уничтожили своими руками – он так и сказал «не уничтожили» – Союз, не было бы войны в Сирии. И эта затаённая обида выплескивалась на нас подсознательно. Да прав он, чего уж там, сытости захотелось, будто с голодухи пухли. Предали не только вот таких сирийцев или немцев – своих отцов и дедов предали, факт. И ещё он сказал, что они не Ирак и не Ливия, они никогда не сдадутся. Генерал – суннит. Игиловцы – сунниты. Но суннит против суннита? Марат потом скажет, что нельзя так примитивно, а Виктор ещё раз напомнил, что Восток – дело тонкое, как говорил незабвенный красноармеец Сухов.

«Слухач», не отрывая рацию от уха, говорит, что «духи» готовятся к прорыву на соседней улице – прошли по подземке и теперь накапливаются в подвале многоэтажки. Генерал поворачивает к подполковнику, все это время тенью стоявшему у него за спиной. Он без каски, широкий лоб перечеркивает багровый шрам, левый глаз неподвижен и какой-то неживой, взгляд правого усталый и даже отрешённый. И вообще на лице печать вселенской боли, печали, тоски и усталости. Через плечо переброшен ремень автомата. Из-под полы куртки виднеется кобура. Комбриг что-то ему отрывисто говорит, и тот, молча кивая головой, в сопровождении нескольких солдат быстро скрывается за выступом здания.

Через три-четыре минуты совсем рядом раздаются взрывы гранат и яростная автоматная стрельба. Я было напрягся, но ни один мускул не дрогнул на лицах сирийцев. Вася Павлов о чём-то говорил с танкистом из экипажа стоявшей неподалёку «семьдесят второй»^[20] на только им понятном языке, не обращая внимания на близкую схватку. Эдакие два приятеля встретились погутарить, как давеча вечерок провели. Марат сучил ногами и тихо матерился, порываясь умчаться туда, на соседнюю улицу, где сейчас мог произойти перелом в ту или иную сторону, но комбриг незаметно повёл взглядом, и тотчас же несколько солдат как бы невзначай блокировали неистового профессора. Виктор с каменным лицом слушал генерала, отдававшего распоряжения, и ровным счётом ничего не делал и не порывался делать, а тем более совершать подвиги. Мне стало как-то неуютно от ощущения непричастности к происходящему и даже какой-то ненужности.

Началась работа – привычная для ребят и в новинку для меня. Кем только не был на войне – и бродягой, и художником, и туристом, но фоторепортёром ещё не доводилось. Павлов и Марат снимали на камеры, я щелкал фотоаппаратом – ничего существенного, так, фон на всякий случай, Джихад подсказывал ненавязчиво снять то или иное, что, по его мнению, было важным. Из-за угла работала бээмпэшка – высунется, короткая очередь из автоматической пушки, и обратно за угол, не дожидаясь «ответки». Вдоль стены на корточках сидело с десяток бойцов из бригады спецназа. Лица нечитаемые – без эмоций, сосредоточенно-серьёзные. Вася пояснил, что это штурмовая группа – ждут, пока «бэха» отработает по снайперу. Маловато «штурмовиков», всего отделение, а там, небось, как минимум раза в три-четыре больше. Видя, что я навел на них свой «никон», Виктор жестом остановил: лица солдат снимать нельзя, только со спины, или то, что впереди их. Блин, но впереди снайпер и «бармалеи»! На бээмпэшке приоткрылся люк и кто-то на стволе автомата высунул шлем. На живца ловят. А что, издалека, может, и сойдёт эта нехитрая уловка. Машина рывком вылетела из-за угла, коротко саданула очередью, пробитый пулей шлем свалился в башню и люк захлопнулся. «Бэха» чуть медленнее, чем прежде, попятилась и опять вернулась к нам. Из люка показался танкист, держа простреленный шлем в руке, и с досадой сообщил, что снайпера засечь не удалось. До того, как БМП в очередной раз проделал по-детски наивную процедуру с выездом и стрельбой, Павлов приладил камеру к штативу, высунул её за угол дома, поколдовал минут пять и подозвал танкиста. Виктор переводил, Вася втолковывал танкисту, тот согласно кивал головой. Оказывается, подполковник заснял на камеру выстрел и теперь показывал окно, из которого работал снайпер. Танкист радостно похлопал Павлова по плечу, макакой вскарабкался на башню и скрылся в люке. Двигатель взревел, и бээмпэшка на полкорпуса высунулась из укрытия.

«Та-та-та-та», – зачастила автоматическая пушка, и фасад здания, в котором засел снайпер, закрыли дым и пыль. Вася опять выставил камеру и заснял, как «бэха» всадила две короткие очереди в окно второго этажа, вывалив полстены. Ну вот и от нас польза, переходим от прямого назначения видеокамер к факультативным.

Потом стало практикой устанавливать видеокамеры на бронетехнике, крепить их на сферах – руки свободны, а съемка идёт, вычислять таким образом снайперов, В отместку «духи» начали охоту за нашим ноу-хау, умудрившись за три месяца вывести из строя полтора десятка камер, и лишили на время «глаз» не только нас, но и сирийцев. А ведь всю эту видеотехнику покупали на свои кровные. Проклятые буржуины наступили на святое – наши видеокамеры, порвав в клочья всё наше финансовое благополучие, которого, в общем-то, отродясь не было.

День пролетел незаметно. Короткие интервью с солдатами, Виктор переводил, сопровождающие бойцы сирийского спецназа добросовестно молча топали следом. Куда-то бежали по разрушенным улицам, ныряли в проломы стен, чтобы через первые этажи выйти на соседнюю улицу или в соседний дом. Всё чаще Марат принимал охотничью стойку и давал команду пригнуться при следующей перебежке вдоль занавешенных кусками полотен, покрывал и просто материи. Где-то безостановочно молотили автоматы то скороговоркой, то длинными очередями, бухали тяжелые разрывы то ли мин, то ли снарядов, частили автоматические пушки бээмпэшэк.

Уже в сумерках выбрались к месту «высадки». Наш «мерс» дремал у стены, словно невзначай прикрывшись танком. Фарук, сидя на снарядном ящике, потягивая кофе, отрешенно созерцая мир. Мыслитель, Сократ и вообще все философы вместе взятые в одном лице с недельной щетиной. Поодаль возились с мопедом двое солдат. В подъезде, где утром находился штаб, никого не было, лишь по-прежнему покоился чайник на погасшей самодельной печке. Пастораль. Идиллия. Травку бы по газонам с цветочками, музычку лёгонькую, птичек по оливам рассадить, да только газоны засыпаны битым камнем, наяривает миномётно-артиллерийский оркестр – то ли хард-рок, то ли хеви-метал, птицы напрочь покинули город месяца три назад, а вместо олив торчат редкие стволы с отсеченными верхушками и ветвями.

Только сейчас почувствовал, как тяжела «сфера»^[21]. Почти полтора килограмма на голове – та ещё «шапочка», попробуй поноси целый день. Пулю пистолетную держит, осколок куда ни шло, но что-то посерьёзней – уже нет. Саданёт наша 7,62, и если не пробьёт каску, то шейные позвонки уж точно сломает. Эмвэдэшная «шапка» и «броник» тоже эмвэдэшный, просто пушинка кевларовая, только «бармалеи» не из рогатки стреляют. Но всё равно психологически утешает, когда прёшь под обстрелом, но в то же время стирает грань разумного чувства опасности.

Отстегнул ремешок, снял шлем, пятерней провел по мокрым волосам: «Господи, хорошо-то как!» И зима вроде бы, а словно из бани: спина мокрая, волосы слиплись, на лице пот ручьём – жарко. Всё-таки жаркая зима в Дамаске.

– «Зарница», говоришь? Вот такая вот «Зарница» здесь.

Конечно, стыдно за браваду, а по сути глупость. Перед кем выпендриваться решил? Ребята уже год на войне, а тут приехал фраерок и хвост павлиний распушил. Снобизм и спесь как ветром сдуло. Каюсь мысленно, а вслух примирительно говорю, что это не просто далеко не «Зарница», а даже совсем не страйкбол и тем более не пейнтбол.

Господи, куда силы подевались? Сделал шаг к машине, зацепился за торчащую арматуру и чуть не упал. Точнее, даже не шагнул, а поволок себя – что-то мгновенно ноги тяжестью налились. Это уже звоночек смертельной усталости. Не подобает цепляться за любую торчащую штуковину, иначе она может оказаться трамплином в мир иной.

Марат интересуется, на какую ногу споткнулся, и, услышав, что на левую, глубокомысленно изрекает:

– Левая – это хорошо. Значит, повезёт, завтра не застрелят, – и ржет, радуясь своей идиотской шутке.

Напророчил, Нострадамус чёртов, в точку: завтра действительно не убили. Завтра просто снайпера послали в нокдаун: два обжигающих коротких и резких удара в челюсть, разворачивающие голову до хруста позвонков – две пули синхронно и симметрично выбили по одному коренному зубу справа и слева, раскрошив их в мелкие осколки, которые вопьются в десны и будут выходить еще пару лет. Третья – совсем крохотный кусочек металла – вошла в руку и упёрлась в лучевую кость предплечья, будто воткнули раскалённую спицу и провернули.

Но это будет завтра. А пока напряжение отпускало, говорить не хотелось и пеленала полудрёма. День закончился.

«Крысы»^[22]

Чуть больше недели спустя после «стоматологической операции» на моей челюсти, проведенной снайперами, неугомонный Марат вновь потащил нас в Дарайю.

Ещё не спала чернота от локтя до кисти и пальцы всё ещё демонстрировали сепаратизм, не желая сгибаться в кулак, и вообще левая рука пока жила своей жизнью беспомощной плети.

Ещё продолжал сквозь зубы цедить сок, заботливо выжатый из апельсинов Виктором, лишённый возможности есть ложкой нормальную еду, а тем более банально жевать.

Только-только освободилось нёбо и дёсны от лоскутов сожжённой пулями ткани, и ещё остро простреливала боль и сводили судороги простреленную челюсть, а ночами тупо ныла раненая рука, напрочь лишая сна.

Но всё равно остаться не мог – хватило суток госпиталя и двух, что провел в тиши огромного особняка, пока ребята были на фронте. Уж лучше волочиться в хвосте, чем томиться в ожидании.

Марат заблажил с вечера: надо поработать со спецназом в «крысиных норах». Такие кадры могут получиться – пальчики оближешь! Ещё никто не снимал эти крысиные норы, а наших из официальных телеканалов вообще на фронт не пускают, так что нам и карты в руки.

В «зачищенные» коммуникации еще куда ни шло залезть, хотя прогулка не из приятных, но чтобы вместе со спецназом «шариться» по тоннелям – это уже верх идиотизма. Восторга его идея не вызвала: если на пусть и не очень свежем воздухе, изрядно напитанном гарью, можно ограничиться пулей в голову, то под землей как пить дать шансы напороться на «растяжки» и фугасы возрастают до небесных высей. А это уже тысячепроцентная гарантия предстать на Суд Божий.

За две недели боев в Дарайе, Харасте, Восточной Гуте мы на собственной шкуре узнали, что такое подземная война. Выбила армия игиловцев, «зачистили» несколько кварталов или даже район, развернули полевой госпиталь, штаб, пункт боепитания, и вдруг из подъезда дома или из кирпичных завалов вываливают «духи» и начинается цыганочка с выходом под аккомпанемент автоматов. Или домик в три этажа окружили, «зачистку» начали, а там никого – провалились черти сквозь землю в буквальном смысле.

Выбрались из города с утра пораньше. Мутное и серое небо плотно и низко нависало над дорогой, ненасытно сжирая видимость, и казалось, что впереди никого и ничего нет, а дорога просто ныряет и растворяется в густой дымке. Погромыхивать начало еще с рассвета, изредка и отдалённо, теперь же бухало от души и совсем рядом. На блокпосту маялись всё те же «рязанцы», слегка подкопчённые и чумазые. Давешний верзила махнул рукой, останавливая машину, приклеил отдалённое подобие приветливой улыбки на заросшее как минимум недельной рыжей щетиной лицо, мельком взглянул на удостоверение Фарука, вздохнул. Мог бы и не смотреть – катается Фарук с группой который месяц, но скукотища, а проверка какое-никакое, а всё же развлечение. Может, парой слов перебросятся, а может, вообще поговорить удастся. Из всех находящихся в машине для него представлял интерес только я, еще малознакомый субъект, невесть почему и зачем затесавшийся в эту компашку, остальных он давно знал как облупленных. Мы ему на фиг были не нужны, но ритуал есть ритуал. Постоял, помолчал и кивнул: проезжайте.

По обыкновению, добрались к уже привычному месту базирования. Фарук опять причалил свою «каравеллу» между всё там же стоящим танком и стеной. Заметной суеты не было, да и спокойная уверенность армейцев уже стала привычной.

Вася Павлов сразу же двинулся к танкистам – как-никак, а всё-таки родственные души, есть о чём поговорить. Марат напирал на вчерашнего полковника, требуя немедленно включить нас в группу зачистки обнаруженных накануне подземных коммуникаций. Виктор с невозмутимым выражением лица и безэмоционально ровным тоном переводил, а офицер кривился, как от зубной боли: достали эти неугомонные русские. Конечно, он лучше нас знал, чем могут закончиться прогулки по подземельям Дарайи – спуститься-то спустишься, а вот обратно выбраться – это уже бабушка надвое сказала. Отказать нам ему, видимо, не велели, но по внешнему виду и не скажешь, что ему не терпелось выполнять все наши прихоти. Ну, раз приехали, так садитесь к столу, то есть к ящику, разделите трапезу, то есть выпейте по чашечке кофе, расскажите-послушайте и катитесь к чёртовой бабушке. А то захотелось им, видите ли, по норам полазить. А если, не приведи господи, что случится – тогда с него семь шкур спустят.

И всё-таки Марат взял эту неприступную крепость.

А дальше всё, как обычно: разобрали «броники» и «сферы», камеры и фотоаппараты, кивнули Фаруку – никогда не прощались за руку, плохая примета. Двинулись привычной цепочкой. Фонарики, конечно, кто взял, кто забыл. Не знаю, кто о чём думал, ныряя в подвалы домов, а оттуда в темные колодцы, переходящие в длинные разветвлённые штреки, штольни и просто узкие щели, но я лично не жаждал встречи в этих крысиных норах с кем бы то ни было.

Финикийцы, греки, особенно римляне позабавились всласть, изрыв подземными ходами сирийские города. Ушлые «бармалеи» лишь расширили эти подземные ходы, иногда с помощью японской и турецкой техники, превратив их чуть ли не в проспекты, по которым шныряли «тойоты», перевозя подкрепления, боеприпасы, продукты и отправляя раненых.

Джихад грустно шутит, что под Дарайей есть ещё одна Дарайя, но только подземная, иногда повторяющая уличную сеть города.

С нами человек пять сирийцев, вооруженных автоматами. Понимаю, что бригаде противостоит раз в десять больше боевиков, что сил и так не хватает, а те, что есть, тают, как апрельский снег под лучами солнца, но лазить по этим норам с полудюжиной бойцов – верх безрассудства.

Тереблю Марата за рукав и ехидно интересуюсь, не многовато ли нас, но тот отмахивается – на такую мелочь он не собирается обращать внимание. Передвигаемся привычными перебежками, чтобы не стать мишенью. Ныряем в подъезд полуразрушенного дома. Думал перевести дыхание и отдышаться, но сирийцы по лестничному пролёту спускаются в подвал и приходится шустро двигаться следом.

«Наша служба и опасна и трудна, из подвала как-то, впрочем, не видна…» – мурлычет Марат, безбожно перевирая слова. Тоже мне, акын, что вижу, то пою. Помолчал бы лучше, а то аплодисменты прилетят в виде автоматной очереди. Здесь полумрак, рассеянный свет проникает с лестницы и из вентиляционных окон. Эхо метнулось в глубь подвала и заплутало в бесчисленных помещениях, коридорах, секциях. Левая рука на уровне бедра вытянута вперед и в сторону и крепко держит фонарик. Влево в бок – это чтобы не срезали первой же очередью, когда напорешься на «духа». Чтобы опередить его, падая вправо и уходя с линии огня. Крохотный, но всё-таки шанс успеть вырвать из кобуры пистолет и ответить.

Свет фонарика пляшет вверх-вниз, вправо-влево, щупая дорогу. Проходим в самое дальнее помещение и оказываемся перед лазом, прикрытым куском фанеры. Солдат отодвигает его в сторону, спускает тут же лежащую лестницу и молча ныряет вниз. Марат шутит: мол, ты всё равно уже подстрелен, так что лезь первым, но шутки – шутками, а следом всё же протискивается сам. Больше никто не шутит и по очереди спускаются остальные. Я машинально перекрестился – так и в Бога поверишь, хотя на войне атеистов не бывает, и это уже не фигура речи.

Маленький зальчик с разбегающимися вправо и влево ходами. Выбор как у витязя на распутье: направо пойдешь – пи…лей огребёшь, налево захочешь – по морде схлопочешь. Сразу же привязалось и занозой засвербело в мозгу: «…Стою на росстанях былых, а з паднябесься Самотным жаўранкам зьвініць і плача май…»^[23] Нет, братец, эдак мы не договаривались, это уже расслабуха, это уже минус концентрация внимания, и ты уже потенциальная мишень.

Щёлкнули предохранители: автоматы на изготовку, и это уже сигнал опасности. Солдаты двигаются бесшумно, зато я отчётливо слышу свое сбивчивое дыхание и мне кажется, что оно разносится далеко вперёд. Надо бросать курить, «дыхалка» и так ни к чёрту. Сириец ведёт влево, и никто не спрашивает почему. Успокаиваю себя: значит, так надо, значит, так безопаснее. Потом, при разборе «полётов», Виктор пояснит, что солдаты в правом тоннеле поставили «растяжки». Я просто ошалел от такого «гениального» решения: даже если кто-то зацепится и подорвётся, то ведь следующие пройдут! А если просто аккуратно снимут, и тогда… Да, пофигизм высшей степени, наше русское «авось» в подмётки сирийцам не годится. Высота прохода в рост, ширина – не более метра, иногда чуть шире или чуть уже, стены глинистые и вязкие с выпирающими булыжниками и галькой. Осадочный грунт мягкий, не спрессованный в камень, наверное, когда-то всё это было дном моря. Покопаться бы в нём, может, какие ракушки интересные попадутся. Идём минут десять, жарко и трудно дышать – нет притока свежего воздуха, к тому же берцами поднята пыль, как ни стараемся идти аккуратно. Тоннель «ломается» каждые полтора десятка метров – зигзаг вправо, опять полтора десятка метров – зигзаг влево, петляет и кажется бесконечным. Время от времени идущий первым солдат поднимает руку: внимание! Все замирают, прислушиваясь. Конечно, уж лучше первыми услышать «крыс», чем они нас. Через минуту – отмашка, и мы снова крадучись следуем дальше. Господи, когда же наверх!

Наш путь пересекает довольно широкий «проспект», и мы упираемся в какую-то странную машину. Чем-то напоминает мини-танк без башни с какими-то странными станинами по бортам. Марат бросается к ней, как к любимой женщине после долгой разлуки, только что не целует. Джихад о чём-то толкует с солдатами, потом поворачивается к нам и говорит, что этот шайтан-агрегат расширяет коридор гидравликой – уплотняет грунт теми самыми боковыми станинами на домкратах. Наверное, стоило забраться в преисподнюю, чтобы полюбоваться этим чудом технической мысли, хотя можно было бы дождаться, когда её вытащат на свет божий. Один из сирийцев без знаков различия всё время сверяет наш путь с каким-то прибором и делает только ему понятные отметки в блокноте. Виктор потом скажет, что это офицер-топографист и он составляет карту подземелья. Хода переплетены, уходят далеко за пределы города и даже Дамаска. Говорят, что некоторые ведут даже в Иорданию.

Впереди идущий солдат опять поднимает руку, потом оборачивается, что-то говорит вполголоса другому. Короткое совещание, они снимают вещмешок, пристраивают его в нишу в стене, разматывают бикфордов шнур, и мы поворачиваем назад. Успеваю спросить у Виктора, в чём дело, но тот молчит. Уже когда выбрались наружу, он пояснил, что мы оказались тогда в районе, занятом боевиками, поэтому дальше идти было опасно. Господи! Ну как здорово, что есть разумные люди!

Пройдёт какое-то время, и сапёры взорвут этот «подарочек», обрушив тоннель.

Туда плёлся почти в «хвосте», обратно метелил бы впереди всех, да только маячит спина бойца – не обогнать. По лестнице взлетел, не чувствуя ступенек, и рванул было к выходу, но едва высунувшийся из люка Марат ржёт вслед:

– Серёга, прикрывай, ты всё равно уже ранен, в плен только не сдавайся, а то с работы турнут.

Он захохотал, засмеялись ребята, и даже я улыбался улыбкой деревенского дурачка. Вот ведь как устроена психика: нам еще выбираться из Дарайи и выбираться, а стоило только на свет белый вынырнуть из преисподней, так сразу и сбросили напряжение и страх, как надоевшую одежду.

Мы перевернули ещё одну страницу этой войны, на этот раз подземной. Ночью смонтировали короткий видеоролик и к четырем утра разместили его на YouTube. Три часа на сон, еще полтора на сборы, и снова выезд. Безумный ритм. Безумный Марат. Безумная команда. Безумная жизнь. Только кому это надо? Может, Андрей прав и России совсем нет до нас дела? Нашей России…

^Одиноким жавронком звенит и плачет май…». Песня «Алеся». ВИА «Песняры».

Кофе по-сирийски

Дарайя оставалась нашей козырной картой. Когда бои принимали вялый затяжной характер, мы переключались на другие участки, благо фронт проходил чуть ли не вокруг каждого города. Задыхался в осаде Дейр-эз-Зор, сражался разделенный надвое Алеппо, полыхали провинции вокруг больших городов, а малые защищались сами. Недели через две мы снова оказались в Дарайе – Марату вздумалось сделать репортаж.

В тот день нас отрезали от бригады за час до захода солнца. Надо было уходить раньше, как только за спиной зачастили скороговоркой автоматы в уже зачищенном квартале. Протискивавшийся следом за нами сквозь завалы камня, гнутой арматуры, разбитой и выброшенной мебели несуразный и угловатый полицейский броневичок вдруг засверкал бенгальским огнём от рикошета ударившей почти в упор пулемётной очереди, попятился и поспешил скрыться за углом дома.

– Кажется, влипли, – со злостью констатировал Вася Павлов и выругался, вбивая короткую очередь в окно второго этажа, где замелькали бородатые физиономии. – Повылазили, мать вашу за ногу.

– Мать? Почему мать? Чья мать? – живо интересуется Салах, услышав знакомое слово, так часто употребляемое этими странными русскими.

– Японская, – с видом знатока глубокомысленно нарезает слова на слоги Марат. – Понимаешь, я-по-на мать тво-ю за но-гу.

– Мама за ногу? – совсем ошалев от сложнейшей конструкции этой идиомы, трясёт головой Салах и сокрушается. – Чья нога? Почему нога? Не понимаю.

Виктор что-то быстро ему говорит, потом оборачивается к нам:

– Я сказал ему, что это игра слов, но мне кажется, Марат Мазитович, ваши шутки сейчас не совсем уместны.

Виктору явно не повезло с этими грубыми русскими. Даже профессор Мусин не блещет светскими манерами, что уж говорить об остальных. Он интеллигент, врач-офтальмолог, французский, английский, русский – в совершенстве. Университеты в Ростове и Париже. Ходячая энциклопедия, знаток русских пословиц и поговорок на уровне учёного-филолога. Всегда только на «вы», невозмутимость в любой ситуации, хоть гранату рви за спиной – ни один мускул не дрогнет.

А в глазах Марата пляшут бесенята, и он уже радостно потирает руки, представляя, какой будет материал. Просто бомба! Он проговаривает даже будущие заголовки вроде «Корреспонденты “АNNА NEWS” прорываются из окружения» или: «Волонтёры сражаются в окружённой Дарайе». Однако никто не разделяет его идиотского восторга, а во взгляде Виктора сквозит укоризна. Чему радоваться? Профессор всё же, не шаловливый несмышлёныш, впору думать, как выбираться, а тут неуместный восторг. Бледность разливается по его смуглому лицу, отчего оно приобретает какой-то неестественный металлический оттенок космического пришельца. Или бледность мертвеца, но это кому как нравится.

Подполковник стрижёт прищуренным глазом дом напротив, втягивает голову в плечи, и его донкихотская бородка метёт обильно припудренный кирпичной пылью «броник». У него железные нервы и отменная реакция, он всегда рассудителен, мгновенно оценивает ситуацию, и сейчас ему наверняка хочется огреть прикладом этого не к месту восторженного профессора.

По мне, так шуточки Марата – верх шалопайства, отвлекают, не дают сосредоточиться. К тому же забытая за день тупая боль вдруг стала вкручиваться в простреленную челюсть и ужасно захотелось домой. «Ну какого чёрта не сиделось дома и дёрнуло связаться с этим ненормальным?»

Сирийцы сбиваются в кучу, о чём-то негромко переговариваются, не сводя глаз с окон и подъездов окружающих домов. Лишь невозмутимый Фираз с застывшей пять тысяч лет назад мимикой сфинкса никак не реагирует на противный смешок Марата.

Тихо спрашиваю у Виктора, о чём они говорят. Тот как-то отрешенно отвечает, что «крысы» по подземным переходам проникли в тыл и отсекли нас от бригады. Придётся где-то переждать до утра.

Неожиданно сушит гортань и голос противно сипит – мне до банальности просто становится страшно. Страх контролируемый – он ещё никогда не овладевал сознанием. И всё же стало не по себе. Недобитый, недостреленный, недолеченный, валялся бы сейчас на базе, гонял бы телик, читал бы или писал, так нет же, понесло опять доказывать, что страх неведом, что суперрэмбо, универсальный солдат, а у самого ноги подкашиваются.

Опасность не передаётся по проводам, она вдруг наваливается внезапно обвалившейся тишиной, и страх уже электризует воздух и глушит голос. И глядя на своих товарищей, ты начинаешь ощущать её по вжимающейся в плечи голове, по рыскающим взглядам, по сузившимся зрачкам, по ползущему к флажку предохранителя пальцу.

Так глупо влипнуть благодаря сумасшествию одного одержимого! Ещё полчаса назад мы бы могли спокойно выбраться отсюда, но ему, видите ли, захотелось съёмки на закате. Романтик, блин.

– Лыбишься? Паразит ты, Марат, дай только выбраться, порешу собственными руками, – хриплю ему в улыбающуюся физиономию и демонстративно лапаю кобуру.

Хохотунчик-профессор не унывает и держится бодрячком, обещая романтическую ночь на свежем воздухе. Его самообладанию, конечно, позавидуешь, но ночевать в развалинах мне совсем не хочется, хотя бы из-за опасения застудить руку.

Шанс уйти упущен напрочь. Прорываться по узкой улочке – верх безумия, разберут на молекулы с подствольников и нашинкуют из автоматов. Конечно, утром разблокируют, сделают коридор, может, даже бээмпэшку^[24] подгонят, чтобы прикрыть выход «бронёй», но ведь до утра ещё дожить надо. Хорошо ещё, если оторвёмся от «бармалеев», найдём укромное местечко, затаимся, пересидим, переждём, а если нет? Брр, даже думать не хочется. Третью ночь температура падала почти до нуля – зима всё-таки, но на этот раз спасает нудная морось, не давая свалиться градусу в минус. Не дождь вовсе, а так, недоразумение: сыплет из серого и скучного неба что-то мокрое, словно через сито просеянное, превращая белёсый слой из штукатурки, песчано-цементных блоков и белого пенобетона, в муку перемолотых взрывами, в густую сметану, щедро разлитую по всей мостовой.

Мы бодро шлёпали по ней целый день, перебегая простреливаемые участки улиц, оскальзываясь, чертыхаясь и матерясь. Марат не унимается, противно хихикая и тыча пальцем в нашу обувку:

Наши брюки почти до колен заляпаны этой строительной мешаниной, что уж говорить о туфлях, кроссовках и берцах. Павлов огрызается, рыская взглядом вдоль улицы, сравнивая Марата с цирковым жеребцом в белых чулках. Чтобы окончательно добить профессора, намекаю я на его оттопыривающий «броник» живот и уточняю, что он не жеребец, а кобыла жеребая. Марат обиженно сопит и замолкает. Ага, зацепило, знаем, знаем твою ахиллесову пяту. Нет, мне совсем не жалко его самолюбие – мне жалко моих туфель, купленных всего пару месяцев назад и теперь имевших довольно босяцкий вид из-за сбитых носов и расцарапанной кожи.

Возвращаемся из только что отбитой у «шайтанов» части дома обратно в соседнее здание через широченный двор. Нас слишком мало – трое русских, наш переводчик Виктор и десяток спецназовцев из сто пятой бригады – почти полтора десятка сумасбродов в этих руинах Дарайи, кишащей боевиками. Не хотелось бы стать сакральной жертвой этой войны – до конца не понятой, но густо замешанной на вселенской лжи, цинизме, алчности.

Виктор упрямо твердил, когда мы собирались «на выход», подгоняли «броники» и рассовывали магазины по карманам, что Дарайя – это сирийский Сталинград, где чуть ли не каждый дом – дом Павлова. Нет, не подполковника Павлова, хотя уже не один такой дом претендовал на его имя, а сталинградского сержанта Павлова. В его голосе не было патетики, да и говорил он как-то буднично, даже слишком буднично и глухо, чтобы не верить, что всё пропущено через сердце, переплетено и связано болью в такую вязь, что места иным чувствам и не осталось.

– Пусть Сталинград, не спорю, но это не наш Сталинград и война не наша, – сопротивляется Андрюха, не отрывая взгляда от столешницы и нещадно дымя сигаретой, и неожиданно резко бросает: – Я уезжаю, всё, баста.

В общем-то это ожидаемо. Третьи сутки без объяснения он не уходил с нами «на боевые», не встречал по возвращении, особо ни с кем не разговаривал, угрюмо и отрешенно курил. Он нормальный мужик, две Чечни размотал, протопал и прополз, здесь уже почти три месяца безвылазно, с десяток швов на голове. Нет, он не слабак. Просто так бывает. У каждого свой предел прочности. Это как усталость металла: вроде внешне всё нормально, а потом вдруг хрясть – и напополам. У него двое крошек, камнем давящие долги, ноль перспектив с работой, невнятная жвачка нашей власти по войне в Сирии – то ли есть, то ли нет, а ему Виктор про Сталинград впаривает. Да он сам знает, что город уничтожен в хлам, но это не Сталинград. Таких Дарай по Сирии пруд пруди. Вот если возьмут «бармалеи» Алеппо или Дэйр-эз-Зор, Хаму или ту же Дарайю, и всё, финита ля комедия, принцип домино в действии, завалятся все фишки. А Сталинград, он один был такой. Это та черта, за которую не переступить, через сердце черта, через мозг каждым осознанно проведенная. У Андрея потрясающий фильм о Чечне. О предательстве власти. О верности долгу. Он кожей почувствовал, что здесь и сейчас всё может закончиться тем же, и не хотел опять быть преданным. «Вы как хотите, ребята, а я уже сыт по горло всем этим», – говорил его взгляд. Я не осуждал его, хотя по закону больших чисел он был всё-таки не прав. Но это когда тебя в микроскоп не разглядеть, когда ты песчинка в мироздании, хотя ты тоже личность, тоже человек и тоже отчаянно хочешь жить, потому что у тебя есть обязательства не вообще перед страной, которая тебя даже не знает и, скорее всего, знать не хочет, а перед теми, кому ты нужен, у кого обрывается сердце при каждом телефонном звонке, кто жадно прилипает к экрану телика, когда диктор бесцветно-дежурным голосом что-то говорит о Сирии.

Андрей глубоко затягивается сигаретой, и пальцы мелко-мелко дрожат, а на скулах вверх-вниз ходят желваки. Он просто оправдывает себя, у него своя правда. Пусть малая, пусть понятная не всем, но всё же правда одного человека. Да он и не ищет союзников. Вот ведь как получается: у Марата своя, у Василия своя, я без правды, просто за компанию и по недоразумению. Позвал с собою Марат – и полетел, как будто по грибы или на рыбалку собрался. Фронтовое волонтерское агентство «АННА НЬЮС» – звучит, тянет порохом, обещает адреналин, объединяет. Думал, что в сплав спаяет, да куда там, оно же и развело потом в разные стороны. Говорят, что космонавты, месяцы проведшие вместе на орбите, по возвращении стараются не встречаться – устали друг от друга до обрыдлости. Это усталость, конечно, усталость – он просто устал от нас. Разные мы люди, характеры разные, только и общее, что ненормальные. За свой счёт прилететь в раздираемую войной страну, где нет фронта, флангов и тыла, где тебя могут подстрелить или взорвать каждую секунду в любом месте, – разве это понять нормальному человеку с нормальной психикой? Выпрашивать разрешения у мухабарата и политуправления армии участвовать в операциях спецназа, рискуя схлопотать пулю или осколок, взлететь на «растяжке»^[25] или быть готовым рвануть чеку «эргэдэшки»^[26], чтобы не попасть в плен, – и это нормальные? Искать и документировать своих сограждан среди «шайтанов», конечно, кому-то надо, но зачем отбирать хлебушек у спецслужб? Нащупать нерв сирийского общества, понять, чем оно дышит и с кем – интересно и нужно, но опять-таки это занятие не для волонтёров. Сбор информации? Но мы же не разведка, хотя слышать, слушать и видеть никому не возбраняется. Тогда кто? Кустарщина какая-то, от которой Андрей просто устал.

Я не устану – просто не успею, потому что скоро придётся возвращаться домой. И потом, это занятие по мне, и не потому, что щекочет нервы и адреналина взахлёб, нет, просто здесь всё предельно ясно, всё искренно: враг – вот он, за улыбкой оскал не прячет, если друг – так друг до конца, и выше этой дружбы ничего быть не может. А дома жизнь пресная и размеренная: дом – работа, работа – дом, а ещё до тошноты приторная ложь во всём.

– Мы первые, кто ведёт съемку непосредственно с линии огня, – высокопарно талдычит Марат и надувает щёки.

Ну и что, что первые? Первые идиоты? Умные вторые воруют наши кадры, стирают логотип и гребут «зелёные», посмеиваясь над первыми, а первые – простаки, работают даром, потому что так надо нашей стране. Почему? Потому что Россия в Сирии не воюет, а мы просто идейные отморозки, которых совсем не жалко, которых надо по мере возможности утилизировать. Мы не журналисты, мы волонтёры, мы стрингеры, мы опасные свидетели происходящего, поэтому ликвидировать нас – за счастье, поэтому на нас объявлена охота. Нас не защищают никакие законы, и попади ты в плен – никто рта не откроет: ни МИД, ни журналисты. И только родные будут беспомощно и тщетно биться перед глухотой тех, кто даёт отмашку, умоляя помочь, а в ответ будут только пожимать плечами: а мы-то причём? Поэтому на поясе пистолет, а в нагрудном кармане граната с привязанным шнуром, чтобы даже зубами можно было рвануть чеку, когда тебе прострелят руки или не будет сил поднять их.

– Башару народец в повиновение придётся приводить долго и тяжело. Кровушки вкусили вдосталь. Да и неизвестно еще, чья возьмёт. Мы же не знаем, почему народ поднялся, что с ним такое сделали, что стал крушить веками выстроенное. И что будет, если наши подпишутся. Даже если сначала спасибо скажут, то потом предадут. Они силу ищут, чтобы прислониться, а Россия слаба. Да и не определилась она пока, нужна ли ей Сирия, а уж мы и подавно ей совсем ни к чему.

Андрей первым сказал всё это вслух, хотя не должен был: решил уехать – езжай, вольному воля, а всё равно больно, словно резанули по живому. Видели, что крутит парня, ломает, поговорить бы с ним по-доброму, да не нашлось минутки. Теперь вот мы в Дарайю, откуда вообще шанс выбраться невелик, а он в аэропорт.

– Думал, что подстрахуешь сегодня второй камерой, – как-то растеряно обронил я и взглянул на Марата в надежде на поддержку, но тот отмолчался.

Мне по-настоящему жаль, что он уезжает. Мы не стали друзьями, он держался отчужденно и вообще казался ощетинившимся ежом. Теперь понимаю, что это была защита. От кого и зачем? Да так, на всякий случай. Сказал бы, что невмоготу ежедневно, ежечасно и ежеминутно играть в рулетку, не зная, вернёшься ли обратно или размажет тебя миной по мостовой Дарайи или Харасты, пригвоздит к стене автоматная очередь в Алеппо или Идлибе. Сказал бы, что простите, мужики, не могу больше, выдохся. А так не по-людски как-то. Было понятно, что он уходит навсегда из нашей жизни, а мы из его, что он бил вдребезги на мельчайшие осколки то, что так трепетно оберегалось, что он уже начал стирать нас из памяти, выковыривать по кусочкам, по крупинкам, чтобы никогда не возвращаться в это короткое прошлое, в этот последний день, когда мы ещё были вместе.

Больше мы с ним никогда не встречались. По возвращении домой он сменит номер телефона и оборвёт все связи. Он больше не хотел жить прошлым. Он не хотел возвращаться на войну. Он не хотел, чтобы даже мы напоминали ему о ней. Он просто устал. Бывает. Но жизнь с чистого листа всё равно не начать.

Мы не обнялись на прощание, не пожелали ему хорошего полёта, а он нам возвращения, и на душе остался осадок и предчувствие беды. Она витала в воздухе, она кристаллизировалась и должна была материализоваться – ну сколько можно крутить патрон в барабане револьвера. Ведь рано или поздно, но он войдёт в патронник, а палец нажмёт спуск… Но ведь не сегодня, правда? Оказалось, сегодня.

Сумерки стремительно ринулись захватывать дворы и улицы города, размазывая контуры домов. Точнее, не города, а того, что от него осталось – разложившийся труп с оскаленным черепом. Дарайя вовсе не город, а призрак – это когда вместо домов лишь их остовы с пустыми глазницами выбитых окон; улицы только угадываются и завалены горами битого кирпича; словно казнённые палачом деревья – обрубки с обугленными и израненными стволами с отсеченными ветвями. А вот людей нет. И птиц тоже нет. Даже крысы покинули Дарайю. Исчезла жизнь с тех пор, как на улицы города пришла война. Сюр, жуткий пейзаж ядерной зимы без всего живого, который сотворило безумие человеческое своими руками.

На ночлег выбираем более-менее приличное фойе бывшего офиса – большущее помещение на первом этаже с разбитым витринным окном во всю стену, выходящим во двор, похожий на колодец в окружении разбитых многоэтажек, отсечённый справа от внешнего мира высоким бетонным забором. Не двор, а инсталляции из остовов разбитых и сгоревших машин, пары автобусов, скрученных в замысловатые спирали арматурин, гор щебня и битого камня – эдакий конструктивизм войны. Из окон третьего этажа дома напротив пламя корчило нам рожи и жадно облизывало стену. Шикарный кадр, только с освещением беда.

Быстро баррикадируем окно найденными мешками с цементом, оставив несколько бойниц. Дверной проём забираем наполовину всё теми же мешками и завешиваем каким-то полотнищем.

– Парочку бы мин вон под теми окнами да у подъезда, – мечтает с ноткой сожаления Вася Павлов и кивает на дом напротив. – Или растяжки.

Василий – профессиональный военный, бывший комбат, тактик и даже стратег. Безмерной храбрости и трезвости решений мужик, хотя порой прорывает на безрассудство: три танка самолично подбил, то ли ретивость взыграла, то ли кто пяточкой самолюбие прищемил. Но это в прошлой жизни на развалинах великой державы. Вообще-то он не искушён в дипломатии, не знает полутонов и каждый раз, пробираясь сквозь проломы стен вдоль простреливаемых улиц, костерит сирийцев в бога, душу, мать за их пофигизм и пренебрежение к элементарной безопасности. При каждом удобном случае, и даже неудобном, он собирает аскеров^[27] вокруг себя и начинает нудить, чтобы вот здесь поставили пулемёт, там «занавесочку»^[28] продёрнули, а через эту улицу в самый раз ползком. Сирийцы гордые, ползать под пулями не желают, максимум – перебежка пригнувшись, поэтому на все его советы согласно кивают, улыбаются и пожимают плечами: «на фига», отчего подполковник сатанеет и непочтительно поминает их сирийскую маму.

Потом они вытаскивают простреленного снайперами бойца, когда полуживого, когда уже нет, но верны себе: «штору» через улицу не провешивают, перебегают не пригибаясь. Виктор давно уже перестал переводить шквал русского мата¸ вылетающего из уст подполковника со скоростью работающей «шилки»^[29], понимая всю бесперспективность обуздать лень своих соплеменников, сразу же выучивших ёмкое русское слово «на фига» с разными предлогами и окончаниями и отвечающих им на все предложения Павлова. Но сегодня он никого не учит: может, понял бесперспективность трудов своих внушить им что-то путное, может, просто устал.

Виктор задумчиво-тоскливым взглядом уставился на покалеченную одинокую оливу с расщепленным стволом, прижимающуюся к бетонному забору. Наверное, очень уж невесёлые мысли занозили его голову, раз какая-то безучастность сквозит в каждой чёрточке его вдруг осунувшегося лица.

– А лучше танковый батальон и полк пехоты, – ворчу я из вредности. А что не ворчать? Имею право, когда гранат – только для самоподрыва, да и патронов с гулькин нос. В минуты опасности обостряются не только рецепторы периферической физиологической системы, молниеносно считывая внешнюю информацию и анализируя её, но и активничает «соображалка». – Видишь эти жалюзи? – киваю на валяющиеся тут и там вдоль стен покорёженные металлические шторы. – Не хуже «растяжек».

«Растяжки», конечно, это хорошо, это решение проблемы, а вот грохот жести разрывает тишину ночи в клочья – проверено и запатентовано ещё на Кавказе. Собираем жалюзи и раскладываем под окнами и подъездами противоположного дома – ночью звук жести поднимет мертвого. Сыплем сверху на всякий случай битое стекло – классика жанра, теперь любой сунувшийся к нам выдаст себя с головой.

– А что, уютненько и не дует, – философски замечает Вася Павлов, закончив фортификационную суету и умащиваясь в углу на листе фанеры.

Решаем дежурить по двое, так надёжнее, хотя ночью «бармалеи» вряд ли сунутся. Аббас, командир спецназовцев, предупреждает своих бойцов, чтобы «работали» только одиночными и только по видимой цели. Предупреждение не лишнее, зная манеру сирийцев и не только – арабо-восточноафриканская черта ведения боя палить очередями в белый свет, даже не видя противника. Слышны щелчки предохранителей, какая-то суета, и двое спецназовцев занимают место у бойниц.

– Тесбах ала кейр^[30], – негромко всем желает Аббас спокойной ночи. Это звучит двусмысленно хотя бы потому, что никто спать не собирается, чтобы не обнаружить поутру свою голову у соседа под мышкой, но все соглашаются: хотелось бы ночи спокойной, без шумовых и пиротехнических эффектов.

– Иншалла^[31], – глубокомысленно изрекает Фираз и тянет взгляд к прокопченному потолку.

Фираз – это вообще песня, сирийская песня, тихо журчащая ручьём в расщелине где-нибудь в Зебедани или Сергайи. А ещё это скала, утёс в штормящем море. Он всегда невозмутим с намёком на улыбку и надёжен, как швейцарский банк. Хотя откуда мне знать надёжность банков? Фираз надёжен, как Фираз, и точка. Он откуда-то приволок в решето прошитую осколками и пулями бочку – чем не буржуйка? Два кирпича вниз, сверху несколько арматурин и вот тебе и поддувало, и колосники, топи – не хочу. Ему вообще никогда ничего не надо объяснять – два года войны в спецназе сделали из него универсального солдата. Пока еще сумерки до конца не загустели, собираем доски, палки, обломки мебели – чем больше, тем лучше, ночь зимняя долгая. Впрочем, она не сулила ничего хорошего и теплилась надежда, что «духи» не сунутся в эти израненные, ослепшие и онемевшие многоэтажки с проломленными стенами, сорванными дверями и выбитыми окнами. И всё же желание дожить хотя бы до рассвета перебороло извечное русское авось. Отблеск от горящих деревяшек разгоняет темень по углам комнаты, зато очерчивает круг приличного освещения: не иллюминация, конечно, но даже читать можно при желании, было бы что. Главное – не молчать, иначе каждый так нырнёт в свои мысли, что не сразу и выковыряешь оттуда. Надо нервы ослабить, отпустить, ишь, натянулись, аж звенят.

Расслабляемся: Фираз мостится у «камина», Марат тащит спинку дивана – барин, без роскоши никак, умащивается на ней и с наслаждением потягивается, я подтаскиваю чудом сохранившееся кресло к «буржуйке» и плюхаюсь в него – какое счастье вот так откинуться на спинку и смежить веки! Увы, счастье где-то заплутало и вернулась боль, вкручиваясь в раненую руку раскалённым сверлом, а заодно и в простреленную челюсть.

Виктор снимает повязку с моей руки – синюшность расползается от пальцев до локтя чернотой и пылает внутренним жаром. Не рука, а головешка, только ещё до конца не сгоревшая. Он не хочет пугать, но понятно и так, что если к утру не выберемся, – гангрена обеспечена. Закатывает рукав, вгоняет антибиотик, но боль от укола не чувствуется, и это уже плохо. Перспектива остаться без руки, конечно, хреновая, но до утра ещё дожить надо. Вася Павлов старается поддержать и называет меня Рэмбо, но Марат пользуется случаем отомстить за жеребую кобылу:

– Не, Шварценеггер. Точнее, Шприцнеггер, только изрядно подсушенный.

Салах заботливо протягивает мне свою арафатку, чтобы закутал руку, но отказываюсь. Неловко как-то перед сирийцами слабость свою показывать: мы же русские, мы терпеливые.

На смену сумеркам как-то незаметно пришла темень, вязкая и насыщенная. Сначала заползла в развалины, загустев в самых отдалённых закутках и закоулках, а затем побрела по улицам, окрашивая их в чёрное. Стоящий напротив дом размывает сначала в темное пятно, а потом и вовсе стирает, и лишь в окне третьего этажа всё ещё беснуется пламя, длинными языками наползая на остатки фасадной стены. Где-то южнее гулко бухали гаубицы, доносились глухие раскаты взрывов, напоминающие далёкую грозу, но ближе к полуночи всё стихло и навалилась какая-то давящая тишина, пугающая своей таящейся неизвестностью и несущая опасность. Это у Джека Лондона безмолвие белое, а здесь чёрное-пречёрное. «Крысы» ночью «шарились» по подземным туннелям, подвозили на «тойотах» боеприпасы, подкрепления, вывозили раненых, а их ужасные землеройные машины с гидравлическими боковинами плотоядно вгрызались в грунт, проделывали новые проходы с выходами в нашем тылу. И вроде бы освободили квартал, зачистили прилегающие улицы и дома, как вдруг из-под земли выныривали «бородатые» и всё начиналось сначала. Небось и сейчас шныряют по норам, тащат взрывчатку, сбиваются в стаи, чтобы вылезти в подвале какого-нибудь дома и ударить в спину. Может быть, ползут сейчас в ночи, крадутся, а мы здесь затихарились и ждём. Чего ждём? Хотя нет, эти дурацкие мысли – порождение ночных страхов. Всё нормально. Тишина библейская, лишь потрескивают полешки в «камине».

– А точно Сталинград, – ни с того, ни с сего раздаётся голос Павлова.

Ага, знать крепко занозил его душу Виктор, раз ночь эту и эти развалины ассоциирует со Сталинградом. Днём не задумывался, да и некогда: пока «сквозишь» по улочкам, дворам, этажам, думается о том, как бы не напороться на очередь или растяжку, а теперь вот на философию потянуло.

– Тогда это самый что ни на есть дом Павлова, – подхватывает Марат. – А что, неплохо звучит, а? Дом подполковника Павлова. Это сюжет, старик. Развалины, грохот, стелется дым и в рост встает Василий, стреляя от бедра из автомата. Нет, лучше бросается с гранатой на «бармалеев» и с криком: «За Асада!» – рвёт кольцо. Взрыв и на фоне пламени бегущая строка: «Так геройски погиб фронтовой корреспондент “ANNA-NEWS” подполковник Василий Павлов».

Вася лениво огрызается, что вот этого фиг кто дождётся. Вслух мечтательно тяну, что дома сейчас наверняка метёт, морозец и снежок капусткой квашеной под ногой хрустит. И хорошо бы на лыжи встать и по лесу пробежаться либо скатиться с горочки, да так, чтобы свист в ушах. Лепота! Нелепость, конечно, здесь и сейчас мечтать об этом. Тут свои горочки – полуразрушенный лестничный пролёт, который надо проскочить в два приема, а лучше перемахнуть за раз, пока пуля не стреножила. Вот ведь как получается, специально вслух размечтался, только бы перестали собачиться эти два интеллектуала, а теперь полное погружение в такое далёкое и почти неосязаемое.

– Свалить отсюда каждый рад, – подхватывает Марат. – Только «на лыжи» становиться желательно всей нашей сборной.

– Да нет, я про лыжи, про настоящие. Уж лет десять всё собираюсь покататься, но то снега нет, то ботинки не купил, то крепления.

– Так и я про то же. Ты только вслушайся: «олимпийский резерв Дарайи». Ну как, звучит? Это же именины сердца, это же бальзам на душу, – не унимается Марат.

– Бальзамчик – это душевно. В чаёк бы пару ложек и с медком, а лучше с водочкой, – подхватывает подполковник. Что ни говори, а сейчас лучшая терапия – трёп ни о чём.

С утра, что называется, маковой росинки во рту не было, но утроба треклятая молчит, понимая, что насытить её всё равно нечем. Целый день как сайгаки носились по улицам, ныряя в проломы стен, петляя по дворам, даже не думая о еде. Да, на войне даже физиология подчинена иным законам. Фираз подбрасывает в импровизированный камин обломки досок, и желто-красные блики пляшут по лицам. Зябко, но не от холода, а от поднимающегося жара – температура начинает шкалить. Последний антибиотик Виктор вколол пару часов назад, так что придётся терпеть. Безучастность и равнодушие пеленают сознание, но сдаваться всё-таки не хочется. Поднимаюсь, несколько раз приседаю и опять валюсь в кресло. Слабость начинает одолевать минут через десять, и снова встаю, повторяю всё сначала и вновь втискиваюсь в кресло. Только не спать, только не спать, только не спа… Усталость межит веки, отключает сознание, пальцы расслабляются и автомат скользит по коленям к туфлям, густо измазанным уже подсохшей серой корочкой, но тычок в плечо возвращает в реальность. Это Марат беспардонно врывается в иллюзии дремоты:

Нет, всё-таки невоспитанный этот профессор, такой кайф бесцеремонно прервал. Вроде бы шутит, а в голосе весёлость-то фальшивая. Ага, герой, тебе тоже страшно? Тоже не по себе? Тоже жить хочется? А где же вечная бравада? Значит, и ты из того же теста, что и мы. Конечно, Марат прав на все сто. Со сна можно и своих положить, если, не приведи господи, начнётся заваруха. Или привидится какая-нибудь чертовщина и ошалевший со сна воин начнёт палить вкруговую. Пока очухаешься, а палец уже курок надавит и лежащая на коленях «дура» начнёт гасить всё вокруг. Поправляю автомат, отсоединяю магазин, передёргиваю затвор, контрольный спуск, флажок предохранителя на место, шарю по полу, нащупываю выпавший патрон, кладу в карман – на всякий случай в бою можно и просчитаться, присоединяю магазин к автомату. Всё, теперь случайности исключены – в доли секунды, пока снимаешь с предохранителя, передёргиваешь затвор и нажимаешь на спуск – сознание успеет вернуться и взять мышцы под контроль. Ловлю оценивающий взгляд Салаха: ловко этот русский управляется одной рукой. И сразу же втягиваю живот и выпячиваю грудь. Чёрт возьми, а тщеславия-то у меня, оказывается, взахлёб. Ну, ну, покуражься, сорви пока аплодисменты, клоун, всё равно стрелять из этой тарахтелки не придётся. Нет, давить на курок ума много не надо, а вот стрелять – это уже искусство, здесь одной руки мало. Показать тебе трюк с пистолетом, что ли? Это когда одной рукой перезаряжаешь, если другую обездвижили. Крутишь его в ладони, разворачиваешь, пальцами взводишь – и всё за несколько секунд. Это школа, Салах, этому учиться надо. И учителя могу порекомендовать – сэнсэй по имени Кама. Это который брат Марата.

– Вьётся в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза, – начинает вполголоса Вася. Судьбу испытывать не стоит: на голос может и мина прилететь, или очередь саккомпанировать, но поёт он душевно, поэтому никто не возражает. Уже за полночь. Морось давно закончилась и накрывает сырой мглою. Всё-таки это лучше, чем минус – в этой резиденции без окон, без дверей вмиг околеешь. Впрочем, совсем и не холодно даже, так, градусов на десять тянет, а возле нашего камина и вовсе Сочи. Три дня назад в пустыне под утро даже изморозь на металл легла, а сейчас лафа. Тогда промёрзли, как цуцики, дрожь била как припадочных, отрывая от песка и подбрасывая вверх, а сейчас, в общем-то, тепло. Кофейку бы…

Фираз словно мысли прочитал: роется в кармане куртки, выбирает зерна кофе, раскладывает их на крышке от стола и прикладом растирает в порошок. Впрочем, совсем не порошок, а так, грубый помол. Потом берет консервную банку из-под сока, смахивает туда ладонью коричневые крошки, заливает водой и приспосабливает на решёточку над бочкой. Через минуту тонкий аромат растекается по помещению. Он снимает с огня банку и ставит её на кирпичи, давая осесть пене, опять возвращает на огонь. Аромат всё гуще и уже не обволакивает, а щекочет ноздри, забираясь в подкорку мозга. Он пододвигает берцем кирпич и ставит на него банку с кофе, давая немного остыть, затем сминает край жестянки в носик и протягивает мне. Я старше всех, к тому же успел получить «снайперский презент», поэтому к заморскому аксакалу особое почтение. И всё-таки пытаюсь безуспешно передать банку Виктору.

– Пейте, пейте, вам это необходимо, – назидательно и требовательно настаивает он негромко и тут же шепотом добавляет: – Так нельзя, обидите Фираза.

Втягиваю в рот сложенными в трубочку губами пахучую коричневую жидкость и делаю глоток – мелкий, едва доставший гортань, но такой живительный, что сразу же тепло добирается до каждой клеточки тела. Благодать-то какая! Передаю Салаху банку с кофе, но тот отрицательно качает головой, всем видом показывая, что он кофе не просто не любит, а на дух не переносит. Его поддерживают все сирийцы, дружно отказываясь от напитка Фираза. Да оно и понятно – всего пол-литровая банка на дюжину ртов – маловато, едва горло промочить, а по законам гостеприимства всё лучшее гостю.

– Ну, прямо-таки джезве^[32], – оживает в углу Павлов, заядлый кофеман, принимая жестянку. – Не хватает только кардамона и специй.

– Пей давай, знаток, – ворчит Марат, – пока «духи» перца тебе на хвост не насыпали.

Пламя «камина» нет-нет да и вырвется из бочки, с треском рассыплет фейерверком искры, и тогда красновато-жёлтый свет выхватывает из темноты графически выписанные лица примостившихся вокруг. Василий цедит с наслаждением, закрывая глаза, каждой чёрточкой лица показывая несказанное наслаждение.

– Фираз, отныне ты бариста. Вернусь домой, открою кафэшку и тебя выпишу кофе варить.

Банка идёт по кругу и возвращается к Фиразу. Он улыбается и отрицательно машет головой: там такой бочки нет, да и антикварной посуды тоже. Кстати или некстати прицепилось

Война становится привычкой,

Опять по кружкам спирт разлит,

Опять хохочет медсестричка

И режет сало замполит^[33]…

Будь она проклята, эта привычка. А вот стакан водки не помешал бы. А ведь тогда ночь была такая же: чёрная, хоть глаз коли, в полукилометре грузины, наша крохотная застава неполного состава в два десятка стволов и Витя Верстаков с гитарой в руках. Разница только в расстоянии да в некоторых деталях: тогда Южная Осетия, сейчас Сирия. Тогда война только что закончилась, здесь ещё даже не в зените.

Боже, какая библейская ночь! Тишина такая, что за километр мышь услышишь, только мышей здесь давно уже нет. И кошек тоже. И ворон. Кстати, а почему нет ворон? Трупов хватает, и даже не в развалинах – в квартирах, во дворах, в сквериках лежат, и иногда так ударит в нос запах, что тошнота подкатывает до рвотных спазм, до перехвата дыхания. Умные птицы, эти вороны, не суются сюда, опасность чуют за версту и дружно облетают Дарайю по дальнему кругу. Это мы, идиоты круглые, полезли сюда, а зачем? Да кому это нужно?

Андрей злился, курил сигареты одна за другой и твердил, что здесь мы никому не нужны. Виктор возражал ему ровным и тихим голосом, хотя видно было, что даётся ему эта сдержанность с трудом. Особенно после слов, что все арабы продажны и нас всё равно предадут, помогай им или не помогай. Всё-таки природная интеллигентность и воспитание сказываются. Как-никак, а профессия врача обязывает быть с пациентами психиатром и дипломатом, а мы и есть психически ненормальные пациенты. Павлов не вмешивался, и нельзя было понять по выражению его лица, поддерживает он Андрея или нет. Марат мрачно сопел, и лишь я пытался что-то робко вставить в защиту Джихада, плёл чушь про советско-сирийскую дружбу, падая к той самой черте, за которой начинается кретинизм. Генерал из политуправления сирийской армии появился как раз в разгар ссоры, словно чувствовал неладное. А может быть, и знал: у этих стен наверняка есть уши.

– Ваше нахождение здесь – самая лучшая пропаганда. Не надо никаких слов, одно только присутствие русских вселяет веру и силы в сердца наших бойцов, – пафосно начал он с порога заводить заезженную пластинку из запылившейся коллекции изрядно растрескавшейся сирийско-российской дружбы и в традициях советского агитпропа. – Я сказал бы более – в сердца нашего многострадального народа. Вы – это Россия. Вы с нами, значит, и Россия тоже с нами!

Боже, какие они одинаковые, эти целители солдатских душ, что у нас, что у них. Клонируют их, что ли? А по-человечески говорить не могут? Только штампами? Сказал бы просто: мужики – надо. И всё, точка.

– Может, вместо себя фото достаточно? – съязвил Павлов, приходивший в тихую ярость от одного только вида комиссаров вообще и этого в частности. – Так я могу нашлепать сколько душе угодно. Пусть мой дух вселяется в каждого бойца, я не против. А ещё могу заклинать или вокруг костра с бубном шаманские пляски устраивать.

Марат сжёг его взглядом, испепелил и развеял по ветру.

– Фольклор, – успокоил он генерала. Наверняка этот павлин понимал по-русски, но никогда не показывал этого. А зачем? Интересно же узнать, о чём говорят эти ненормальные русские. Бедный Виктор: наверняка ему приходилось строчить отчёты-донесения за каждый день и в мухабарат, и в политуправление, и ещё чёрт знает куда и кому. И не только о том, что говорим и о чём мы думаем, и даже не о моральном духе, а об отношении к Сирии и к этой войне. А наш товарищ подполковник прокололся – нервишки подкачали. Непростительно. Прощаясь, генерал улыбнулся одними только губами, одарив Василия довольно тяжёлым взглядом, и что-то негромко произнёс. Марат насторожился и переспросил у Виктора, что тот сказал.

– Завтра в Дарайе у нас будет возможность обогатить свою лексику местным фольклором и сплясать под аккомпанемент камерного оркестра «ан-Нусры», – погрустнел наш переводчик и добавил: – Шутка.

– Валить отсюда надо, мужики, пусть сами разбираются. Это гражданская война, это их война, не наша.

– Валить, говоришь? – зло прищурил глаз Марат. – Отсюда свалим, а потом нас валить будут, но уже дома, у родного порога. Ты что, не понимаешь или придуриваешься?

Да понимал он, всё понимал, только не понимал, почему нам даже «спасибо» не скажут, почему мы здесь не от государства вовсе, а сами по себе, волонтёры, добровольцы, значит. Почему в случае ранения или гибели нас в лучшем случае просто вычеркнут из памяти, а могут и навешать всех собак, представив умалишенными. Да и то правда: разве может человек по доброй воле засунуть голову в пасть голодному тигру?

Это было вчера. Нет, уже позавчера – давно перевалило за полночь и до рассвета осталось совсем чуть-чуть. Как говорится, на бросок гранаты.

– Слушай, бариста, у тебя в карманах больше ничего не завалялось? – Марат с надеждой смотрел на Фираза. – Неплохо бы наш пикничок продолжить. Может, у кого-нибудь завалялось сладенькое в кармане? Ну-ка, пошарьте, мужики.

А что там шарить, коли у каждого фига в кармане да вошь на аркане. Никто же не собирался зависать здесь, тем более что никогда никому в голову не приходило таскать с собою хотя бы минимальный запас съестного. Даже какую-нибудь печенюшку или галету.

Пробравшись к дверному проёму и не отлипая от стены, осторожно выглянул во двор. Ночь по-прежнему не собиралась убирать разлитые чернила, хотя размытые пятна домов начинали робко приобретать очертания. Шалая луна несколько раз выглянула в разрывы облаков, подслеповато подмигнула и вновь спряталась. Где-то в стороне Дамаска глухо бухнуло, но не раскатилось привычным эхом – то ли пристрелочный, то ли кто-то напомнил о себе. Хорошая ночка, тихая, ласковая. Чудная ночь Дарайи! Скоро начнёт светать. Ну и слава богу, обошлось.

– Знаете, мужики, а я такого вкусного кофе в жизни не пил, – сказал я, возвращаясь к своему креслу. – И вообще, это же романтика: камин, кофе в джезве и бариста Фираз…

– И я так комфортно давненько не отдыхал. Так бы всю оставшуюся жизнь валялся бы на фанере с «броником» под головой, – улыбнулся Вася.

– Да, славный пикничок сварганили, просто мечта идиота, – откликнулся Марат. – Только вот остроты не хватает.

Виктор настораживается и с опаской интересуется, что он имеет в виду.

Марат откровенно стебается, поглаживая автомат и говоря, что ему скучно без «бармалеев» трапезничать, без задушевной беседы через «переводчика» и пиротехнических эффектов. Переводчик – это не Виктор, это акаэм на маратовском сленге.

Я не разделял бравады нашего командира – как бы беды не накликать его трёпом. Но тот не унимался и предложил позычить кофе у духов. Понятно, хочет «поднять наш боевой дух», но кто сказал, что он ниже плинтуса? Всё нормально, пустые хлопоты, уважаемый профессор. Виктор неодобрительно смотрит на Марата и вздыхает: неуместность наигранной весёлости Марата для него очевидна. Я смотрю на часы: сейчас пять, рассветет часа через два, минимуму полчасика добавим на рекогносцировку и прорыв. Итого два с половиной часа, а это не так уж и мало, чтобы накрутить из нас фарш. Для того чтобы ударить «граниками», пройтись автоматами и заполировать гранатами, четыре часа не требуется, хватит и получаса, а то и четверти.

– Не дразни судьбу, старик, дай дожить до пенсии, – поддерживаю Виктора.

– Ты и пенсия – понятия несовместимые, – ворчит Марат, но всё же замолкает.

Я оказался неправ: сирийцы пришли сразу с рассветом. Сначала громыхнуло в соседнем квартале, как раз там, куда отполз наш броневик, тут же наперебой задробили автоматы, глуша крики. Потом из-за дома, прижимаясь к стене, появился знакомый палестинец, сжатый в пружину. Следом пластались ещё двое спецназовцев. Фираз, высунувшись из дверного проёма, махнул им рукой. На тонкое и худое лицо палестинца наползла улыбка, обнажив зубы. Он что-то сказал в висевшую на груди «уоки-токи», торопливо подошёл к нашему убежищу, сбросил рюкзачок, достал из него полторашку воды и протянул нам. Через несколько минут двор перед нашей «ночлежкой» заполнился спецназовцами.

– Блокада прорвана, будем жить, мужики, – осклабился Марат, но это уже нервное.

– Будем, – вторю ему. – Жаль только, что такого кофе больше не будет.

– К счастью, что не будет, – поправляет подполковник.

– Да нет, дружище, всё-таки жаль. Вкус-то особый у нашего кофе был, почти изысканный. Из такого вот кофе жизнь настоящая соткана, – возражаю я. – Теперь можно и пофилософствовать, словно война ушла вместе с остатками ночи и впереди целая жизнь.

– Может быть, ты и прав, – задумчиво тянет Павлов. – Этот кофе в Дарайе особый, и вкус у него тоже особый. Когда ещё придётся давить зёрна прикладом, готовить на костре, подавать в консервной банке. Так и назовём его: кофе по-сирийски.

А всё-таки дорогого стоит оказаться в полуразрушенном доме на всю ночь, чтобы понять цену сроднившихся душ и ощутить их тепло.

Ветка жасмина

Сначала в комнату вошла весна, закутанная в пьянящий запах жасмина, и скверное настроение бросилось прочь и затаилось в мрачных углах дворцового зала. Впрочем, нет, ирреальное ощущение весны и света пришло потом, а в настоящем был бывший президентский дворец в самом ваххабитском районе Дамаска. И была ночь – густая и вязкая, с бродящим по узким улицам древнего города страхом. Он жил сам по себе, слабея с рассветом и вновь возвращаясь к вечеру, торжествующе наваливаясь так, что сдавливало дыхание, но никогда не покидал город насовсем.

А что запах цветущего жасмина? Он ощущался всегда и везде: днём едва пробивался сквозь терпкий аромат кофеен и испечённых в тандыре лепёшек, а ночью становился насыщенным и обволакивал загадочностью, проникая в комнату через приоткрытое окно.

И всё же первой вошла она, а пьянящий, тонкий и нежный запах шлейфом вошел следом..

Это стало уже традицией – по ночам собираться в огромном зале дворца. Ужинали, чистили оружие, перелопачивали отснятое за день, выискивая самое цепляющее, слушали сводки, огорчались или радовались, спорили, иногда молчали, погружаясь в ведомое только каждому.

И в эту ночь, усталые и продрогшие, вымокшие за день моросью – не дождь, а сеющая мокрая мерзость, от которой не укрыться, наскоро переодевшись в сухое, мы выползли из своих комнат, чтобы снова быть вместе. Потом разойдемся каждый в свою комнату, и поворот ключа щелчком отсечёт кажущуюся безопасность от остального мира. И будет под рукой пистолет с патроном в патроннике, граната или автомат, и будет разорванный на части сон и вновь медленное погружение в забытьё, и будет долгожданный рассвет – серый и совсем неприветливый. Но это будет потом, через пару-тройку часов, а пока мы сидели в большущей комнате с высоченными потолками, совсем неуютной вовсе не от царящего бардака, а потому, что она совсем не предназначалась для жилья.

Виктор ворчал и заботливо развешивал по спинкам высоких резных стульев «броники» с вымокшей за день тканью, до того небрежно сваленные в кучу у входа. Большая заботливая нянька среди не приученных к порядку шалунов. Удивительно, но как мужики могут всё превращать в хаос и бардак.

Марат, эта необузданная стихия, откинувшись в огромном кресле, покуривал кальян, менторски доводя до нашего сознания очередную конспирологическую версию, рожденную в его неугомонной голове. Вообще-то он не курил, но кальян приволокли по его настоянию: втемяшилось в его забубённую головушку, что для пущей важности и значимости ему недостает именно кальяна. Ни смокинга, ни, на худой конец, приличного костюма с галстуком, а именно этой дурацкой булькающей колбы. Вот Черчилль для солидности гонял по углам рта толстенную сигару и выдувал за день бутылку армянского коньяку, а тут какой-то кальян из ближайшего шинка.

Вася Павлов даже не пытался осмыслить эту кашу из внезапно обрывающихся мыслей и фантастических идей, изредка покачивая головой, то ли соглашаясь с Маратом, то ли нет, но не выказывая желания спорить.

Димка возился с револьвером, безуспешно пытаясь снять барабан. Раритет времен колониальных войн упрямился, не выпуская из паза фиксирующую шпильку, но и Димка отличался ослиным упрямством, детской инфантильностью и разумом питекантропа.

Я просматривал дневные съёмки, тщетно выбирая сюжетные кадры и мысленно матеря Димку, решившего в нашей очередной вылазке на «передок» стяжать лавры операторского искусства.

Мы – это волонтерская группа «АNNА NEWS», информационный спецназ, по пафосному выражению начальника политуправления сирийской армии. От его высокопарности веяло фальшью и перекашивало, зато Марат надувал щёки и несколько свысока оглядывал нас. Наполеон и его верные гренадёры, готовые умереть за своего императора. Но это было утром, когда генерал напутствовал нас на подвиги в Дарайю, а сейчас было два часа пополуночи, и уставший мозг чертовски хотел покоя.

Изредка где-то на юге шалила людьми сотворённая гроза, разрывая темень сполохами и накатывая приглушенными расстоянием громовыми раскатами канонады.

Она появилась неожиданно: дверь без скрипа отворилась и в комнате материализовалось нечто в чёрном. Чёрная до пят абайя^[34] и чёрный никаб^[35] с успехом мог скрывать не только женщину, но и «бородатого»^[36]. Чёрт, я же запретил Абу-Вали смазывать петли!

– Нет, саед^[37] Серж, – упрямился Абу-Вали, – скрип мешает вам спать.

Убедившись в бессмысленности поиска разума у начальника нашей охраны, я просто пообещал пристрелить его, если он исполнит обещанное. Всё-таки смазал, гад, ну что же, поживи пока. До утра.

От неожиданности я вздрогнул и во рту стало сухо, словно махнул стакан спирта. Из рук Димки вывалился револьвер и с глухим стуком упал на пол. Краем глаза увидел растекающуюся бледность на лице Виктора, скользнувшую к автомату руку Васи Павлова – далековато, не дотянуться, и расплывшуюся в улыбке физиономию Марата.

Марат приготовил нам сюрприз и теперь наслаждался произведенным эффектом.

– Ну и гад же ты, Марат, у меня же сердце слабое, – я пытался за гримасой, изображающей усмешку, скрыть испуг. Улыбаться не стоило: разорванный пулями рот и так гримасничал сам по себе, одинаково скверно изображая и радость, и гнев.

– Скотина, – кратко резюмировал Вася с армейской простотой. – Я же мог пристрелить её.

– Вы не правы, Марат, – укоризненно покачал головой Виктор. Он не изменил своей воспитанности и деликатности, хотя был ближе всех к Марату и на его месте я запустил бы в этого любителя сюрпризов что-нибудь тяжелое.

Неуловимым движением руки Яфа смахнула никаб, и будто горный поток хлынул по её плечам. Она была красива, чертовски красива, и красива не потому, что мужики успели изголодаться по женскому лицу – мысли всё время были заняты войной и стремлением выжить на этой войне. Нет, она действительно была красива даже по европейским меркам: лицо цвета топленого молока, непривычно зелёные глаза, длинные и волнистые волосы с шоколадным оттенком.

Я не сразу заметил в её руке веточку цветущего жасмина. Сиреневое на чёрном. Лишь когда она положила её на стол, я ощутил этот чарующий запах.

Пять пар глаз впились в это лицо. Нет, всё-таки три: Виктор не мог позволить себе такой бесцеремонности, а Марат вообще не видел в ней женщину. Для него это был источник. Профессиональный источник информации, хотя и алмаз редкостной огранки. Мы рассматривали её сначала с удивлением, затем с восхищением, потом с обожанием.

Перед нами стояла женщина, утомлённая дорогой, а мы, здоровые мужики, сидели. Тупо сидели и тупо смотрели, а женщина стояла. Мы делали что-то не так и не то, точнее, совсем ничего не делали, хотя надо бы…

Мысль не успела сформироваться в действие, как Павлов уже щелкал голыми пятками, жестом показывая на освободившийся стул. В галантности, что ни говори, а подполковнику не откажешь. Офицер – это всё-таки школа.

Димка суетливо вскочил, неуклюже распрямляясь, словно циркуль, зацепился за ножку стула и грохнулся обратно, заливаясь краской стыда за свою неловкость. Ну куда тебе, стропила рязанская, до Васи Павлова, способного с акробатической ловкостью выныривать из преисподней, то бишь зажженного ПТУРСом танка, а не то чтобы встать с какого-то там стула.

Я тоже попытался выказать надлежащую в таких случаях вежливость, привстал, но, осознав, что безнадёжно отстал, сел. Позднее зажигание.

Джихад не суетился. Он оставил в покое «броники», развернул стул и пододвинул его к Яфе:

Он не предлагал, не просил – он произнёс это так, как могут произносить только восточные мужчины восточным женщинам, не оставляя им выбора. И Яфа беспрекословно выбрала именно им предложенный стул.

Димке с Василием ничего не оставалось, как броситься на поиски чистой чашки, что было весьма проблематично, ставить чайник и тщетно искать хоть что-нибудь из съестного.

С космической скоростью со стола исчезли грязные чашки, ложки и крошки лепёшек.

В ту ночь Марат устроился на диване в зале, уступив Яфе свою комнату. Мы злорадствовали: любителю сюрпризов не помешает провести остаток ночи на жестком и холодном кожаном диване, укрывшись курткой. А ещё мы ему завидовали, тихо, незлобиво, по-доброму, потому что она приняла именно его заботу. Откуда нам было знать, что всю оставшуюся ночь она писала, чтобы утром исписанные ею листочки Виктор отвез в разведуправление армии. Его забота была неприметна, исподволь, как будто исходила откуда-то свыше.

С той ночи мы жили ожиданием её возвращения. Мы приняли её совсем не потому, что она была красива, или не только потому, что была красива. Эта хрупкая веточка оливы оказалась сильнее и отважнее нас. Мысленно мы спрашивали себя: смогли бы вот так, как она, надев чужую личину, находиться среди фанатичных палачей, сатанеющих от крови. Не просто находиться, а осознавать, что в случае провала тебя ждут просто нечеловеческие мучения, когда смерть принимается благодатью, ниспосланной свыше. Хотелось бы сказать: «да, да, конечно», но понимание того, что вовсе не «да, да» и не «конечно» останавливало. И это осознание ставило её на высшую ступень самоотречения, к которому мы, по большому счету, не были готовы.

Мы были вместе, а она была одна. У нас было оружие и мы могли защищаться. Во всяком случае, у нас был шанс не столько выжить, сколько избежать мучений в плену, рванув чеку гранаты, неизменно лежащей в кармашке на груди. Она же была безоружна и такого шанса у неё не было. Война – это всё-таки мужская работа, а она женщина. Хрупкая, нежная, молодая и безумно красивая женщина. Она олицетворяла собою иной мир – мир красоты и покоя, в котором нет войны, нет слёз и горя.

Она приходила редко и всегда неожиданно, когда уж давно истончалась надежда.

А война уже забредала в кварталы Дамаска и всё слышнее была не только канонада, но и длинные пулемётные очереди – «бородатые» не считали патроны, и эта «щедрость» множила почти на ноль наши шансы выстоять.

– Сурия, моя Сурия, как больно моей Сурии… Из её зеленых глаз истекала боль: – Не бросайте мою Сурию…

Мы не клялись, что не бросим. Впрочем, к чему слова, когда эти четверо сумасшедших русских, приехавших сюда по своей воле, олицетворяли Россию, делили с солдатами её Сурии глоток воды и кусок лепёшки, поровну последние патроны и оставляли одну гранату на двоих.

С того дня, точнее, с той самой ночи вялотекущие и однообразные будни трансформировались в бешеный ритм, динамику, сумасшедший бег. Репортажи вылетали автоматной очередью. Мы лезли в самое пекло, лишь бы поскорее выполнить задание или задачу, вернуться на базу и, наскоро приведя себя в порядок, собраться в зале, чтобы дожидаться её, нашу Яфу.

Каждое утро летала по комнате швабра, драя до блеска выложенный каменными плитами пол, вымывалась посуда, скреблись давно затупившимися бритвами щеки и подбородки, наглаживались рубашки и чистилась обувь. И больше не валялись на полу брошенные «броники» и каски, магазины и ВОГи^[39].

Так уж случилось, что на все последующие ночи она выбрала мою комнату, и когда оставалась на ночь, то я располагался на диване. Я ощущал какое-то внутреннее превосходство, будто она выбрала меня, прекрасно понимая, что выбрала вовсе не меня, а мою комнату. Выбрала потому, что она была самая безопасная, самая теплая, самая уютная и вообще самая-самая.

Ребята настойчиво поочередно теперь уже мне уступали свои комнаты, но я отказывался. Я спал вполглаза и вполуха, ловя каждый шорох, и остаток ночи становился долгим и изматывающим. Ближе к рассвету в зале появлялась Яфа и спрашивала участливо:

– Ты опять совсем не спал. Бедненький, и всё из-за меня. Так нельзя, ведь вам же работать.

– Да нет, спал, спал, всё хорошо, – убеждал её я, нарочито зевая и потягиваясь.

И словно по команде появлялись ребята, наливали чай и в дорогу совали ей в руки разломанную на части лепешку, провожая её долгим задумчивым взглядом.

Так повторялось всякий раз, но однажды в комнату вошел Фираз и молча положил на стол веточку цветущего жасмина.

Мы не плакали – мужчинам плакать не полагается. Мы просто вышли во двор и подставили лица дождю.

С тех пор мы больше никогда не собирались в зале, а на ветки растущего в крохотном дворике жасмина повязали ленточки.

Отец солдата

В тот день мы лишь к вечеру выбрались из Дарайи, да и то лишь потому, что сели зарядки в видеокамере и фотоаппарате, словно сговорились. А может, и вправду сговорились – техника устаёт раньше, чем люди. Или это был бунт нашей аппаратуры. Мы чертовски надоели генералу, и он не чаял сбагрить нас в тыл: ну как опять подстрелят кого-нибудь из этих сумасшедших русских, а ему потом отвечай. Мы уходили, а они оставались один на один с непредсказуемой ночью, расстрелянной Дарайей, кишащей «бармалеями», шныряющих, как крысы, по проделанными ими тоннелям и внезапно выныривающих в освобождённых и казалось бы уже зачищенных кварталах. Все эти дни мы были единым целым и казалось, что роднее их нет у нас никого на этой земле. Впрочем, почему казалось? Здесь мы были действительно одной крови. Но сначала он сплавил нас к ополченцам – генерал решил, что там поспокойнее, но ошибся. Впрочем, генералам тоже свойственно ошибаться, тем более если источники хреновые.

Пробирались какими-то улочками среди руин и развалин, перебегали открытые участки, ныряли в черные проломы в стенах, спотыкаясь и тихо матерясь. Впереди боец с автоматом наперевес, следом торопыга-Марат, подгоняя солдата, а потом, чередуясь, Виктор, Вася Павлов и я.

Мы ввалились через пролом в стене в какое-то полутёмное помещение с обломками кирпичей и мебели, обильно припорошенными перемолотой в крошево штукатуркой, с прыгающими на темных стенах отблесками костра и вкруг сидящими ополченцами. Машинально фиксирую: пятеро. Четверо у костра на досках, положенных на камни, пятый в кресле спиной к стене. Грамотно расположился, контролирует и лаз, через который мы пролезли, и пролом в стене напротив, откуда доносились автоматные очереди и разрывы.

Не сразу сообразили, что это ополченцы, а поначалу черт ногу сломит: то ли «бармалеи», то ли еще какие «воины Аллаха», то ли всамделишные садыки^[40]. Мы рассыпаемся от лаза веером, уходя с линии возможной атаки. Фираз профессионал – нырнул в сумрак и прижался спиной к стене. Вася шагнул влево, открывая себе сектор стрельбы, Виктор – на два корпуса вправо, я рядом с лазом, но рука на подсознании рванулась к кобуре, распахивая полу куртки, и лишь Марат остановился рядом с сидевшими, улыбаясь, будто родных встретил после долгой разлуки.

Краем глаза зацепил сидящего в кресле небритого парня с направленным в нашу сторону автоматом, второго постарше, передернувшего затвор, и совсем юного, который не потянулся к лежавшему поодаль автомату, а каким-то неуловимым движением буквально выщелкнул из-за ремня гранату и просто сунул палец в кольцо. Кто-то написал бы банальное что-то вроде: «под ложечкой засосало…», «обдало холодным потом…» или «мысленно перед его взором пронеслась вся его жизнь», но это был бы расхожий и набивший оскомину штамп. Нет, не засосало – там просто на мгновение все заледенело, и никаким потом не обдало, и даже прошлая жизнь почему-то нет пронеслась мысленно. Просто мелькнуло: «П…ц. Не успею даже расстегнуть клапан кобуры, как сделают решето…»

«Сеид Мурат!» – восторженно-радостный вопль срывает с импровизированной скамьи средних лет ополченца, бросающегося с раскрытыми объятиями к Марату.

Вдох, задержка дыхания, выдох. Вдох – задержка дыхания – выдох. Всё, отпускает, пульсация в висках всё ритмичнее и тише. Расплывшийся в улыбке Марат развернул ситуацию на сто восемьдесят градусов. Его знали все! Даже в этих развалинах нашлись видевшие его или слышавшие о нём и его сумасбродных товарищах. Впрочем, для них мы всё равно были какими-то инопланетными пришельцами. Интересно, а как бы обрадовались мусалахины^[41], окажись они на месте этих ополченцев?

– Вы русские? Так вы из России? – из пролома вылез запыхавшийся пожилой ополченец с густой седой щетиной, в линялой армейской куртке и стоптанных кроссовках. Точнее, он появился здесь одновременно с нами, только с противоположной стороны. Был он коренаст, широкой кости и угадываемой внутренней мощью. Он сначала настороженно щупал нас взглядом, прислушиваясь к разговору и не убирая пальца со спускового крючка, а потом, рывком забросив за спину «калаш» стволом вниз, стал обнимать, прижимая по очереди к своей груди, всю нашу «аннушку» – «ANNA-NEWS» – Марата, Виктора, Василия, меня и что-то горячо и быстро-быстро говоря. А в глазах, в его агатовых глазах блестели слёзы радости, и улыбка расползлась от уха до уха.

Из вылетавших из него со скоростью работающего пулемёта слов я ловил знакомые – муаллим, дабит рус, Сурия, Русия, кяльб, нимп, яхуд^[42], но сложить из этой мозаики что-то путное не смог, хотя смысл был понятен.

– О чём он? – едва выбравшись из его крепких рук, полюбопытствовал я у нашего мутарджи^[43].

– Он говорит, что любит Россию, что вместе с русскими он воевал против Израиля и в шестьдесят седьмом, и в семьдесят третьем, что и сейчас Россия с нами, хотя ей самой трудно – она одна, она окружена врагами, как и Сирия. Он говорит, что здесь и сейчас решается не только судьба Сирии, но и судьба вашей страны. У него была своя лавка, но он закрыл её – война не приносит ни радости, ни дохода. Народ устал от крови, но она будет литься, если не покончить с этими псами здесь, в Дарайя, Думе, Хомсе, Алеппо. Шакалы окружили Сирию, с их клыков капает слюна, смешанная с кровью. Они уже предвкушают лёгкую добычу, но сирийцев не сломить. Он пришёл, чтобы сражаться, чтобы победить или умереть – выбора нет – и привёл своих сыновей. Они сражаются как тигры. Он уважает русских офицеров и счастлив сражаться с вами плечом к плечу.

Его слова звучат как-то выспренно, заданно, излишне патетично, но глаза светились такой яростной силой, убеждённостью и искренностью, что не верить ему было невозможно. Эх, Андрея бы сюда, пусть послушал бы этого солдата. Ведь то же самое говорит, что и Марат, пусть и другими словами. Словно отдышавшись, он уже спокойно сказал, что родился сирийцем и хочет умереть тоже сирийцем. Сирия – это их мать, а разве можно причинять боль матери? Те, кто сейчас окружён в Дарайе, – уже не сирийцы, раз убивают свою страну. Они продажные собаки. Он говорит, что если не выстоят, то Сирию уничтожат. Он не позволит этому свершиться, поэтому здесь со своими мальчиками. Оказывается, тот самый юноша с гранатой – его сын. Ему семнадцать. По-юношески тонок, в вязаной шапочке, огромные нараспашку карие глаза и лицо, не пробовавшее бритвы. Совсем мальчишка. Улыбка стеснительная, лишь уголками губ. Тот, что сидел спиной к стене, – тоже его сын. Вот уже год, как на фронте, был ранен, теперь вместе. Еще двое старших сыновей сейчас штурмуют дом, в котором засели мусалахины, и он вернётся к ним. Боеприпасы на исходе, и он пришел за гранатами и патронами. Я хотел возразить, что мы вовсе не офицеры, хотя это было бы не совсем правдой – всё-таки офицеры, хотя и бывшие, но Марат остановил жестом. Он был прав: пусть считают, что мы такие же солдаты, как и они. Что нас прислала сюда Россия. Это вера в нашу страну, мы просто передовой отряд, за нами идут другие. На вид ему с полтинник, но если он еще в шестьдесят седьмом воевал с израильтянами, то получается, что ему уже далеко за шестьдесят. Я уже откровенно вглядываюсь в его лицо. Щетина седая-седая, глубокие морщины бороздами по скулам, круглая голова и короткие волосы пепельного цвета… Он вдруг смеётся и хлопает меня по плечу, говоря, что он еще не старый и если бы я не был ранен, то он показал бы мне, на что способен бывалый сирийский солдат.

Он одним круговым движением без видимых усилий вскрывает специальным ножом сначала один цинк, затем другой и набивает рюкзак пачками патронов, рассовывает по карманам гранаты, что-то говорит сыновьям и уходит, улыбнувшись нам и махнув рукой на прощание.

Надо работать: Вася наводит камеру, я расспрашиваю сначала юношу, потом его брата, Виктор переводит, Марат слушает вполуха и с интересом поглядывает на двух пожилых небритых ополченцев в толстых шерстяных солдатских куртках. Я их сразу не заметил в полумраке – стояли в сторонке и с не меньшим любопытством поглядывали на нас. Надо будет и с ними поговорить, как только закончу с сыновьями старого солдата. Мысленно прокручиваю возможный сценарий и ничего лучшего не приходит на ум, как отдающее «новизной» название будущему видеоролику – «Отец солдата». Поворачиваюсь к Марату, открываю рот, чтобы порадовать его откровенным плагиатом, как почти одновременно он, Павлов и Виктор выдают: «Отец солдата». Мда-а-а, наглядный пример стереотипа мышления, хотя кто-то может сказать, что это единение мыслей на молекулярном уровне.

Средний брат немногословен и явно тяготится общением с нами. Он так и норовит, отделавшись ничего не значащими фразами, вновь устроиться в кресле у стены. Он на работе, ему некогда отвлекаться на пустые беседы с этими репортерами, он вообще не любит, когда к нему пристают с разговорами.

Младший – совсем как испуганный воробышек. Глаза распахнуты и блестят двумя спелыми маслинами. На матовых щеках две ямочки, едва заметная стеснительная улыбка таится в уголках губ. Говорит, а сам всё время ищет взглядом брата, словно спрашивает, то ли он говорит или нет. Сколько лет? Семнадцать. Да, воюет вот уже почти полгода. Отец с братьями сразу же ушел в ополчение, а его не пустил. Нет, не только потому, что молод – дома должен был оставаться мужчина. Теперь его сменил младший брат, ему шестнадцать. Сколько же их у отца? Пятеро сыновей и три дочери. А еще с дюжину внуков. Приходилось участвовать в боях? Да, конечно. Час назад они вышли из боя и теперь отдыхают. Чем занимался до войны? Учился в колледже и отцу помогал. Он чеканщик, два брата строители, самый старший работал дальнобойщиком. Стройки закрылись, машину у брата отобрали «бородатые» на трассе у Хомса – еле ноги унёс. Вот отец собрал всех вместе и пошли воевать всей семьёй.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Праздное любопытство? Нет, это попытка понять, что привело сюда этих ремесленников, торговцев, школьников, учителей. Понять степень готовности к сопротивлению, степень стойкости их духа, хотя со стороны это выглядит как разведопрос для отчета о морально-психологическом состоянии армии. Я жму ему руку – узкая мальчишеская ладонь, не то, что у его брата – жесткая, крепкая, энергичная.

Меня необъяснимо тянет к двоим пожилым ополченцам, стоящим чуть поодаль и не принимающими участия в разговоре. Я делаю к ним шаг, но Марат останавливает. Он говорит, что это персы, иранские офицеры, их снимать нельзя. Вот те на! В этой дыре дырой, в этом полуразрушенном доме на полуразрушенной улице Дарайи встретить иранцев – это же удача. Палестинцы были, курды были, ливанцы были, но персов еще не было. По возрасту старшие офицеры, по внешнему виду ничем от ополченцев не отличаются. Автоматы на ремне через плечо стволами вниз – это почерк. Пола куртки оттопыривается справа – либо пистолет, либо гранаты. Поперек груди «лифчик» с магазинами в кармашках. У левого плеча рация, чуть ниже фонарик. Ниже правого колена на липучке нож в чехле. Прикид в цвет^[44], характерен для спецназа, ополченцы так не экипируются. Жаль, поговорить нельзя – табу.

Поднимаю руку с сжатым кулаком – «рот фронт»^[45], понятно для всех. Персы улыбаются и тоже вскидывают руки. Вот и поговорили.

Вечером достаю Марата: а что здесь делают персы? Ответ был лаконичен и прост: то же, что и мы.

Лампа Алладина

Взгляд зацепился за лежавший среди кирпичных обломков кувшин. Вроде бы серебряный, а может быть мельхиоровый, чуть ли не метровой высоты, с изящным тонким носиком, изогнутой ручкой и чеканкой по всей поверхности. Аж до ломоты захотелось иметь такой, но – парадоксально для войны! Сирийцы не трогают ничего даже в разрушенных квартирах. Харам, нельзя, табу. Никаких трофеев, максимум оружие и боеприпасы. Даже продукты не берут. Да, это не наши казачки, те бы без хабара не обошлись.

Не удержался, присел на корточки, взял в руки, осмотрел. Восхитительно! Тончайший узор замысловатой вязью покрывает выпуклые бока и устремляется к горлышку. Сколько ему лет? Вопросительно смотрю на Виктора, он равнодушно пожимает плечами: лет двести, наверное, а может и пятьсот. На моей физиономии дурацкий восторг, который никто почему-то не разделяет. Ребята, ну что же вы такие серьёзные, это же лампа Алладина! Вот сейчас потру её чеканный бок и свершится чудо! Вася проникся и уже шутит, советуя натирать кувшин вполсилы – дрыхнет джинн без задних ног, так что тревожить следует почтительно. Кувшин пыльный, но мои ладони под стать ему. Аккуратно смахиваю слой пыли и натираю бок. Марат заглядывает в горлышко: интересно всё-таки, каков на вид джинн из кувшина. Виктор неодобрительно качает головой: такие шутки до добра не доводят. Вася посмеивается и настраивает камеру, чтобы заснять чудный миг появления таинственного духа. В общем, замерли в ожидании чуда, и оно не замедлило явиться.

За обратной стороной высоченного забора, упирающегося в стену дома, легли две мины подряд, и из этой самой стены вылетели пяток блоков аккурат под ноги Фиразу. Саданувшая следом ударная волна стреножила и усадила на корточки, слегка оглушив. Пока ошалело крутил головой, как третий взрыв повалил на спину, смешно задрал мои ноги вверх и вновь вывалил из стены на этот раз дюжину блоков. Говорят, что люди не летают, – летают, и ещё как. Только Фираз невозмутимо стоял, прижавшись спиной к стене и глядя на наш не совсем свободный полёт. Взрывная волна прошла мимо него, даже не коснувшись. В общем, собственно полёта и не было – так, отбросило немного в сторону и запрокинуло на спину. Поднимались, отряхивались, чертыхались, Марат подхихикивал, а Вася пообещал пристрелить, если я опять попытаюсь вызвать какого-нибудь чёрта. Кувшин, выпавший из рук, сиротливо лежал на щебне, густо припорошенный известковой пылью. В дальнем углу сидели ополченцы вокруг костерка с кипящим на треноге чайником и с любопытством смотрели на акробатические номера этих русских. За стеной трещали автоматные очереди. Темно-дымчатое небо нахлобучилось на крыши уцелевших высоток и нанизалось на остовы разрушенных стен. Всё, как и было утром, и вчера, и позавчера, и поза– поза– позавчера, и как будет завтра и послезавтра – зима, серая и нудная, промозглая и не очень, с едва сыплющейся моросью – ничего не изменилось. Только почему-то нет ощущения холода, а наоборот, испарина на лбу и пот между лопаток. Антракт закончился, отдохнули и ладно, пора за работу.

Линия атаки

П-образный дом стоял враскоряку на пересечении лучами расходящихся улиц и торчал занозой у ребят генерала Гафура. Шестая попытка взять его закончилась неудачей, но брать его надо было во что бы то ни стало, иначе вся операция по зачистке этого квартала Дарайи шла коту под хвост. Подошли танки. Из люка высунулся наш давний знакомый капитан Халед, невысокий, в танковом шлеме, с усталыми глазами и осунувшимся лицом с заострёнными скулами. Халед – снайпер, никогда наобум не стрелял, только по выверенным целям. Вот и сейчас он скрылся в развалинах – ушел на рекогносцировку. Минуты ожидания тянутся, но выработанная годами привычка отвлекаться на что-нибудь несущественное помогает. Взгляд ищет, за что бы зацепится без глубокого погружения сознания, но не находит, и тупо ждем. Капитан наконец-то появляется. Отряхивает колени, улыбается и поднимает большой палец вверх – всё будет хорошо. К нему подходят командиры групп, совещаются, Халед забирается обратно в танк, машины выдвигаются на линию огня. Штурмовые группы начинают атаку. Мы вместе с резервной группой движемся следом. Танкисты работают точечно по снайперским позициям и по окнам каждого этажа, давая возможность пехоте проскочить в «мёртвую зону». В рации слышны «канас», «дабаба», «рух», «ялла»^[46]. Выстрел, тридцать секунд до следующего, бросок пехоты до укрытия или входа в здание, опять выстрел. Работают четко, и вот уже штурмовые группы в здании. Начинается контактный бой.

«Бармалеи» огрызаются, прилетевшая со стороны дома ракета разбивает ленивец и срывает гусеницу. Один танк выдвигается вперед, прикрывая подбитый, другой подходит сзади и зачаливает трос, начиная вытягивать машину. По гранатомётчику долбят от души, закрывая разрывами видимость. В основном танкисты стреляют кумулятивными, пробивая дыры в стенах из пенобетона, не разрушая их и давая возможность штурмовым группам проникнуть в дом.

Взрывы внутри домов мощные, так что вываливаются части стен. Уже когда взяли дом, стало ясно: многие квартиры и лестничные пролеты были заминированы, и боевики, отступая, взрывали их. Подошел старший штурмовой группы, вытер ладонью кровь со лба, закурил, между затяжками рассказывал, что танкисты молодцы, сразу ослепили снайперов. В доме располагался макар мусалахин – штаб боевиков, было много шишани – чеченцев и вообще иргаби – террористов-наемников. Наверняка там есть подземные коммуникации, сейчас зачищают подвалы.

В доме то и дело раздаются короткие очереди – идёт «зачистка», но Марат всё равно тащит нас за собою. Стойкий запах сгоревшего тротила, тут и там лежат трупы, двери квартир распахнуты или висят на одной петле либо вообще валяются на полу. Диваны, кресла и стулья придвинуты к окнам – совсем расслабились, сволочи, барствовали, вот и получили по зубам. Открываю водопроводный кран – на удивление журчит вода. Напор слабенький, но всё-таки вода! Так не бывает, потому что так не должно быть! Города нет, улиц нет, людей нет, а вода есть! В комнатах явно похозяйничали – бандиты есть бандиты. Заметный контраст с домами, которые занимает армия. Точнее, занимает лишь при крайней необходимости, а так старается вообще не заходить в квартиры – максимум подъезды. Они ничего не трогают: посуда в шкафах, книги, консервация, ковры, картины. Сразу понятно, ради кого и чего сражаются. Но таких домов в городе почти нет – только те, которые удалось удержать армии еще до наступления.

Отодвигаю диван от окна, снимаю противоположную часть дома, вспышка частит, и тут же в окне четвертого этажа появляются солдаты и отчаянно кричат мне, размахивая руками. Опускаю фотоаппарат, делаю шаг в сторону, и тут же напротив окна в шкаф впивается пуля. Звон разбитого стекла заглушают автоматные очереди. Пронзает: там же зачистка не окончена и меня с пульсирующей вспышкой приняли за снайпера. Секунда, и улетела бы душа в рай… Почему в рай? Размечтался. Осторожно сползаю по стеночке, на карачках стремительно пересекаю комнату и ныряю в соседнюю. По-барски вальяжно развалившийся на диване Марат покатывается с хохота. Со стороны, наверное, смешно видеть моё скоростное передвижение на четырёх конечностях, зато мне не очень. Плюхаюсь рядом и тут начинается «отходняк» – мелкая дрожь в руках и ногах. Бывает такое зачастую после боя, хотя всё равно как-то неловко перед ребятами. Слава богу, никто не видит, кроме Марата.

Он веселится, говоря, что понадобились тысячелетия, прежде чем наш предок обрёл вид и осанку прямоходящего биологического вида, а тут за полминуты я опрокинул весь цивилизационный путь развития, выбрав первобытный способ передвижения. Интересно, можно ли теперь вообще относить меня к хомо сапиенсу? Так, профессор в образе, не хватает только кафедры и благоговейно внимающей его глупостям аудитории. Ладно, ладно, потешь гордыню, давеча ты тоже стелился под-над землею-матушкой аки ангел небесный, серафим ты шестикрылый.

Он показывает на кальян, притаившийся в углу, и ехидно интересуется, не хочу ли я натереть бока очередной лампе Алладина. Хочу. Только чтобы джинн отправил меня домой. Вернусь и напьюсь, чтобы забыть всё.

Неожиданно на первом этаже рвутся гранаты и заполошные крики заглушаются автоматными очередями. Влетает Фираз, кричит, что из подвалов прорвались «бармалеи» и надо уходить этажом выше. Куда выше? Еще два этажа и крыша, а потом? В небеса? Загонят на крышу и перещелкают, как куропаток. Нет, братцы, так не пойдёт, надо прорываться вниз прямо по линии атаки. Они же не ожидают нас. Они думают, что мы будем драпать, а они нас гнать, как зайцев. Нет, не на тех напали.

Выскакиваем на лестницу. Дым, крики, мешанина тел, взлетающие вверх приклады и ножи, с хеканьем опускающиеся на выбранную цель. Грохот выстрелов – глушащих и отупляющих. Вал катится вниз по лестничному пролёту, мы летим следом, перепрыгивая через упавших, лежащих, корчащихся. Нашим помогут, перевяжут, вытащат. «Бармалеев»… Не знаю, нас это не касается.

Вываливаемся на улицу, к нам бегут солдаты, проскальзывают в подъезд. Пять минут, и выстрелы вперемежку со взрывами доносятся уже из подвала.

Новый Дамаск

Утром Виктор предложил съездить в Новый Дамаск – относительно тихий район на отшибе. Меня это устроило вполне, поскольку ключевым словом было «тихий район», зато Марата стало колбасить. Как, не стреляют?! Там нет боёв?! Нечего там делать! Еле уговорили, да и то с условием, что будем занимать исключительно психологическими исследованиями для составления опять-таки психологического портрета современного сирийского интеллигента. Впрочем, самым веским аргументом были слова Виктора, что удастся завязать полезные знакомства, которые пригодятся в будущем.

Фарук повеселел, узнав о предстоящем маршруте. Даже давно не знавший мойки «мерс» и тот бежал легко без привычной астматической хрипоты двигателя. Попетляли по улицам старого города, если не многолюдным, то достаточно оживлённым, и выбрались на окраину. Дальше как-то внезапно опустевшая дорога уходила на горную гряду, оставляя внизу город. Успокаивало, что голые каменистые склоны не оставляли шансов организовать толковую засаду. Мины. Конечно, установить можно, только зачем, если движения практически нет.

Пока ехали, Виктор рассказал, что Новый Дамаск – это город молодёжи. Инженеры, учителя, адвокаты, менеджеры, художники, поэты и их семьи собраны под крышами нового микрорайона. Вообще-то опасно собирать потенциальных смутьянов в одном месте – подкинь дровишек, и забурлит котёл. С другой стороны, ведь и изолировать их проще. Мысленно отдаю должное стратегии Асада, только Виктор бесцеремонно разрушает так стройно выстроенную мною систему. Ларчик просто открывается: проще проложить новые коммуникации, чем латать старые. Проще выстроить всю инфраструктуру, чем впихивать точечно парки и скверы в старые кварталы. И потом, в новом городе молодым проще устанавливать новые традиции, новые отношения, чтобы видеть контраст с прежними и понимать, куда и как идти дальше.

У въезда в город блокпост – что-то вроде газетного киоска и двое молодых парней в гражданке с одним автоматом и рацией. Нашего мутарджима они знают, улыбаются, здороваются за руку. Выходим из машины и попадаем под обаятельные улыбки этих парней, как под софиты сцены. Марата узнают сразу, трясут ему руку, хлопают по плечу, выражая симпатии. Ещё бы не узнать – его физиономия двадцать четыре часа в сутки появляется на телеэкране с завидным постоянством.

Бойцы что-то говорят по рации, объясняют водителю маршрут, мы опять садимся в машину и едем дальше. Типичные московские Черёмушки – многоэтажки, скверы, магазины и офисы на первых этажах, много молодых женщин с колясками, играющие дети на детских площадках. Тишина. Идиллия. Безмятежность. Пастораль, только городская. Кажется, что мглистое небо даже просветлело.

Обычное здание с офисом на первом этаже. У подъезда несколько молодых типичных интеллигентов: двое в стильных очках, у одного на шее шарф галстучным узлом. А вот тот, с борцовскими плечами, явно лидер – и взгляд уверенный, и руки в карманах, и подчеркнутая независимость. Я не ошибся: руководитель местной самообороны, по профессии юрист, работал на предприятии руководителем юридической службы, к тому же родственник нашего мутарджима, зовут Иссам, что значит защита.

Вряд ли папа с мамой предполагали, называя этим именем сына, что ему выпадет честь защищать свой город. Или доля. Или участь. Это кому как нравится, но Иссам воплощал собою защитника всем своим видом. При всей свой внешней суровости он оказался довольно мягким и обходительным. Оказывается, он специально вышел с друзьями на улицу, чтобы встретить гостей – это уже уважение. Пригласил в офис на чашечку кофе – это тоже жест доброй воли. Они рады видеть у себя дабит рус. На робкую попытку объяснить, что мы всё-таки корреспонденты, а не офицеры, он лишь понимающе улыбнулся.

Микрорайон тихий, хотя год назад здесь тоже проходили демонстрации, но в отличие от других действительно мирные. Просто смогли вовремя остановиться и понять, что это не способ решения проблем. Какие проблемы? Да обычные для молодежи – давай свободу! Теперь свобода, почти полная: с работой проблема, с доходами проблема, с передвижением по стране тоже проблема. Не проблема только быть убитым или покалеченным. Так что есть время для выбора, хотя выбор сделан.

Иргаби^[47] в город не пустили – сразу же выставили на дорогах блокпосты. Поначалу у кого что было, тем и вооружились, а потом правительство выдало автоматы и пару пулемётов. Теперь они сюда не сунутся, да и здесь их никто не ждёт.

Чем живут? Надеждой, что вернётся жизнь в нормальное русло. Многие ушли в армию, поэтому приходится поддерживать их семьи. Проводят субботники, убирают мусор, ремонтируют, короче унывать некогда. Вот провели вечер поэзии – зал культурного центра набился полным, апельсину упасть негде. Это у вас яблоки, а у нас апельсины.

Иссам улыбается – у него мягкая и добрая улыбка. Его друзья говорят наперебой и без конца спрашивают, когда же сюда придёт Россия. Без неё не справиться – ресурсы для войны на исходе и людские, и материальные. Турки захватили промышленный север, разграбили его, вывозят сельхозпродукцию, разбирают заводы и тоже вывозят. Янки забрали нефтеносные районы и вообще делят их с игиловцами. Курды заигрывают со всеми, хотя иргаби мочат. Французы хотели бы поучаствовать в дележе Сирии, но силёнок маловато. Саксы, паскудники, стравливают всех со всеми и таскают каштаны из огня. Катар и саудиты тянут руки – им главное транзит нефти и газа в Европу через территорию Сирии, а для этого надо захватить территорию. Свора со всего мира сбежалась сюда. Что же Советский Союз не сберегли? Был бы он – ничего бы этого не случилось. Теперь вся надежда на Россию. Она придёт на помощь? Марат резко отвечаете: что значит, придёт? Она уже здесь, это мы – Россия.

Интервью

Марат не просчитал, что его репортаж о моем ранении может мне дорого обойтись. Точнее, он об этом даже не думал: для него главным был рейтинг агентства, сразу же побивший все мыслимые рекорды. Первыми откликнулись янки. В восемь часов двадцать восемь минут 31 января в газете «Нью-Йорк таймс» вышла статья Роберта Макки и Элен Барри с цепляющим заголовком «Неудачный отпуск российского судьи на линии фронта в Сирии» (Vacation on Syria’s Front Lines Goes Wrong for Russian Judge BY ROBERT MACKEY AND ELLEN BARRY January 31, 2013 8: 28 pm). Акценты были расставлены профессионально. Во-первых, судья во время отпуска исполнял обязанности военного корреспондента. Съемочная группа, которую я сопровождал, наблюдала за боем сирийской армии с повстанцами. Ну что ж, уже хорошо, что сам непосредственно не участвовал в бою. Но тут же они задали второй вопрос: а чем именно я «занимался на сирийском фронте в понедельник». В-третьих, тут же водрузили вишенку на торт: «В качестве военного разведчика участвовал в сепаратистских войнах после распада СССР в 1990-е годы». И тут же маленькая ремарка, что в своем блоге, написанном на госпитальной койке, я отрицаю связь со спецслужбами. Интересно, чем я написал в несуществующем блоге? Левой ногой? Одна рука обездвижена капельницей, во второй пистолет. Чем писал?! И последняя ремарка – мы стараемся «изобразить битву сирийского правительства с “терроризмом” в более позитивном свете для аудитории за пределами России». Вот здесь они попали почти в точку: старались, но только не «изобразить в позитивном свете», а показать всю гнусность этой войны против народа Сирии.

Зачем нам пропаганда в пользу Асада, если мы не представляли Россию. Для неё агентство «ANNA-NEWS» что шло, что ехало и вообще не имело к ней никакого отношения. Это ведь абхазское информационное агентство, а о существовании крохотной Абхазии в Штатах наверняка даже не подозревали. И тем не менее я готов был Марата уничтожить, но уже ничего нельзя было изменить.

Пока мы судорожно искали выход из положения, сутки спустя, как по команде «фас!», набросились репортёры арабских, и не только, телеканалов, и даже российских. Они хотели слышать одно – вскрыта российская резидентура и понесла урон, но я упрямо твердил совсем другое, и это не ложилось в определённую ими схему. Я говорил правду, а мне не хотели верить и скептически улыбались: мели, Емеля, твоя неделя. Даже наши не хотели понять, зачем и почему профессиональный судья и писатель по совместительству оказался в воюющей стране. Статус туриста явно не годился ввиду отсутствия туристической сферы как таковой. Журналистом, конечно, мог быть, если бы не совсем другая профессия. Не укладывалось в их сознании и то, что прилетел сюда вовсе не по казённой надобности, а любопытной Варварой и за свой счёт. Взять кредит, чтобы в тебя всадили пули, – такого не может быть. Это за пределами разума.

Когда выдал, что «ANNA-NEWS» – единственное агентство, называющее вещи своими именами, всех без исключения передёрнуло. Ещё бы: у них был хозяин, при всей старательности изображать независимость, а у нас не было, поэтому мы ничего не изображали, а были действительно независимы. Независимы от лжи, от кондовой пропаганды, просто от бессовестности.

В оценке ситуации внутри Сирии точек соприкосновения практически не нашлось. Ну какая борьба оппозиции с режимом Асада, если налицо интервенция с использованием «пехоты» – радикальных исламистов и не только? Местная уголовная отрыжка, спецназ Катара, Саудовской Аравии, Турции, афганцы, ливийцы, французы, англичане, салафиты из арабских стран и Северного Кавказа – оппозиция? Помилуйте! А космическая разведка, современнейшие средства связи, оружие, включая тяжелую артиллерию и ракеты – это что, аргументы оппозиции? Отрезанные головы, изнасилованные женщины и дети – это те ценности, что культивирует Запад вместе с ваххабизмом? Это та самая западная демократия, о которой мечтают сирийцы? Вы нормальные?! Штурмовая группа захватила в плен несколько афганцев. Те на допросе удивились, что они в Сирии, а не в Израиле – их наняли воевать за Палестину. Это оппозиция?

Нет, я не говорил – я вбивал гвозди, и мною начинал гордиться Марат. Они уже не рады были, что разворошили муравейник. Перед ними стоял кондовый российский пропагандист, которому снайперы отбили последние мозги. Окажет ли Россия военную помощь? Это вопросы к нашему МИДу. А вообще-то Башар Асад изначально отказался от военной помощи России и Ирана, потому что это война сирийского народа с агрессией, и именно он должен одержать победу.

Какой-то лохматый и в очках напористо стал наседать, раздирая рот в крике, что любой журналист выполняет задания спецслужб. Это он намекал на то, как взахлёб пресса изгалялась в навешивании на меня ярлыков резидента российской разведки, возводя в ранг старших офицеров и добираясь в своих фантазиях до генеральских высот. Марат тихонько скалил зубы и посмеивался: ну-ну, посмотрим, как ты выкрутишься. Парировал: раз журналисты завербованы разведкой, значит, ты тоже, кобра очкастая, на подсосе у неё? А я не журналист, я писатель, я добровольно оказался здесь. А вот такие, как ты, своими домыслами осложнили работу группы и фактически поставили её на грань уничтожения. Разоблачили? Кого и чего?! А где корпоративная этика?! Вы же просто банальные убийцы на службе у игиловцев. А ведь журналист должен ответственно относиться к каждому слову и просчитывать последствия. Увы, эпоха дилетантизма и безответственности сказала своё слово. Марат сиял и держал поднятым большой палец вверх: так их, давай, кроши в капусту!

Опять начинается жвачка про оппозицию. Отвечаю, что оппозиция присуща любой власти. Есть совестливая кухонная оппозиция. Есть криминальная. Есть маргинальная «болотная» с сытыми дядями и тётями во главе. Есть компрадорская предательская. Мы просматривали видеосъемки 15 марта 2011 года. Толпы молодежи, и только молодежи, организованной в группы. Идут вроде бы мирно, несут транспаранты, но видны координаторы. Вдруг как по команде начинают громить суды, правительственные здания, полицейские участки. Сначала уничтожают уголовные дела и картотеки, затем – банальный грабеж. Попутно насилуют толпой и убивают всех несогласных. Криминальная пена под знаменем джихада – вот и вся оппозиция.

Не нравится, кривят рты, пытаются остановить, но меня уже понесло. Я прилежный ученик профессора Мусина, поэтому использую возможность транслировать его мысли. Начинается заключительный акт. Сирия – модель для разрушения России. Нельзя рассматривать происходящее в ней в отрыве от геополитической стратегии Запада. Салафизм породили англосаксы, но он их и сожрёт. Это новый колониальный передел мира. Уничтожены арабские светские государства – Ливия, Тунис, Египет. Сунниты Ирака стали игиловцами. На очереди Алжир и Марокко. Катар, вчерашний публичный дом Персидского залива, а ныне обладатель газа, стремится на европейский рынок, но на пути Сирия. Падёт Сирия – Россия будет выброшена из Европы. Экономика, построенная на продаже углеводородного сырья, рухнет, бюджет опустеет, а следом – социальный взрыв и залитые кровью улицы наших городов. Ваххабизм – лишь средство для межэтнических и межконфессиональных войн. А он уже пролёг водоразделом от Чёрного моря до Каспия и далее через Поволжье к Уралу. Я русский, я не хочу, чтобы полыхнуло у нас. Я защищаю своих детей и внуков, свою семью, своих родных и близких, своих друзей, свою страну. Я не защищаю власть – я защищаю Россию. Наверное, последние слова были лишними – это не прощают, но уж сказано, так сказано.

Выдал на одном дыхании и смотрю на реакцию. Марат довольно улыбается, Виктор собран, но чувствуется одобрение, у репортёров скучные лица. Вот и поговорили. Мы если и не враги, то по разную сторону баррикад. А почему, собственно, должны быть вместе? С тем и расстались.

Сегодня моё интервью на сирийском телевидении. Кто придумал и зачем – добиться от Марата не удалось, но по его лукавой физиономии чувствую, что без него не обошлось. Пытаюсь образумить его, говоря, что никакого интервью априори быть не может, что в нашей системе высовываться никак нельзя, иначе коса пройдёт не над макушкой, а точнёхонько на уровне шеи. Что он уже всё сделал, чтобы я вылетел с работы пробкой, и сейчас лучше зашухариться и сидеть молча, пока не разойдутся круги. Но Марат поднимает вверх указательный палец, закатывает под лоб глаза и заговорщицки шепчет, что согласовано на самом верху. На каком верху? С кем? Когда? Марат опять воспользовался своим пальцем, но на этот раз приложил его к своим губам: секрет, не подлежащий разглашению.

На «боевые» не поехали – Марат торжественно объявил «День шопинга». Предстояло выбрать мне прикид: костюм, рубашку, туфли. Ну не мог же героический фронтовой корреспондент на интервью явиться в простреленных куртке и водолазке и исцарапанных туфлях со сбитыми носами. Костюм выбирали Виктор и Марат. Сначала Виктор определял соответствующий моему статусу дорогой магазин, отчего я приходил в тихий ужас, судорожно щупая в кармане весь наличный капитал в сумме триста баксов, и умолял найти что-то попроще на городском рынке. Согласен даже на бедуинские дашдаш и куфию^[48], лишь бы сохранить весь свой запас, который предназначался для сувениров. Для меня не было большой разницы между Версаче и швейной артелью «Мособлшвей», но Виктор был неумолим: он искал сирийский костюм торговой марки «Aleppo», который, по его мнению, превосходил своим качеством все известные мировые бренды. И он его нашёл в каком-то бутике, персонал которого даже не пытался изобразить любезность. Марат доверил ему выбрать фасон и цвет, оставив себе подобрать лишь размер. В первый костюм он пытался втиснуть меня силой, убеждая, что он разносится со временем. Во втором оставалось мест еще для парочки таких же, как я, но теперь Марат убеждал, что он непременно сядет после первой же стирки. Третий сидел мешок мешком, но выбора больше не было, и пришлось довольствоваться им. Рубашку, галстук, ремень и туфли тоже выбрал Виктор – всё-таки у него был отменный вкус. Итак, форма к встрече была готова, то есть дресс-код, оставалось наполнить содержание. Этим занялись Марат и Виктор, потратив всё оставшееся до вечера время. Мы проговаривали возможные вопросы и ответы, учитывали вероятность импровизации, но мы не знали, как относятся сами телевизионщики к нашей работе.

Черным-черно, хоть глаз выколи, хотя всего-то около девяти вечера. Просто детское время, спокойной ночи малыши, но спать хочется не по-детски. Эх, вытянуться бы сейчас на диване в полной отключке, и ни тебе стрельбы, «духов» и этого придуманного Маратом интервью сирийскому телевидению. Умащиваюсь на заднем сиденье «мерса» – нашей рабочей лошадки. Рядом Виктор, за рулём бессменный Фарук, молчаливый и изрядно вымотавшийся за день. На переднем пассажирском сиденье Марат, что-то без умолку щебечет, соловей наш вечерний. Поражаюсь его работоспособности.

Накануне ночью работал – монтировал отснятое, что-то писал, вёдрами пил кофе и восторженно орал, когда в его забубённую головушку приходила очередная сумасбродная идея. Разорванный в клочья сон днём накатывал волнами, как только удавалось пристроиться где-то в уголочке только что взятого подъезда или дома и смежить веки. А Марат весь день таскал нас за собою, задавал тон и темп, словно не было бессонной ночи. Он и теперь свеж и полон энергии.

Машина проходит два рубежа охраны. На третьем паркуемся у КПП и оставляем в ней оружие. Фарук мгновенно откидывает сиденье, и тут же раздаётся его мощный храп. Пусть он не ходит в атаку, не носится по расстреливаемым улицам, не спускается в подземелье, но попробуй встать ни свет не заря и вернуться домой ближе к полуночи, вцепившись в руль, лавировать по улицам и улочкам, норовя попасть под огонь снайперов или нарваться на мину. Надо прекрасно знать не только город, но и ежечасно меняющуюся обстановку, чтобы не заехать в контролируемый «Ан-Нусра» район, где тебе наверняка в лучшем случае банально отрежут голову. Надо быть готовым до последнего защищать этих русских при попытке их захвата. Этого сжатия внутренней пружины хватит едва ли не несколько суток, но Фарук живет в этом состоянии уже недели и даже месяцы.

Мы осторожно закрываем дверцы, чтобы не прервать его сон, и на цыпочках отходим от машины. В вестибюле встречает роскошная дива с копной бронзовых волос, каскадом ниспадающих на плечи. Одета неброско, но изысканно и со вкусом. Её зрелая красота сбивает с мыслей, и воображение уносит в запредельные высоты… Тычок в спину возвращает в действительность. Мы сидели в «резиденции» телевизионщиков – неуютной комнате с каким-то приглушенным освещением, деревянными панелями, древним кожаным диваном времён Крестовых походов и под стать ему креслами, и ожидали, когда подготовят студию. Повеяло родной казёнщиной периода «развитого социализма». «Гвоздь» предстоящего телевизионного вечера – моя скромная персона, усиленно раскручиваемая фантазиями Марата. Умудрился представить на сайте «ANNA-NEWS» фронтовым разведчиком, «воевавшим в Абхазии пять лет» и занимавшимся исключительно взятием «языков». В госпитале проходил по категории генерала, чуть ли не резидента нашей разведки. Ну и горазд на придумки наш профессор! Воевал пять лет с кем? С инопланетянами? Он ляпнул, а мне теперь объясняйся.

Дива старалась оказать приличествующее случаю гостеприимство, предлагала кофе и с плохо скрываемым любопытством бросала взгляды на истуканом восседавшую особь, обуреваемую тщеславием и страхом. Особь – это я. Тщеславие – тоже моё: если не скрытное, то не афишируемое пребывание в Сирии вдруг превратилось в мгновенный взлёт популярности на медианебосклоне. А страх тоже объясним: на резидента российской разведки теперь начнётся охота, и даже не здесь, а дома, моими дорогими коллегами. Чужих в нашей системе не радуют. А тут еще морду лица будет смотреть вся Сирия, и не только.

Моя внутренняя борьба между распиравшей гордыней и страхом быть «засвеченным» не отражалась на каменном выражении моей физиономии, и окружающими это наверняка воспринималось с долей восхищения мужественностью и умением владеть собою. А я просто смертельно хотел спать.

Дверь постоянно открывалась и закрывалась, впуская и выпуская сирийцев: кто-то откровенно любопытствовал, недоумевая, зачем и почему этот русский оказался в воюющей Сирии. Кто-то пытался затеять разговор о России, плавно сводя к сакраментальному вопросу: когда же она придёт на помощь сирийцам. Кто-то просто заглядывал, рассматривал и вновь скрывался.

Марат развалился на диване и без умолку нёс откровенную пургу. Виктор в состоянии тихого ужаса напрягся, закономерно ожидая от словоохотливого руководителя агентства подвоха.

Вошедший сириец среднего роста с легкой небритостью и пристальным, далеко не радушным взглядом протянул руку и представился Муршидом, руководителем отдела. Тут же пояснил, что его имя по-сирийски означает «наставник», а поскольку он руководитель, то одновременно и наставник. Пошутил, но в глазах ноль радушия.

Марат тут же вцепился него, но Муршид, аккуратно гася окурок «Житана» в пепельнице, заметил, что говорить о Сирии в общем-то нечего.

– Мы вынуждены сражаться, и иного выбора у нас просто нет. В марте позапрошлого года я сам выходил на демонстрации – не во всём был согласен с Асадом и не скрывал этого. Да, мы тоже расшатывали государство и не подумали, что начнёт штормить так, что корабль даст течь. Но сейчас мы все должны быть вместе – против нас сражается исламский радикальный интернационал. Это просто ночной мрак, в котором ни книг не прочесть, ни даже глаз не рассмотреть. Они стали убивать врачей, писателей, артистов, преподавателей только за то, что они получили образование. Это плата интеллигенции за свою политическую наивность. Они хотят ввергнуть нас в средневековье. Европа называла просвещение ересью и сжигала его носителей на кострах. Американцы тоже вешали и сжигали, но только чернокожих. Так рождалась демократия. Теперь они кровью залили светские арабские страны, разрушив их и открыв путь салафизму. Но как только мы очистим Сирию от этой скверны, то будут выборы… – Он многозначительно и выразительно посмотрел в глаза каждому из нас, и губы его тронула загадочная улыбка.

Пристроившийся на краешке стула у двери пожилой сириец переводил взгляд с меня на Марата и обратно, молчал, курил, а потом, словно продолжая прерванный разговор, сказал, что наша «ANNA-NEWS» взорвала информационную блокаду, и они этого не забудут. Что мы уже сделали и делаем больше, чем все официальные агентства мира, потому что рассказываем правду. Что народ нас читает, слышит, видит и благодарит. Что только мы показываем страшное лицо войны: растерзанные насильниками тела женщин и детей, отрезанные головы, руки, ноги, разрушенные дома. Что, может быть, благодаря нам в заплывших равнодушием мозгах европейцев наконец-то наступит прояснение. Что, может быть, они наконец-то поймут, что их демократия несёт смерть и разрушение, право на смерть, а не право на жизнь. Сириец говорил неторопливо, размеренно рубя фразы и глядя в глаза, и Виктор так же неторопливо переводил короткими фразами.

Вошла девушка, пригласила в студию. Два с лишним часа под прицелами софитов и испытывающих взглядов. Договаривались заранее, что не будем касаться политики, но – увы. Прямой эфир, не подрежешь – не вырежешь, так что пришлось крутиться, как уж на сковородке, изображая святую наивность. Потом две недели «крутили» это интервью, так что на улицах приходилось прятать лицо в «арафатке». А тактичные сирийцы делали вид, но не узнают меня, и тут же кивали, улыбались и поднимали большой палец вверх.

А в Москве Сергей Иванович Котькало вовсю строчил репортажи от моего имени и «рассовывал» куда только можно и даже нельзя. Одновременно распорядился организовать встречу с писателями Сирии – ну не мог же писатель не встретиться с коллегами по ремеслу. Не знаю, где и кто и отловил этих двух ошалевших старичков, которые вряд ли осознали, зачем и почему они оказались под камерами и вспышками фотоаппаратов в компании с каким-то русским с перевязанной рожей. Четверть часа прошли в «тёплой дружеской атмосфере» взаимных улыбок и ужимок, постановочных сцен взаимной передачи книг (Марат взял их с полки, раздал нам и потребовал под камеру обменяться), показного радушия и взаимной печали по поводу нынешних событий. Всё бы ничего, да только в кадре вручаемые мною книги оказались с арабской вязью на обложке.

Придуманная Сергеем Ивановичем операция легендирования затрещала, надо было срочно спасать терпящий бедствие корабль, и он решил, что я обязательно должен взять интервью у самого главного сирийского судьи. Будто я специально для этого и прилетел в Сирию, да только сел не в тот трамвай и оказался совсем в другом месте.

Придумывать легенду не было необходимости – действительно в нашем суде готовили книгу о символах правосудия, ну а я, как один из авторов, специально прилетел в Сирию познакомиться с судейской атрибутикой. Конечно, никто не поверил в этот вселенский размах задуманного, но сделали вид, что так и должно быть.

Виктор напрягся, исчез, вернулся к вечеру и, тяжко вздохнув, произнёс, что завтра в час дня встреча с сирийскими судьями.

Снаряжали всем колхозом, до остервенения обсуждая дресс-код. Марат пытался всунуть в мешком сидящий костюм, но я взбунтовался: не должно быть никаких галстуков и белых рубашек, хватит, довольно. Я кипел, как чайник на холодной плите, под одобрительные улыбки Виктора и Василия: ожил, характер проявляешь, давай-давай, седлай профессора, а то ишь раскомандовался. Я напомнил Марату, как он вырядил меня павлином для визита в наше посольство – костюм, белая рубашка, галстук – ну председатель колхоза на партконференции, и только! И он сдался. Я настоял на своём тёмно-тёмно-синем пиджаке, хотя и видавшем виды, но вычищенным по этому случаю до возможной новизны. Виктор, с его изысканным вкусом, подобрал тёмно-синюю рубашку из какого-то доселе невиданного мною местного материала, но элегантную и строгую. Абу-Вали снял с себя «арафатку» и накинул мне на шею, чтобы прикрыл повязку на физиономии. Подполковник Павлов скептически осмотрел мои исцарапанные туфли, ушел к себе в каморку и вернулся с приличными туфлями. В его понимании обувь – это лицо мужчины, тем более отдалённо причастного к высокой миссии служению Родине. Он напомнил моего старшину старшего прапорщика Корягина из моей армейской юности, требовавшего такого блеска на кирзачах, чтобы можно было видеть отражение своего лица. Или его.

Итак, к часу дня мы были у здания Дворца правосудия в центре столицы. Бетонные блоки отсекают проезжую часть, блокпосты, вооруженная автоматами армейская охрана – непременное лицо войны. Полгода назад «бармалеи» атаковали Дворец, поэтому бетонных блоков на полосе гашения скорости добавилось. Изредка со стороны захваченных пригородов столицы – Дарайи, Восточной Гуты и Думы доносятся разрывы, уже ставшие привычным ежедневным звуковым сопровождением.

Наша машина тщательно досматривается, и мы въезжаем во внутренний двор. Вновь досмотр машины, теперь уже через рамку – на экране чёткое изображение нашего арсенала. Сканер французский, сортирует оружие по видам. Сдаём его охране, ещё раз сканируют, и отмашка – вперёд. Паркуемся в подземном гараже, оставляем Фарука, чему он несказанно рад, а сами поднимаемся на этаж в сопровождении охраны. Впрочем, это я так решил, что охраны – совсем ещё молодой парень в белой рубашке, галстуке, пиджаке, застёгнутом на верхнюю пуговицу. Это чтобы не расстёгивая её можно было выхватить пистолет, хотя никаких внешних признаков оружия.

На этаже нас встречает молчаливый и вежливый, тоже молодой сотрудник, одетый точно так же, и ведёт по коридору с редкими посетителями.

В приёмной нас встречает помощник и приглашает в кабинет без привычной восточной помпезности и бросающейся в глаза роскоши. Обычный кабинет даже по российским меркам. Навстречу поднимается седой, невысокий, плотный мужчина лет шестидесяти, хотя наверняка намного больше, улыбается, протягивает руку. Его манера держаться не то чтобы величава, но полна достоинства. Ладонь крепка не по годам и должности: видно, что знакома не только с ручкой или компьютером. Это Наиэль Махфуд, председатель Кассационного суда Сирии. О том, что он высшее лицо судебной иерархии, узнал лишь к концу беседы: по наивности полагал, что принимает максимум судья столичного суда. Хотя бы потому, что держался он как равный с равным, без спеси и высокомерия. Потом объяснили: его встреча с нами – проявление высшего уважения, потому что мы русские, сражающиеся за его Сирию.

Помощник подал чай, кофе, сладости. Отказываться нельзя – на Востоке это несмываемая обида, а что же делать, коли употреблять горячее никак нельзя – только воду, да и то через трубочку? А всё потому, что сожжённая пулей ткань нёба до сих пор отделяется кусками. Наиэль Махфуд милостиво смахнул рукой, разрешая не прикасаться к кофе, и с лукавинкой кивнул на повязку:

– Результат протезирования? У нас прекрасные врачи, только не надо пользоваться стоматологическими услугами снайперов Дарайи.

Тонкий юмор оценен, и все улыбаются. Он сработал на опережение, пока я собираюсь с мыслями, с чего начать нашу беседу, и, не дожидаясь вопросов, стал говорить о роли суда в системе власти государства, о её структуре, о судьях – эдакая популярная лекция на заданную тему.

Дальше посыпались мои вопросы: психологическая зависимость судей от ситуации – всё-таки гражданская война, вопросы безопасности, условия работы, нагрузка, сроки, исполнение решений, сам судебный процесс, обвинение, защита и, конечно же, атрибутика, хотя она интересовала меня меньше всего. Верховный судья на секунду задумывается и начинает взвешивая каждое слово, словно провизор на аптечных весах. Он вообще говорил степенно, безэмоционально, как и подобает судье, но я понимал, как ему даётся эта невозмутимость. Первое – судьи вне политических симпатий. Главное – закон и совесть. Задача – сохранить уважение к закону и веру в справедливость. Автомат и тротил не должны стать единственным аргументом в диалоге народа и власти. Прессинг судей неимоверный, их жизнь и жизнь близких под постоянной угрозой, но никто не снял судейскую мантию. Она не бронежилет, она символ веры, что судья вершит правосудие по закону и совести. На Востоке слово кади^[49] непререкаемо, и его устами говорит сам Аллах. Уважение к суду традиционно, хотя у нас светская страна и по законам шариата рассматривается лишь часть споров. Сам он разрешает пять-шесть сотен дел в год – много административной работы как у руководителя, а вообще на судью в среднем приходится до полутора тысяч дел. В основном, как и до войны, коммерческие споры, семейные, трудовые, вопросы наследства. Сроки рассмотрения? Он улыбается, может быть, впервые за всё время нашей беседы. Суд не должен быть скорым, надо принять такое решение, чтобы у сторон, даже проигравших, осталась вера в справедливость вынесенного решения. Судья сродни хирургу: тот поспешил и отрезал не то, что надо, а потом уже не исправить. Так и судья: поспешил и жизнь человеку покалечил. Хорошо еще, если можно исправить. Есть поговорка, наверное, она и у вас тоже есть, что у каждого врача есть своё кладбище, а у судьи – кладбище сломанных судеб. Так вот мы делаем всё, чтобы у судей таких кладбищ не было.

Наиэль Махфуд берёт лежащее под рукой раскрытое дело, листает, отодвигает в сторону. Взгляд задумчив и какой-то усталый. Он говорит, что самое тяжелое – это решать судьбу арестованных мятежников. Он так и сказал: мятежников. Многие из них – простые люди, кто-то просто заблудился, кого-то заставили взять в руки оружие. Здесь подход особый, важна каждая мелочь, хотя мелочей в судейской работе не бывает. С боевиками правосудие оперативное – от задержания до рассмотрения от нескольких часов до двух суток. Если руки кровью не обагрены – получай прощение, свободы и проездные на дорогу домой. Таких две трети – овцы заблудшие. Если виновен – санкция на арест и следственный судья начинает работу.

Смотрю на него, и хочется верить, что это действительно так. Но как же Гражданская война? Комиссары в пыльных шлемах, кожанках и с маузерами в руках? А как проверить, руки мочил в воде или в крови? Мысленно возвращаюсь к виденному накануне в мухабарате освобождению боевика. Совсем юный, худой и измождённый, на лице страдание от боли: пуля разворотила бедро, и он не может опираться на загипсованную ногу. Положив руки на плечи стоящих по бокам его молчаливых парней, он стоит только на здоровой ноге, поджав раненую, словно цапля. Поддерживающие его парни – приехавшие за ним родственники, потому что домой нельзя, там «бармалеи». Он недоверчиво щупает нас взглядом, пытаясь угадать, кто мы и откуда. Виктор его успокоил: это русские, журналисты, один из них, тот, что с повязкой на лице, ранен снайпером. Кстати, не ты ли стрелял? Паренёк испуганно крутит головой: нет, нет, он вообще не стрелял. Я успокаиваю его, говорю, что мутарджим пошутил. Он такой у нас шутник, что поделаешь. Взгляд парня теплеет, и он уже охотно делится, что когда в село пришли «бармалеи», то всех мужчин заставили взять в руки оружие и идти воевать. Тем, кто отказался, отрезали головы, а женщин отдали в наложницы. Несколько дней был в Дарайе, но две недели назад его ранили. Наемники обычно раненых добивали, но ему повезло: он затаился в развалинах, где его и подобрали солдаты. Сам никого не убивал, поэтому суд освободил его. Две недели назад – как раз, когда меня подстрелили. Значит, в один день были в городе, может быть, одном и том же бою. Впрочем, какой из него снайпер, так, недоразумение, снайпер и рядом не стоял.

Я не испытывал к нему неприязни – мне было жаль его. Гражданская война сломала ему судьбу, искалечила и поселила в нём страх. Я коротко рассказываю историю освобождения в мухабарате парня и говорю, что, наверное, судьям тоже стало жаль его. Наиэль Махфуд смотрит на меня долгим взглядом – такой вопрос может задать журналист, но никак не может поставить его профессиональный судья. Это же очевидно: какие бы эмоции тебя ни переполняли, но ты не должен быть в их плену. Словно втолковывая неразумному, он опять размеренно и веско произносит, что закон не знает, что такое жалость. Сила закона в его мудрости, справедливости и милосердии. Законы Сирии – это симбиоз традиционного мусульманского права в сфере наследства и брачно-семейных отношений, с одной стороны, и французского континентального права – с другой. У кочевников-бедуинов и немусульманских религиозных общин могут применяться обычаи либо религиозное право – каноническое, иудейское, христианское и любое другое, если речь идёт о религиозной общине.

Заходит помощник, приносит стопку дел, молча кладёт их на стол и замирает, почтительно чуть склонив голову. Махфуд просит извинить его, бегло пролистывает каждое, иногда задерживает взгляд на той или иной странице и вкладывает закладки, жестом разрешает унести их и возвращается к разговору. Теперь он говорит о судьях, особо подчёркивая их независимость. Судейский корпус формируют сами судьи. Критерии – незапятнанность репутации, знание светского, канонического, иудейского права, законов шариата, обычаев, общая эрудиция и культура. Как правило, судьи имеют учёную степень в области права. Родственники не должны находиться в бизнесе. Судьи – это каста, это высший социальный статус, поэтому конкурс огромный на занятие вакантного места. Но это ещё и ответственность перед детьми, внуками, правнуками, потому что если ты запятнал свою репутацию, то несколько поколений родственников не смогут стать судьями.

Он сидит прямо, но не напряженно и не расслабленно, полон достоинства, его взгляд мудр и полон ума, смотрит в глаза.

У них тоже многоуровневая судебная система: суды по вопросам личного статуса^[50], мировые суды, специальные по делам несовершеннолетних, суды первой инстанции – один на провинцию, апелляционные, Кассационный суд. В свою очередь суды личного статуса подразделяются на шариатские суды, суд для друзов, специальные суды для немусульманских общин – католиков, православных, протестантов и иудеев.

Он рассказывал, чем отличаются суды государственной безопасности, экономической безопасности и военные суды от других судов, рассказывал о полномочиях Конституционного суда, о том, что коррупционные составы преступлений и финансово-экономические идут по категории особо опасных государственных преступлений, как посягающие на устои самого государства, поэтому наказания самые суровые. О том, что вынесенные смертные приговоры подлежат утверждению президентом, и он может отменить его и направить дело на новое рассмотрение. Что Асад не утвердил ни одного приговора к смертной казни, и что карательная политика стала намного мягче, и это в условиях гражданской войны.

Наиэль Махфуд замолчал, и я увидел усталость в его лице. Или это печать груза ответственности, которую он нёс? Он о чём-то задумался, потом вновь вернулся к особенностям формирования судов. В отличие от других стран, у них судьи всех уровней назначаются Высшим советом магистратуры, который возглавляет президент страны. В совет входят председатель Конституционного суда, два его заместителя, генеральный секретарь Министерства юстиции, председатель Апелляционного суда Дамаска и самый старший по возрасту советник Кассационного суда. Причём решающие голоса за судьями, то есть они сами формируют судейский корпус. Это сделано для того, чтобы чиновники не могли оказать влияние на кадровый состав судей. Причём кандидатуру вносит председатель, и он же несёт ответственность за рекомендованного судью.

Конечно, при нашей масштабности председатель только бы и делал, что вносил кандидатуры, поэтому сделаны иные фильтры. Только вот не избавляют они от скверны коррупции и некомпетенции. И как тут не вспомнить Фамусова с его «Ну как не порадеть родному человечку!». Да, пожалуй, сирийцы удивили так удивили.

– А если не исполняются решения суда? – интересуюсь я, переводя разговор в иную плоскость. Председатель суда несколько удивлён таким вопросом. Что значит не исполняются? Решения суда – это закон, его нельзя не исполнить, даже если оно кому-то не по нраву. Даётся срок, по истечении которого виновного настигает кара: чиновник расстаётся с должностью, бизнесмен может лишиться бизнеса и так далее, но до этого не доходит.

Махфуд поднимает палец вверх, подчёркивая всю важность того, что он скажет, и веско произносит, что можно не уважать власть, ругать президента, но никому в голову не придёт не подчиняться суду. Вот только что обязали министров финансов и юстиции выплатить судьям задолженности по зарплатам.

И снова мой вопрос вызывает недоумение: что значит – какие шансы на исполнение? При чём здесь война? Это же решение суда! Причём Кассационного суда, которое не подлежит обжалованию. Суд в Сирии – не третья власть, а первая! Потом идёт законодательная, а уж третья – исполнительная.

Чуть не падаю со стула: совсем охренели сирийцы! Тут целые города сносятся с лица земли, миллионы беженцев, бои чуть ли не в центре столицы, а они про какую-то власть! Ну что тут скажешь? Вот вам диктатура и тирания Асада, которого надо, по лекалам Запада, помножить на ноль. Нет, нет, уважаемый, здесь что-то не так. Ну такого не может быть потому, что такого просто не бывает. Это же утопия: суд выше президента, справедливость и гармония, а почему же тогда война? Народ не хочет жить по закону?

Наиэль Махфуд вздыхает: да, не всё так просто, как может показаться на первый взгляд. Если бы не «дружеская помощь Запада и саудитов», то Сирия переварила бы, переплавила протестность к власти. А где она, власть-то, без изъянов? В Сирии своих проблем хватало, это факт, но она развивалась, гармонизировалась, но изменилась геополитика, не стало Советского Союза и рухнули светские государства Леванта.

Который раз слышу из разных уст сожаление, что не стало нашего Союза. Наверное, до нас последних дошла вся трагедия происшедшего, а они кровью умылись потому, что мы погнались за сытостью, за колбасой, как мошка полетели на свет и сожгли выпестованное нашими предками. Пропаганда? Да нет, вынесенная, выстраданная боль за нашу Россию. Аукнулось у них, аукнется и у нас, не приведи господи.

Украдкой рассматриваю кабинет: красивая резная мебель, плотные портьеры, стопка книг в шкафу и на отдельном столике, две мантии на вешалке, портрет президента, бюст его отца Хафеза Асада.

Председатель суда перехватывает взгляд и говорит, что сейчас и в России мантии, хотя по большому счёту это анахронизм. Почему они стали судейским атрибутом?

А действительно, почему? В Википедии читал, но интересно, что скажет самый главный сирийский судья. По легенде, я пишу об атрибутах судебной власти, а сам дремуч и невежественен. Но Наиэль Махфуд успокаивает: у них тоже далеко не все знают отчего и почему. А ларчик просто открывается: мантии пошли от монашеской одежды и подчёркивают, что носители их вершат суд Божий. Эдакие наместники Господа нашего на этой грешной земле. Но инквизиторы тоже были облачены в мантии и сжигали людей на кострах. А Гаагский трибунал со своими вердиктами? Там ведь и права-то нет вовсе, одна политика. Так о каком Божьем суде можно вести речь?

Тон голоса Махфуда становится жестче, в его и без того карие глаза добавляется густая чернота. Может, он увидел не только костры инквизиции Средневековья, но и отрезанные игиловцами головы его сограждан? Тоже инквизиция, только исламская и современная. Или гаагских судей, добивающих самосознание сербов и способность их к сопротивлению? Он вздыхает, и вновь голос течёт размеренно, словно горный поток укротил свой нрав, выйдя на равнину и замедляя бег. Он говорит о том, что как ни облачай подлеца – в мантию ли или в цивильное платье, он всё равно им останется, так что нравственные фильтры для кандидата в судьи важнее, чем для кандидата в президенты. Сегодня он политик, депутат, президент, а завтра – просто гражданин со всеми своими слабостями и заморочками. Судье так нельзя, это каста с особой психологией и правилами поведения. Здесь всё должно быть безупречно.

Он знает каждого судью, отбираемого Высшим советом магистратуры, и своим голосом он ручается перед президентом и народом Сирии, что тот достоин высокого звания. И ни разу они не ошиблись. Несколько судей были убиты боевиками за отказ служить им, сознательно пошли на смерть, но чести своей не запятнали.

Он опять замолкает. Тягостные размышления прерывает телефонный звонок. Махфуд снимает трубку, о чём-то долго говорит, потом кладёт её и обводит нас взглядом.

– Они разрушили христианскую церковь в Латакии. Зачем? Мне жаль их – они тёмные, неграмотные люди, не понимают, что разрушили не храм, а основу, фундамент своей страны. В Сирии никогда не было гражданских или религиозных войн – их приносили захватчики. Веками они жили вместе – христиане, мусульмане иудеи, друзы, исмаилитяне, а что теперь происходит с людьми? Сирийцы жили в мире и согласии веками, уважали традиции и веру соседей, а теперь убивают друг друга.

Председатель берёт со столика лежащие там толстенные книги и говорит, что это Коран, это Библия, это Талмуд, это светский свод законов. Даже в стае есть неписаные правила поведения, иначе сама стая накажет отступника. А это писаные правила, это основа миропорядка сирийского, и суд призван привести отступников от правил в правовое поле.

Неожиданно улыбка появляется на его губах, и он с какой-то внутренней гордостью говорит, что сам христианин, а верховным судьёй его избрали коллеги-мусульмане. Это высшее проявление оценки качеств судьи – не за происхождение, не за конфессиональную принадлежность, а за профессиональные качества. Он в равной степени хорошо знает шариат, нормы права и обычаи других конфессий, конечно же светские законы, и порой к нему обращаются за помощью коллеги, не столь искушенные в тонкостях и нюансах других религий и верований.

Для меня было неожиданным услышать, что в раздираемой гражданским противостоянием к власти, перешедшим в конфессиональное, в стране, где две трети населения исповедуют ислам, верховным судьей оказывается христианин. Может, я не так понял перевод? Или наш Виктор что-то напутал? Я переспрашиваю у него, но Махфуд кивает головой: да, да, христианин. И политика здесь ни при чём. Это ещё раз подчёркивает независимость судей от политической конъюнктуры и событий сегодняшнего дня.

Махфуд берёт в руки Священное Писание, листает его, останавливается на нужной странице и читает вслух Иоанна Златоуста: «А закон не по вере; но кто исполняет его, тот жив будет им». Он поднимает палец вверх, словно подчёркивая важность сказанного. И добавляет, что независимый суд – гарантия существования государства.

С ним трудно не согласиться, но это в идеале. В жизни всё совсем иначе, в нашей жизни.

Потом он говорит, что у «Джекбхат ан-Нусра» много наёмников, в том числе и из нашей страны. Они пришли сюда грабить, насиловать, убивать, но народ и его армия сражаются. Не уничтожь мы свою страну, не было бы того, что сейчас творится на планете. В его тоне нет осуждения, но сквозит горечь. Да, качнули мы шарик, разрушив Союз, так, что кружится головушка и болит у многих, очень многих.

Два с половиной часа пролетели в одно касание. Пора уходить. На прощание он предлагает сфотографироваться, крепко жмёт руку, говорит, что не знает, как отзовётся случившее со мною в Сирии на моей карьере, но он благодарен: если судья прилетел из России, значит, это сама Россия встала с Сирией плечом к плечу против общего врага.

А рука-то у него по-крестьянски крепкая и ладонь жесткая. Рука бойца. Наверное, так же крепко и сирийское правосудие.

Мы прощаемся, нас провожают до стоянки, где передают из рук в руки охране. В «мерсе» дрыхнет Фарук, своим храпом поднимая крышу машины. Нас ждали еще встречи – сегодня работаем не в «поле». Каждая из них оставит свой след. Говорят, что война – это санация нации, и чтобы очиститься от скверны, каждый народ должен пройти через испытания войной. Может быть, может быть, только слишком высока плата за это очищение. Человек слаб по своей натуре, испытание славой не способен выдержать, а тут война с её неизбежными страданиями. Почему мы так не дорожим тем, что есть? Глупая птица попугай живёт триста лет, а человек едва за полсотни переваливает, а вот поди ж ты, изо всех сил старается сократить и этот отпущенный Господом срок.

Это интервью было опубликовано в нашем региональном журнале судейского сообщества. Шестой номер. Последний, который я редактировал. После этого без объяснения причин мне передали, что больше в моих услугах не нуждаются. Вот так вот, почтенный доктор права главный сирийский судья Наиэль Махфуд, не к нашему двору ваши слова о независимости суда. Крамольные мысли рождают крамольные слова. Мы не Сирия – мы Россия.

Хараста

В Харасту предложил ехать Марат. Даже не предложил – потребовал. Мотивация – снять репортаж, как минами утюжат город и снайперы охотятся за жителями. Куда ехать? К кому? Почему Хараста? Да тут шаг ступи от центра Дамаска и попадешь под мину или на мушку снайпера. Но Марат скалил снежной белизны зубы и размахивал листком с адресом. Мы с Васей невольно рассмеялись: вылитый Остап Бендер в кабинете председателя исполкома издали трясет бумажками, утверждая, что это почтовые квитанции. Виктор отнекивался, что маршрут не согласован, что дорога макнус^[51], опасная донельзя, но Марат неумолим. Мы молчали, но внутренне были с ним согласны. Какая к чёрту разница, куда ехать, если фронт кругом. Город переходил из рук в руки, к тому же рядом мятежная Дума, дальше почти до аэропорта Восточная Гута – пригород столицы, не испытывавший любви к Асаду. Дорога, едва вырвавшись из городских кварталов, сразу попадала под обстрел, и ехать туда – всё равно что играть в «русскую рулетку»^[52]. Эдакий клуб самоубийц, точнее, экипаж. Даром что по местным меркам городок небольшой, даже тысяч пятьдесят не набирал, но мы же его не знали вовсе! Терра инкогнита! Нам повезло – от Дамаска до города проскочили в одно касание. На дороге – ни одной машины. Справа на открытых местах привычный насыпной вал и несколько постов на всём протяжении – пара-тройка солдат с автоматами под парусиновым тентом. Вдали в дымке синела Дума. Километр? Два? Пять? Какая разница, если не снайпер, так мина достанет, хотя снайпера хуже. Те уж бьют наверняка^[53]. В какой-то степени везёт, что Дума ниже Харасты и чтобы видеть нас, надо забраться на высотку или хотя бы на минарет.

Фарук загнал «мерс» во двор и притёр его к стене дома, чтобы уйти из сектора возможного обстрела. Короткими перебежками рванули через детскую площадку – полсотни метров махнули за несколько секунд. Хорошо, что каски и «броники» оставили в машине, – так бежать легче.

Четвертый этаж, лифт не работает, дверь квартиры открыта, на пороге молодая женщина. Она говорит, что вчера мина через балкон попала к соседям, не взорвалась, прошила потолок, опять не взорвалась и застряла в полу.

Проходим в зал – в потолке метровая дыра, через которую видна мебель квартиры этажом выше. На полу из вздыбленного паркета торчит хвостовик 152-миллиметровой мины. Соседство не из приятных, но раз сразу не взорвалась, то, даст бог, не взорвётся и сейчас. Женщина не испугана – она возмущена. Возмущена, что в городе нет войск, но боевики «Ан-Нусра» методично обстреливают жилые кварталы. Два дня назад минами накрыли детскую площадку, ту самую, через которую мы перебежали. Погибло двое малышей. Час назад она вешала бельё на кухне, и пуля снайпера прошла в миллиметре от головы. У неё двое детей, и они могли бы осиротеть. Будь прокляты эти канас! Они как шакалы боятся идти в открытый бой с садыками, настоящими нимп^[54].

В стекле балконного окна – крохотное пулевое отверстие на уровне головы с разбежавшимися вкруг лучами. Вдали виден минарет. Напротив, в стене, видно донышко пули, впившейся в бетон. На стене картина – сиреневая ночь, сиреневый жасмин, сиреневые дома. Какая-то ирреальность. Оказывается, хозяйка художник, преподает в школе живописи в Дамаске. Возвращаемся в зал с дырой потолке. На стенах тоже картины, в углу мольберт, вдоль стены книжные шкафы. Типичная городская квартира. Невольно жмёмся к стенам, стараясь не оказаться в створе окна. В квартиру, запыхавшись, вбегают трое солдат с автоматами наизготовку. Виктор быстро говорит с ними, потом оборачивается к нам. Оказывается, им сказали, что приехали какие-то подозрительные люди, то есть мы, и они прибежали проверить, кто и зачем появился здесь. Узнав, что мы фронтовые корреспонденты из России, удивляются: за всю войну здесь не бывало иностранцев, если не считать наемников у «бармалеев». Удивление сменяется сначала любопытством, потом радостью: русские – это здорово, значит, Сирия не одна. Старший, высокий и крепкий симпатяга, хитро подмигивает, увидев у нас оружие: понятно, мол, какие вы корреспонденты. Потом показывает на балкон, что-то говорит. Виктор переводит, что канас засел на минарете и сейчас его караулит контрснайперская группа. Советует выйти из комнаты, потому что нас сейчас запросто могут взять на мушку.

Перспектива хреновая, и я вопросительно смотрю на Марата, но он словно не слышит, молча поднимает камеру и наводит её в сторону минарета. Это уже самоубийство: блик оптики для снайпера сигнал, и в ответ наверняка прилетит пуля… Не успеваю вслух высказать своё недовольство, как Марат вопит: «Есть!» – и машет свободной рукой. Он заснял выстрелы контрснайперов! Немыслимо! Это Божье провидение: вместо того, чтобы тихонечко выскользнуть, он стал снимать! Виктор переводит слова сирийцам, старший выхватывает из нагрудного карма рацию, что-то говорит и радостно подтверждает: снайпер ликвидирован. Сирийцы с каким-то благоговением смотрят на Марата, как на чудо, ниспосланное свыше.

Мы еще минут сорок разговариваем с хозяйкой квартиры, не боясь получить пулю, потом тепло прощаемся и выходим во двор. Напротив у стены в машине дрыхнет Фарук. На оливе у края детской площадки расселись то ли скворцы, то ли дрозды и затеяли перебранку. По тротуару не спеша прошествовала кошка. Тепло, безветренно, просто идиллия. Я прислоняюсь спиной к стене дома и закрываю глаза. Нет войны. Нет Думы. Нет минарета. Ничего нет. Вышедшие с нами сирийцы шумно прощаются, старший хлопает меня по плечу, улыбается. Я тоже улыбаюсь и жму ему руку. Мы уезжаем, они остаются. Вот так каждый день: мы расстаёмся, едва успев познакомиться, а кто-то остается. И не знаем, доведется ли встретиться вновь и доживет ли кто из них до новой встречи.

На обратном пути заезжаем в какой-то офис – то ли местное отделение писателей, то ли редакция какого-то журнала или газеты. Несколько столов, с десяток стульев, трое мужчин и женщина. Довольно молоды и красивы. Вообще сирийцы какие-то особенные в арабском мире, отличаются даже внешне, ну а некрасивых женщин у них просто нет априори. Знакомимся, рассаживаемся на стульях, кто-то принёс кофе, делимся впечатлениями. Долговязого парня с недельной щетиной на впалых щеках зовут Риад. Он поэт, живёт неподалёку. Работы нет, денег тоже, но сидеть без дела не хотят, вот и собираются здесь вместе с друзьями. Для чего? А чтобы помочь кого-то отправить в больницу, кому-то очистить от осколков стёкол балкон или заколотить дыры от мин в стенах, потолке или полу. Чтобы просто быть вместе, строить планы на будущее, мечтать. Рассказывает, что несколько дней назад мины легли на детскую площадку, а потом густо прошлись по многоэтажкам. Они были специально построены для молодых семей незадолго до войны, и теперь их методично расстреливают. В довершение снайперы открыли огонь со стороны Думы по окнам квартир. Как всё типично: мины по детским площадкам или школам, снайперы по женщинам и детям. Одни и те же рассказы, только меняются имена людей и названия городов. Риад замолкает, и тут же врывается дрожащий и гневный голос Марьям. Три дня назад осколки мины едва не прошили крохотное тельце новорожденной девчушки – её прикрыла мама, врач, принимая их в себя. До этого дня, до этого часа спасала больных в городской больнице. Теперь она появится там нескоро… Она сжимает кулачки и с болью произносит:

Риад пружинисто встаёт, берёт с полки книгу:

– Это «По ком звонит колокол» – роман американца, ненавидевшего войну. Теперь я вкладываю другой смысл в эту фразу: он звонит по тем, кто принёс боль и страдания нашей родине. Эти жирные коты из-за океана натравили на нас крыс Аль-Каиды, но они просчитались – наш народ не сломить. И я от имени наших поэтов, писателей, инженеров, художников, врачей, от имени своих друзей, нашего народа говорю вам: «Спасибо, что вы доносите слово правды».

Я взял книгу – арабская вязь на серой обложке. С титульного листа на меня устало смотрел старик Хэм – Эрнест Хэмингуэй. Даже не устало – осуждающе, словно спрашивая: «А что ты сделал, чтобы здесь перестала литься кровь?»

Мы расстались ближе к полуночи – всё никак не могли наговориться. Впервые за все время пребывания здесь ночь рассыпала над Дамаском звёзды – большие, белые, мерцающие, несущие умиротворение. И все равно что-то беспокоило, чего-то не хватало.

– Марат, – я тронул его за рукав куртки. – Вроде всё замечательно: и звёзды, и тишина разлилась, а на душе что-то неспокойно, будто чего-то не хватает.

Он остановился, вслушиваясь в ночь, а потом сказал с грустью в голосе:

– Канонады не слышно и никто не стреляет. Быстро привыкаешь к голосу войны, а отвыкаешь не сразу.

– Лучше бы и не привыкать. Этой привычке душа противится.

– Ну, вот и будем продолжать бороться с дурными привычками, – улыбнулся Марат.

– Будем, Марат, конечно будем. И словом, и делом.

Дожить до рассвета

После прочтения рукописи Вася Павлов предложил вставить случай с моим ранением. Не хотел изначально об этом писать – нечем хвастаться, до безобразия банально получилось и по собственной глупости. Но он настаивал, говорил, что можно через призму ранения показать наши отношения и отношение к нам сирийцев, и я сдался.

Меня подстрелили в самом начале командировки. Наверное, это было Божье предупреждение и расплата за гордыню. Всё к этому шло: довольно глупая бравада, демонстративное пренебрежение элементарной безопасностью и мальчишество. Это не могло продолжаться бесконечно и что-то отрезвляющее для постановки мозгов на место неизбежно должно было случиться. Мы уходили из полуразрушенной пятиэтажки в трёх кварталах от шиитской мечети Сит-Сукейна в Дарайе. У меня сел аккумулятор в «кодаке», у Марата давно горел красный индикатор зарядки – хватит едва минут на пять плотной съемки, и балластом болтаться следом за Василием, у которого еще оставалась работоспособная камера, было не очень практично. Надо было уходить раньше, а теперь автоматы частили совсем рядом, оглушая и взбивая адреналин почти до предела. Даже на слух была отчётливо ясна картина боя: длинные, взахлёб, очереди – это «бармалеи», короткие – спецназовцы. То, что в звук длинных очередей всё реже и реже врезались короткие, мне нравилось всё меньше и меньше. Значит, либо наших ребят становилось всё меньше, либо патроны были у них на исходе и их экономили, что не в характере манеры боя арабов вообще и сирийцев в частности. А может, и то и другое вместе. Нам надо было пересечь четыре двора шириной в полсотни метров или чуть больше каждый, чтобы выбраться к своим. Пересечь – не просто перейти или, в крайнем случае, перебежать. Надо мчаться, пластаясь и стелясь по-над землей. Лететь из всех возможных и невозможных сил, чтобы макушка была хотя бы вровень, а еще лучше ниже верхнего края провешенной через весь двор парусиновой завесы. То ли сирийцы поленились натянуть верёвку, то ли ослабла она, только защитная кулиса просела здорово и пригибайся – не пригибайся, а голова чуть ли не полпути будет над нею. Конечно, желательно не перебегать, а переползать этот чёртов двор. Но это невозможно: сирийцам гордость не позволяет ползать под огнём бандитов, а нам, чтобы не потерять лицо перед ними, пришлось отказаться от элементарной тактики передвижения под огнём противника.

Накопленная за эти дни усталость давила к земле и путала ноги. Вымотавшимся донельзя, нам требовалось на эту «полосу препятствий» секунд пятнадцать – двадцать, а это значит, что первому гарантирован успех – снайпер не успеет даже прицелиться. Возможностей добраться в целости у второго чуть меньше, но тоже достаточно, зато третьему шансы можно уверенно половинить: убьют – не убьют, но срежут уверенно. А вот у четвертого их почти ноль.

Снайперы Дарайи работали без перерыва на обед. Или в две смены? Во всяком случае Павлов пронёсся стрелой, стелясь под-над землёй, и скрылся в проломе стены противоположного дома. Вторым рванулся Виктор, низко пригибаясь, отмахивая метры широченными прыжками, но всё же голова была на уровне провешенных полотен.

Хотя услышать летящую смерть в этой какофонии звуков вряд ли было возможно, но мне показалось, что пуля опоздала на долю секунды. Марат зачастил мелко-мелко, и от этого казалось, что он просто катится шариком, смешно перепрыгивая через камни. Надо было выждать хотя бы несколько минут, но их просто не было – за стеной раздались взрывы гранат. Прикинул – два десятка шагов, и ты становишься мишенью. Стендовая стрельба по тарелочкам, да и только. Да нет, ничего не случится, я ещё нужен на этой земле. Покинуть её – и опустеет она на целый микрокосмос, а для кого-то, быть может, рухнет целый мир, мой мир, в котором те или другие, кому я ещё нужен…Ну как раз кстати мысли о своей значимости. Выберись сначала, а потом рассуждай о своём месте в этом мироздании. Давай, давай, дурацкие мысли в сторону, волю в кулак, подчини себя одной мысли – проскочить эти чёртовы полсотни метров.

Ремешок «сферы» не застегнут под подбородком, отчего она наползала на глаза и надо был всё-время придерживать рукой, «броник» хоть и кевларовый, но не согнуться, так что были все шансы схлопотать пулю. А уходить всё равно надо, только вот ползком было бы надёжней, да гордость не позволяет.

Они стреножили меня в 13.57 во втором дворе – автоматически зафиксировал время на наручных часах, когда до спасительного угла оставалось рукой подать. Сначала было два нокаутирующих хука в челюсть – казалось, что голова отрывается от позвонков, запрокидываясь назад, а ноги – от выщербленного асфальта. А ещё ощущение, будто раскалённым куском железа ударили наотмашь в лицо.

На мгновение белёсая от известковой пыли земля с россыпью стреляных автоматных гильз качнулась, словно пытаясь взмыть вверх, в это серое мглистое небо, и где-то в подсознании мелькнуло, что если сейчас упаду, то меня просто добьют.

Почти одновременно проткнули руку раскалённой спицей и заломило тупой болью. Повезло несказанно – две пули прошли вскользь, только выбив два зуба в нижней челюсти и разорвав на пару лоскутов нижнюю губу и часть лица. Зато какие зубы! Мудрости! Справа и слева по одному. Впрочем, невелика беда, мудрости отродясь не было. Третья вошла в руку, перебила нервы, воткнулась в локтевую кость и засела, словно лучшего места не нашлось.

Живёт в книгах расхожий штамп, что будто перед глазами героя проносится в этот миг вся его жизнь. Может быть, и так, только не у меня. Ничего не проносилось и ни о чём не думалось. Удар, боль, инерционное движение вперёд. Я не остановился, пробежав оставшиеся метров пять до спасительной стены дома и ещё шага два, держась за неё, и лишь потом остановился. Вот тогда, привалившись к пропахшим пылью и гарью камням, глянул на часы, подаренные пять лет назад самим Багапшем^[55]. Привычка фиксировать. Не хватило всего нескольких шагов, чтобы выйти из сектора стрельбы. Не верил, что могут подстрелить, а тем более убить, потому и бежал не выкладываясь. Халтурщик. Глупо всё. Обидно. Мелькнуло где-то на подсознании, что это расплата за всё. Увидел её лицо, злость в глазах, почти ненависть, смешанную со злорадством, и требование немедленно уехать. Она просто вычеркивала меня из своей жизни. Насовсем. Навсегда. Теперь услышал её надрывное: «Ну почему ты жив?!» Вот так вот, опять виноват и даже в том, что не добили. Ноги подкашиваются, и начинаю сползать, сдирая спиной штукатурку. Обжигает мысль, что куртка-то Марата, что уже пробит рукав пулей, что уже залита кровью, а теперь еще не хватало порвать её о стену. Толкаю тело вверх, словно штангу, нет, это жим, медленно, через силу. Так, вес взят, теперь фиксация. Замираю, по-прежнему прижимаясь к стене.

Посредине двора истерзанная металлом олива с отсеченными ветвями. Почему не слышно выстрелов? Почему так тихо? В проломе стены в двух десятках метров появляется боец, размахивающий руками, как ветряк мельницы, того и гляди оторвутся. Это он зовёт к себе. Рот распахнут в крике, но слов не слышно. Оглох? Хотя нет, я же слышу, как под ногой скрипят осколки стекла. И вдруг словно голос донёсся откуда-то сверху и что-то коснулось плеч, будто набросили на них платок. Кто-то невидимый твердил настойчиво: «Иди, только не стой, иди…» Уже дома знакомый батюшка, которому поведал эту историю, сказал, что это был голос Богородицы и что это она укрыла своим платом, сделав невидимым для снайперов.

Отрываюсь от стены и медленно иду к пролому, зажав рот рукой, чтобы кровь не заливала куртку. Чьи-то руки подхватывают, втаскивают внутрь, кто-то разрывает пакет и поочередно прикладывает тампоны к лицу, пытаясь остановить кровь. Они быстро набухают, их бросают на пол, засыпанный битым кирпичом и ещё чёрт знает чем, прижимают свежие. Белые, теплые, мягкие, ласкающие, словно руки любящей женщины. Ну а зачем сорить-то бинтами? Понабросали, блин, а людям ходить здесь. Нехорошо как-то, некрасиво…

В помещении полумрак, лишь светлые пятна проломов. Через них вход в преисподнюю и выход тоже, если повезёт. Опять перебежка и вновь снайперы. Может, на этот раз судьба улыбнётся? Марат выцарапывает из левой руки фотоаппарат – с силой разжимает пальцы. Вася снимает, на лице Виктора озабоченность и непривычное волнение. Он спрашивает, как я себя чувствую. Да чувствую, что за вопрос! Виктор что-то говорит Марату, потом снова обращается ко мне и, как маленького, начинает увещевать, что надо собраться с силами и перебежать ещё две улицы. Он что, решил, что я мечтаю остаться в этих развалинах? Нашёл курорт.

Солдат подхватывает под руку, но я пытаюсь вырвать её и говорю, что сам, шукран^[56], сам, понимаете, сам! Вместо слов какое-то нечленораздельное мычание, бурчание и бульканье. Виктор сердится, повышает голос, почти кричит, чтобы уходили, но я не хочу, чтобы меня тащили. Я сам, я могу идти сам, я перебегу эти два двора тоже сам, но меня не слушают, солдаты подхватывают под руки и… Нет, не тащат, просто быстро ведут, поддерживая. Пригибаясь, минуем двор, ныряем в пролом, петляние по каким-то полутёмными коридорам и помещениям, опять двор, пролом в стене, коридоры и помещения – всё повторяется точь-в-точь. Почти как в театре: актеры, статисты, реквизит, занавес и зрители – снайперская группа. Хорошо отыграли – зрители оценят молчанием, плохо – поаплодируют выстрелами. Совсем плохо – аплодисменты, переходящие в овации.

А солдаты становятся справа, со стороны, откуда можно ожидать прилёта пули, собою прикрывают. Пытаюсь знаками объяснить, что не надо, что я сам буду идти, что я уже и так минус боец, а им еще воевать и рисковать собою не надо. Соглашаются, кивают головами, но еще плотнее закрывают от теснящихся справа домов, где возможна снайперская засада.

Марат выхватывает пистолет из кобуры – разоружил, блин, управился. Понимаю, это чтобы оружие в кадр не попало, но тогда просто не надо ничего снимать. Откуда-то притащили стул. Пластиковый, темно-синий, садовый, милый стульчик из мирной жизни. Сюр какой-то, не хватает чайника и чайного сервиза с непременными сладостями. А ещё лучше – самовара и бубликов. Насильно усаживают, стягивают куртку, снимают «сферу».

На руке сантиметров десять до локтевого сгиба сгусток запёкшийся крови. Пуля? Прошу нож, чтобы выковырнуть её, но Виктор будто не слышит, твердит, чтобы сидел, не двигался. Да дайте же нож, чёрт возьми! И отстаньте от меня! И никакой это не шок, я все отчетливо слышу и осознаю. Я просто не люблю, когда мною командуют. Нет, они не верят, они уверены, что всё-таки это шок. Виктор поддерживает под руку и ведёт к «тойоте» с большим красным крестом. Помогают забраться внутрь, зачем-то укладывают на какую-то дурацкую полку, врач-капитан ставит систему. Следом в салон лезет Павлов. Ну куда ты, парень? Иди работать, я уж как-нибудь сам доеду. В глазах – переживание и сочувствие. Он пытается шутить, да плохо получается. Понятно, зачем ты здесь: боишься, чтобы болевой шок не достал. Тогда всё, тогда не вытащить.

Машина срывается и мчится по заваленной обломками блоков, кирпичей, арматурой улице. По той самой, по которой и ходили-то, прижавшись к стеночке и втянув голову в плечи, а тут на бешеной скорости и с виражами, от которых дух захватывает. Шумахер отдыхает.

Следом мчатся на «шайтан-арбе»^[57], точно так же лавируя, Марат с Виктором. Бросили работу, только чтобы быть рядом. Это плохо – надо дело делать, а не изображать из себя сестёр милосердия. Пытаюсь высказать своё недовольство, но только нечленораздельное мычание и бульканье.

Вырвались из Дарайи, миновали блокпост перед выездом на кольцевую, где бессменные «рязанцы» заваривали чай на костре, выросли многоэтажки. Всего каких-то полчаса, и мы в военном госпитале. Охрана пропускает беспрепятственно, выскочившие солдаты действуют быстро, без суеты, слаженно и чётко. Поразительно: за стеной война, а тут стерильная чистота, какое-то космическое оборудование, из которого знаком только томограф. Вот в него и засунули с головой прежде всего, даже туфли не сняли. Мычу, зажимая рот, и рукой показываю на обувь, но Марат торопит: потом снимут, в морге, а пока лезь в эту космическую капсулу. Виктор шепчет, чтобы снял крестик. Почему? Так, на всякий случай, мало ли чего… Чего?! Нетушки, не сниму, в меня стреляли не потому что я иной веры, а потому что был с теми, кто сражался за Сирию. Перестраховывается Виктор, хотя для всех и так понятно, что не мусульманин я, по морде видно. Марат прислушивается, вникает в суть моей строптивости и останавливает Виктора: пусть будет с крестиком. Врач показывает на крестик, потом на томограф – нельзя с металлом. Ну что ж, это аргумент. Снимаю крестик и сую в потайной кармашек. Там лежит патрон – один-единственный, так, на всякий случай.

Как только вытащили на свет божий из томографа, сразу же укладывают на топчан, на соседний ложится садык – прямое переливание крови. Врач что-то говорит Виктору, тот спрашивает у меня, не против, что в меня перекачают кровь из этого парня. Я не понимаю, почему должен быть против. Виктор извиняющимся тоном говорит, что это будет кровь сирийца, мусульманина, поэтому они обязаны спросить. Не могу послать их всех в известное место, потому что никто всё равно ничего не поймёт из моего бормотания, но взгляд красноречив, и врач тут же втыкает иглу в руку.

Молодой парень из выздоравливающих. Пока остался в госпитале ухаживать за раненым братом, которому осколок пробил лёгкое и застрял у самого сердца. Теперь у него второй брат – русский, который годится ему в отцы. Еще сутки он будет ставить мне капельницы, чередуясь с фельдшером, и охранять вход в мою персональную палату, расположившись прямо на полу перед дверью.

Не госпиталь, а заводской конвейер. Подъезжали «скорые», выскакивали санитары или солдаты с каталками, выгружали раненых и тут же отсортировывали: кого на операционный стол, кого в перевязочную, кого под капельницу или на рентген. «Скорые» срывались и мчались за новыми ранеными.

Ощущение, что руководство госпиталем взял в свои руки Марат: он был везде и всюду. Только и слышались его отрывистые команды: томограф, результат, операция, анестезиолог и далее по списку. От томографии до операционного стола прошло максимум четверть часа. В операционную шёл сам, на ходу расстёгивая ремень и снимая кобуру. Марат потом рассказывал, что все решили: у мужика шок. Собирается снимать джинсы. Только когда, сняв кобуру, вновь заправил ремень в шлёвки и застегнул его, облегчённо вздохнули: всё нормально, никакого шока нет, пациент себя контролирует.

Рука просто выжигалась изнутри, поэтому прошу сначала извлечь пулю. Втемяшилось, что этот черно-бурый сгусток – не входное отверстие с запёкшейся кровью, а застрявшая пуля, и её надо срочно достать. Виктор увещевает, что рукой займутся чуть позже, но сначала челюсть. Марат помогает снять водолазку, укладывает на операционный стол и зовёт хирурга. Он подходит, что-то говорит, до меня доносится, что нужен наркоз, но анестезиолог занят на другой операции. Марат мрачнеет, но я его успокаиваю: на фига мне наркоз, не барышня, пусть приступают. Подходит второй хирург, опять совещаются, но наш профессор решительно требует оперировать. Наверное, хочет доставить себе удовольствие моими будущими стонами и криками, чтобы потом к месту и нет пенять: не Рэмбо, мол, а мы-то надеялись. Подвёл нас, Россию подвёл, слабак. А хрен вам, дорогой профессор, выкуси, всё стерплю, и показываю ему фигу. Марат ржёт боевым конём, улыбаются хирурги и уже вдвоём начинают колдовать над моей челюстью: льют в рот какую-то гадость, отчего едва не захлёбываюсь, мотаю головой и пытаюсь сказать, что хватит, что не надо, что пора заканчивать, но они не обращают внимания, а Марат обещает применить солдатский наркоз. Это когда прикладом по голове. От него сбудется, этого придурка со степенью доктора одних наук и кандидата других. Конечно, это он от переживаний так за меня, не смею его подводить, сам же напросился, поэтому затихаю. Теперь они от всей души льют йод. Совсем не чувствую боли и привычного жжения. Потом Виктор объяснил, что у них йод, в отличие от нашего, особый, щадящий, с глицерином.

Марат и Вася снимают на камеру – нашли занятие, бондарчуки, блин, Оскара всё равно не видать. Виктор всё время маячит рядом – переводит, комментирует, по виду так руководит процессом. Рот раскрыт, дышать тяжело, а они всё возятся, выбирают осколки, чем-то мажут. Мне всё это уже порядком надоело, и знаками показываю, что пора заканчивать. Хирурги переглядываются и согласно кивают головами. Вижу себя как бы со стороны: длинные пальцы, игла, нитка, стежок, игла, нитка, стежок – и всё по живому, но терпимо, только потрескивает кожа, как будто разрывают лист бумаги.

Виктор с Маратом куда-то исчезают, затем возвращаются с невысокого роста, крепким сирийцем в белом халате. По виду мой ровесник, хотя, может быть, чуть старше или чуть младше, серьёзен. Это генерал, начальник госпиталя. За его спиной маячит физиономия Марата – ни грамма суровости, как подобает моменту, но и привычное лукавство на грани сумасшедшей весёлости тоже где-то затерялось.

Оказывается, он наплёл генералу, что раненый – тоже генерал, только русский, и тот поспешил выказать уважение и самолично проконтролировать процесс операции. Его нисколько не смущает, что она уже сделана его подчиненными. Он что-то говорит, не меняя выражения лица, но кожей ощущаю его недовольство. Что не так? Его ребята постарались на славу, их хвалить надо, а не ругать, и я, не имея возможности словами выразить свою благодарность и восхищение, поднимаю большой палец. Улыбка трогает его плотно сжатые губы, и он жестом дает команду снять только что наложенные швы. Это Виктор переводит мне его жесты и слова. Зачем? Марат говорит, что он хочет сам наложить швы и заодно сделать пластику. Какая к чёрту пластика? Я же не звезда эстрады какая, мне это не надо! Я домой хочу!!! Пытаюсь возражать, но крепкие руки прижимают плечи к столу. Только что наложенные швы распускаются, взор генерала устремляется на рану, пальцы ощупывают разваленный подбородок, лезут в рот. Не боится, что откушу, хотя нет, страхуют на всякий случай какой-то деревяшкой. Боль сверлит мозг, но надо терпеть. Пытаюсь улыбаться – великая вещь улыбка, может быть весьма некстати, может выручить, а может и сгубить. Он сердито что-то выговаривает коллегам и достаёт из кармана халата стеклянную баночку. Прозрачная, на вид как из-под монпансье, только вместо леденцов шелковая нить. Генерал оценил мои потуги изобразить улыбку и принялся сам зашивать рану зелено-бирюзовыми шелковыми нитками. Прежние, белые, казались грубыми и толстыми, накладывались размашистыми стёжками, а эти другие, тонкие, нежные, не сшивают, а ласкают… Глупость, конечно, нитки они и есть нитки, независимо от цвета, просто успел свыкнуться с болью. Но как же долго он зашивает, как же невыносимо долго!

Потом ребята расскажут, что провозились сирийцы три часа, но показалось вечностью. Генерал заканчивает вышивать гладью или крестиком, не видел, но искусно, судя по одобрительному цоканью языком Марата, опять удовлетворённо улыбается, кладёт свою ладонь мне на плечо, говорит, что теперь я красивее самой Анжелики Джоли. Ну и сравненьице для сурового солдата, не знавшего женской ласки! Это я пытаюсь цитировать героя Казакова из «Здравствуйте, я ваша тетя!». Получается какое-то невнятное бормотанье, но Виктор всё понимает, переводит сначала на арабский, потом на русский. Он умница, он знает наши фильмы лучше нас и неслучайно постоянно цитирует уже вошедшие в наш обиход фразы. Марат опять невежливо ржёт, Вася улыбается, хирурги смотрят на реакцию своего начальника. Тот оценил попытки шутить и благосклонно кивает, и они тоже растягивают губы в улыбке. Они вымотаны, они почти не спят уже которые сутки, им не до улыбок, но раз генерал улыбается, то и им тоже надо изображать хотя бы вежливость. Мне не до красоты, и показываю на руку: мол, надо доставать пулю. Генерал что-то обсуждает с хирургами, еще раз улыбается и уходит, распорядившись выделить мне персональную палату. Зачем мне палата? Доставайте пулю и отпускайте домой, то есть на базу.

Виктор говорит, что без анестезии операцию делать нельзя. Господи, какой пустяк извлечь пулю, это же не морду лица штопать. Ведь обошлись же без наркоза, а с рукой подавно вытерплю. Моё нытьё и настырность берут верх, и в конце концов обещают через часик заняться рукой, а пока надо передохнуть хирургам. Ну что ж, это аргумент – чего же мужиков-то напрягать своей безделицей. Подождём.

Хочу идти сам, но опять укладывают на каталку и везут в палату – персональную, в самом конце длинного коридора, и пока я возлежу на этой койке с колёсиками, будто нечаянно открывается то одна дверь, то другая и любопытные взгляды скользят по лицу. Этого мне для полного счастья не хватало! Ребята наперебой что-то говорят – утешают, наверное, но ответить не могу: вот уж зашили, так зашили, да еще сверху повязкой придавили. Замуровали, демоны. Это я мысленно ругаюсь, но Виктор понимает с полувзгляда, и вслух звучит: «Замуровали, демоны!» Боже мой, но ведь это действительно счастье, когда тебя понимают!

Завозят в палату, укладываюсь на кровать – широкая, простыни будто накрахмаленные, скрипят подо мною, как давеча моя кожа на лице под иглой хирурга. Нетерпеливо показываю на руку: не просто болит, а печёт, словно калёный штырь воткнули и проворачивают, проворачивают, проворачивают… Скорее бы… Заглядывает врач, что-то говорит и исчезает. Виктор поясняет: к операции всё готово, только анестезиолог пока занят.

Господи, какой на хрен анестезиолог, режьте руку без него. Говорить не могу, но правой рукою отчаянно жестикулирую, и всем понятно без слов – доставайте пулю, коновалы! Виктор что-то быстро-быстро говорит вошедшему хирургу, тот возражает, но потом кивает, и меня обратно везут в операционную.

Руку изучают чуть ли не под микроскопом – пуля прошла вдоль лучевой кости, перебила два нерва и воткнулась в кость у локтя. Хреново. Начинают шунтировать, ведут зонд, он упирается в пулю, а она ни с места. Боль ввинчивается в мозг, Марат кладёт свою руку мне на плечо и говорит что-то успокаивающее. Сознание начинает плыть, и я вижу, как шевелятся его губы, слышу, как произносятся какие-то слова, но какие, уже не понимаю. Хирург делает надрез у локтя, чтобы попытаться сдвинуть этот чёртов кусочек свинца и вытолкнуть его в это новое отверстие и…

Потом ребята наперебой рассказывали, что от болевого шока была двухминутная остановка сердца. Увидел Виктор, закричал, попытались запустить «мотор» – безуспешно, еще попытка, и еще и… сердце запульсировало. Смутно помню, как бинтовали, как вставили какую-то трубку, подключили к капельнице, как кто-то в мою ладонь вложил извлечённый кусочек металла.

Опять палата, шум в голове, и я умоляю ребят уехать: скоро комендантский час, не хватало нарваться на засаду, надо успеть добраться до базы, смонтировать материал и выдать в эфир. Сердится Марат, не хочет уходить, но здравый смысл побеждает. Он сует мне в правую руку пистолет, рядом кладёт запасную обойму, обнимает. Обнимают Виктор и Вася, говорят, что утром вернутся, чтобы ждал и что всё будет хорошо. Кто бы сомневался: конечно, хорошо.

Ночь, тишина, за окном изредка постреливают. Едва слышно открывается дверь, показывается сначала рука с флаконом какой-то жидкости для капельницы, следом просовывается голова фельдшера. Его взгляд натыкается на ствол пистолета, глаза становятся по полтиннику, и он лепечет: «Сурия-Русия, Сурия-Русия». Ствол опускается, и он боязливо приближается, с завидной прыткостью меняет капельницу и молнией летит к двери. Успеть бы, а то этот чокнутый русский ещё пулю вдогонку пошлёт. Ритуал смены капельниц продолжается дюжину раз до обеда следующего дня. Вроде бы всё нормально: лежи себе и лежи, мечтай и в ус не дуй, да только время от времени требовался туалет. Крови потерял в десять раз меньше, чем влили в меня какой-то дряни. Организм же не резиновый, поступившее выхода требует. Тогда приходилось перекладывать в левую руку пистолет, правой подхватывать штатив, три шага до двери туалета, потом всё то же в обратном порядке. Опять капельница, опять штатив в одну руку, пистолет в другую, туалет, обратно. Ночь разбита не на часы – на капельницы. Тоже отсчёт времени – у каждого свои измерения.

Марат с ребятами вернулись после полудня, когда силы уже были на исходе – вторые сутки без сна, да еще с кровопотерей давали знать. И тут слёзы закипели на ресницах и комок хватанул железными тисками горло, как только они материализовались на пороге палаты. Господи, ну какие же вы родные! Стоп, не расслабляться, старик, не расслабляться. Дожил-таки до рассвета, чёрт возьми, и даже до после обеда!

Марат разжимает сведенные на рукоятке пистолета пальцы, забирает его, проверяет обоймы, шутит, что боялся за персонал госпиталя, который я мог перещелкать, приняв за иргаби.

Ранение – это так, издержки производства. Главное другое – ощущение, что пули прошили и Марата, и Виктора, и Васю, и их тоже корчит и ломает боль, общая вина и дурацкие мысли: «Лучше бы меня».

Нет, не лучше. Снайпер выбрал слабое звено и наказал. Показательно. Это лакмус, это проверка на спаянность, на надёжность. Мы выдержали экзамен.

Марат был не Марат, если бы приехал с пустыми руками. Нет, не в смысле поесть – я еще две недели не смогу совать в рот ложку, только водичку через трубочку или сок. Он притащил каких-то испуганных местных журналистов, и теперь Виктор только успевал речитативом переводить его пожелания, как снимать и что спрашивать.

Удивительно, но прошли всего сутки, а я уже могу шевелить губами, и язык на месте, не отрезали. И я могу говорить! Ошарашенные корреспонденты что-то спрашивают, я говорю, что приехал в страну в рамках культурной программы от Союза писателей, что случайно оказался в зоне боёв и что меня заслонили собою сирийские солдаты от снайперских пуль и притащили сюда. Они вопросительно смотрят на Марата – всё или ещё что спросить, но я делаю ему знак, и он отпускает их с миром.

– Эй ты, недострелённый, пожалте на укол, – радостно вопил Марат целых две недели, отбирая шприц у Виктора. И каждый вечер с каким-то патологическим вожделением втыкал иглу в ягодицу, твердя, что он самый лучший специалист по уколам. Виктор организовывал доставку «Ксары» – красного сухого вина из Ливана, чтобы надпочечники вырабатывали какую-то хрень, без которой не поправиться. Абу-Вали принёс выращенный дома ароматнейший табак и замысловатую штуковину для скручивания папирос со стопкой папиросной бумаги. Зарекался бросить курить, а тут соблазнил-таки змей-искуситель. Вася давил сок из апельсинов и гранат, чтобы я через трубочку пополнял организм витаминами. Я барствовал целых двое суток. На третьи отправился со всеми опять на фронт.

Недели через полторы я опять был в том самом госпитале – привёз подарки своим спасителям. Обнял парня, отдавшего мне свою кровь, оставил ему свой адрес. Порадовался, что его брат пошёл на поправку. Больше видеться не довелось. Теперь во мне течёт сирийская кровь.

Самый обычный день

Павлов укатил со своими танкистами на позиции, чтобы установить на башню танка видеокамеру. Марат еще раньше ушёл на НП^[58] бригады, где перед атакой накапливались штурмовые группы. Мы с Виктором задержались у ополченцев, и теперь надо было спешить в штаб.

Из подъезда полуразрушенного дома навстречу нам, морщась и ступая на носок, вприпрыжку ковылял солдат, опираясь на автомат. Был он небрит, довольно молод, худощав и высок. «Разгрузка» с торчащими магазинами сползла на живот, и, только присмотревшись, я заметил, что лямка была разорвана и в трёх кармашках поперёк груди пули порвали ткань. Там, откуда он пришёл и куда направлялись мы, совсем рядом вовсю частили автоматы, то и дело перебиваемые короткими и резкими звуками взрывов гранат.

Виктор жестом остановил его и что-то резко бросил, словно отчитывал провинившегося ученика. Тот замер на одной ноге, скособочившись, словно подбитая цапля, и, склонив голову набок, молчал слушал нашего мутарджима. В его огромных глазах растворилась боль и мелькнула обида. Он снял кроссовку и показал ступню, из которой торчал осколок.

– Шазая^[59]. – Солдат выжидательно взглянул на Виктора. Тот смутился и придержал его за локоть, чтобы он вновь натянул на раненую ногу кроссовку.

Я показал на «разгрузку». Солдат достал из кармашка сначала один магазин, затем другой и, показывая их, сказал, что ему повезло – они были полными и пуля только перемешала патроны. Он засмеялся, говоря, что магазины сработали как динамическая защита танка. То, что они были набиты патронами – это действительно смягчило удар, но спасло еще и то, что магазины были от АК-47 ещё старого образца, металлические.

Сунув ногу в кроссовку, он поморщился и заковылял дальше. Представляю ту жуткую боль, что испытывал этот молодой садык, которую усугубляли ещё больше эти прыжки на одной ноге. Я предложил Виктору помочь бойцу добраться хотя бы до санчасти, но тут во двор влетела «тойота»-тубия^[60]. Подбежавшие санитары подхватили парня и осторожно повели к машине.

Недели через полторы я встретил его в Дарайе среди кровников перед штурмом квартала. Прихрамывая, он подошёл ко мне, словно к старому знакомому, показал на ногу, улыбнулся. Понятно и без нашего мутарджима – сбежал из госпиталя. И как только Виктор мог подумать, что этот парень дезертировал с поля боя? Человек с такими глазами просто не мог быть трусом.

Мы едва прошли с десяток шагов, как из-за угла вывернули двое бойцов, на плечи которых опирался третий. Он тоже прыгал на одной ноге, а другая была согнута в колене и из брючины торчала кость. Точнее, её окровавленный осколок и куски мяса, свисавшие клочьями. Выше колена нога была туго перехвачена жгутом. А лицо было белое-белое, словно выбеленное хлоркой, а щетина казалась нереально чёрной. Белое и чёрное. Смерть и война.

Солдат не кричал, не стонал, стиснул зубы, не плакал и молча опирался на плечи товарищей, подпрыгивая на одной ноге, чтобы им было легче то ли вести его, то ли тащить. Его погрузили в пикап, и машина рванула с места.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что Голливуд непременно развесил бы клюкву – вопли раненых, истерика, рвота, закатываемые под лоб глаза. А я ни разу не слышал крика раненого. За всю войну – ни разу! В лучшем случае короткий вскрик, а дальше стиснутые зубы. Мужество сирийских солдат просто зашкаливало.

Мы пробирались по улице вдоль домов на звук автоматных очередей, которые стали нашим навигаторов в этом мёртвом городе. Расстояние между нами и «бармалеями» определялось не столько расстоянием в километрах, количеством кварталов или улиц, сколько в этажах или даже в толщине стен.

Штаб – полдюжины офицеров во главе с генералом Гафуром на пятачке между остовами зданий. Впереди маячил минарет, на котором совсем недавно сидела «кукушка»^[61]. Его сняла бээмпэшка тоже снайперским выстрелом – короткая очередь разрывными точнёхонько в окошко. Марат умудрился заснять летящие ошмётки и выброшенную взрывами винтовку.

Меня давно перестали поражать армейские офицеры, идущие в атаку, как рядовые спецназовцы. Вот и на этот раз изготовившиеся к атаке небольшие штурмовые группы – с дюжину-полторы бойцов – возглавили офицеры. Гафур скользнул взглядом по мне, пряча лукавую усмешку в аккуратной смоляной бороде, и сказал, что сегодня они атакуют квартал, в котором работала та самая снайперская группа, что подстрелила меня. На их счету уже полтора десятка бойцов, поэтому дальше их существование на этой грешной земле он терпеть не намерен.

В подошедшие БМП быстро загрузились солдаты, которым предстояло штурмовать квартал. Марат схватил меня за рукав и потащил в одну из них. Сзади поспешал Виктор, напрасно твердя, что никто не разрешал нам уезжать, что это очень опасно, что мы можем пойти с группами зачистки, но никто не слушал этот глас вопиющего в пустыне.

Бээмпэшка рванула с места, задирая нос и приседая разъярённой тигрицей перед прыжком, едва не сорвав нас со скамеек вдоль бортов. Так и хотелось крикнуть: потише, извозчик, не дрова везешь, да толку, всё равно будет тыркаться взад-вперед.

Став позади танков, цепочкой перекрывших улицу, бээмпэшки замерли в ожидании атаки. Сотня-полторы до цели. Мы торопливо вываливаемся из заднего люка и укрываемся в ближайшем подъезде. Вася уже здесь – он добрался сюда вместе с танкистами. Коротко сообщает, что закрепил камеру на башне танка Халеда. Марат доволен: Халед – это снайперская точность, это всегда острие атаки. Стволы танков медленно поворачиваются, нащупывая цель, и замирают, наведённые в указанное артнаводчиками окно, проём, подъезд.

Тишина напряженная, давящая, наэлектризованная опасностью. Ждём. Первыми не выдерживают «духи». Из глубины подъезда вылетает ракета, касательно ударяясь в башню танка и срывая динамическую защиту. Почти одновременно раздался выстрел и подъезд окутало дымом и пылью. Взревев, бээмпэшки рванули вперед, и тотчас навстречу ударили пулемёты и автоматы. Еще одна ракета зажгла машину и успевший выскочить десант рванул без прикрытия вперёд, уходя в «мёртвую зону». Танки ответили бегло и точно сначала по окнам первого этажа, затем, задрав свои хоботы, по второму и третьему. Бээмпэ высадили десант у самых стен, короткими очередями автоматических пушек прошлись по первым этажам и отскочили метров на двадцать – тридцать назад, огрызаясь сдвоенными и строенными выстрелами своих тридцатимиллиметровых пушек.

Атака удалась с первого раза, и если бы не ракета, ударившая в башню, если бы не пылавшая БМП, если бы не срезанные очередями спецназовцы, то происходящее могло бы показаться хорошо отрежессированной постановкой. Если бы…

Танки и БМП отошли от домов и рассыпались веером, готовые поддержать огнём атакующих. Однако в здании вовсю шла свалка – контактный бой переходил в скоротечные и яростные рукопашные, и танкисты при всём желании им уже не помощники.

Командир бросает на штурм вторую группу. Их задача – «зачистить» захваченный дом. Нам бы дождаться, пока они проверят каждую квартиру, каждый уголок и ступеньку, найдут и снимут мины и «растяжки», но Марат «заблажил» – вперёд и хоть ты тресни. Надо снять атаку, штурм здания, снять в динамике, со всеми звуками боя. На хрена?! Закончат, передохнут, сделаем постановочные – да кто разберёт?! Даже озвученная сирийским офицером, эта крамольная мысль приводит профессора в бешенство – только правда, исключительно правда! Все взывания к разуму и шаманские заклинания, возражения, что камера будет прыгать в руках и не будет фокусироваться на точке съёмки, что это всё чертовски опасно и риск ничем не мотивирован, – тщетны. Он резко выбрасывает корпус из-за угла стены и несётся впереди спецназовцев, то обгоняя их, то ныряя в сторону, но не прекращая снимать. Сейчас Марат и камера единое целое, срослись, слились. Мы мчимся следом. Нас можно с уверенностью зачислять в олимпийскую сборную – скорость запредельная. И не нужен никакой мельдоний – достаточно пары очередей над головой. Насунувшаяся на глаза «сфера» мешает видеть перспективу, и взгляд шарит только под ногами и чуть-чуть вперёд. Только бы не споткнуться и не грохнуться – тогда фотоаппарат вдребезги, да и сам наверняка что-то себе сломаю.

Для иргаби всё едино – что мы, что бойцы армии. Они не выбирают цель, они просто поливают длинными очередями направо-налево, и это спасает: длинная очередь – это практически всегда пальцем в небо.

Так и ворвались в подъезд кучей-малой – солдаты, Марат, Виктор, Павлов и я, растекаясь ручейками по этажам, лестничным площадкам и квартирам. Эхо автоматных очередей и разрывов гранат, теснимое стенами, затравленно металось и снова глушилось новыми очередями и звуками разрывов.

Чертыхаясь и тихо матерясь, я вваливаюсь следом за Маратом в коридор, вывалив язык и задыхаясь. В горле сухо, язык тёркой шуршит по нёбу. Водички бы сейчас, хотя бы глоточек. Глоточек бы. Хоть крохотулечку. Марат, не оборачиваясь, протягивает бутылку с водой, я жадно, взахлёб, делаю несколько глотков и возвращаю бутылку. Он даёт отмашку Виктору и Павлову – вперёд. Они, перепрыгивая через две ступеньки, бросаются вверх.

Спотыкаюсь о лежавшее тело – убитый иргаби, едва не падаю на второго, перепрыгиваю через него и оказываюсь в просторной комнате. У окна ещё один убитый «бармалей», рядом лежит пулемёт на усыпанном гильзами полу. Марат снимает. Я обыскиваю карманы погибших – документов нет, зато у одного новозеландские доллары, у другого ливийские динары. Того, что в самом начале коридора, не трогаю – взрыв гранаты сделал его достаточно неэстетичным. Деньги не для коллекции: во-первых, принцип – никогда ничего не брать у убитых, нельзя, грех, а во-вторых – это вещдоки. Это улики, которые расскажут многое: о стране, откуда занесло сюда; грязные, мятые, потёртые или новенькие, хрустящие, чистенькие – о занимаемой ступеньке в социальной или бандитской иерархии; номер, серия – когда выпущены и где получены. Ну, и ещё кучу и маленький вагончик полезной информации.

Влетаю в соседнюю комнату. У стены лежит «бармалей». Что-то настораживает в его позе. Что? Глаза закрыты, спиной привалился к стене, ноги полусогнуты, руки держат автомат, палец на спусковом крючке… Э, нет, парень, мёртвые – они другие, что-то неестественное всегда есть, а у тебя ноги уже спружинены, чтобы вскочить на одно усилие. Левая рука на цевье, правая на рукоятке, палец на крючке. Доля секунды – и лови очередь.

Думать некогда: надо действовать, но влетел Марат, мгновенно оценил ситуацию и с размаху саданул ногой по автомату. Тот отлетает в сторону. Иргаби распахивает ресницы, дергается, что-то выкрикивает и стонет. Понятно, почему он не ушел – куртка на груди разорвана очередью и залита кровью. Распахиваю на нём куртку – на поясе гранат нет, и это уже радует. Обшариваю карманы – пусто, оружия нет, документов нет, значит, тоже из «туристов». Ну, брат, тебя надо спасать, ты очень нужен «гостеприимному» мухабарату. Достаю бинт, вопросительно смотрю на Марата. Он кивает – бинтуй. «Бармалей» не верит, что его будут не убивать, а заматывать раны. В коридоре раздаётся топот, и в дверях появляются солдаты. Двое опускаются на колени перед иргаби, один приподнимает его и поддерживает, второй ловко перехватывает грудь раненого бинтом. Потом они подхватывают его под руки и волоком тащат из комнаты.

Выстрелы стихают – бой закончен. В комнату вваливаются Виктор и Василий, немного запыхавшиеся и возбуждённые. Виктор подходит к окну, смотрит, подзывает меня и показывает на тупик, перехваченный поперёк полотняной кулисой. Что-то неуловимо знакомое, но что? Виктор говорит, что это то самое место, где меня подстрелили. Я думал, что мы тогда перебегали через двор, а это, оказывается, «обрубок» улицы с одинокой оливой. Отсюда сотни полторы метров, но их еще надо будет пройти. Сейчас сделать не получится: надо еще взять вон тот дом.

А съемка удалась, таких кадров можно ждать и искать всю операторскую жизнь, и повезет ли – ещё вопрос. По возвращении ночью будем монтировать видеоролик, загружать в сеть, а пока можно просто в изнеможении привалиться спиной к стене и закрыть глаза. Где-то глухо долбит арта, издалека доносятся автоматные очереди, но здесь война уже закончена. У неё отняли еще несколько улиц, выбили еще несколько клыков, но это еще не конвульсии, хотя уже и не торжество безумия.

Когда слышу, что сирийцы не умеют воевать, – не верю. Они продержались почти четыре года, пока не пришли наши. Говорят, что могут бросить позиции, могут «подставить», и что на самом деле надёжных подразделений совсем мало – по пальцам пересчитать. Может быть, это сейчас так, когда от прежней армии почти ничего не осталось и воюют наспех набранные сельские парни, не очень обученные и мотивированные.

Но тогда в атаку ходили даже старшие офицеры. Тогда привычным был контактный бой, когда расстояние между противниками исчисляется десятком шагов, а рукопашные схватки были обычны. И было вопросом жизни и смерти умение сблизиться рывком, ворваться в подъезд и дальше «работать» короткими очередями, расчищая путь гранатами и ножами.

Может, я знал другую армию, а не ту, что сейчас. Тогда вопреки всем наставлениям, уставам и здравому смыслу танки в городе работали со снайперской точностью, подавляя очаги сопротивления. Тогда армия, нацеленная военной доктриной на войну в пустыне и на открытой местности, вдруг оказалась не очень готовой к штурму своих же городов. Она не была готова к тому, что её будут убивать вчерашние соседи, одноклассники, приятели с помутившимся разумом.

За четыре года до ввода наших ВКС был выбит практически весь командный состав от взводных до комбригов, имевших военное академическое образование. И всё равно сжавшись шагреневой кожей до размера кулачка, армия сражалась. Сражалось ополчение – вчерашние ремесленники, торговцы, студенты и преподаватели.

На обратном пути сталкиваемся с группой ополченцев. С магистральной улицы сначала свернули на соседнюю – поуже и поразбитей, потом в какой-то то ли переулок, то ли закоулок и поняли, что заплутали. Даже нашему Марату стало неуютно, раз зябко подергивает плечами и крутит головой.

Вывалившие из-за угла пятеро одетых кто во что горазд людей были той самой вишенкой на торте, которой так недоставало для полноты картины. Один был в толстой зимней солдатской куртке и спортивных штанах, заправленных в берцы. Другой – в лыжной шапочке, свитере, солдатских брюках и кроссовках. Третий, огромный верзила, вообще в шлёпанцах на босу ногу – оказалось, обувку по размеру пока не подобрал, а прежняя развалилась. На четвёртом и пятом – тоже прикиды не от Юдашкина.

Мы их услышали на долю секунды раньше и успели рвануть к стенам, оставив свободным центр улочки: стреляй – не хочу. А они выскочили как раз на середину и замерли в прицеле наших стволов. В общем-то кто первый нажал бы на спуск, тот и был бы победитель, а победителей не судят. Это потом бы разбирались, что «дружественным огнём» одна группа уложила другую. А что, всё нормально, нечего шастать по улицам без разрешения.

Обошлось без стрельбы, вздох облегчения, улыбки, радостные похлопывания по плечу. Невысокий и худой, если не сказать измождённый, ополченец с торчащей из нагрудного кармана монокулярной трубкой – вместо бинокля эдакая подзорная труба, только не киношная пиратская метровой длинны, а изящная и тонкая в полторы пяди длины – сразу привлёк внимание. Чем? Не знаю, но было в его лице какое-то ожесточение, жажда мести, готовность умереть, но не сдаться.

Разговорились. Оказалось, что он палестинец, три месяца как из израильской тюрьмы. Почему здесь? А потому, что Израиль помогает «бармалеям», лечит их в своих госпиталях, вооружает. Потому что они против Палестины.

Какая к чёрту Палестина? При чём здесь Палестина? Но он непреклонен в своём убеждении: это война не только против Сирии, это война и против его Палестины. Поэтому он здесь.

Господи, ну почему так всё напутано! Тут такой клубочек – вовек не распутать. Палестина, Израиль, Земля обетованная, Ливан, «Хезболла», «Хамас», Сирия, у каждого своя правда. Арабы, иудеи, арамеи, ассирийцы, а прежде финикийцы, амореи, халдеи – а в общем-то все одного роду племени – семитского. Только глуховаты друг к другу.

Добрались к штабу не в привычных сумерках, а что-то рановато. Загрузили в багажник шлемы и «сферы», бронежилеты, треноги и камеры. Фотоаппарат по обычаю оставляю в салоне – вдруг какой интересный кадр попадётся.

Фарук непривычно совсем не гонит, едет степенно – устал, бродяга, потому и руль крутит тоже устало и одной рукой. Старательно объезжает лужи, держится ближе к центру – обзор в обе стороны лучше. Начинаются слева то ли сады, то ли дендрариум. Виктор говорит, что до войны Дарайя славилась своими садами и питомниками.

Неожиданно слева в сотне метрах что-то ухает раз за разом так, что взрывная волна качает машину, и из-за зарослей и пальм поднимается сначала столб чёрного дыма, сквозь который всё ярче и ярче пробивается пламя. Нельзя пропустить такие кадры. Фарук резко бросает машину вправо и тормозит. Вываливаюсь, на ходу расчехляя фотоаппарат, и бегу к питомнику.

Неожиданно наперерез бросается дюжина орущих солдат. Со стороны может показаться, что они радостно вопят – попалась такая добыча, либо о чём-то предупреждают. А что, вполне может быть ДРГ, которая взорвала какой-то склад и теперь не прочь захватить еще и этого русского.

До пожара рукой подать, и там деревья, какие-то сваленные бетонные плиты, за которыми можно укрыться, пока тебя не стреножили, и расстрелять как минимум обойму. А с другой стороны поддержат огнём ребята, и всё будет ладненько. Слышу крик Виктора, что туда нельзя. Оборачиваюсь: Марат, Виктор, Василий стоят около машины, физиономия Фарука торчит в открытом окне, внешне безмятежны, значит, эти бегущие солдаты – наши.

Остановился, рука на кобуре, жду. Первыми подбегают бойцы, что-то возбуждённо говорят, но я не понимаю, и остаётся только рассматривать их. Подбегает Виктор, говорит, что к месту взрыва нельзя, ещё непонятно: то ли мины прилетели и попали в склад, то ли диверсанты пробрались и взорвали. Они сейчас будут прочесывать, но можно напороться на засаду.

Один из них, плотный, с пулемётом в руках и пулеметными лентами крест-накрест через грудь, вдруг улыбается, тычет в меня пальцем и что-то говорит своим товарищам. Оказывается, он узнал меня – видел во дворе, когда меня ранили и Марат с ребятами стягивали «броник», «сферу» и куртку. Вот радость-то – друга встретил. Я делано сержусь: раз узнал, так что же с пулемётом гоняется за мною? Он тушуется, говорит, что из лучших побуждений бежали ко мне, чтобы со мною ничего больше не случилось. Врёт, конечно, но зато как красиво врёт!

И всё-таки я фотографирую, не заходя на территорию дендрария. Они просят сфотографироваться вместе. Ну как малые дети – я как вам снимки передам? Высокий худощавый парень – командир группы – улыбается и говорит, что когда я приеду после войны, то эти снимки будут моим пропуском в любое кафе или ресторанчик. И вообще это пропуск в сердца сирийцев – они благодарны, что русские в это тяжелое для их родины время были вместе с ними.

Он стоит, гордо вздёрнув голову и выпятив грудь, словно ораторствует с трибуны. Работать, парень, надо, а не речи толкать. Ну и любят же у вас, на Востоке, красивые слова. Какая там разведгруппа и диверсанты – успеют их наловить, шарятся здесь по всем закоулкам, а вот русские – это да, это событие.

Мы еще минут пятнадцать обсуждаем мировые проблемы, я оставляю им свою пачку сигарет и пакетик карамели. Это Виктор уговорил взять конфеты: солдаты им будут очень рады. Они же ещё совсем юные, как дети любят сладкое.

Они провожают нас к машине, дожидаются, пока мы не уедем, и лишь после этого, растянувшись в цепочку, быстро входят в заросли питомника.

Учитель танцев

Можно было бы написать, что Дамаск задыхался в кольце, но это был бы расхожий штамп. Хотя он был бы вполне уместен, поскольку бои шли в пригородах и даже на улицах, по сути, в нескольких километрах от президентского дворца. Что уж говорить о городах-спутниках – Думе, Дарайе, Харасте, Джобаре, Ярмуке, в которых вольготно чувствовали себя «Нусра» и «Аль-Каида», да и в самой столице хватало их спящих сетевых ячеек.

Сегодня вечером мы работаем. У Марата встреча с агентурой, и нам надо поработать у него в «личке»^[62]. Неплохо бы выспаться, но времени в обрез: надо изучить и хотя бы мысленно проработать маршрут, проверить оружие, провести боевое слаживание и тренировку. Но это в идеале, а в реальности точку встречи нам дадут перед выходом, а пока единственное, что оставалось, так это очистить от грязи обувь, устроить постирушки, погонять телек и потрепаться о чём-то отвлекающем.

Была середина февраля, но за окном уже бродила шальная весна, заглядывая на улицы Дамаска. И даже в вечерних сумерках ощущалось её волнующее дыхание, не было остроты ночной свежести и витал в воздухе едва уловимый запах цветения.

Машина остановилась в каком-то переулке, высадила нас и плавно, едва урча двигателем, скрылась за поворотом. Впереди Абу-Вали – замначальника охраны нашей резиденции, следом Марат, наступает ему на пятки Виктор и замыкаем шествие Василий и я. С ним мы попеременно идём уступом – то он на полкорпуса впереди, то я на полкорпуса сзади.

Ночь густая и обволакивающая, не идешь, а словно плывёшь навстречу тугим волнам. Дома невысокие, максимум в два этажа, но в основном лабиринты высоченных стен с тяжелыми деревянными дверями. На них, словно латы, широкие кованые металлические полосы. Иногда плечами задеваем стены, и кажется, что они намеренно стискивают нас, проверяя на прочность, а потом разочарованно расступаются.

Останавливаемся у какой-то двери, Абу-Вали толкает её, она бесшумно распахивается. Понятно, петли смазали заранее. Марат и Джихад скрываются за ней, а мы втроем остаемся, только проходим с десяток шагов дальше, держа под наблюдением вход и улицу в оба конца. Ночь черна – ни звёздочки, ни лучика света сквозь массивные ставни, не иначе – преисподняя. Простреленная рука ноет, аж сводит зубы, или это раненая челюсть соскучилась и напоминает о себе, а может, и то и другое вместе. Закурить бы, да нельзя. Они возвратились минут через сорок, и мы двинулись обратно в том же порядке. Я спрашиваю у Абу-Вали, нет ли иной дороги. Таков закон спецназа – никогда не возвращайся той же тропой, которой заходили. В общем-то это здравый смысл, который напрочь отсутствует у Абу-Вали и Марата – оба пофигисты, каких еще поискать. Слава богу, есть один здравомыслящий человек на этих вымерших улицах – это Виктор. Он втолковывает Абу-Вали, что хорошо бы сменить маршрут, но тот в недоумении пожимает плечами: зачем? Так же короче. И всё же минут через десять он сворачивает в переулок, потом ещё и ещё, и на душе теплее: дошло, значит, до этого разгильдяя, что возвращаться другой дорогой – не прихоть, а нужда, если не хочешь нарваться на засаду. Всё вскоре проясняется: мы ошиблись, заподозрив его в здравомыслии. Просто наш ангел-хранитель решил пригласить нас поужинать в ресторанчике своего родственника.

С наступлением комендантского часа город укладывался спать, как спальные районы любого российского города, и только центр и христианский район продолжали ночью жить.

Нам накрыли стол в центре зала, как самым почётным гостям, но это было худшее место из всех возможных. Во-первых, сразу напротив двери, во-вторых, в окружении других столиков, в-третьих, пути к отступлению в случае чего напрочь отрезаны. В-четвертых, мы не могли контролировать весь зал, сидя в центре, – ну не стрекозы же с фасеточным зрением, а крутить весь вечер головой – себе дороже, того и гляди открутится.

Я выбрал столик на импровизированном подиуме в глубине зала рядом с кухней. Да, на виду, ну и что? Зато у нас под контролем и зал, и кухня. Хозяин огорчился. Но виду не подал и пересадил согласно пожеланиям гостей. Марат был весел, балагурил, подшучивал над Абу-Вали, а тот, опрокинув раз за разом три стопочки подряд, изрядно окосел и сидел с блаженной улыбкой на полном лице.

Я был белой вороной – рана не позволяла ни есть, ни пить, к тому же трезвый этой компании явно не помеха. Марат заказал сухого красного, Виктор только пригубил, но пить не стал, а чтобы споить Васю, надо было бочку и ведерко в придачу.

Как-то неожиданно ресторанчик быстро заполнился, заиграла музыка, включился телевизор с экраном в полстены как раз напротив нашего стола.

Большая компания гуляла за сдвинутыми столами – весело, шумно, с размахом. Праздновали возвращение солдата с фронта. Не насовсем – война не закончилась, пришёл по ранению, но зато живой. Был он в далеко не новой полевой форме, левая рука на перевязи, и каждый раз лицо заливало краской смущения, как только кто-то поднимал очередной тост за него.

На нас никто не обращал внимания, и это радовало, пока на экране телевизора не появилась моя физиономия. Это был шок. Я машинально втискивался в стул, втягивая голову в плечи, а на меня пялился весь ресторан. Оркестр поперхнулся, протяжно застонал саксофон и смолк. Для меня тягостная тишина показалась вечностью, для всех остальных – минутной паузой, после которой все дружно занялись своим делом: оркестр играл, молодёжь танцевала, плескалось вино в кувшинах и откупоривались бутылки с золотистой аракой^[63].

Марат потешался над моей реакцией, говоря, что теперь я знаменитость, но могу стать и достопримечательностью, если меня хлопнут на темной улочке. Прибьют памятную доску, мол, здесь был убит мой друг Серёга, а может, даже и памятник поставят первому русскому, убитому на этой войне. Мне совсем не хотелось ни мемориальной доски, ни памятника, я хотел остаться в живых и вернуться домой, что с каждым днём и даже часом становилось всё более проблемным благодаря моему дорогому Марату.

Его дикие фантазии остановил Виктор, но тот ещё долго подтрунивал надо мною, а я сидел, перекатывая желваки и тиская незаметно рукоятку пистолета.

А в центре зала самозабвенно танцевала сирийка. Облегающая джинсовая юбка чуть выше колен, белая блузка, копна медно-каштановых волос, огромные черные глаза, броская красота, влекущая, чарующая и в то же время неприступная – она взорвала зал своим танцем. Нет, это был не просто танец красивой женщины, от одного только взгляда которой срывало крышу. Это был вызов.

То один сириец, то другой, что глухари на току, в круг хороводили, распушив хвосты и крылья, но она, прикрыв глаза, всё кружила, завораживая и зачаровывая, влекущая и неприступная.

Абу-Вали ринулся в круг танцующих. Его здорово «штормило», пол уходил из-под ног, но он, разведя руки, пытался лебедем вплыть в круг танцующих, хотя больше напоминал гусака с растопыренными крыльями. Распахнутые полы пиджака уже не скрывали прицепленные за скобу к ремню гранаты и пистолеты в наплечных кобурах. Блин, вырядился, тоже мне, альбатрос революции, не хватало только патронташа крест-накрест через грудь.

Сорвавшаяся с пояса граната с тупым звуком ударилась об пол и покатилась к ногам танцующей, но она даже не прервала танец. Солдат, тот самый, с рукой на перевязи, поднял гранату, мельком взглянул на неё и вернул Абу-Вали. Тот кивнул головой: «Шукран» – и вернулся к столу. Джентльмен, чёрт возьми, осталось только каблуками щёлкнуть.

Он ворвался в танец смерчем, торнадо, цунами. Русская удаль, помноженная на бесшабашность, взорвала зал сначала аплодисментами и криками, затем все замерли и с восхищением смотрели на поединок. Она шла павой, плавность сменяли дробь каблучков, затем покоряющая и завораживающая пластика и вновь яростный взрыв.

Василий танцевал самозабвенно. Всё вместе – лезгинка, гопак, русская плясовая и чёрт знает что ещё прерывались восторженным рёвом присутствующих. Кто-то вскочил, крича и аплодируя, кто-то цокал языком и восторженно поднимал руки, а она, раскрасневшись, не сдавалась, извиваясь в каком-то древнем ритуальном танце. Это была богиня, сирийская Терпсихора, и весь ресторан был брошен к её ногам. Кроме Василия. Взлетая и опускаясь на носочки, он то вприсядку вился вокруг неё, то проходил гоголем, до хруста выворачивая голову, то вдруг замирал, отступал и вновь надвигался на неё, выделывая такие па, что позавидовал бы весь мужской состав балета Мариинки. Он не танцевал – он летал, едва касаясь пола. Это была пружина, взведенная до упора и резко выпрямляющаяся.

Крепость была готова выбросить белый флаг. Крепость была покорена. Крепость уже внутренне пала. Зарделось лицо, полыхнули страстью глаза, испепеляя Василия, ещё мгновение, и остановится, вскинет руки – «сдаюсь!», но Василий, наш подполковник Василий Павлов позволил ей остаться непокорённой. Он, мужчина, русский офицер дарил ей право быть победительницей. На долю секунду он опередил её, опустился на колени и склонил голову – карай или милуй!

Она всё поняла, она оценила, она приняла этот дар величаво, как и подобает богине, подав ему руку для поцелуя. Сирийцы всё поняли. Они бросились к нему, обнимали, жали руки, что-то говорили, а он только улыбался.

– «Земная жизнь – всего лишь наслаждение обольщением»^[64], – сказал Виктор и вздохнул.

Вернувшись к столу, Василий опрокинул стопку, невозмутимо внимая нашему восторгу и восхищению. Подошедшие сирийцы, перебивая друг друга, спросили, где он так научился танцевать.

– В сельском клубе. Учитель танцев я. – Павлов был сама серьёзность. – А это мои друзья из ансамбля. Тоже танцуют.

«Танцоры» дружно закивали головой, вызвав взрыв хохота. Сирийцы взглянули на экран телевизора, где с умным видом вещала моя физиономия, потом на меня, опять засмеялись:

– Что вы корреспонденты – мы знали. Что вы писатели – знает вся Сирия. Теперь узнали, что вы еще и хореографы. Хорошо бы увидеть выступление всего «ансамбля»…

«И творите добро…»^[65]

Павлов на неделю улетел домой, группа скукожилась, и даже отсутствие всего лишь одного заметно сказывалось. Прилетевший на замену паренёк оказался не ко двору – слаженность и дух единения улетели вместе с Васей. Война – не забава для великовозрастных детишек, так и не выбравшихся из пелёнок, а заниматься перевоспитанием – не время и не место.

Третьи сутки мы работали, помимо интервью и обычных съёмок, по наёмникам. В то утро сначала заехали в мухабарат – требовалось заменить наш крепко «заболевший» «мерс» на более приличную машину. Во дворе маялись двое сирийцев – обыкновенные, среднего возраста, неброско одетые, мимо пройдёшь – взгляд не зацепится. Дверь открылась, вышел сотрудник, следом на одной ноге запрыгал молодой парень, небритый и худой. Вторую ногу каждый раз после касания с землёй он поджимал под себя и морщился.

Эти двое бросились к нему, подхватили под руки и замерли в ожидании. Сотрудник передал им какие-то бумаги, несколько купюр и что-то сказал. Все трое повернулись и пошли к шлагбауму – двое по бокам, поддерживая третьего, всё так же прыгающего колченогой цаплей на одной ноге.

Заметив мой интерес, Виктор пояснил, что это освобождённый иргаби. Их уже пятый раз Асад амнистирует. Впрочем, это не настоящий иргаби, так, подневольный. Их «Ан-Нусра» рекрутирует насильно под угрозой расправы с близкими. Что толку: явится домой, подлечится, придут «бармалеи» и либо голову отрежут, либо опять заставят брать в руки автомат.

До этого молча наблюдавший за происходящим Фираз задумчиво произносит:

– «И творите добро, ведь Аллах любит творящих добро»^[66]. Асад борется за свой народ, прощает заблудших, потому и никак победить его не могут.

Подъехала машина, загрузили «броники», «сферы» и аппаратуру, с нами сел Фираз и опять поехали в Дарайю. Марат снимал и беседовал, Виктор переводил, а я работал дядюшкой Скруджем, по определению Марата, – перебирал деньги, найденные у убитых, считал, сортировал, записывал в блокнот. За трое суток набралась солидная коллекция из купюр и монет двух десятков стран. Попадались и казахские тенге, и наши рубли, и азербайджанские манаты, и узбекские сумы – собрала сирийская война под своё крылышко чуть ли не весь бывший Союз.

Было около двух пополудни, когда появился запыхавшийся солдат и сказал, что взяли снайперскую группу. Это был точный перевод неточного изложения факта. Группу не взяли – нашли снайперскую точку и обугленные тела. Понятно, что наёмники: сирийцы по возможности своих забирали, чтобы похоронить, а убитых наёмников всегда сжигали, чтобы нельзя было определить, из какой страны приехали на свою погибель, а тем более опознать. И раненых наёмников тоже добивали, если нельзя вытащить.

Все последние дни ребята Гафура вели охоту за той группой, что подстрелила меня, – дело чести наказать за ранение русского. Впрочем, они «нащелкали» и его бойцов предостаточно, так что месть за русского – это так, для красного словца. Но вслух об этом не говорю – зачем обижать ребят? Дом, в котором обосновалась снайперская засада, засекли сразу, а вот взяли только сейчас, через неделю после моей неудачной пробежки.

Через маленький внутренний дворик, чем-то напоминающий античный патио, прошли в квартиру. В прихожей темно – пришлось подсвечивать фонариком, проходим через зал в гостиную, за нею кухня с широким окном, закрытым металлическими жалюзи. Перед ними стол, кресло с подушками, несколько банок с водой, сетка с апельсинами. В стене два пролома – это для винтовок. На полу приличный слой гильз, апельсиновые корки, окурки, шприцы. Из соседнего коридора можно попасть в подсобку, оборудованную печкой-«буржуйкой», труба которой выведена на улицу. Окно закрыто жалюзи и москитной четкой. Вдали отчетливо видна кулиса, провешенная через дорогу. Знакомая кулиса, ни с какой другой не спутать.

В жалюзи сотни три отверстий – решето, даже сито. Снайперская позиция, с умом выбранная. Сидел какой-нибудь иргаби, жрал апельсины, покуривал сигареты и, пристроив в отверстии в стене винтовочку, постреливал перебегающих садыков, как перепёлок. Н-да-а-а, ну где ж эти шайтаны канасы?

Они были рядышком, за стенкой, на полу кладовой. Четыре обугленных головешки – всё, что осталось. Тёплые ещё, острый тошнотворный запах горелой плоти обжигал гортань. Спутанная проволока от корда – сжигали, подложив шины. Наёмники, их тела всегда сжигают. Мы уже не раз встречали сожжённые тела боевиков, и лишь по обрывкам и фрагментам купюр можно было догадаться, из какой страны забросила их судьба.

Салех, командир группы спецназа, рассказывает, что ещё во время боя услышали автоматные очереди, а потом дым повалил. Его ребят там не было – атака шла через соседний подъезд, и эта часть была вне зоны видимости. Когда начали «зачистку», то решили всё же посмотреть, кто стрелял и в кого, тем более доносился запах горелого мяса, а таких случайностей не бывает. Тем более по радиоперехвату поняли, что здесь, в доме, есть не сирийцы. По диалекту офицер-слухач определил, что среди них есть ливийка, причём из Киренаики. Когда сунулись сюда, то напоролись на иргаби – не успели уйти. Пришлось «уговорить» их прилечь отдохнуть от своих чёрных дел – они сейчас в соседней квартире и в коридоре лежат.

Салех говорит, как будто оправдывается, что не взяли их в плен, а уничтожили. Впрочем, это напускное, его ребята в плен никого не берут – они смертники. Он протягивает мне винтовку с оптикой. Машинально принимаю, рассматриваю: М-4, автоматический карабин «кольт» модели 720, калибра 5,56. Так себе игрушка, для забавы, с «калашниковым» не сравнить. Видал я их в Кодоре в 2008-м.

Возвращаю обратно Салеху, но он останавливает руку и говорит, что это карабин той самой снайперши, что подстрелила меня. Он ждёт мою реакцию, но у меня не было к ней ненависти и не было торжества от свершившейся кары, а была жалость. Ну, пришли они за чужими жизнями, а оставили свои…

Оглядываю комнату, подхожу к завалу из камней и щебня в углу и, присев, еще не отдавая себе отчёта, зачем и почему это делаю, штыком ворошу. Показывается рукав куртки, лямка заплечной сумки, а потом и она сама – густо покрытая серой пылью, но почти новая. Расстегнув змейку, опрокидываю её содержимое на пол: футболка, косметичка, бельё, ливийские динары, доллары, паспорт… Зелёная обложка, арабская вязь, по центру стилизация орла… Ливийский, Великой Джамахирии. Не напились кровушки у себя, так в Сирию потянуло?

Беру его в руки, но открывать не спешу: внутренне не хочу, чтобы он действительно принадлежал женщине. И всё же разворачиваю… Фото на первой странице. Цветное. Улыбающееся женское лицо. Боже, ну какая же она красивая! Даже на фотографии, а в жизни наверняка была ещё краше.

И какого чёрта тебя занесло сюда, красавица?! Чтобы вот сейчас лежать здесь куском обгорелого мяса? Всё может заканчиваться словом или взглядом. Чаще и словом и взглядом вместе, и всё же остаётся многоточие как надежда: «А вдруг?» Смотрела ты на меня, может быть, что-то сказала. Прищурила глаз, нажала на спуск, а точку поставить в чужой жизни не смогла. Думала, что поставила, а оказалось только многоточие.

Ну зачем ты приехала сюда? Чтобы быть испепелённой в огне этой страшной войны? «Испепелённой в огне войны…» Фигура речи, банальный штамп, а как на этот раз буквально – убили и сожгли.

Мне жаль её, эту красивую неизвестную ливийку.

– «Смерть, от которой вы убегаете, настигнет вас»^[67], – задумчиво произносит Фираз.

Что-то последние дни он часто обращается к Корану. К чему бы это?

Сердце матери

Однажды мы вернулись затемно. Ещё на подъезде Виктору кто-то позвонил и он как-то напрягся, напружинился, сжался, но ничего не сказал. По обыкновению он прошёл в свою комнату, переоделся, отозвал Марата в сторону, что-то ему сказал и тут же куда-то ушёл. В общем-то у нас было непринято интересоваться проблемами других: захочет человек – сам скажет.

Ужинали практически в полной тишине, без привычных шуточек-прибауточек, и понимали, что случилось что-то, нарушающее привычный ритм. Марат покуривал кальян, Василий листал какой-то журнал, а я гонял телек по всем мыслимым каналам, пока не наткнулся на наш, российский, новостной. Диктор бодро поведал, что доблестные войска Асада разгромили крупную группировку игиловцев и успешно продвигаются. Интересно, куда это они продвигаются и кто их перед этим и куда-то задвинул. Послушаешь, так игиловцев разгромили еще год назад, а это материализовавшиеся души их, чёрные-пречёрные.

Марат первым нарушил тягостное молчание: у Виктора умерла мама и он срочно уехал в Латакию. Павлов взорвался: ну ты, Станиславский, что паузу держал? Нельзя было по-человечески сказать сразу? Марат не оправдывался: Виктор просил не сообщать, зная нас, иначе мы бы поехали с ним, а этого делать никак нельзя. Дороги опасны, контролируются бандами всех цветов, тонов и полутонов, а одному ему легче проскочить.

Он был прав, конечно, это если по закону больших чисел и на трезвый ум, но душой и сердцем он ой как неправ. И Виктор был неправ. Нельзя было отпускать его одного. Мы должны были быть рядом.

Целый день мы маялись – перебирали ролики, что-то монтировали, записывали и перезаписывали, я разбирал, осматривал и вновь собирал ксерокс. Марату втемяшилось, что в нём должны быть «жучки», потому что утекала информация, но техника была «чистой». И вообще, прежде чем искать несуществующее, лучше бы прищемил свой язык.

Конечно, это я хватил лишку, не надо бы так, это уже нервы, это уже срыв. Примирительно обнял его за плечи, и он, готовый уже взорваться, вдруг обмяк. Он всё понимал, наш командир, и прощал.

Виктор появился ближе к полуночи. Молча поставил на стол бутылку виски, положил что-то из закуски.

– Давайте помянем мою маму. Сердце не выдержало. Отец один остался. Он привёз её из Ливана, когда там шла война и Сирия ввела войска, чтобы остановить враждующих. В принципе, это один народ – ливанцы и сирийцы, их когда-то разделили французы и англичане. Мама очень переживала за своих сыновей, вот и надорвала сердце.

Это было нарушение традиции – сухой закон соблюдался свято. Но здесь мы были просто обязаны нарушить его.

Мы молча выпили, как и положено, трижды, не чокаясь. Слава богу, наши мамы не знали, что мы здесь. У Павлова знала жена, у меня сын, а что касается Марата, то знали все родные, близкие и не очень, друзья и приятели, недруги и откровенные враги о его сирийском сафари – социальные сети давно сделали его фигурой медийной и узнаваемой.

В этот год своих матерей потеряли и мы с Маратом. И не високосный ведь год, обычный, а махнул косой.

Капрал

Капрал был вежлив, даже услужлив и молчалив. Высокий и сутуловатый, он был начальником нашей охраны и мог входить без стука в наши покои. Точнее, в общий зал, где мы собирались по утрам и вечерам, ужинали-завтракали и решали вопросы насущные. Он был тёмен лицом и печален. Всегда.

Он никогда ничего не просил и ни о чём не спрашивал, но никогда не отказывался угоститься сигареткой или пропустить стаканчик-другой араки, припасённой для этого случая Маратом. Виктор сердился и говорил, что не стоит этого делать, что капрал чужой нам человек и нечего его приваживать.

Был ли он чужой – не знаю, и то, что его брат был полевым командиром у какой-то шайки местных басмачей, лично для меня не было показателем. Гражданская война, брат на брата, отец на сына и наоборот, так при чём здесь капрал, если брат взялся за оружие и перешёл к мятежникам. У них тоже своя правда.

Не знаю почему, но мухабарат взял капрала, когда война уже шла почти два года. Конечно, местное чека – не институт благородных девиц и политесу их вряд ли учили, так что капрал вернулся через два месяца кожа да кости, потеряв два десятка кило и приобретя страх в ожидании повторения.

Мы не то чтобы с ним дружили, но испытывали к нему какую-то жалость, как жалеют потерявших себя людей. При встрече он сначала пытался произносить «здравствуй», смешно коверкая слово, но когда заменили его на «привет», дело сдвинулось с места и он впервые улыбнулся не просяще-извиняющейся улыбкой, а открытой, хотя всё ещё робкой. Я давал ему пачку «Gitanes», и он говорил «спасибо» и опять улыбался оттого, что выучил ещё одно русское слово. А потом ещё одно, и ещё, и я сказал ему, что теперь он может смело расстаться со своей формой, надеть цивильное и идти работать переводчиком в турфирму.

Иногда он приносил гранат – огромный, сочный и сладкий, каких вообще не бывает, или апельсин – тоже огромный, ароматный и сладкий. Они были настоящие, каких никогда прежде мне не доводилось пробовать и не довелось потом.

Однажды я припозднился, сидя в операторской у компьютера, – сон давно прошёл, и никто не мешал просматривать отснятое за последние дни. Тишина автоматически прослушивалась, и любой посторонний звук мгновенно цеплялся, процеживался и определялся на предмет опасности, но звуков вообще не было, тем более посторонних.

Нет, дверь не скрипнула – звука не было, но, видимо, было какое-то едва уловимое движение воздуха. Я неслышно выскользнул из-за стола, мельком зафиксировал время на настенных часах: два часа пятьдесят семь минут, снял пистолет с предохранителя и затаился у стены. Я не слышал ничего и тем более не видел, но ощущал присутствие постороннего в соседней комнате. Не случайно Виктор требовал всегда закрывать все двери во все комнаты изнутри на ключ и оставлять его в замочной скважине, если есть желание проснуться поутру и не обнаружить свою голову на прикроватной тумбочке.

Дверь бесшумно приоткрылась, и тотчас же я ударил в филёнку ногой, распахивая дверь настежь и делая шаг навстречу. В коридоре стоял капрал, потирая ушибленный лоб, и в живот ему упирался ствол моего пистолета. Я не улыбался приветливо, как он уже успел привыкнуть, и по его лицу растекалась бледность. Он и я. Коридорчик, напротив дверь в комнату Марата, налево широкий проем в общий зал. Дверь из зала в другой коридор прикрыта, в скважине нет ключа. Почему? Кто последний уходил спать?

Капрал разлепил губы и выдавил: «Gitanes». Во как, приспичило закурить, что не поленился прокрасться к нам. И это из-за сигареты? Я хлопнул его по оттопыривающемуся карману на боку – высунулась пачка сигарет. Достал её двумя пальцами, протянул капралу – кури, родимый, набирай вес. Я смотрел ему в глаза, и он совсем растерялся, взял сигареты и попятился. Иди, иди, отпускаю с Богом. В следующий раз захочешь выпить, закурить или душа общения потребует – заходи, не стесняйся.

Капрал наткнулся на притолоку, развернулся и быстро вышел. Что ему было нужно? Зачем он приходил? И где же этот чёртов ключ? Ключа я не нашел, ножку стула просунул в ручку двери, прочно зафиксировав её. Ну что ж, это понадёжнее всяких замков.

Наутро Вася своим стуком и возмущением поднял на ноги Марата и Виктора. Я вставать не спешил, зная причину, поэтому не спеша умылся, оделся и вышел к столу. Вася всё ещё шумел, что его заставили топтаться в коридоре, Марат недовольно бурчал, что ему пришлось вставать и вытаскивать стул из дверей, и лишь Виктор взглянул пронизывающе и только спросил:

Пришлось рассказать о ночном происшествии и попросить, чтобы не докладывали ни армейским товарищам, ни в мухабарат. Не надо, сами разберёмся.

До моего отъезда капрал не попадался на глаза, так что попрощаться мы с ним не смогли, а жаль. Мне очень хотелось узнать, что за чертовщина крутила и корёжила его в ту ночь. Может, просто хотел найти припрятанную Маратом араку? А двери не закрыл наш командир – забыл.

Две недели спустя капрал исчез. Нет, он не подался к брату или в какую иную компашку «бармалеев». Он перебрался в Турцию и вроде бы наладил какой-то крохотный бизнес, чтобы хватало на сигареты и араку.

Шашлычок

Марат заблажил: вынь да положь баранинки для шашлыка. Виктор отбивался: мясо можно было бы достать на рынке, только это рядом с Думой или Восточной Гутой, а туда соваться не стоит, а то самих нашинкуют. Но Марат сатанел от одной мысли, что останется без шашлыка.

Я вообще не мог понять эту блажь, тем более он был равнодушен к любым гастрономическим и кулинарным изыскам и вполне мог сутками довольствоваться кружной воды и коркой черствого хлеба. Или вообще обходиться без них. Не иначе звезды встали не так, как надо, или фаза луны сказывается. А может, это признак старости, когда характер становится капризным и даже невыносимым.

Абу-Вали поехать с нами не мог, поэтому отправились втроём, не считая бессменного Фарука. Тот отчасти от того, что не придётся опять лезть под пули, то ли от разнообразия, но изобразил готовность в поиске свежей баранины. Правда, ему не приходилось бывать в тех местах, о которых говорил Виктор, ну да и вы же в Москве не везде бывали.

Минут через сорок мы съехали с объездной, запетляли по нешироким улицам. Виктор говорил, куда, собственно, ехать, Фарук рулил, мурлыча себе под нос песенку, Марат сиял, что его мечта вот-вот исполнится. Вдоль домов тянулись палатки, магазинчики, лотки уличных торговцев. Около какой-то лавки Виктор велел остановиться, проворно выскользнул и скрылся за дверью. Вернулся он довольно быстро со свертком в руках, плюхнулся на заднее сиденье рядом со мной, отдышался и приказал трогаться. Чтобы развернуться, надо было проехать до перекрестка.

До этого суетливая и гомонящая улица вдруг замолчала и опустела в одно мгновение. В сотне метров дорогу перебегала цепочка людей с автоматами. Я резко обернулся – сзади и тоже метрах в ста проезжую часть занимали вооруженные люди. Фарук перестал мурлыкать и нажал на тормоз, Виктор чуть побледнел, и лишь Марат оставался невозмутимым.

Вот тебе и шашлычок под коньячок. Я готов был убить Марата прежде, чем это сделают «бармалеи», но тот в привычном стиле бодро бросил: «Не дрейфь, Серёга» – и распорядился Фаруку двигаться на прорыв. Тот сделал всё с точностью до наоборот: резко крутанув руль, он сбил пару выносных столов и рванул назад, только, не доезжая уже занявших позиции игиловцев, нырнул в какой-то переулок.

Было бы неприятно, если бы он оказался тупиковым, но пронесло. Фарук выделывал виражи, кладя машину то на левый бок, то на правый, петляя по улочкам, пока впереди не показалась бетонная эстакада объездной дороги. Но надо было еще на неё взобраться! Машина неслась вдоль окружной до ближайшего виадука, взлетела на него, с креном развернулась и понеслась обратно. Всё, окружная – это уже безопасно, она еще под контролем армии.

Напряжение спадает, начинается нервный смех и подшучивания друг над другом. Виктор говорит, что надо еще уголь достать, на что Марат вдруг заявляет, что он передумал и шашлыка ему вовсе не хочется. Ну не зараза же?! Нет, не помрёт он своей смертью, не дадим лишить себя удовольствия кончить его, о чём незамедлительно он ставится в известность.

А что, собственно, случилось? Ну, типичный рядовой случай. Ну, чуть не влипли, но так обошлось же! А потом, считайте, что съездили на разведку.

Марат затягивает, как сотня юных бойцов из будённовских войск на разведку в поля поскакала. Хорошая песня, бывшая белогвардейская, концовка только вот не очень. У нас получше будет.

А шашлыка так и не было – отдали мясо Фаруку – пусть детей своих накормит.

Натовец

Мы наткнулись на него случайно – видно, маялся парень без дела. Его взвод ушел на «зачистку», а его оставили. В общем-то и правильно сделали: нескладуха какая-то и почти недоразумение. При встрече лейтенант сказал, что жалеют это светило науки: как солдат – ноль, зато отваги на грани с дурью не занимать.

В армию его не призвали: зрение совсем швах, очки с максимальными диоптриями, хоть вместо бинокля используй. К тому же действительно классный физик и математик, ректор никак не хотел отпускать, так он сам добровольно в шабиху^[68] записался. Пришлось в войска забирать – дисциплинка получше и возможность поберечь тоже.

Перед тем как оказаться в ополчении, съездил в Ливан, купил форму – решил, что натовская. Конечно, ушлые торговцы облапошили парня по полной, всучили самую что ни на есть обычную солдатскую ливанскую.

Почему не взяли на «зачистку»? Толку маловато, а на пулю нарвётся как пить дать: глупый ещё, лезет впереди всех. А здесь сказали, чтобы был в резерве, а он всю стену формулами исписал. Жаль, если убьют, – может, будущий нобелевский лауреат.

На прощание сфотографировались. Даже имени не спросил, откуда, где преподаёт. Впрочем, когда снова наступит мир, разыщу этого чудика в «натовской» форме. Только бы жив остался.

Охотники за черепами

Вечером, ещё толком не согревшись и не отмывшись – только успели разобрать аппаратуру, как снег на голову свалился Орхан^[69], довольно высокий чин из управления армии. Его лицо светилось таким счастьем, словно нашептал ему Марат заклинания, открывающие вход в пещеру с сокровищами. Догадаться было нетрудно, что неспроста приехал он, да только по восточной традиции сначала справился о здоровье, настроении, не продрогли ли за целый день на холоде с непривычки. Это намёк, что мы люди книжные, не шахтёры и не на тракторе в поле привычные работать. Короче, планктон офисный.

А что спорить? Планктон он и есть планктон, хоть горшком обзови, лишь бы в печь не сажал, только чего ты, болезный, пожаловал? Чего так озаботился здоровьем нашим? Так нам пожрать бы на скорую руку и скорее надо садиться за монтаж. Нет бы баньку жаркую предложил да по русскому обычаю чарочку для сугреву, вот тогда и речи разводи. Хотя какую баньку да чарочку ждать от басурманина. Головомойку – это да, это запросто: то слова не те в эфир вылетели, то чью-то морду лица засветили сдуру.

Гость почувствовал, что голодные и злые русские, к тому же политесу не обученные, не расположены к светскому разговору, и, придав значимости своей физиономии, произнёс те самые сокровенные слова, ради которых явился в столь неурочный час.

Его предложения организовать репортёрское сопровождение операции сирийского спецназа было сразу же принято Маратом. Вообще-то сначала было удивление, потом оценивающее цоканье языком и постукивание костяшками пальцев по столешнице, ну а затем просто щенячий восторг. Марат даже не поинтересовался, куда будут направлены наши стопы, – едем и всё.

Поскольку Орхан не сказал ни о месте проведения операции, что было вполне объяснимо – это же с какого бодуна он будет делиться с чужими дядями, ни об особенностях и тем более деталях её проведения, что тоже понятно, но даже об экипировке, продолжительности, доставке и эвакуации, то я сразу же возразил: в авантюрах мы не участвуем и «втёмную» нас использовать не надо, чем навлек на свою голову его внутренний гнев, умело скрытый улыбкой.

Он понимал, что я прав на все сто, поэтому сразу же смягчил ситуацию, сказав, что ждал только принципиального согласия, пообещав непременно всё детально обсудить после его получения. Как я понимал Андрея, пославшего всех по эротическому адресу и отбывшего на родину.!А я не мог повторить его путь по одной лишь причине: Марат. Сократ в данном случае предпочёл бы Платону истину, но на то он и великий философ и ему можно направо-налево разбрасываться друзьями, а я же песчинка, мне нельзя, да и Марат у нас один. Я просто обязан был быть рядом с ним на всё время моего заграничного турне.

Как он собирался смотреть в глаза моим детям и объяснять, почему их непутёвый отец сложил голову где-то в сирийской пустыне, я так и не смог от него добиться. Мои стенания и взывания к разуму оказались тщетны, и, выместив всю злость на двери, я ушел в свою комнату. Вроде бы и нервы взвинчены, но усталость взяла своё и ночь удалась на славу – спал как младенец, даже забыв достать из кобуры пистолет и положить его рядом, чего никогда не допускал прежде.

Целый день ушел на подготовку. Нас должны были перебросить вертолетами в мухафазу Эс-Сувайда^[70] с подразделением спецназа, задача которого – ликвидировать караван «бармалеев» в мухафазе Даръа. По окончании операции нас должны забрать «вертушки» и возвратить на базу в Дамаск. Ну а наша задача пустяковая: заснять историческое действо, как доблестный спецназ уничтожает террористов.

На поверку оказалось, что караван – это слишком громко: три машины и горстка боевиков. Смутило лишь слово «должны»: а если «борт» по какой-либо причине не придёт, тогда что? Ишаков или верблюдов не предполагалось, а топать на своих двоих сотню вёрст – удовольствие малое, тем более когда за каждым валуном или барханом может сидеть «бородатый» и постреливать, как в тире. Но Марат отмахнулся: ему порядком надоели мои стенания, и он просто пообещал, что всё будет о’кей.

Привезли ворох одежды бедуинов – странников пустыни: бурнус, длинную галабею, куфию с агалемом, аба^[71] из верблюжьей шерсти. Какие-то еще платки, пояса, рубахи, шаровары-сирваль до лодыжек. Напоминающий широченные кальсоны сирваль я забраковал: рубахи и халаты достаточно длинные, чтобы скрывать не только исподнее, но и штаны, поэтому остановился на армейских брюках со множеством накладных карманов. Лучше бы, конечно, термобельё, но откуда оно здесь? Юг, пальмы, апельсины с оливами – райская земля. Без штанов ходить можно, а тут термобельё подавай, размечтался. О сандалиях на босу ногу речь вообще не могла идти – только кроссовки, в крайнем случае берцы. Конечно, разгрузка и нож вроде нашего НР-42^[72] с пластиковой рукоятью и ножнами на липучках. Это не НВ^[73] – такая роскошь только у сирийского спецназа, да и то только пара-другая на всю группу, но всё равно ножички мы заценили.

Мухафаза Сувайда рядышком – два локтя по карте. Всего ничего – от Дамаска до столицы провинции Эс-Сувайды – чуть больше сотни километров по дороге. На «вертушке» – час лёту напрямик через пустыню, где «быкуют» бедуины. Вообще-то они держат нейтралитет, но если заплатят – запросто из «стингера» приземлят «птичку». На машине сложнее – как пить дать перехватят, потому как опоясали сёлами с начинками из Сирийской Свободной Армии, «ан-Нусра» и прочими борцами за демократию и против неверных территорию между Дамаском и Сувайдой. Тем более нам не прямо лететь в столицу провинции – страны друзов, а по-над границей с мухафазой Дамаск.

С запада – мятежная Даръа, та самая, что зажгла сирийский пожар. Эти режут головы на раз-два. С востока – мухафаза Дамаск, пустыня, полупустыня, лавовые поля, базальтовое вулканическое плато, изрезанное трещинами, провалами и кратерами потухших вулканов. Тоскливо и голо, как плешина старого деда. Лунный пейзаж или марсианский. Не знаю точно, на что более походит, потому как ни Луне, ни на Марсе еще не был. Марат туда пока не добирался, а куда же я без него. И температура подходящая – днём на солнышке ещё куда ни шло, а ночью точно дуба дашь. Только вот солнышка вторую неделю нет и в помине, а ветрище дай боже. М-да-а-а, подсуропил Орхан, дай бог ему здоровья и скипидару в одно место, чтобы пропеллером порхал над Дамаском, затейник.

Мухафаза Сувайда – это вотчина друзов. Они против игиловцев и вообще всех, но противостоять им у них силёнок маловато. Поначалу к оппозиции отнеслись лояльно – затевать с ними войну на стороне Дамаска посчитали себе дороже, ещё неизвестно, как всё обернётся. Но после бесцеремонного вмешательства боевиков в дела друзской общины встали на сторону Асада, создали вооруженные отряды милиции и вместе с армией защищают свои города, держат провинцию, не давая соединиться игиловцам и создать «чёрный» пояс от Ат-Танфа до Даръа.

Караван, по агентурным данным, пройдёт под утро, значит, ночь придётся провести в полупустыне, на плато или в горах – в зависимости от того, где намечено рандеву с «бармалеями». Но в любом случае это гарантированно застуженные почки и бронхи. Ради чего? Трёх минут съемки с перспективой получить пулю в лобешник?

Я опять вызверился на Марата, но с того как с гуся вода. На всякий случай поинтересовался, знают ли друзы о нашем появлении в их епархии. Друзы – это вам не кролики ушастые, по стойкости и умению воевать не уступают курдам, а с их пешмерга^[74] уже приходилось работать. Старший группы спецназа заверил, что командир отряда «Армии монотеистов»^[75] в курсе и при необходимости придёт на помощь. И то ладно, утешил, а то по рассказам знатоков, друзы у себя незваных гостей не привечают.

Вылетели во второй половине дня. Марат при посадке прикалывался, требуя у мутарджима абонемент на пролёт, но тот, не поняв шуток, резво ломанул от вертолёта. А может, всё прекрасно понял, бестия, но решил закосить под дурачка, лишь бы не лететь. Командир группы недипломатично показал ему кулак, и тот резво запрыгнул внутрь.

Сыпала мелкая морось. Не дождь – именно морось, мелкая, сквозь сито просеянная, но нам на руку. Ну кому взбредёт подставлять физиономию этой сеющей влаге, задирая голову и вслушиваясь в тарахтенье неведомо где что-то летящего. Правда, когда высаживались, то сито прочно законопатили, и лишь блеск камней напоминал о прошедшем дожде.

«Вертушку» нещадно трясло, словно телегу на булыжной мостовой. Марат расплывался в широкой улыбке, показывал большой палец и орал мне в ухо, что всё здорово получилось. Ну что ему ответить? Что ещё ничего не получилось? Что всё получится, если вернёмся целыми и невредимыми? Но если думать только об этом, то недолго и беду накликать.

Тяну губы в ответной улыбке и тоже поднимаю большой палец вверх: класс! Всю жизнь мечтал оседлать этот раритет и промчаться на нём вдоль древнейших караванных путей Египетского царства и Римской империи! И как только умудрился столько лет прожить без этого ощущения остроты полёта! Я ёрничал, Марат смеялся, новый переводчик был в недоумении: не двинулись ли часом умом эти сумасшедшие русские, и тоже улыбался, бледный и вцепившийся костяшками пальцев в сиденья. Впрочем, со стороны, наверное, и я выглядел не лучше.

Марат втыкается в иллюминатор, что-то высматривает, резко поворачивается и кричит, стараясь пробиться сквозь многотональный вой двигателей, что под нами путь в Дамаск. Ну и что? Эка, удивил, путь в Дамаск. Да тут все дороги, что под нами и идущие на север, ведут в столицу. Марат машет головой: да, это путь в Дамаск, которым шел Савл, будущий апостол Павел.

Я выворачиваю шею, уткнувшись в иллюминатор: дорога и дорога, почти ровная линия, словно прочерченная через всхолмленную равнину. Точнее, пустынное плато. С чего он взял, что по ней две тысячи лет назад шел Савл? Если и шёл, то, во-первых, она не была асфальтированной, а во-вторых, та, прежняя, наверняка шла вдоль моря через Палестину и нынешний Израиль, а это юго-западнее. Ну, в крайнем случае через Даръа, ну никак не через Сувайду. Впрочем, не спорить же? Я киваю головой, изображая удивление и восхищение его познаниями в истории христианства. Уместно и вполне в духе Марата в этой ситуации читать лекции о возникновении и становлении христианства на этой части земли. Не хватало только научного или антинаучного спора.

Уходим вправо, оставляя в стороне «путь в Дамаск». Теперь переводчик тычет пальцем вниз и говорит, что это пустыня Бадия Аш-Шам. Ты смотри, какие познания в географии! Ещё один знаток нашёлся. Отпустило, голосок прорезался? Мужики, да я лучше бы день и ночь напролёт штудировал историю, географию и все прикладные к ним науки, лишь бы оказаться не в чреве этой железяки, а как минимум в нашем дворце. Только ради бога не начинай мне втюхивать про историю этих диких камней.

Прилипаю к иллюминатору, стараясь запомнить хоть какие-нибудь ориентиры, но напрасно: плато, в общем-то, достаточно ровное, испещрённое кратерами, глаз не цепляет, если не считать горную гряду в синей дали да потухшие вулканы, далеко не камчатские. Так, пупырышки на озябшей коже.

«Пчела»^[76] идёт невысоко над безжизненной каменистой пустыней, местами серой, местами желтовато-бурой. Вдруг цвет резко изменился на чёрный – вот оно, то самое вулканическое базальтовое плато Эс-Сафа. По цвету оно напомнило кальдеру в районе вулкана Мутновского на Камчатке, такую же плоскую, но только там чёрный песок с разбросанными валунами, а здесь растрескавшийся панцирь гигантской чёрной черепахи. И даже с высоты во множестве рассыпанные по плато базальтовые камни казались острыми. Чёрные камни, чёрное место, нехорошее, мертвое какое-то.

Забираем правее и идём на снижение. На стыке с полупустыней «вертушка» зависает, прочти касаясь поверхности. Торопливо выбрасываем мешки и рюкзаки, выпрыгиваем сами, а наша тарахтелка как ни в чём ни бывало продолжает облёт плато, уходя в сторону Эс-Сувайды. Ей надо «закольцевать» маршрут, сесть на военный аэродром и ждать нашего сигнала.

Нас встречают друзы. Их немного, всего несколько человек. Одеты в бурнусы с капюшонами поверх армейских курток, но под ними тёплые свитера из верблюжьей шерсти, «разгрузки», на спине вещмешки вроде наших РД^[77], через плечо баруда^[78] с фиксаций антабок на прикладе. Это уже по-нашему, по-спецназовски, чтобы автомат вылетал из-под руки и сразу же начинал беседовать с противником. Выигрыш в доли секунды от обычного положения, но как их порой не хватает. Молчаливые, суровые, лица тёмные и словно точёные из того же базальта, что под ногами и ощущение надёжности. Сразу же наступает состояние уверенности и покоя.

О чём-то совещаются старший группы с командиром друзов, отмашка – и начинаем движение. Впереди хозяева, потом спецназовцы, мы с Маратом и мутарджимом, замыкают опять спецназовцы. Интервал сокращён до пары шагов – значит, минирование тропы, которой, в общем-то, нет в природе, исключено. До темноты часа два, и надо успеть выйти на точку.

Цепочка растягивается из-за нас, но стараемся изо всех сил не сбивать темп движения. И вообще это ковыляние трудно считать нормальным передвижением – всё облысевшее плато изрезано до такой степени, будто кто-то специально искромсал базальт на части. Это сверху кажется всё ровным красивым нефритом, а на самом деле всё равно, что наступать на уложенные лезвием вверх ножи. Это же надо так рассыпать камни, рубленные кусками с острыми отполированными краями, чтобы ноге было невозможно ступить. А идти надо. Идём, молча, тяжело дыша, а бойцы еще тащат на себе вещмешки с боеприпасами и водой.

Справа возвышается плешивый Тель Муради – это наш ориентир. Точнее мой – сирийцы не заморачиваются, они ориентируются как у себя на кухне, не включая света. Тель Муради – точка отсчета, напротив неё надо будет «якориться» и ждать рассвета. Сегодня мы «охотники за черепами». Повезёт – наши останутся целы, не повезёт – тогда вопрос цены: сколько на сколько, натуральный обмен, бартер, как сказал однажды Юра Пух, но уже на другой войне.

Мы под цвет плато: в двух шагах пройдешь – не заметишь. Чёрно-серые бурнусы с капюшонами и всё остальное сливаются с цветом камней. Командир выбирает место на краю плато в расщелине, нас с Маратом и мутарджимом определяют под нависающим карнизом лавовым куском базальта метрах в двадцати сзади остальных. Эдакая чаша с песчаным дном и глубиною метра в два до верхнего гребня. Позиция – хуже не бывает. В случае контакта это не спасёт, и даже хуже – видимость противника будет равна нулю. Ну а если прилетит «дура» из «граника», то получит шикарная братская могила для героически усопших двух русских придурков и их сирийского брата. Но приказ командира не обсуждается.

А вообще-то вполне удачное место с точки зрения возможности двигаться. Попробуй сначала пролежать без движения всю ночь, а потом еще и войнушку затеять. Тут так каждая клеточка одеревенеет, что пальцы курок не нажмут. Нет, хорошее место выбрали, хорошее, полежал под карнизиком – встал, подвигался, поприседал, размялся-разогрелся и опять в опочиваленку. То бишь на коврик. В трёх десятках метров песчаная полоса – сирийская грунтовка на манер российской, только вместо чернозёма истёртый в крошево камень вперемежку с песком. Три десятка метров – это на бросок гранаты. Как раз то, что надо, если из автомата не достать, но совсем не годится, если в «обратку» прилетит. Ну что поделаешь, у медали тоже две стороны. По песочку и спозаранку должны пожаловать «бармалеи», но пройдут ли? Это что, расписание подмосковных электричек? Так и те порой срывают график, а тут кто его составлял? А может, пустышку тянем? А что, я, в общем-то, не против, только вот Марат… Уж лучше не разочаровывать профессора, иначе придётся топать к самой иракской границе в поисках фактуры и острых ощущений.

Тишина библейская. Базальт обжигает холодом – хорошо, что взяли коврики из пенополиуретана: стылость не страшна, так что за организм можно не беспокоиться. Наверное, так выглядит какая-нибудь затерявшаяся в космосе планета – безлюдная и безжизненная. Хотя нет, это просто невидимая нами жизнь, в которую мы вторглись. Да и относительно безлюдная: где-то рядом проходят пути бедуинов. А плато может быть окаменевшим солярисом, базальтовой субстанцией, замершим разумом… Это точно, что замерший. Или отмерший. А мы просто развлекающиеся сталкеры.

Нет, не надо лезть в философию, фантастика – это не моё. Это особый склад ума, это полёт мысли, опять-таки рождённой умом, а я всё больше по части души. Если что и сотворю, то это её порыв, эмоции всплеск, сознание бессознательного, где разум напрочь отсутствует. Был бы хомо сапиенсом, то не полез бы в это каменное крошево. Рядом посапывает ещё один хомо. Настоящий, с ученой степенью и даже с двумя. Ему до фени это фантастическое плато и мои неврастенические терзания. Он готовит свой организм к великим делам, которые ждут нас завтра. Нужен будет острый глаз, твёрдая рука и собранная в кулак воля, поэтому он банально дрыхнет.

Ночь проходит без сна, и вовсе не-за нервов. Здесь как раз всё нормально – а что терзаться, когда ничего нового, в общем-то привычная работа в прежние молодые годы, правда, изрядно подзабытая. Так, только смеживаю веки и вслушиваюсь в оглушающую тишину, ощущая её кожей. На небе ни звёздочки, ветер, гулявший днём, к ночи не так напорен, но всё равно дует, причём дует в одной тональности, словно кто-то невидимый включил вентилятор. Или турбонаддув в тоннеле. Наверное, базальт не просто впитывает в себя молекулы света, а пожирает их, поэтому не видно даже кончиков пальцев вытянутой руки.

Всё случилось на рассвете. Ночь сдала свой пост быстро, даже как-то очень быстро, и сразу же стало тускло-серо, будто кто опрокинул ведёрко с приготовленной для побелки разведённой известью. Старший группы подобрался к нам вполуприсядку, шепотом поинтересовался настроением, предупредил, чтобы не разговаривали, потому что звук разносится по трещинам плато как по трубам органа, и настрого запретил высовываться со своими камерами до начала боя. Почему нельзя, и ежу понятно: блик оптики мог выдать с головой, а это уже не есть хорошо. Это даже совсем нехорошо.

Сначала появился змейкой поднимающийся бурунчик пыли, потом из неё вынырнула морда пикапа с ДШК в кузове, следом КамАЗ, ещё две «тойоты» замыкали. Их было прекрасно видно на фоне светло-ржавой пустыни. У нас за спиной возвышался Тель Маради, в тени которого мы ещё добрых пару часов наверняка оставались бы невидимыми для любого идущего по пустыне.

Били в упор, не оставляя «бармалеям» никаких шансов. Треск очередей порвал на мелкие части тишину и бросил к нашим ногам. Марат вскочил, прижав к глазу окуляр видеокамеры, но тут же оступился и покатился вниз в наше лежбище. Я потерял те доли секунды, которые смотрел на него, пытаясь понять, что произошло. Рёв: «Снимай!!!» вернул в осознанную действительность, но снимать уже было нечего.

Горела пара брутальных «шайтан-арба»^[79] с ДШК на кузове, третья ткнулась носом в базальтовую осыпь на спущенных передних колёсах и повисшем на борту кузова «бармалее», словно собираясь совершить утренний намаз. Затюкованный перевязанными тюками и мешками выше кабины родной КАМаз осел на пробитых колёсах. Навскидку «бармалеев» должно было быть с полдюжины, но на поверку оказалось ровно дюжина. В остатке пятеро спецназовцев, трое друзов – итого восемь с барудой, и нас трое с двумя видеокамерами. Итого восемь охотников за караванами против двенадцати боевиков. Силы неравны, но мы же работали из засады, это напрочь обнуляет их шансы.

Нет, за что я люблю сирийцев, так это за то, что они наши, братья-славяне со всеми свойственными нам пофигизмом, леностью, извечным авось и далее по списку. Нашей крови, русской. И раскачиваются со свойственной южанам неторопливостью, словно вымороженные сибирскими морозами. Правда, если запряжёшь, то едут быстро, только поспешай.

Мы даже не успели ничего снять, как всё было кончено. Марат метался разъяренным тигром: ему нужен был сам контакт, от первого выстрела до последнего, панорама боя, а тут замершие машины и трупы. Да кто поверит, что это не постановка, что это настоящие «бармалеи», а не измазанные томатной пастой статисты, что дырки в бортах машин не просверлены ручной дрелью, а оставлены самыми настоящими «калашниковыми». Да, остались мы без «Оскара» и без ковровой дорожки. Но сам же виноват: не свалился бы нелепым мешком с опилками, всё было бы нормалёк.

Друзы не могли понять, почему так кипятится этот русский: всё же сделано ювелирно, а командир довольно улыбался: слава Аллаху, что в ответ не прозвучало ни одного выстрела.

Кто сказал, что сирийцы не умеют воевать? Умеют, и еще как! Поучиться у них не мешало бы.

Опять стала сеять мелкая в пыль влага, которую и дождиком-то не назовёшь. Может, кому-то и противная морось, а я подставляю лицо и улыбаюсь. Я счастлив. Сегодня не наш черёд отправляться к Господу платить по счетам.

Минут через сорок пришло два «борта» и ещё спецназ – резервная группа. Помощь не понадобилась, поэтому сегодня они – «сортировщики». Им потрошить КамАЗ, что-то грузить в «железяку», что-то сжигать или взрывать, получится – перегнать машины на ближайшую базу. Ближайшая по меркам пустыни рядом – с сотню вёрст.

Вспомнился репортаж Михаила Лещинского времён афганской войны, когда наш спецназ «взял» из засады душманский караван. Позавидовал: он вёл съемки с «первой линии». Но тут другое: а если бы всё обернулось иначе? Журналист в засаде со спецназом – это как? Значит, он один из них и никак иначе, кто бы стал разбираться. А если бы их окружили? А если бы в живых осталась горстка и одна граната на всех? Размахивал бы корочкой и кричал, что он журналист и под защитой международного права? Или взял бы в руки автомат? Нет, мы фронтовые корреспонденты с четко выверенной позицией, а вовсе не штатные журналисты какого-нибудь канала, спонсируемого олигархом.

Это к тому, что однажды мне «диванный» спец по экстремальной журналистике «впаривал», что журналист не имеет права брать в руки оружие, поскольку его оружие – слово. Что он должен быть над конфликтом, не поддаваться эмоциям, симпатиям и пристрастиям.

Оно-то, конечно, может и так, да только какой прок оттого, что такому «чистому» журналисту смахнут одним взмахом голову, хотя ещё пять минут назад он мог бы одной очередью положить этих правоверных и спасти не только себя, но и товарищей. И продолжать работать.

Не нашёл я аргументов для этого теоретика. Каюсь. Грешен. «Двоечкой» уложил на асфальт, потом помог подняться, поинтересовался, достаточно ли, и, получив утвердительный кивок, пинком отправил вдоль городской улицы на глазах прохожих, сделавших вид, что ничего не случилось. Что это в общем-то обычно, когда весьма пожилой дядечка посылает в нокаут розового хлыща, раза в два младше и весом в полтора раза больше. Да и росточком на голову повыше. Ну, не сдержался. Виноват. Стыдно за несдержанность. Нервишки подлечить не мешало бы, но, увы, бесконечный цейтнот времени.

Я ведь из тех, кто с «…с лейкой и блокнотом, а то и с пулемётом сквозь огонь и стужу мы прошли…». И Марат из тех. И Вася Павлов. И все из «ANNA», и военкоры из «Русской весны». Да и другие из всяких там официальных и не очень СМИ.

Мы вернулись к вечеру. Марат материл ни в чём не повинных сирийцев, лишивших его кадров ликвидации каравана. Орхан сочувственно кивал головой и разводил руками, но глаза светились радостью: во-первых, двое суток голова у его начальства не болела из-за нас, а во-вторых, с нами ровным счётом ничего не случилось. И тут же пообещал, чтобы успокоить разбушевавшегося профессора, что обязательно отправит нас ещё на одну операцию. Настоящую. Где нам обязательно продырявят головы.

Военкоры

Темы военкоров на сирийской войне вообще не хотелось касаться, тем более в своё время обронил по случаю, что работа на передовой – это только наша прерогатива и других туда сирийцы просто не пускают. Но газета подала в присущей СМИ интерпретации, когда есть только фамилия интервьюируемого, а остальное уже полная отсебятина либо чей-то заказ. Это вызвало гнев одного из самых известных и заслуженных в медийных верхах, хотя не очень уважаемого коллегами журналиста, к тому времени выстроившего себе имидж бесстрашного и мужественного фронтового корреспондента.

Вот чем отличается военкор от других журналистов, так это тем, что он выдаёт в эфир непосредственно с места событий, без ретуши, без постановочных кадров, только то, чему является непосредственным свидетелем или даже участником. То, что бесстрастно фиксирует камера. Что касается стрингеров и фрилансеров, то и здесь не всё просто. Да, они вне международной правовой защиты, как журналисты с официальной аккредитацией. Они не связаны редакционным заданием. Они в свободном поиске сюжета согласно внутреннему посылу. Кто-то, как Грэм Филлипс, по зову души и с желанием разобраться с происходящем. Кто-то в интересах того или иного лица и группы лиц.

Можно приводить еще достаточно особенностей и отличий в работе, в том числе её оценке, но суть остаётся одна: независимо кто они и на кого работают, каким целям служат, какова мотивации их нахождения на линии огня, они в равной степени подвержены опасности и шансы быть убитым или покалеченным уравновешены.

Верховным командованием армией и Вооруженными силами Сирии и Политическим управлением 17 октября 2012 года были приняты «Общие правила, регламентирующие работу корреспондентов средств массовой информации». Маленькая такая книжечка на скрепке размером с ладонь цвета оливки. Её так и назвал оливкой Марат, суя мне по приезде и рекомендуя ознакомиться для повышения уровня общей эрудиции. А ещё он сказал, посмеиваясь, что многие положения этих правил к нам не имеют ни малейшего отношения, поскольку мы – особенные. И принял позу Бенито Муссолини или а-ля Буонапарте, вздёрнув подбородок и устремив взгляд в портрет Асада. Вот в ком пропадает актёрский дар!

Рождением своим эта книжечка обязана Анастасии Поповой. Отчаянная, она вела репортажи оттуда, куда не каждый мужик даже под страхом кастрации рискнул бы залезть. Она бабочкой порхала под пулями, не веря, что где-то пока затаилась и поджидает и её персональная.

Марат её уважал и, как мне показалось, даже ревновал к её отваге, хотя по безрассудности, мужеству и смелости он был на голову выше всех и превосходил даже самых орденоносных репортеров. Но Настю он выделял особо ещё и потому, что никогда она не прибегала к постановочным кадрам.

Мне не приходилось встречаться ни с кем из наших военкоров, если не считать бравших у меня интервью в пятизвёздочном отеле «Dama Rose» с шестью рубежами охраны. Зато на слуху были имена Алексея Ивлиева из НТВ, Дмитрия Стешина и Александра Коца, ребят из Russia Today и военкоров «Русской весны». О них Марат всегда говорил с восхищением и сожалел, что они не могут быть в нашем агентстве.

Может, и были наши стрингеры или фрилансеры в Сирии с начала гражданской войны и до первой половины 2013-го – не знаю, не видел, хотя, вполне возможно, и работали, не афишируя себя. Позже – да, одни только Саша Харченко и Серёжа Шилов дважды побывали там, чем вызвали недоумение Марата, граничащее с подозрением на проект спецслужб. Он не мог допустить, что есть ещё такие же сумасброды, как он. А вот с представителями «тлетворного Запада» доводилось пересекаться. Марат сразу резко и категорично отмёл возможные негативные оценки: да, они иначе подают события, но это их мироощущение. Это их понимание жизни, их кусок хлеба, но они так же рискуют, как и мы. Чья правда настоящая, а чья лукавая – время покажет.

Знал ли он Мэри Колвин из британской газеты «Sunday Times», убитую в Хомсе, сказать не могу, но тоже всегда поминал её добрым словом, как противника, вызывающего уважение своим профессионализмом.

Ещё он выделял француза и поляка, но время стерло их имена из памяти. Но всегда и везде он говорил о них только уважительно, несмотря на то что они, по сути, были, мягко сказать, противниками. Ребята рассказывали, как однажды он дал камеру то ли поляку, то ли французу, поскольку у того своя вышла из строя, и тот, отработав, затащил их в какую-то забегаловку и накрыл «поляну». Хотя опять-таки это слишком громко – «поляна»! Там просто ничего не было, кроме кофе и какой-то выпечки, но сам факт говорил о каком-то профессиональном единении на микроуровне отношений.

Мы работали на передовой вместе с сирийской армией. Наши кадры были всегда эксклюзивными и не постановочными – вот за это Марат мог точно убить, а в лучшем случае изгнать из агентства навсегда. И он с какой-то брезгливостью относился к тем, кто допускал постановку сцен участия в боевых действиях. Ну если слабо самому лезть под пули, так хоть не придумывай, не обманывай, что ты рискуешь жизнью, чтобы добыть эти кадры. Как только ты начинаешь прыгать с микрофоном вокруг танка, приседая, втягивая голову в плечи, уклоняясь от летящих пуль и осколков, которых нет и в помине, изображая сверхопасность, тебя перестают уважать. Это всё равно, что напялить на себя ворованное.

Поскольку петлёй душила нехватка средств на содержание «ANNA-NEWS», несколько раз предлагали Марату попытаться продать отснятый материал центральным каналам, но всегда он категорически отвергал эту мысль, хотя такая возможность была. Он считал, что главное – востребованность результатов работы, поэтому всегда сиял от счастья, если удавалось отдать те или иные сюжеты с условием сохранения логотипа агентства. Увы, это условие не всегда соблюдалось «потребителями», что приводило его просто в бешенство. Стирали даже не логотипы, стирали нас из истории войны или конфликта, стирали упоминание о нас.

Все попытки убедить его, что это, в общем-то, нормальный подход любого ресурса в условиях рынка, отвергались напрочь. Мы – конкуренты, и слямзить у конкурента его продукцию или вообще загасить его – вполне естественно. Читайте Маркса, дорогой профессор. Но он по наивности считал принципы честного партнёрства святыми в отношениях, за что не раз и не два, фигурально выражаясь, разбивал себе физиономию в кровь.

Выкричавшись и наоравшись, он успокаивался и опять наступал в очередной раз на одни и те же грабли. И всё же у него сложились добрые отношения со многими военкорами, которыми он дорожил и никому не позволял бросать камни в их огород.

Ливия, Сирия и далее по расписанию…

Марат занимался, ко всему прочему, ещё и серьёзными исследованиями о корнях сирийской войны, не рассматривая её как сугубо внутренний конфликт. И вот здесь ему как раз было интересно мнение в том числе и военкоров, их видение и их оценка происходящего. В конце концов он выделил три ключевые проблемы, которые легли в основу происшедшего с Сирией, но дающие ключ к пониманию и моделированию аналогичных ситуаций в других странах.

Вечерами, если не был занят на монтаже отснятого за день материала, я гонял «ящик» по всем каналам, ни черта не понимая, что говорит диктор, лишь улавливая смысл по картинке. А картинки давали красочные, особенно «Аль Джазира». Марат устраивался рядышком на диване и начинал рассуждать, выстраивая гипотезы, нанизывая их одна на другую, замыкал очередное звено логической цепочки и переходил к следующему.

Ему не терпелось услышать моё мнение, но оно так и не сформировалось, я знал слишком мало, чтобы соглашаться или спорить, а мои психологические наблюдения вряд ли могли ему чем-то помочь. Тем более это была мозаика разрозненных впечатлений, зарисовок, наблюдений, вырванных из целостной картины жизни, которую я не знал прежде, а нынешнюю видел фрагментарно. Это был взгляд дилетанта, окрашенный эмоциями, которые не добавляли объективности. Впрочем, её не стоило даже искать: видение из окопа одно, в окно третье этажа – другое, с минарета – третье, но всё равно ограниченное горизонтом, который лишь отодвигается и расширяется, но не даёт полной объёмности и целостности. Зато поднявшись выше, ты не видишь детали, а это тоже играет на целостность восприятия.

Но однажды Марат, пододвинув кресло и сев напротив меня, начал мозговой штурм энергично и напористо. Что-то писавший за столом Виктор отодвинул блокнот и весь обратился в слух. Даже приехавший на смену Павлову молодой шалопай, который уже ухватил Бога за бороду и к месту и не очень вечно оппонирующий профессору, и тот сидел молча, приоткрыв рот. Это не были ставшими привычными его вечерние рассуждения. Нет, это были исследования учёного, познавшего всю глубину проблемы и теперь выдающего лекала по её разрешению.

Марат говорил о том, чему я пока никак не находил объяснения, но вдруг ответил на все те вопросы, которые по возвращении задавали мне. Я пытался сформулировать простые и ясные ответы, но только это были уже рассуждения студента, не столь блестяще знавшего предмет, как его учитель. Причём он провёл параллель со всеми «цветными революциями», случившимися в Магрибе, Леванте и на постсоветском пространстве, указал на линии напряжения, по которым они непременно произойдут в ближайшее время, на слагаемые их неизбежного успеха. В своём предвидении он оказался абсолютно прав. А вскоре вышла его книга, написанная совместно с Анатолием Несмеяном (Эль Мюрид) «Сирия, Ливия, далее везде! Что будет завтра с нами», в которой оказалось многое из того, что мы услышали в тот вечер.

Казалось бы, он не сказал ничего нового – эдакий вольный пересказ ленинской теории революции с поправкой на местные особенности. Но каждый довод был не просто аргументирован, но и подкреплён математическими расчётами. Социальные различия – цифры, социальные лифты – цифры, конфессиональный состав властных структур, мухабарата и армии – цифры. Уровень жизни в столице, промышленных агломерациях, сельской провинции, друзов, алавитов, суннитов, курдов – цифры.

Впервые я так глубоко услышал о межконфессиональных проблемах. Виктор особо не откровенничал на эту тему, и оно и понятно. Наши СМИ и сейчас об этом в общем-то молчок. Единственное, что стали педалировать, так это тему гонений на христиан, но это не было особенностью «бармалеев».

Алавиты стали, по сути, правящей элитой и воспринимались суннитами и шиитами как исламские еретики, хотя они давно сформировались как социально-религиозная группа. Но между суннитами и шиитами тоже не всё гладко, и режут головы друг другу с упоением. А есть ещё христиане, друзы, исмаилитяне, исламские радикалы с лозунгами: «Христиан – на крест, алавитов – в землю».

Говорил об интервенции и её экономическом содержании. Непосредственные участники – Катар, Турция, Саудовская Аравия, США, чьи военные силы используются на стороне оппозиции. И это при том, что саудиты ненавидят Катар, который платит им той же монетой, турки не прочь придушить саудитов и вальсируют с Катаром, американцы терпят с зубовным скрежетом турок. Франция открыто не лезет, хотя и присутствует силами спецназа и кораблями. Ну и конечно же, куда без англосаксов! Эти разыгрывают турецкую карту, заодно натравливая оппозицию на Асада и подталкивая к активности ваххабитов – их любимое детище. И, естественно, исламский интернационал, прибывающий из разных концов света, но это уже пехота. А главное не столько в самом Асаде, сколько в вытеснении России из нефтегазовых рынков Европы. Удастся – и нам конец, потому социальный взрыв неминуем в условиях сырьевой экономики.

Марат вязал узелки, вытягивая нити клубка противоречий и интересов, и я не видел выхода. Вообще. А был ещё курдский фактор, и эту карту разыгрывали все, кто только мог, хотя в большей степени янки.

Он нарисовал на листе бумаги квадрат, перечеркнул его крест-накрест и сказал, что надо учитывать ещё терроризм, как средство свержения Асада, а значит, отстранения алавитов от власти. Получится – и тогда Сирия распадётся на государственно-территориальные образования суннитов, друзов, курдов, алавитов, где не найдётся места шиитам и исмаилитам, которых надо будет просто уничтожить. Но этого не позволит Иран. Значит, что? Значит, они опять начнут брать за кадык персов, причём не только и не столько экономически, сколько программируя молодежь и ликвидируя знаковые фигуры. Англосаксы по части политических убийств собаку съели, и янки вместе с ними трапезничали.

Марат встал и принялся колдовать с кальяном, а мы сидели, словно оглушённые, и молчали. Получается, хреново с Дону пишут, куда ни кинь – везде клин. Он вернулся, уселся в кресло, затянулся, выпустил дым и улыбнулся чуть-чуть до ямочек на щеках.

– По сути, на смену светскому протесту против центральной власти пришла вооружённая борьба исламистов за власть, которые никогда не пойдут на компромисс. Значит, гражданская война, начинавшаяся как социальный протест, трансформировалась в этнорелигиозную. – Он с видом победителя оглядел нас и неожиданно выдал: – Как ни парадоксально, но именно этот её окрас спас Асада – народ устал, он уходит от политики и хочет жить в мире и согласии.

Подумалось: вот лечили кровопусканием врачи занедуживших и ведь кому-то наверняка помогало. Ну почему так: чтобы осознать, что теряем, надо обязательно морду в кровь разбить. Ливийцы сидят теперь на пепелище и репу чешут. Тунисцы и египтяне обошлись малой кровью, сирийцы хлебнули вдосталь и тоже дошло. Что нам надо, чтобы мозги от шелухи очистились?

Презенты

Переулок в оба конца от ворот всегда был пуст – то ли так подгадывали, чтобы никого не было, то ли там и не должно было никого быть. Да и движение по нему только в одну сторону. Узкий переулок, из ворот в один прием не выехать и не въехать, и приходилось Фаруку выбираться на раз-два-три. Чистый переулочек, безлюдный, и даже при «втыкании» в одну и другую улицы ни палаток, ни магазинчиков, и даже продавца газет или сидящего на стуле любителя кофе тоже не было.

Только однажды поутру при выезде из переулка появилась куча песка. Вчера этой кучи песка на углу, где наш переулок «впадает» в улицу, не было. И позавчера тоже не было. И вообще её здесь никогда не было. Когда насыпали? Ночью? Кто и зачем? Я показываю на неё Марату, но тот отмахивается: ремонтируют что-то, вот и привезли. Виктор не столь легкомысленен, и ему тоже не нравится эта затея с песком. Он говорит Фаруку, чтобы выезжал «против шерсти». Тому всё равно, где ехать и как ехать: он из мухабарата, а значит, постоянно на задании и правила написаны не для него.

Виктор куда-то звонит и о чём-то долго говорит, потом поворачивается ко мне и поясняет, что попросил проверить эту злосчастную кучу. Мне уже неловко: вот посмеются сирийцы над этим сверхбдительным русским. Если развивается посттравматический синдром преследования, то сиди, дорогой друг, дома.

И всё же этого песка на выезде из переулка раньше не было. Пусть смеются, смех продляет жизнь, а пофигизм укорачивает.

О песке вспомнил по возвращении, лишь когда проезжали мимо здания бывшего вокзала Хиджаз. Интересно, а с въезда в переулок тоже что-нибудь насыпали к нашему приезду? Или положили? Хорошо, хоть засветло сегодня чалимся, а то в темноте всех сюрпризов и не увидишь.

При въезде в переулок ничего нового не заметил. Вот только лоток с книгами как раз напротив нашего поворота и продавец. А что продавец? Обычный, в черном пиджаке и светлых брюках, какая-то накидка на плечах, на голове арафатка в два замаха. Взгляд оторвал от лотка, провожает нас… Нет, это уже мания, так и свихнуться недолго.

Не успели подъехать, как ворота распахнулись, выскочили Фираз и Абу-Вали и сразу же «рассыпались» вправо и влево, взяв в прицел всё пространство до въезда-выезда. Работают чётко, черти, да, что-то вы сегодня шустрите. С внутренней стороны стоит капрал с автоматом в руках – это уже из категории чудес света, и молодой солдатик. Ну, братцы, такого почета нам никто еще не оказывал. С чего бы это?

Выгружаемся, наскоро прощаемся с Фаруком, машина пятится и скрывается в переулке. Подходит капрал, следом Абу-Вали, за спиной маячит Фираз. Капрал мнётся, потом говорит, что сапёры проверили кучу песка и обнаружили газовый баллон – самоделка с дистанционным управлением. Мину увезли, песок убрали, теперь всё чисто, можно ничего не опасаться.

Святая простота! А кто же кнопочку должен был нажать? Капрал пожимает плечами, мнётся, «стреляет» сигарету и уходит. Фираз подходит ближе и, ни к кому конкретно не обращаясь, глядя в сторону заброшенного бассейна, как бы между прочим говорит, что два дня назад появился лоточник с книгами, которого раньше не было.

Ай да молодца! Мне Фираз сразу глянулся, а после первой операции в Дарайе я просил посылать с нами только его. Во-первых, уже успел повоевать: танкист, был ранен, сюда в охрану попал временно до полного выздоровления. Во-вторых, наблюдателен и всегда собран, не то что рубаха-парень Абу-Вали.

Виктор чуть наклонил голову, давая понять, что не стоит обсуждать услышанное, и мы, подхватив аппаратуру и всю остальную амуницию, тащимся во дворец.

Когда должен был сработать презент «бармалеев»? Сегодня утром или завтра? Впрочем, какая теперь разница.

А лоточника мухабарат взял утром следующего дня. Торговал бы овощами или фруктами, может, и не обратили бы внимание, а так всегда прокалываются на деталях, которые кажутся мелкими и несущественными.

Дня через два вечером напротив здания бывшего вокзала Хиджаз у входа в «Египетские авиалинии» раздался взрыв. Мы только завернули за угол, как рвануло и осколками посекло припаркованные вдоль стен домов машины.

Разве такую удачу мы могли пропустить? Точнее, полуудачу: взорвали не нас и даже не на наших глазах. Мы вывалили из-за угла и резво понеслись к вокзалу. А что тут бежать? Полторы сотни метров. Впереди частил ножками профессор, показывая олимпийский результат, следом наседал ему на пятки Павлов, на корпус отстал Виктор и замыкал группу лидеров я, тяжело дыша и задыхаясь. Я был признателен «бармалеям», что заряд они заложили совсем рядом и не пришлось форсированным маршем двигаться к чертям на кулички.

Огромное витринное окно египетского офиса зияло черной пустотой. Рассыпанные по тротуару осколки стекла блестели, отражая свет вокзальных фонарей. Металлические жалюзи оборвало, и они частично вывались через подоконник. У дверей лежало трое, из-под тел которых натекала кровь. Склонившийся над ними офицер выпрямился и сказал, что им уже не поможешь. Четвёртый сидел, привалившись спиной к стене, и его перевязывали.

Меня удивило то, что люди не бросились врассыпную, а наоборот, устремились к месту взрыва, чтобы помочь раненым. Через несколько минут подъехали военные и полицейские машины.

Марат сунул мне в руки микрофон и потребовал вести репортаж, но я не находил никаких слов и вообще даже не знал, что сказать. Что взорвали заложенную у входа мину? Ну это и так очевидно. Что трое военнослужащих убиты и один ранен? Так зачем говорить, если камера и так всё фиксирует. Репортёр из меня был никудышний, зато прежняя профессия давала о себе знать.

Куча песка как раз на маршруте нашей машины, потому что там никто больше не ездит. Лоточник с непреодолимой тягой к знаниям. Теперь вот этот взрыв в месте, где минуты за три до этого проходили мы. Я ещё приотстал, пытаясь прочитать направление рейсов и стоимость, а Марат, наоборот, вырвался вперёд. Нас всегда четверо, и идём плотно. Этих тоже четверо. Почему же мина взорвалась тогда, когда с нею поравнялись именно эти четверо? Одежда? Как у нас, куртки, брюки, туфли и кроссовки, ничего армейского или выделяющегося, если не считать моей перевязанной физиономии. Хотя и так видно, что не сирийцы. Стоп! Мы «разорвали» привычный строй: один, двое, один. Дистанция метров пять, а эти шли плотно, как мы обычно ходим.

Нас спасла случайность, эта непознанная закономерность. В общем-то, все поняли, за кем шла охота, и Марат не стал на меня ругаться, что я ничего толком не сказал в микрофон. Я просто был не готов к этому. Репортёр – это профессия, а я по другому ведомству. Так что какой с меня спрос.

За трое суток – две попытки ликвидации группы. Не многовато ли? Это что же такое мы сделали, что за нас взялись серьёзно? Обычные репортажи, будни, рутина, что никак не вязалось с этими событиями. Не иначе Марат что-то набедокурил. Хоть бы подождал, пока мы уберёмся отсюда сами, без посторонней помощи.

Бросок кобры

Насчет «вертушки» Марат договорился накануне, вылететь должны были рано утром, поэтому ночевать остались на аэродроме. «Борт» давали всего на день, поэтому полёт в Алеппо Марат сразу же окрестил броском кобры.

Разместились в приспособленном для временного проживания кунге с топчанами в два яруса, откидным столиком и стулом. Наскоро проглотив лепешку и запив её чаем, с наслаждением вытянулся на тонком куске поролона, служившем матрацем, пряча голову под бушлат. Наверное, я заснул ещё в «полёте», едва коснувшись подушки – вымотались славно за последние дни. И ничего не снилось – научился отключать мозг от сновидений. Во всяком случае мне так казалось, что я сознательно управляю этими глубинными нейронными процессами, в которых ни черта не смыслю. Зато дома на ночь всегда кладу рядышком с подушкой книгу Натальи Бехтеревой о свойствах мозга в надежде, что хоть маленькая толика из неё матрицей транспонируется в моё серое вещество.

Хотя мой приятель по прозвищу Пипетка, местный светила медицины, только снисходительно улыбался, говоря, что это мозг управляет всеми процессами в организме, а поскольку сон – это действие мозга, то не может мозг управлять мозгом. Это он примитивно объяснил то, что я всё равно не понимал.

Зато я понимал, что желательно иметь наутро свежую голову, и чтобы тебя не валила с ног сонливость, не вязала мысли и не тупила реакцию. Так что утром я был свеж как огурчик и рвался в бой, требуя немедленного вылета. Но наша железяка стояла, уныло опустив лопасти, и ждала, пока командир получит полётное задание, штурман проложит курс, а бортстрелок затарится имитаторами, которые техники забыли получить на складе. Господи, ну как же всё это знакомо! Чувствуется родная школа эсэсэра, неистребимый дух разгильдяйства и безответственности.

И всё-таки мы вылетели, хотя и с опозданием на час от запланированного времени. И не только вылетели, но и прилетели в Алеппо. Местные телевизионщики удивились: ведь условились же сбросить всё отснятое, так что лететь нам было совсем не обязательно.

Сопровождавший нас офицер охраны насторожился, но Марат сделал вид, что он здесь ни при чём, что это особенности перевода, что вообще сегодня классная погода, что он давно не ел окрошку, и поторопил скорее ехать в город.

Вчера после обеда Виктору позвонили, что в Алеппо застрелили двенадцатилетнего мальчика, которого мама отправила в лавку за хлебом. На войне, вообще-то, стреляют, так что экстраординарного в этой трагедии не было, если бы не одно «но»: мальчик был христианином. И застрелили его именно поэтому.

Нас привезли к дому, где жила его семья. Я сразу сказал Марату, что никаких репортажей вести не буду и что вообще зря он меня взял с собою. Мне до физической боли было жаль и погибшего мальчишку, и его заламывающую руки маму, время от времени поднимающую взор к небу и спрашивающую Господа, почему же он не уберёг её сына. Смотреть на всё это было выше моих сил, поэтому максимум, на что согласился, так это тупо водить видеокамерой, снимая всё подряд: пусть потом Марат сам выбирает то, что ему нужно.

Христианский квартал не был отгорожен стеной, блоками или мешками с песком. Это только местные знали, где он начинается и где заканчивается и что вот эта лавка, куда он шел за лепёшками, уже мусульманская. Но хозяин не делил приходивших к нему за хлебом в зависимости от того, в храм ты ходишь, в мечеть или синагогу. И сейчас он стоял у гроба мальчика, сложив на груди руки и опустив взгляд на стоптанные сандалии.

Он не знал, что жить ему отпущено всего сутки и что снайпер застрелит его на пороге лавки потому, что он продавал хлеб неверным. Если бы только продавал – он давал его им бесплатно, когда им нечем было расплатиться. Мусульманин помогал христианам, а это недопустимо по понятиям «бармалеев».

Едва вернулись в юго-западный район города, контролируемый правительственными войсками, как Марату до зарезу потребовалось в штаб. Зачем? Нам бы выбираться скорее за город на аэродром, где нас ждёт «борт», а он не нагулялся ещё. Разобраться в этой чересполосице трудно, а порою просто невозможно: час назад этот квартал занимала армия, а теперь боевики, и наоборот.

Проходим в какой-то офис, где расположился штаб. Сидящий полковник с красными воспалёнными от бессонницы глазами тупо смотрит на вошедших, потом улыбка растягивает рот и он встаёт, протягивая руки:

Боже мой, его и здесь знают! У меня сложилось впечатление, что он второе лицо по популярности после президента. Кстати, пленные боевики говорили, что когда идёт выпуск «ANNA-NEWS» по сирийским каналам, то даже война прекращается. Все уважают этих корреспондентов, и захват их или уничтожение – дело чести.

Марат был польщён его словами и поднимал палец вверх, торжественно изрекая, что услышать такое – это выше всяких званий и наград.

Полковник сказал, что в канале на границе с районом Бустан аль-Каср найдены тела погибших. Около сотни, но, скорее всего, их убили в другом месте, а сюда их сбросили либо течением реки принесло. Все погибшие – молодые парни и даже дети.

Он говорит, что Бустан аль-Каср – район, занятый мятежниками. Сейчас за него завязались упорные бои. Кто эти казнённые и какой группировкой – трудно сказать, надо ещё разбираться. На съемки он не пустит – хватит и того, что там уже работали ребята из SANA. Они успели заснять погибших, но потом началась атака и они отступили. Теперь район опять под контролем «бармалеев». Вечером попытаются контратаковать, сейчас ждут танки. Жаль только, что не успели вывезти тела погибших, – боевики обвинят в этом армию.

Вечером мы улетели обратно в Дамаск. На следующий день по арабским каналам показали эти обнаруженные тела, сказав, что их убила армия.

Эпилог

Завтра вылет, завтра буду в Москве, если не задержат рейс, а я так и не увидел по-настоящему ни страну, ни даже Дамаск, самый древний город планеты. Марат улетает со мною, но через неделю-другую вернётся. Я по-хорошему завидовал остающимся Виктору и Васе Павлову. Хотя бы потому, что они остаются сами, а я оставляю частичку своего сердца. Это же надо: всего ничего и пробыл здесь, а прикипел на всю оставшуюся…

Ирреальность, сюр, иной мир, о котором мы уже успели забыть. Совсем рядом шла война, а здесь какая-то отрешённость от действительности, уличные торговцы, снующие машины, люди без тревоги на лицах. И вообще нет нищих, этого непременного лакмуса войны. Бездомных полно – разрушены целые города, а вот нищих и попрошаек нет. Гордые сирийцы, просить милостыню не в чести у них.

Мы шли с Виктором узкими улочками старого Дамаска от церкви Святого Павла к Большой мечети Омейядов. Православный грешник, не знающий многих канонов, которого однажды привела дорога с войны в храм для покаяния, да так и оставшийся душою в нем, и мусульманин, который сутки назад с упоением рассказывал мне историю христианства, а сегодня с раннего утра потащил меня в храм, чтобы помолиться за души наших сирийских друзей, погибших накануне в Дарайе.

Уже после возвращения домой как-то в разговоре со священником обмолвился об этой нашей молитве и споткнулся на осуждающем взгляде. Как ты мог вместе с мусульманином быть в одном храме, да еще молиться? Я смотрел на него с недоумением: а почему нельзя? Ведь ещё вчера смерть могла быть одна на всех, так почему же сегодня молитва не может быть тоже одна на всех? Мне было жаль батюшку в его непонимании, что Господь примет молитву от праведника и грешника, от иудея и мусульманина, от христианина и буддиста – да неважно, какого ты цвета и веры, была бы только молитва твоя искренняя, от сердца. Да и на войне не спрашивают, какой ты веры, когда делят один окоп, один кусок хлеба, один глоток воды и подрывают себя одной гранатой.

Виктор вместе со мною стоял на коленях перед иконами, молился по-своему, что-то шепча, в поклонах касался лбом каменных плит, за века истертых ногами верующих, ставил свечу и с надеждой устремлял взгляд вверх в надежде, что Господь услышит, примет души погибших и даст мир этой земле.

Нет, не прав батюшка, совсем не грех молиться вместе с мусульманином за души иноверцев, павших в бою за Сирию: суннита и шиита, друза и алавита, и за брата своего по вере христианина Павла, совсем юного, с русым волнистым чубом и пронзительной синевы глазами. Конечно же, он и не Павел вовсе, да только сам же, смеясь, просил называть его именно так:

– Ты русский, тебе не запомнить имя моё, так что зови, как звали первого христианина на земле сирийской. Я же ведь здесь, среди них, – он взмахом руки с улыбкой на устах обводил рукой тесно толпящихся бойцов, – тоже вроде как первый из христиан апостол Павел. А теперь вот и вы пришли, овцы заблудшие, – и шутливо кивнул на нас.

Всего за несколько дней роднее родни стали сирийские ребята из штурмовой группы армейского спецназа, и не мог отпустить теперь души их без молитвы.

А потом была мечеть Омейядов. Сюда нельзя входить обутым, и мы оставляем туфли у входа. Нельзя входить с дурными помыслами, но у нас их нет – только грусть от предстоящего расставания с Дамаском, с Сирией, с Виктором и Васей, с бойцами бригады, со всеми, с кем свела судьба. Тем более нельзя входить с оружием. Но с пистолетом я не могу и не хочу расставаться, потому задвигаю кобуру подальше под пиджак. Служитель мечети у входа внимательно смотрит на нас: всё-таки появление здесь и сейчас европейца если не в диковину, то необычно, тем более русского. Он узнал меня – двухчасовое интервью со мною всю неделю крутили по всем каналам, и моя физиономия с повязкой на челюсти преследовала правоверных и не очень несколько дней кряду повсюду, где был установлен экран – в кафе, в торговых центрах, в офисах. Он делает вид, что не видит движения моей руки под полу пиджака, хотя жест достаточно красноречив, склоняет голову в полупоклоне и взмахом руки приглашает следовать за ним.

Молящихся почти нет, всего несколько человек в отдалении. Служитель ведет нас по палате, степенно рассказывает и показывает, где находится молитвенное помещение, что такое михраб и где он, показывает на минбар^[80], а Виктор переводит. Подводит к усыпальнице с головой Иоанна Предтечи. Боже мой, какой же я невежда! Ну хоть это мог бы знать, христианином всё-таки считаюсь. А изображение Звезды Давида и вовсе повергает в ступор. Как всё переплелось! Я, кажется, начинаю понимать взаимную терпимость сирийцев, которую стали разрушать чёрные силы, позавидовавшие им. Вот она, вселенская печаль о благополучии ближнего!

– «Воистину, Аллах – с теми, кто богобоязнен и кто творит добро»^[81], – произносит служитель на прощание и грустно смотрит на нас. – Вы творите добро, и да хранит вас Аллах.

Потом мы шли по улочке вдоль стены мечети, и Виктор рассказывал историю древнего Дамаска, показывал, где располагался прежде храм Юпитера, на месте которого была воздвигнута сначала синагога, затем христианская церковь, которая служила и христианам, и мусульманам одновременно, а уж потом на её месте возвели мечеть.

Мощенную древними камнями улочку теснили многочисленные лавочки и магазинчики, но совсем не такие, какими полнится старый Дамаск. В них было какое-то дыхание старины, завораживающая притягательность, они жили своей жизнью, как триста, пятьсот, тысячу лет назад. И словно не было войны. Вообще. Напрочь.

Где бы ни бывал, куда бы ни заносила судьба, но всегда старался начать знакомиться с незнакомым городом со встречи с местным музеем – краеведческим, историческим, художественным… Но чтобы напоследок, в виде сувенира на память – впервые. Я упросил Виктора показать мне Музей истории Сирии. Хоть издали, хоть замок на дверях, хоть рядышком постоять, но ощутить эту притягательность хранимой таинственности, этого космоса, опрокинутого в прошлое. В Национальном музее Дамаска война поселилась, но еще не обжилась. Кованая вязь ворот перехвачена цепью и украшена массивным замком.

– Суббота, выходной. – Я с сожалением прильнул к решетке, стараясь проникнуть взглядом в святое святых.

– Война, – грустно поправил Виктор и вздохнул.

Рядом на проходной дежурит охрана. Молодые ребята, приветливые лица, улыбаются. Оказываются, нас уже ждут: Виктор договорился с руководством еще накануне. Я поднимаю руку, провожу ладонью по пыльным камням – дурацкая привычка всё пробовать на ощупь и на вкус. Да нет, совсем нет тепла в них, хотя и солнечные на вид. Один из солдат скользит взглядом по моему боку и что-то говорит напарнику. Чёрт, задралась пола пиджака и обнажилась рукоять пистолета. Им же сказали, что будет археолог из России, эдакий ботан в очочках с запредельными диоптриями, а тут Джеймс Бонд в защитных очках с девятнадцатизарядным «Глок-17» четвёртого поколения и запасным магазином на тридцать три патрона на поясном кармашке и перевязанной физиономией, прикрытой арафаткой. Созданный в глазах этих парней имидж хилого интеллигентика разлетелся вдребезги, и его осколки погребли под собою Виктора с его тщательно выстраиваемой легендой о том, что он тоже из мира археологических черепков и архивной пыли. Теперь ясно как день: каков поп, таков и приход. Поп – это я, ну а приход, понятно, Виктор. Раз поп шарится по Дамаску чуть ли не с базукой, то и приход в лице Виктора под стать ему. Это плохо, это прокол, и бросаю виноватые взгляды на Виктора, полные раскаяния.

Во дворе теснились огромные ящики с экспонатами, подготовленных к эвакуации. Куда? В пылающей Сирии не было более безопасного места, чем этот крохотный островок надежды. Мощные каменные стены, но по виду древние, как сам мир. Может, помнят еще эллинов и римские когорты, финикийцев и всадников Саладина. Чуть желтоватого цвета, потому кажутся теплыми даже в этот февральский день.

Встретившие нас директор и красивая женщина средних лет – то ли его заместитель, то ли искусствовед – приветливы, улыбки не сходят с лица, но в глазах уже поселились грусть, усталость, а ещё надежда, что очнётся страна от этого наваждения страха и жестокости. Экскурсия для нас двоих по огромному музею. Точнее, для одного русского, невесть как оказавшегося в воюющей Сирии, пролившего кровь за её свободу, олицетворявшего Россию и надежду на то, что она их не бросит.

Мы бродили по пустынным залам, и искусствовед с виноватой улыбкой говорила, что совсем недавно они полнились людьми, но теперь война и сюда больше никто не заходит. Ковры времен завоевания Сирии османами, кресла и диван, обитые каким-то супердорогим шёлком того же периода, резной камень, кованый ажур каких-то канделябров, чеканка по серебру и бронзе, и хранительница, с придыханием и почти шепотом, разрешала прикоснуться к ним, замирая от ужаса, что такое может случиться. Не случилось. Вернулся директор, ненадолго покидавший нас, и предложил посидеть на диванчике, обитом шелком, пока принесут кофе. Я поблагодарил: ну что я, на диванах не сиживал? Он улыбнулся: это не простой шёлк, ему более полутысячи лет, и никто не смеет прикоснуться к нему, но такому гостю в виде исключения они разрешают. Не посмел – это уже святотатство, и не стоит делать никому никаких исключений. Директор радостно и с облегчением вздохнул, как будто сбросил тяжеленный груз, и приобнял меня за плечи. Его заместитель посмотрела долгим грустным взглядом и сказала, что американец наверняка был уселся на диван и положил бы обутые ноги на этот столик, а русский… Я улыбнулся: американец априори не мог быть на стороне сражающейся Сирии, а что касается моего отказа, то пусть не сочтут его за невежливость: мы русские, мы воспитаны в уважении к людям и их традициям. Конечно, загнул и раздулся индюком, но распирала гордость: я и в этой малости поднял честь России еще на одну ступеньку. Виктор шепнул на ухо: вы сделали всё правильно.

Уже на выходе она протянула открытку с видом музея, улыбнулась виновато и сказала, что сейчас нет сувениров, но она обязательно приготовит их для следующей встречи. Она была красива той красотой зрелой женщины, ещё далёкой от увядания, но уже напитавшейся мудростью, глубиной знания жизни, флёром тайны, и я с трудом отвел взгляд: харам^[82], нельзя так откровенно смотреть на женщину. И всё же достал из кармана апельсин, сорванный в нашем дворике, и протянул его ей со словами, что пусть этот янтарный плод, напитанный теплом солнца, будет символом цветов, которые я подарю ей в следующий раз.

Уже на выходе я обернулся: она стояла на том же месте и смотрела вслед.

В последний вечер разболелась рука так, что разогнало сон, а тут ещё ко всему прочему сводило рвущей болью простреленную челюсть. За все это время нахождения здесь я впервые разрешил себе отпустить подпругу и раскис. Я ловил себя на мысли, что не хочу возвращаться. Всё-таки на войне психологически проще и чище, а там, дома, до тошноты всё пропитано многоцветьем отношений, таких далёких от искренности.

Виктор просил написать обо всём, что я видел, и в его голосе слышалась неприкрытая мольба.

– Пусть все знают, что они делают с моей Сирией, с моим народом. Пусть ужас поселится в душах людских от зла, чинимого этими нелюдями. Напишите так, чтобы никому и никогда не захотелось брать в руки оружие. – Воспитание не позволяло ему переходить на «ты», и его подчеркнутая вежливость просто выводила из себя. – Понимаешь, за всю историю Сирии Господь миловал её от войн этнических и религиозных. Мы были всегда единым народом. Теперь меж нами рознь и недоверие: «Алавитов – в землю, христиан – на крест!» Но этого «бармалеям» мало – они также уничтожат лояльных Асаду суннитов и шиитов, исмаилитян и друзов, короче, всех, кто не с ними. Это как в России в Гражданскую – в каждом хуторе по своей шайке бандитов всех цветов. Во врагов записали вчерашних соседей, братьев и сестёр – мир перевернулся. Может быть, эта война образумит нас? – Виктор говорил ровным, без оттенков, голосом, но было видно, как его всего корёжит изнутри.

– Война нанесёт столько ран, что кровоточить будут ещё долгие годы, а то и десятилетия. Война, может быть, и санация нации, да только цена ей слишком высока. Я ненавижу войну и не думаю, что это единственное средство, чтобы образумиться, – тактично возразил я. – Да и потом, она прежде всего убивает правду, которая, оказывается, не нужна ни победителям, ни проигравшим.

Эх, Виктор, дорогой мой Виктор! Разве не написаны десятки и сотни книг против войны, но разум людской вновь и вновь захлёстывает ненависть. Из глаз его истекает боль, а под кожей осунувшегося лица перекатываются желваки. Вот уже скоро год, как он мотается вместе с группой по всей Сирии, показывает, рассказывает, расспрашивает, переводит. Говорит, а у самого порой голос рвётся звенящей струной. Через своё большое и доброе сердце он пропускает разрушенный до основания город, горящие глаза солдат и ополченцев, истерзанные тела пленных, женщин, детей и их отрезанные головы, отрубленные руки и ноги, вспоротые животы. Даже на мёртвых «идейная» оппозиция (оппозиция чего и чему?!) не забывает делать бизнес, изымая почки, печень, роговицы глаз. Впрочем, не у мёртвых – органы должны быть взяты у живых…

Виктор был в нашей группе до меня. Будет и после моего отъезда. Без него мы беспомощны, как слепые котята. Он блестяще знал русский – пословицы, поговорки, литературу, и не только классическую, фильмы, национальную культуру. Ещё бы – учеба в Союзе дала свои плоды. Не менее блестяще владел французским и английским. А ещё он был настоящим аристократом – вилка и нож, салфетка уголком закреплена в расстегнутом на одну пуговицу вороте рубашки, всегда свежей и выглаженной, степенность, деликатность, предельная выдержанность. Даже когда попадали в «замес» и до смерти оставалось всего ничего, он был спокоен, только бледность накрывала его породистое лицо. Удивительно, но никогда не видел его небритым. Вернулись затемно, грязные, промокшие, усталые – упасть бы да забыться, разбрелись по комнатам, чтобы собраться минут через двадцать. Максимум, что успевали, – так это душ принять и переодеться. Виктор же выходил чисто выбритым, в чистой рубашке, ни следа усталости. Марат рассказывал, что когда Виктора представляли ему в политуправлении сирийской армии, то попросили вернуть в целости и сохранности. Шутили, конечно: у войны своя рулетка.

Мы все остались живы – не стало только Марата. Живёт и шагает по планете его детище – «ANNA-NEWS», повзрослевшее, потерявшее свой юношеский задор и непосредственность, как-то остепенившееся, что ли. Конечно, «ANNA» стала другой, да иначе быть не могло. И не потому, что оно выработало свой ресурс, нет, просто изменились обстоятельства.

Желающих работать в «ANNA-NEWS» что тогда, что сейчас предостаточно. Не все выдерживали запредельный темп работы, спартанские условия, жёсткие требования Марата, но те, кто оставался, становились мастерами. Не стоит выделять кого-то особо – писал ведь не об агентстве вообще, а лишь о крохотном эпизоде из жизни Марата. Надо бы рассказать об Игоре Надыршине и Игоре Орженцове, о моих «отморозках» Диме и Виталике, о Саше Рычкове и многих других, но в другой раз. Лишь два слова о стоящих как бы особняком Александре Харченко и Сергее Шилове. Они появились в 2014-м, уже имея за плечами две самостоятельные поездки в Сирию. Отчаянные мальчишки, едва за двадцать, мы сначала не могли поверить в искренность их намерений работать с Маратом. И прежде всего сдерживало непонимание, зачем и почему они сами ездили в охваченную войной страну. Ну не верилось, что эти двое москвичей, не зная языка, обычаев, ситуации, просто бросились с головой в неизвестность – авось вынесет. Да они и сами толком не смогли объяснить зачем и почему.

И даже Марат, ничем не отличающийся от них по способности броситься сломя голову в очередную авантюру, не хотел верить, что есть ещё такие же, как он. Оказалось, что есть. Теперь их репортажи, их съёмки, их фильмы по Алеппо и Дер-эз-Зору – это осмысление войны представителями их поколения. Это их видение, и они имеют право на свой взгляд, на своё мнение.

Это благодаря им и таким, как они, жива «ANNA-NEWS».

Мы улетали, а в Дамаск пришла весна. И еще ярче стал запах жасмина. И в день отлёта вдруг разорвало серую пелену яркое солнце. И город уже не казался сжатым и ссутулившимся, а словно распрямил плечи. Всё было бы хорошо, если бы не одно «но» – мы сдали оружие, а до аэропорта путь неблизкий. Доедем? Не захотят ли «встретиться» «бармалеи»? Хотя у Маджида был ствол, и в «бардачке» наверняка что-то имелось, но ощущение беззащитности не покидало до самых блокпостов на въезде в аэропорт.

Приехали задолго до комендантского часа, промаялись в пустом здании, пока не стали подтягиваться улетающие. Впрочем, привычной суеты всё равно нее было, и все как-то держались отчуждённо, сторонясь друг друга. Пятьдесят на пятьдесят – наши и сирийцы. Даже, пожалуй, сирийцев поболе будет. На этот раз мы были лишены возможности дрыхнуть на разложенных сиденьях – салон самолёта оказался почти полным. Вылет задержали – грузили раненых офицеров.

Одному выбило глаза взрывом снаряда. Другому, полковнику, оторвало ноги ниже колен – лично сел за рычаги и повёл танк в атаку. Долбанули с трёх сторон, сбили динамическую защиту и зажгли машину. В общем, у каждого своя история. Марат сказал, что так каждый рейс отправляют к нам раненых. Что-то я не слышал из наших СМИ ничего подобного. Или не велено?

Летели опять долго, через Иран – Европа и Турция закрыла воздушные коридоры. После приземления нас с Маратом почему-то сразу не пустили на паспортный контроль и лишь после того, как прошли все сирийцы и наши соплеменники, дозволили и нам пересечь границу.

Как только увидел сына и дочь – сдавило спазмом горло и слёзы закипели, готовые вот-вот вырваться. Да, стареем, старик, стареем, сентиментальным становимся. Я был виноват перед ними за пережитые волнения. Я мысленно каялся и просил простить меня.

Марата встречал Кама. Обнялись, спросил, как мои рука и лицо. Пообещал, что будет болеть долго, тем более раз зацепило нерв. Марат дотащил до машины «аквариум» – дался ему этот подарок сирийских телевизионщиков. Ну ладно бы оставил в резиденции, так нет же, потащил с собою, убеждая, что его надо сохранить как память.

Мы не прощались с Маратом. Мы знали, что не раз еще пройдём фронтовыми дорогами, попадём в переделки, что так и останемся «белыми воронами», но всё равно не изменимся, не свернём, будем идти дальше.

Иллюстрации

Марат Мусин с бойцами Сирийской Арабской Армии

Крупнокалиберная пуля, насквозь пробивавшая полицейский броневик

Снайперская позиция игиловцев. Стрельба велась через металлическую штору и противомоскитную сетку из соседней комнаты, что полностью исключало обнаружение по вспышкам выстрелов

Поначалу приняли за натовца. Оказалось – кандидат физико-математических наук. В Ливане купил форму, автомат выдали в Сирии. Доброволец

Сожжённые игиловцами трупы снайперской группы (наёмники)

После штурма. Следы пуль говорят о плотности и интенсивности огня

Пятна на кузове – это заделанные осколочно-пулевые пробоины

Примечания

Сетевое аналитическое информационное агентство. Впервые Агентство было аккредитовано 18 июля 2011 года в Абхазии, а его название ANNA расшифровывалось как Abkhazian Network News Agency, однако после переезда главного офиса в Москву при регистрации в Роскомнадзоре 22 сентября 2017 года слово «Abkhazian» было заменено на «Analytical».

Игиловцы – здесь и далее члены запрещенной в РФ организации.

Котькало Сергей Иванович, заместитель председателя правления Союза писателей России.

Описываемые события относятся к январю – февралю 2013 года за два с половиной года до ввода российский войск.

Сирийский переводчик. Использован псевдоним. Подлинное имя не раскрывается.

«Глок-17» – австрийский 9-мм самозарядный пистолет с емкостью магазина 17, 19 и 33 патрона. «Лимонка» – советская оборонительная граната Ф-1. М-67 – американская наступательная граната.

ДШКТ (Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный танковый) – танковый зенитный пулемёт калибра 12,7 мм

Т-55 – советский средний танк с активной защитой.

Бластбит – прием игры на барабанах, характерный для экстремальной музыки. Напоминает пулеметную стрельбу.

Выстрел гранатомётный ВОГ-25 – осколочный боеприпас для подствольного гранатомёта.

Дарайя – город юго-западнее Дамаска, фактически его предместье на стратегической трассе. Численность населения до марта 2011 года составляла ок. 100 тыс. Переводится с арабского как «много домов». Известен своими богатыми садами, оранжереями, ботаническими питомниками. Рядом находится цепь горных высот Касьюн, где расположена президентская резиденция.

«Хамас» – палестинская исламистская организация.

«Хезболла» – военизированная ливанская шиитская организация.

«Джебхат ан Нусра» – террористическая организация радикального ваххабистского толка.

«Аль-Каида» – запрещенная на территории РФ террористическая организация.

«Граник» (сленг) – ручной противотанковый гранатомёт, «калаш» – автомат Калашникова.

Т-72, основной танк, стоящий на вооружении армии Сирийской Арабской Республики.

«Сфера» – специальный титановый шлем (СТШ-81, ССШ-94) для защиты головы от пистолетных руль и осколков. Второй класс защиты. Вес – 1,6 кг.

«Шайтаны», «бармалеи», «бородатые», «духи», «крысы» и т. д. – прозвища игиловцев из «Джебхат ан-Нусра» (отделение «Аль-Каиды» в Ливии и Сирии).

«…Стою на распутье прошлого… А из поднебесья…

Бээмпэшка, бээмпэ – боевая машина пехоты, в данном случае БМП-2.

Противопехотное средство из подручных материалов – гранаты, самодельной мины и т. д., приводимое в боевое состояние в результате натяжения и выдергивания чеки проволокой, натянутой через тропу и т. п.

«Занавеска» – натянутая на веревку или проволоку ткань поперек улицы для уменьшения обзора снайперов.

Саед (араб.) – в смысле господин. Уважительное обращение к старшему мужчине.

Яфа, Яффа (прекрасная) – сирийское женское имя.

ВОГ – выстрел осколочный гранатомётный. Граната для 40-мм подствольного гранатомёта, устанавливаемого на автомате.

Садыки (садык – друг) – солдаты САА (Сирийской Арабской Армии), в данном случае любые вооруженные формирования правительственных сил.

Муаллим – уважаемый, дубит рус – русский офицер, нимп – тигр (так называют отважных воинов), кяльб – пёс (в данном случае ругательство).

Прикид в цвет (сленг) – в данном случае одежда соответствует назначению.

Рот фронт (нем.) – «красный фронт», интернациональное приветствие.

Ялла – поживее, шевелись, быстрее. Рух – пошел, давай. Дабаба – танк. Канас – снайпер.

Дашдаш – длинная белая рубаха с длинными широкими рукавами. Куфия – платок (белый или в бело-чёрную/красную клетку).

Кади (кази, кадий, казий, казый) (араб.) – мусульманский судья (духовный судья).

Нижестоящие суды, рассматривающие вопросы брака, наследования, опеки, правоспособности, содержания детей и т. д.

Русская рулетка – экстремальная игра с одним или несколькими патронами в барабане револьвера.

Год спустя по пути в Харасту был убит водитель машины и ранен корреспондент «ANNA-NEWS».

Багапш Сергей Васильевич, президент Абхазии в 2004–2011 гг. Часы подарены после Кодорской операции в августе 2008 г.

«Тойота» – пикап с установленным в кузове крупнокалиберным пулемётом

Арака – алкогольный напиток крепостью 40–60 градусов.

«И творите добро, ведь Аллах любит творящих добро» (Коран, сура 2, аят 195.

Мухафаза – область. Эс-Сувайда – область на юге Сирии, населённая преимущественно друзами. Граничит на западе с мухафазой Даръа, на северо-востоке – с мухафазой Дамаск, на юге – с Иорданией.

Бурнус – халат с капюшоном, галабея – рубаха, куфия – платок («арафатка»), агалем – шнурок для фиксации куфии, аба – верхняя одежда без рукавов.

Нож выживания. Специальный нож с носимым аварийным запасом в полой рукоятке (НАЗ).

Пешмерга («те, кто смотрит смерти в лицо») (курд.) – военизированные курдские подразделения.

«Армия монотеистов» (Jaysh al-Muwahhideen) (араб.) – подразделения друзской милиции, объявившие джихад всем, «кто вторгнется на друзские земли». Воевали против террористов.

Михраб – ниша в стене, указывающая направление на Мекку. Минбар – кафедра или трибуна в соборной мечети, с которой имам читает пятничную проповедь.

Сергей Александрович Бережной «Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

Лента Мёбиуса

Жаркая зима в Дамаске[4]

I. Комсомольский проспект, 13

II. Белгород – Москва – Дамаск

1

2

3

4

III. Резиденция и её малый гарнизон

IV. Дарайя

1

2

3

4

«Крысы»[22]