### Николай Владимирович Манвелов
Гвардии Камчатка

© Манвелов Н. В., 2019

© Издательство «Пятый Рим»™, 2019

© ООО «Бестселлер», 2019

### Предисловие автора

К идее написания этой книги автора привели две причины.

Первая – работа над фильмом «Гвардии Камчатка» в качестве исторического консультанта. Через мои руки прошло огромное количество архивной, мемуарной и визуальной информации, запирать которую в ящиках стола, на полках шкафов и в папках компьютера было бы крайне расточительно. И я очень благодарен продюсерам фильма – Валдису Пельшу и Елене Потаниной – за то, что они таким образом способствовали написанию этого труда, а позже поддерживали меня в работе.

Вторая причина – интерес к этой теме главного редактора издательства «Пятый Рим» Григория Пернавского, который еще в самом начале работы над фильмом сказал, что издательство готово напечатать такую книгу. Григорий был крайне настойчив, пришлось смириться.

Почему же книга посвящена именно обороне Петропавловска-Камчатского (на тот момент – просто Петропавловска) в августе 1854 года? Дело в том, что этот эпизод Восточной (Крымской) войны 1853–1856 годов является, по сути, единственной победой русского оружия против иностранных держав на Дальнем Востоке за всю историю Российской империи. Что же касается соотношения сил, то сравниться с Петропавловском 1854 года может только подвиг прапорщика полевой пешей артиллерии Александра Щеголева, способствовавшего отражению от Одессы союзной англо-французской эскадры десятого апреля 1854 года.

Нельзя сказать, что про оборону Петропавловска написано мало. Другое дело, что различные авторы опираются на различные источники, не всегда соотнося их друг с другом.

Отдельно стоит сказать о большом количестве легенд, которые связаны с нашим событием. Часть из них не выдерживает никакой критики, часть требует изучения, часть базируется на реальных фактах. На страницах книги сделана попытка проанализировать некоторые из этих преданий.

Автору хотелось бы выразить искреннюю благодарность еще двум моим коллегам, без которых написание книги было бы невозможно.

Прежде всего это начальник отдела информационного обслуживания и выставочной деятельности РГА ВМФ России Алексей Емелин, который оказал мне неоценимую помощь в поиске необходимых материалов, включая иллюстративные.

Отдельная благодарность блогеру Сергею Сигачеву, известному под ником Перископ. Благодаря Сергею я смог лучше разобраться в географии Петропавловска, менявшейся от столетия к столетию, а также получил немало интересных зарисовок, касающихся исторической памяти на Камчатке. Часть фотографий в этой книге также принадлежит ему.

Все даты, касающиеся Российской империи, даны по старому стилю.

При цитировании старых документов и воспоминаний, особенности орфографии, пунктуации и стиля оставлены без изменений.

### Задворки империи

К середине XIX века российский Дальний Восток представлял собой довольно пустынное пространство с относительно небольшим количеством населенных пунктов. Городами и городками считались небольшие поселения Петропавловск (о нем мы подробно поговорим в следующей главе), Аян (950 жителей на 1855 год), Большерецк (447 человек на 1854 год), Охотск (957 жителей на 1855 год), Гижига, Тигиль и Нижнекамчатск (242 жителя на 1852 год), которые больше смахивали на крупные села.

Вот, например, как выглядела в начале XIX века крепость Тигиль, которую в 1810 году посетил русский кругосветный мореплаватель Василий Головнин:

«В крепости есть старинная деревянная церковь, дом начальника, во всем подобный находящемуся в Петропавловской гавани, несколько амбаров и казармы, а около крепости рассеяны кое-где несколько десятков обывательских домиков и избушек. Жители же здешние состоят из мещан, отставных унтер-офицеров, солдат и казаков».

Василий Головнин

Впрочем, крепостью данное сооружение назвать было уже довольно сложно. Деревоземляное укрепление было возведено в начале 1750-х годов и с тех пор только «поновлялось». Вместо стен оно имело так называемый палисад[1], окружавший территорию около 2,5 тысяч квадратных метров. По углам стояли пушки. Внутри стен располагалась церковь, присутственные места, казармы, а также склады для пушнины, которую местные власти собирали в качестве натурального налога-ясака с местных жителей.

По сути, власть в огромном регионе опиралась на небольшое количество гарнизонов, практически не связанных между собой. Вся система укреплений и их качество напоминали Белогорскую крепость, описанную в повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка». Образно говоря, это был некий чемодан без ручки, который, как известно, нести тяжело, а бросить – жалко. Контролировать огромные пространства Русского Дальнего Востока было невероятно сложно, а зачастую – невозможно.

Флота в северной части Тихого океана у России также практически не было. Сообщение между различными пунктами поддерживалось немногочисленными парусными транспортами, которые часто терпели кораблекрушения из-за неточности карт[2].

Так, в первой половине XIX века все шесть построенных в Охотском адмиралтействе бригов («Михаил», «Елисавета», «Екатерина», «Александр», «Николай» и «Камчатка») погибли в результате навигационных ошибок либо штормов. Кроме того, были потеряны два бота («Кадьяк» и «Ангара»), два галиота («Святой Николай» и «Охотск») и два транспорта («Охотск» и «Гижига»).

Даже Охотское море за Курильской грядой было настолько плохо описано гидрографами, что проход крупных кораблей в эти места был чреват катастрофическими последствиями. И это несмотря на то, что русские плавали в Охотском море уже более 150 лет…

Судостроительная база на востоке Российской империи была весьма слабой. Представлена она была уже знакомым нам Охотским адмиралтейством, действовавшим с 1732 по 1849 год и строившим только малые суда. Располагалось оно на реке Охота в городе Охотске.

Дело дошло до того, что в 1840-х годах император Николай Первый принял решение направлять в высокие широты Тихого океана по фрегату, задачей которого было бы утверждение российской власти в собственных владениях…

Вполне естественно, что такая ситуация привлекала в Северную часть Тихого океана множество охотников за деньгами и приключениями. Тем более что недостатка не было ни в одном, ни в другом. Один только промысел китов в северной части Тихого океана позволил в 1848–1861 годах добыть жира на 130 миллионов долларов. И эти цифры отражают деятельность лишь американских китобоев, причем являются сугубо оценочными.

Для сравнения – в 1867 году правительство Российской империи продаст Северо-Американским Соединенным Штатам свои владения в Северной Америке за гораздо меньшую сумму – 7,2 миллиона долларов золотом…

Известно, что ежегодно в российских водах китов били не менее 250 иностранных судов, бороться с бесчинством которых крайне немногочисленные русские военно-морские силы были неспособны. Только в 1842 году, по явно неполным официальным данным и только под флагом США, в этих местах промышляли до 200 китобойцев.

Пользуясь практически полным отсутствием контроля со стороны правительств держав, которым принадлежали данные земли, китобои вели себя подобно викингам времен «темных веков» Средневековья.

Об отношении коренного населения к иностранным китобоям и промышленникам хорошо говорит рапорт мичмана 46-го флотского экипажа Николая Бошняка с острова Сахалин:

«Относительно посещения этих мест иностранцами, то западные берега посещаются китоловами, и страх жителей к судам так велик, что где я не проезжал, везде меня спрашивали с заметным беспокойством, не придет ли на будущий год судно. Это, вероятно, происходит от бесчинств, производимых на этих берегах экипажами китоловных судов».

А кроме китов в тех местах добывали моржей и морских котиков, тюленей и каланов, соболей. И сколько их добыли за десятки лет бесконтрольной охоты – одному Богу известно. До описанных Редьярдом Киплингом времен было еще очень далеко:

Свинцом и сталью подтвержден, закон Сибири скор.
Не смейте котиков стрелять у русских Командор!..
(Ибо русский закон суров – лучше пуле подставить грудь,
Чем заживо кости сгноить в рудниках, где роют свинец и ртуть.)

В течение года в одной только Камчатской области добывали свыше 9 тысяч шкурок соболя, норки, росомахи, горностая, ласки… Пушной промысел обеспечивал стабильное пополнение государственной казны и делал Империю монополистом.

Неслучайно, начиная с Крузенштерна, все кругосветные экспедиции заходили в Петропавловск, и коммерческий груз, который они принимали на борт, позволял не только окупить все путешествие, но сделать его прибыльным.

Официальный Санкт-Петербург между тем прекрасно понимал, насколько доходными были его владения. Простой пример. Шкурка калана, проданная в Европе, позволяла содержать двух-трех солдат в течение года.

Вот только на Камчатке это сказывалось мало.

Так, в 1823 году доходы империи от Камчатки составили 31 341 рубль 13 с половиной копеек, а расходы – 67 218 рублей 42 с половиной копейки. Ясака в год собирали 2766 рублей 16 с четвертью копеек. Как видим, экономическое значение огромного региона было весьма сомнительным.

Сельское хозяйство на Камчатке было на довольно низком уровне.

«Хлебопашество даже в обширной долине по реке Камчатке неблагонадежно, и главное затруднение составляет иней, падающий внезапно во время лета. При Великой Императрице Екатерине II отправлено было сюда несколько крестьянских семей с рогатым скотом, лошадьми и разными необходимыми потребностями. Этих крестьян поселили в двух деревнях по реке Камчатке; у ее устья – Минькова, а другая, Ключевская, у подошвы Сопки (того-же названия). Хлеб сначала у них родился довольно хорошо, но впоследствии эти переселенцы, приняв обычаи страны, нашли более выгодным пушной промысел.

Огородные овощи здесь родятся в изобилии и замечательны по своей величине; к ним нужно присоединить разные питательные травы и коренья.

Равнины по берегам рек изобилуют травою выше роста человеческого; случается, что в одно лето косят по три раза. По известиям 1850 года на полуострове было до 800 лошадей и 1,900 голов рогатого скота», – отмечал автор книги о Камчатке, написанной в середине 1850-х годов.

Поскольку желающих ехать на Камчатку по своей воле было немного, правительство старалось заинтересовать офицеров и чиновников различными льготами. Так, очень часто практиковалось досрочное производство в следующий чин, а также установление более высоких, чем «на материке», окладов жалования.

Любопытная деталь – доставка грузов из России на Дальний Восток обходилась гораздо дешевле морем вокруг света, нежели сухопутными путями по территории Российской империи. Причина была в том, что товары не требовалось перегружать и отсутствовала зависимость от бездорожья.

Геннадий Невельской

Впрочем, чиновники часто старались отправлять на Восток товары не лучшего качества, ссылаясь на то, что иного там все равно нет. И если офицер, командовавший транспортом, вступал в споры и требовал проверки состояния груза, то это очень часто приводило к тому, что выход корабля из Кронштадта по назначению задерживался на неопределенный срок.

Вот что писал об этом будущий адмирал Геннадий Невельской, назначенный командовать транспортом «Байкал»:

«Я твердо, во что бы то ни стало, положил себе устроить так, чтобы приемщики мои сами за все отвечали, несмотря на желание начальства отправить в столь отдаленный край самое лучшее, держать вскоренившейся пословицы: «Ведь все это на Камчатку и в Охотск, за 10 тысяч верст, и тем будьте довольны, что привезут, да и куда же нам, дескать, и сбыть худое – здесь на глазок не примут, и попадешься!»

А Иван Крузенштерн отмечает, что после каждого прихода судна снабжения цены на ряд товаров в Петропавловске падали в разы:

«По прибытии нашем в Петропавловск скоро приметили мы великую перемену в одеянии тамошних жителей, а особливо женского пола. Камчатку можно было бы удобно снабжать всем с изобилием, если бы посылать туда ежегодно один корабль из какого-либо Европейского Российского порта. Цены всех нужных вещей понизились бы многими сотнями процентов. По прибытии нашем вдруг упала цена кизлярской[3] водки с почти на 6 рублей за штоф, сахара с 7 на 1½ рубля за фунт.

Места северо-восточной Сибири могли бы в таком случае получать из Петропавловска некоторые товары, а особливо иностранные, гораздо удобнее и дешевле, нежели как-то производится ныне доставлением оных столь дальним и трудным сухим путем».

Вот что пишет еще мореплаватель о наличествовавшем в городе продовольствии и ценах на него:

«Я намерен означить здесь цены товаров, привозимых в Камчатку из Охотска, которых, однако и за великие деньги получить иногда невозможно. Ведро весьма худой фруктовой водки стоило до прибытия нашего 160, следовательно, штоф 20 рублей[4]. Сия цена недавно была утверждена, прежде продавалось ведро горячего вина свыше 300 рублей как то показано в донесении губернатора генерала Кошелева к государю императору. Фунт сахару стоит обыкновенно от 4 до 5, но часто платили и по 7 рублей. Фунт коровьего масла 1½ рубля, мыла и свеч редко ниже 2-х рублей; а табак до 5 рублей; прочие необходимые в хозяйстве потребности продаются в соразмерной дороговизне[5]; но при всем том самонужнейшие потребности и с деньгами редко достать можно. Ром, французская водка[6], виноградное вино, кофе, пряности, уксус, горчица, деревянное масло[7], сарачинское пшено[8], хорошая пшеничная мука, коровье масло и другие сим подобные вещи, которые и в самобеднейшем городке России продаются, не привозятся никогда в Камчатку для продажи; сукна и других материй для платья, выключая толстый холст, шелковые платки и синюю китайку, нет вовсе. Офицеры выписывают обыкновенно для себя сукно и все прочее, принадлежащее к мундиру, из Иркутска, что обходится им весьма дорого.

Черной хлеб и рыба без всякой приправы, без уксусу, хрену, перцу и даже без соли составляют все, что как офицер, так и солдат ставят на стол свой. О перемене в пищи и помышлять не можно!»

Стоит сказать, что климат Камчатки для европейца был достаточно суровым. Вот что писал французский морской офицер в середине 1850-х годов об условиях плавания в районе полуострова:

«По мере приближения эскадры к Северу с каждым днем плавание становилось труднее по причине быстрого перехода от теплой температуры тропиков к холоду этих негостеприимных морей. Постоянные густые туманы заставляли нас бояться разлучения. Случалось судам по отдельным дням не видеть друг друга, как бы близко не держались они между собою. Барабаны, рожки и звон колокола возвещали об опасности столкновения, а также и пушечные выстрелы своим порядком и в известные промежутки времени определяли места судов… Трудно было поверить, что мы находились на параллели, южнее парижской…

Взглянув на карту всего света и сравнивая полуостров Камчатку с Британскими островами, не без удивления видишь между этими странами сходство в географическом положении и даже в наружном виде; но во всех других отношениях нет никакого сходства. С одной стороны бесчисленные корабли богатейшей на земном шаре морской торговли и 25 000 000 жителей, питающихся произведениями плодородной почвы; с другой – земля бесплодная, покрытая снегом в продолжении 8 месяцев и немогущая удовлетворить нуждам нескольких тысяч обитателей, которые ведут здесь бедную жизнь. Обе страны находятся в одной широте; достаточно западного ветра, который так благодетелен у нас в Западной Европе, чтобы произвести плодородие там, где он дует, напитанный парами Атлантического океана, или напротив, постоянное бесплодие там, куда он достигает, лишенный влажности во время своего прохода по Сибирским равнинам».

### Региональный центр и база снабжения

Петропавловск – столица и крупнейший город Камчатки – был не только центром области. Это был один из крупнейших перевалочных пунктов и баз снабжения Российско-Американской компании, управлявшей так называемой «Русской Америкой», которую у нас часто принято называть просто Аляской.

Российско-Американская компания[9], основанная в 1799 году императором Павлом Первым, представляла собой институт, автономный от российских властей на Дальнем Востоке. Формально территория, подконтрольная Компании, не входила в состав Российской империи, что в годы Восточной войны сыграло положительную роль. Боевые действия на территории Русской Америки не велись, хотя захватить ее владения противнику не составило бы особого труда.

Но вернемся несколько назад.

Флаг Российско-Американской компании

Главной задачей компании была монопольная эксплуатация природных богатств Аляски[10], для чего строились фактории, основывались населенные пункты, число которых к началу 1820-х годов выросло до пятнадцати. Столицей Русской Америки был город Новоархангельск (на языке местных жителей – Ситха, современная Ситка), где имелись театр, библиотека и астрономическая обсерватория.

Русский шлюп «Нева» в Новоархангельске (Ситхе)

На территории, подконтрольной Компании, колонисты и местные индейцы занимались сельским хозяйством (хотя и без особого успеха), вели добычу в скромных количествах угля, меди, золота, слюды, железной руды. Работали небольшие промышленные предприятия и судостроительные верфи. В целом же благополучие огромной территории целиком и полностью зависело от материковой части империи, откуда поступало продовольствие и основная часть необходимых для жизни вещей. В ответ в Россию шли меха и иные богатства Аляски, за которыми из Кронштадта снаряжали кругосветные экспедиции.

Постепенно одним из главных центров снабжения владений компании стал Петропавловск, на тот момент небольшой городок на побережье Авачинской губы. С 1804 года в поселении существовал склад Российско-Американской компании, деятельность которого контролировал особый комиссионер.

Надо сказать, что собственно Камчатка компанию интересовала совсем мало – все попытки обязать ее менеджмент хоть как-то заботиться о своем главном перевалочном пункте чаще всего оканчивались крахом.

Приведем лишь один пример.

В 1807 году в Иркутске были закуплены 500 пудов[11] различных семян, которые предполагалось использовать для развития хлебопашества. Посевной материал упаковали в 198 деревянных ящиков, из которых на Камчатку были доставлены… восемь! Остальные же попросту бросили «на якутской дороге» – началась распутица, и дальнейшая перевозка стала невозможной. Вот и путешествовали 190 ящиков с семенами аж до 1810 года, когда последние места груза добрались до полуострова.

«Хлеб от сырости воздуха морского, от коего и деревянные ящики защищать его не могли, приходил в порчу и на посев делался неспособным», – горестно рапортовали местные власти.

Кончилось дело тем, что правительство империи в 1828 году разрешило сроком на десять лет иностранцам торговать на Камчатке всем, кроме алкоголя. Впоследствии разрешение было продлено, однако эпоха расцвета торговли на полуострове так и не наступила. Заезжие коммерсанты не видели особой выгоды от торговли в малонаселенном и бедном регионе на отшибе Российской империи.

Вот как описывал Авачинскую бухту начала 1850-х годов геолог и географ Карл фон Дитмар, назначенный в 1850 году чиновником по особым поручениям при военном губернаторе Камчатской области:

«В четыре часа утра мы увидали уже вдали огонек маяка[12], на который прямо и держали. Слева показался острый конус Вилючинской сопки и остров Старичков, а справа – великолепный вулканический трезубец: Коряка[13], Авача[14] и Козел[15]. Вскоре появился и тесный, окруженный высокими, отвесными скалами вход в Авачинскую бухту. Здесь приветствовал нас кит со своим брызжущим фонтаном. Затем мы вошли в своего рода Дарданеллы, образуемые входом в бухту, имея по бокам выступающие из воды, отделившиеся от берега каменные колоссы – слева Бабушкин камень, справа – Три Брата. Наконец, в семь часов мы вошли в прекрасный, обширный Авачинский залив и в 8 часов утра бросили якорь в маленькой бухте Св. Петра и Павла».

Петропавловск получил статус города только в 1812 году, а до того числился селением. Это совпало с выходом «Нового положения о Камчатке», по которому полуостров получил особый статус и отдельного начальника. Столицей региона и стал Петропавловск.

Второго декабря 1849 года Петропавловск был объявлен центром вновь образованной Камчатской области. Официальное население города было между тем невелико и менялось от десятилетия к десятилетию – в 1825 году оно составляло 938 человек, в 1840 году – 641 человека, 1852 году – 1594 жителя, включая 1178 мужчин и 416 женщин. Город лежал на одной широте с Бременом, Орлом, Ливерпулем и Иркутском.

С высоты птичьего полета, по словам Дитмара, город выглядел следующим образом:

«Дно упомянутой небольшой долины начинается прямо у подошвы Меженной горы[16] таким сильным вдавлением, что здесь образовалось небольшое озеро; затем это дно поднимается, образуя умеренно высокое плато, на котором выстроена официальная часть города, и наконец в самой южной своей части быстро и круто падает под уровень моря, покрываясь небольшой бухтой Петропавловского порта. На упомянутом плато, между бухтой и озером, расположены, окаймляя улицы и площади, почти исключительно казенные дома, стоящие очень просторно; число этих домов, по сведениям канцелярии губернатора, простиралось до 40. Посередине, на свободной площади, помещается православная церковь; далее – большой губернаторский дом, окруженный садом, канцелярия, госпиталь, аптека, несколько казарм для команды, некоторое число жилых зданий для офицеров и чиновников, квартиры духовенства и здания Российско-Американской Компании. К этой лучше выстроенной казенной части города непосредственно примыкает неофициальная, расположенная вдоль всего восточного берега маленькой губы и образующая пять параллельных с ним вытянутых рядов. Начиная от самой воды и распространяясь на одну треть высоты Шестаковской пади[17], постепенно поднимаются дома с их небольшими огородами; домов здесь всего 116. Весь Петропавловск построен исключительно из дерева, причем все частные дома крыты тростником и длинной травой, казенные же – железом. В самом конце бухты, непосредственно на берегу, стоят строения морского ведомства: гауптвахта, несколько магазинов[18], пекарня и несколько небольших мастерских. Девять маленьких ключевых ручьев текут по небольшим ущельям и рвам с горы и протекают через городок, доставляя обывателям прекрасную ключевую воду для питья».

Вот что писал другой современник:

«Город выстроен почти в долине, на пологих подошвах двух огромных гор, с правой Березовой, а с левой Никольской, в виду вечно курящейся сопки Авача, у самой Петропавловской бухты. Он состоит с небольшим [из] около трехсот одноэтажных деревянных домов, так как здесь частые землетрясения, церковь почти в средине, дом начальника, а ныне Губернатора Камчатки, на правой возвышенности; от него по косогору тянется сад, около некоторых домов частоколом обнесены огороды, все пространство между домами поросло густою муравою, тропинки тянутся по разным направлениям, езды в экипажах нет никакой; местами, подле домов, протекают горные ключи.

В летнее время этот маленькой городок, подымаясь из зелени, представляет живописный вид, окруженный горами, некоторые из них покрыты сплошным цветом диких роз, рододендум[19], жимолости и лилий».

Несмотря на то что Петропавловск являлся основной базой снабжения Русской Америки, житье в нем, как мы помним, трудно было назвать в буквальном смысле хлебным.

«Булки[20] подаются лишь изредка как величайшее лакомство; сахар к чаю дается вприкуску, почти внаглядку», – писала позже жена камчатского губернатора Юлия Завойко. Главным продовольственным ресурсом была рыба, хотя ее улов разнился год от года.

Поскольку Петропавловск был самым восточным городом Российской империи, почта и курьеры добирались до него, мягко говоря, небыстро. И всякий раз по-разному. Вот, к примеру, сколько требовалось гонцам из различных точек Восточной Сибири, чтобы попасть, как говорится, из пункта «А» в пункт «Б» в первой половине 1850-х годов:

Петропавловск – Санкт-Петербург. 27 мая – 28 сентября.

Якутск – Санкт-Петербург. 28 сентября – 16 ноября.

Иркутск – Санкт Петербург. 28 апреля – 29 мая.

Иркутск – Николаевск-на-Амуре. 11 мая – 28 июня.

Иркутск – Николаевск-на-Амуре. 25 октября – 14 февраля.

«По местным обстоятельствам Камчатки почта отходит оттуда два раза в год, именно в Мае и Декабре месяцах, а потому не получающие долго известий из этого отдаленного края не должны безпокоиться», – предупреждал читателей в 1854 году официальный орган Морского министерства Российской империи журнал «Морской сборник».

Современники отмечали, что сроки получения почты зависели не только от работы почтарей и курьеров, но и от действий… камчатского начальства, пусть даже и не имевшего отношения к почтовому ведомству империи:

Юлия Завойко

«Давно, очень давно, когда в Камчатке еще и не думали о губернаторах, а довольствовались обыкновенным областным управлением, начальник этого отдаленного края выкидывал для препровождения времени следующую штуку: по приходе почты он отбирал все казенные бумаги и частную корреспонденцию, последнюю раздавал по рукам, по первой делал соответствующие и зависящие от него распоряжения и потом, собрав и отложив в сторону все журналы и газеты, он раздавал их не вдруг, а в обыкновенные петербургские сроки, т. е. газеты ежедневно, журналы помесячно, чем без сомнения желанные результаты были им вполне достигнуты».

А как прикажете относиться к такой, как утверждают, вполне правдоподобной истории, также по почтовой линии:

«Рассказывают довольно правдоподобный анекдот: Почта в Камчатку ходила прежде раз летом из Охотска – морем, и раз зимою – берегом, чрез Ижигу[21]; в этих редких сообщениях, может-быть, и забыли о Камчатке во время нашествия иноплеменников, и вдруг, спустя долгое время, когда Наполеон был уже заключен на остров Эльбу, жители Камчатки читают в журналах: о ужас! Что это? Наполеон собирается на Россию. Слушайте!.. Слушайте! Ведь супостаты перешли Неман. Общее изумление оковало всех, так как читать новости собирались обществом. Возможно-ли? что дальше?.. продолжайте. Смоленск взят… что, что?.. Да, Смоленск взят… Видно, Господь Бог наказует нас по грехам, проговорило небольшое общество и отправилось в церковь, молиться за спасение отечества от нашествия врага. Потом снова принялись читать и не могли окончить – Москва взята!.. Взята первопрестольная! Златоглавая! Белокаменная! И кто даже не видал Москвы, не слыхал о чудесах ее архитектуры, плакал о ней, как о своей матери, безутешными рыданиями малолетнего сына, опускающего в могилу родную мать. Где-то этот антихрист, этот огненный аполион[22], и скоро ли он сюда явится?

Опасения были страшные; но одно еще утешало, что привезший почту из Охотска ничего еще не слыхал такого сумнительного и, наверное, узнал бы от своих, если бы Французы, или какая-нибудь басурманщина завелась поблизости в Якутске. Долго ли горевали в Камчатке о взятии Москвы не знаем; но можно сказать достоверно, что быстр был переход от горя к радости: веселыми криками провожали они разбитого неприятеля и оставляли его только тогда в покое, когда шумная радость требовала шумного подкрепления вином, выпитым по этому случаю без счета и без меры».

А вот как перепугались петропавловские обыватели в 1805 году, когда к городу подошел шлюп Ивана Крузенштерна «Надежда», ожидавшийся в другое время:

«Приближение наше в сей раз к Петропавловску произвело в жителях оного немалой страх. Они знали, что отсутствие наше долженствовало продолжаться два месяца; однако им казалось невероятным, чтоб могло то последовать с такою точностию. Почему, увидев наш корабль, не верили, чтоб это был он действительно; другого же одинаковой с ним величины Российского судна не могли они ожидать никакого: и так заключив, что идет к ним корабль неприятельский, начали многие уже из них уходить с имуществом своим на близлежащие горы. Со страхом несовместен хладнокровный рассудок, Петропавловцам казалось вероятнее, что неприятельской фрегат обошел полсвета для того, чтоб овладеть их местечком, коего все богатство состоит только в некотором количестве сушеной рыбы и где фрегат найдет провизии едва ли на полмесяца, нежели думать, что мы возвращаемся к ним в назначенное время и невзирая на то, что по последним за полгода назад известиям знали они, что Россия ни с кем не воевала; однако не прежде успокоились, пока не пришел к ним солдат, занимавший пост свой на горе близ входа в порт, и не уверил их, что наводящий страх корабль должен быть точно “Надежда”, как по всему своему виду, так особенно по весьма короткой в сравнении с другими кораблями бизань мачте. Сей опытный солдат, бывший в Экспедиции Биллингса[23], почитался разумеющим таковые вещи, почему и поверили ему с радостию».

Как и любой плохо снабжаемый отдаленный регион, Камчатка отличалась изрядной дороговизной. Постройка уже упоминавшегося нами склада обошлась Российско-Американской компании десять тысяч рублей, «хотя в самом Петербурге не стало бы оное никак больше нескольких сотен».

Или другой пример. Пуд соли, производимой в порту Охотск (одном из основных пунктов снабжения самого Петропавловска), обходился казне в 28 рублей, поэтому гораздо дешевле было возить ее с Гавайев. Для справки – расстояние от Петропавловска до гавайской столицы Гонолулу составляет приблизительно пять тысяч километров. До Охотска – около тысячи двухсот.

Правительство, впрочем, предпринимало меры для того, чтобы сделать перевозки на Дальнем Востоке выгодными как для мореплавателей, так и для владельцев груза. С 1846 года были установлены новые расценки на доставку пассажиров и разного рода багажа между сибирскими[24] портами. Перевозка пассажира стала обходиться в 1,7 рубля, пуда груза – в 30 копеек. За шкурку меха следовало заплатить от 3 до 30 копеек, а за спиртное – 14,5 копейки с каждого ведра[25] (с 1851 года тариф в этом случае вырос до 30 копеек).

Что же касается Петропавловска, то за перевозку пуда груза между ним и поселениями Аян и Охотск была установлена плата в размере 60 копеек с пуда. 35 % из этих сумм шли экипажу судна, а остальное – Морскому министерству.

В первой половине 1850-х годов в Петропавловске уже имелась (благодаря деятельности нового начальника Камчатки Василия Завойко, о котором пойдет разговор несколько ниже) оборудованная эстакадная пристань. Согласно штатам порта, утвержденным в марте 1851 года, в нем должен был быть капитан (он же помощник губернатора Камчатской области) с помощником, секретарь, бухгалтер с помощником, 2 кондуктора[26], 14 вахтеров[27], 8 подшкиперов[28], 8 баталеров[29], 23 унтер-офицера и 20 писарей-делопроизводителей. Впрочем, судоремонтные мощности порта были более чем скромными.

### Причины войны

Хотя темой этой книги является оборона Петропавловска, все, имевшее место на Русском Дальнем Востоке, было лишь отголоском событий, происходивших в Европе.

«Война есть не что иное, как продолжение государственной политики иными средствами», – писал в своем знаменитом труде «О войне», вышедшем уже после смерти автора, прусский генерал-майор, директор Прусской военной академии и военный теоретик Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц.

Эта фраза знакома, пожалуй, всем профессионально занимающимся и просто интересующимся военной историей. Мы же позволим себе напомнить еще несколько фрагментов из этого труда, возможно – менее известных, поскольку они, по нашему мнению, целиком и полностью относятся и к Восточной (Крымской) войне. Как, впрочем, и к любой другой.

«Итак, война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю…

Таким образом, всякие изменения, вызываемые продолжением военных действий, должны ввести противника в еще более невыгодное положение; по меньшей мере таково должно быть представление противника о создавшейся обстановке. Самое плохое положение, в какое может попасть воюющая сторона, это – полная невозможность сопротивляться. Поэтому, чтобы принудить противника военными действиями выполнить нашу волю, мы должны фактически обезоружить его или поставить в положение, очевидно угрожающее потерей всякой возможности сопротивляться. Отсюда следует, что цель военных действий должна заключаться в том, чтобы обезоружить противника, лишить его возможности продолжать борьбу, то есть сокрушить его…

Война – не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами…

Война не всегда является свободным решением политики, и менее всего она бывает такою там, где силы крайне неравны; следовательно, на войне мыслимо всякое соотношение сил, и странной была бы теория войны, которая ретировалась бы как раз там, где в ней нужда будет наибольшая…»

Но вернемся к Восточной (Крымской) войне, начавшейся спустя 22 года после смерти генерала фон Клаузевица.

Основной из главных причин начала войны было нежелание Великобритании допустить Россию к контролю так называемых Черноморских проливов (или просто проливов) – Босфора и Дарданелл. Вплотную к этому правительство императора Николая Первого подошло после мятежа египетского властителя Мохаммеда Али в 1831–1833 годах. Тогда Российская империя оказалась единственной великой державой, поддержавшей военной силой правительство турецкого султана Махмуда Второго.

Залив Золотой Рог в Константинополе. С картины Алексея Боголюбова

Восьмого февраля 1833 года на берегах Босфора появилась русская эскадра в составе четырех линейных кораблей и пяти фрегатов под флагом начальника штаба Черноморского флота контр-адмирала Михаила Лазарева, героя Наваринского морского сражения и кругосветного мореплавателя. Силы эскадры подкреплялись 30-тысячным десантом. Этот поход позже получил название Босфорской экспедиции.

Последовавший затем Ункяр-Искелесийский договор 1833 года предусматривал не только и не просто военный союз. Дополнительная, секретная, статья договора декларировала в случае открытия военных действий закрытие пролива Босфор для флотов любых стран (кроме, естественно, кораблей Турции и Российской империи).

Англичане предприняли все возможные меры для изменения status quo и, как обычно, добились своего. В 1841 году, после истечения срока договора, он был заменен на новую конвенцию, Лондонскую, в которой пункта о преимущественных правах Российской империи уже, естественно, не было.

В целом в период между Наполеоновскими войнами и началом 1850-х годов Санкт-Петербург представлялся официальному Лондону (да и британскому общественному мнению в основной своей массе) главным политическим противником. Как на Ближнем Востоке и на Кавказе, где англичане активно поддерживали (в том числе и оружием) воинственные горские племена, так и в Средней Азии. Туманный Альбион опасался любых действий, которые могли бы поставить под сомнение гегемонию Лондона в Южной Азии. Особенно после провала британской экспедиции по подчинению Афганистана в 1838–1842 годах. Кто знает, вдруг властный Николай Первый решит присоединить к своим владениям и Индию, считавшуюся жемчужиной в короне британских монархов?

Император Наполеон Третий

Но одной из главных прямых предпосылок для начала Восточной войны стало унизительное послание Николая Первого новому французскому императору Наполеону Третьему. Помня, что на Венском конгрессе 1815 года династия Бонапартов была признана нелегитимной, российский император обратился к своему новому коллеге «Monsieur mon ami» («дорогой друг») вместо единственно допустимого по протоколу «Monsieur mon frère» («дорогой брат»). Это было особенно неприятно свежеиспеченному монарху, учитывая то, что к власти Наполеон пришел в результате военного переворота и его титул признавался многими довольно условно – родственные связи Наполеона Первого и Наполеона Третьего (иронично названного в 1852 году писателем Виктором Гюго «Наполеоном Малым»[30]) были, мягко говоря, довольно сомнительны.

Император Николай Первый. С картины Франца Крюгера

Была и другая причина – религиозная.

Россия издавна соперничала с Францией за право покровительствовать христианам, проживавшим на территории Османской империи, а к 1840-м годам споры разгорелись вокруг контроля над Вифлеемской церковью Рождества Христова. Париж напоминал про договор со Стамбулом 1740 года – по нему Франция получала право контроля над христианскими Святыми местами в Палестине. Россия, в свою очередь, обращала внимание на султанский фирман[31] 1757 года, восстановивший права Православной церкви в Палестине, а также Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 года, дававший России право защищать интересы христиан в Османской империи.

Как результат, обе стороны требовали передать ключи от церкви «своим» – соответственно, католикам и православным (у последних, впрочем, они и так исторически были в руках). Поскольку турки не хотели ссориться с Россией и ключи не отбирали, Франция прислала в Стамбул – откровенно нарушив Лондонскую конвенцию – боевые корабли. Ключи пришлось передать католикам.

Русский канцлер Карл Нессельроде в ответ заявил, что Санкт-Петербург не потерпит оскорбления, после чего началась переброска русских войск на границу вассальных Турции княжеств Валахия и Молдавия.

В феврале 1853 года в Стамбул (в России его называли исключительно по-старому – Константинополем) направляется дипломатическая миссия светлейшего князя адмирала Александра Меншикова, начальника Главного Морского штаба и прямого потомка «полудержавного властелина». В ответ Франция усиливает эскадру в Средиземном море, а британский посол делает все, чтобы убедить султана Абдул-Меджида Первого в необходимости удовлетворения русских требований. «Удовлетворение», правда, было весьма своеобразным – очередной фирман владыки правоверных декларировал нерушимость прав «греческой церкви» на Святые места. Но – без каких-либо преференций для Российской империи.

Князь Александр Меншиков. С картины Франца Крюгера

21 мая 1853 года разгневанный Меншиков отбыл из Константинополя, а 1 июня Россия разорвала дипломатические отношения с Турцией. В конце июня русские войска стали входить в Молдавию и Валахию, ставшие залогом, «доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям России». Англичане в ответ усилили свою Средиземноморскую эскадру.

Обстановка стала накаляться.

Впрочем, войны можно было еще избежать – спешно собравшаяся в Вене конференция великих держав в составе представителей Великобритании, Франции, Пруссии и Австрии выработала компромиссную ноту. России предлагалось вывести войска в обмен на признание (пусть и чисто номинальное) права на защиту православных и контроль над святынями в Святой Земле. Николай Первый, со своей стороны, был согласен, но тут против Венской ноты выступил султан – как утверждают, не без усилий британского посла. Как результат, дипломатический документ подвергся серьезному редактированию, и это была уже новая нота, на которую щепетильный в таких вопросах российский император уже не согласился.

Лунный вечер в Константинополе. С картины Алексея Боголюбова

27 сентября Турция ультимативно потребовала в двухнедельный срок вывести войска из Дунайских княжеств, а 4 октября объявила Российской империи войну. 20 октября ответный шаг сделал и Санкт-Петербург.

Теперь самое время сказать, что у будущих союзников – Великобритании, Франции и Турции – взаимоотношения были также весьма непростыми.

Отношение французов к России, например, было более чем двойственным. С одной стороны, в стране живы были идеи реванша после разгрома «первой» наполеоновской Франции, но они равно относились и к другим странам, включая Великобританию, Австрию и Пруссию. С другой стороны, все прекрасно помнили и понимали, что извечным врагом Французской империи является исторически Великобритания. Что же касается открытой войны с Россией, то Наполеон Третий был готов принять в ней участие в одном лишь только случае – при условии полноценного военного союза с Лондоном.

Кроме того, французский император вовсе не собирался ни усиливать Англию, ни излишне ослаблять Россию. Он хотел добиться того, чтобы Францию снова начали считать гегемоном Европы. То есть – ослабить обоих противников, обеспечив лидерство собственной державы. Забегая вперед, скажем, что в какой-то мере Наполеону Третьему это удалось – мирная конференция 1856 года пройдет именно в Париже.

Если же говорить о Великобритании, то здесь во главу угла была, как обычно, поставлена торгово-промышленная проблематика. Традиционно свысока относившаяся к французам британская пресса только с начала 1853 года резко сменила тон. Достаточно сказать, что окружение императора французов перестали называть сборищем «паразитов, сводников и проституток».

Даже не слишком жалуемым в Европе туркам на Туманном Альбионе быстро привесили ярлык сторонников «цивилизационных преобразований». Причина была проста – через Черное море проходил основной торговый путь в Иран и далее в глубины Азии, а англичане не хотели ставить под удар свои внешнеэкономические интересы. Тем более если что-то можно было сделать чужими руками. Говоря иначе, правы, возможно, были историки и политики, видевшие одной из главных причин войны борьбу Великобритании против русского торгового протекционизма и экономики в целом.

Долгой войны в Лондоне не хотели и не ждали.

Британский министр внутренних дел и будущий премьер Джон Генри Пальмерстон был уверен в том, что с Российской империей будет быстро покончено (падения Севастополя он ожидал уже через неделю после начала осады[32]). Его программа раздела империи выглядела следующим образом:

«Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции[33]; Прибалтийский край отходит к Пруссии; королевство Польское должно быть восстановлено как барьер между Россией и Германией; Молдавия и Валахия и все устье Дуная отходят Австрии, а Ломбардия и Венеция – от Австрии к Сардинскому королевству; Крым и Кавказ отбираются у России и отходят к Турции, причем на Кавказе Черкессия образует отдельное государство, находящееся в вассальных отношениях к Турции».

Сливовый пудинг в опасности. С карикатуры Гилроя

Надо сказать, что с начала XIX века Великобритания, казалось, думала только о том, как бы прирастить свою территорию и сферу влияния – если не официально, то экономически. В 1805 году британский карикатурист Гилрой опубликует свою знаменитую карикатуру – «Сливовый пудинг в опасности». На картинке английский король Георг Третий и французский император Наполеон Первый делят земной шар. Французу достается Европа, а англичанину – океан.

Хотя к середине XIX века император Наполеон Первый канул в небытие, аппетиты Британии остались прежними. Так что у нее были причины опасаться влияния России – заслуженно и потенциально. Как-никак это была крупнейшая держава Евразии, с мощной армией и флотом.

«Рука Российской империи» искалась и всегда находилась в любой точке, где гегемония Великобритании могла быть поставлена под минимальное сомнение. Всем в Уайтхолле постоянно слышалось мрачное дыхание русского медведя, принюхивавшегося к той или иной территории, которая нужна была Британской империи.

На Дальневосточном театре Санкт-Петербург, например, подозревали в желании захватить часть территории Канады – даже при том условии, что Российско-Американская компания не всегда контролировала даже собственную, русскую Аляску.

Любая попытка русских войск или купцов проникнуть на просторы Средней Азии рассматривалась как потенциальный бросок в сторону Индии и Афганистана, который в Лондоне считали как бы естественными границами Индостана. И это после крайне неудачной войны с афганцами в 1838–1842 годах, в ходе которой британские войска потерпели несколько серьезных поражений.

Не случайно британские эмиссары всецело поддерживали против Российской империи как горцев Кавказа (патрульные корабли Черноморского флота чуть ли не каждый год перехватывали суда, следовавшие под британским или иным флагом с грузом оружия и боеприпасов к побережью Кавказа), так и властителей Хивинского и Кокандского ханства, а также Бухарского эмирата.

Среди дипломатов того времени даже ходила шутка о том, что какое бы из государств ни участвовало в войне, одним из победителей всегда окажется Британия. Ибо трудно вести внешнюю политику, никак не затронув ее интересы.

Не случайно же местом окончательной ссылки Наполеона Бонапарта оказалась именно британская заморская территория – остров Святой Елены.

### Армия и флот

Российская армия середины XIX века поражала своим списочным составом, однако в реальности все обстояло несколько иначе. Всего под знаменами числились около 1 миллиона 400 тысяч человек, из которых собственно регулярная армия насчитывала около 954 тысяч человек, а без корпуса внутренней стражи, объединявшего гарнизонные и вспомогательные части, – вообще около 800 тысяч человек. Что же касается так называемой действующей армии, то в ней значились около 700 тысяч человек.

Но здесь необходимо учитывать то, что эта огромная сила была рассредоточена по необъятной территории Российской империи, главным образом – в европейской ее части и на Кавказе, где шла непрекращающаяся война с горцами. Кроме того, следовало несколько корпусов держать на границах с Австрией, Пруссией и Швецией, вступление которых в войну считалось более чем вероятным.

На Дальнем Востоке русская армия была представлена только несколькими батальонами из состава Сибирской линейной пехоты, небольшим количеством артиллерии да городовыми казаками. Возможно, это было вызвано уверенностью в том, что никакой враг в столь отдаленных местах никогда не появится.

Что же такое линейный батальон применительно к Сибири середины XIX века?

Линейные батальоны были сформированы в начале XIX века для охраны границ империи в отдаленных от центра районах. В середине века их было 84: 18 грузинских, 16 черноморских, 13 кавказских, 10 оренбургских, 12 финских. В Сибири было 15 линейных батальонов. Отметим, что в 1811 году был сформирован Камчатский линейный батальон, однако уже на следующий год он был упразднен.

По штатам 1833 года линейный батальон насчитывал 920 рядовых. Этот род войск отличало крайне небольшое количество унтер-офицеров и офицеров – 20 унтеров и четыре офицера. Между тем в обычном пехотном батальоне, входившем в полк (при одинаковой численности рядовых солдат), унтер-офицеров было 96 человек, а офицеров – 16.

Казаки Камчатки в значительной мере отличались от тех, что входили в широко известные казачьи войска – например, Донское, Кубанское и так далее.

Дело в том, что городовые казаки издавна состояли на жаловании, которое они получали деньгами и (или) земельными наделами за свою службу. Согласно «Уставу о Сибирских городовых казаках» от 22 июля 1822 года было образовано Сибирское линейное казачье войско; камчатские казаки относились то к нему, то к числу тех, кто служил на пограничных линиях, хотя Камчатка граничила только с морем и другими территориями империи.

Как ни странно, но такая же ситуация в значительной мере повторится на Дальнем Востоке в 1904–1905 годах. Русское командование будет вынуждено держать на западных границах значительные силы, включая элитную императорскую гвардию – позиция Германии, Австро-Венгрии, да и вроде как нейтральной Швеции будет до конца неясна, в связи с чем необходимо будет прикрыть границы империи и на этом направлении. В Маньчжурии же станет воевать армия, которую удастся значительно усилить только в 1905 году, когда исход боевых действий будет уже ясен.

Похожей будет и транспортная составляющая. Да, к 1904 году уже появится Великая Сибирская железнодорожная магистраль, но она будет еще недостроена, а пропускная способность ее будет невелика. Впрочем, в 1853–1855 годах отсутствовало и это.

В отличие от положения на начало Русско-японской войны, численность отечественного флота на Дальнем Востоке не шла с силами противника ни в какое сравнение. До начала 1850-х годов Российская империя не имела на Дальнем Востоке ни одного боевого корабля – решение государя императора Николая Павловича о регулярной посылке фрегатов в северную часть Тихого океана аккуратно «спускалось на тормозах».

Что же касается наличных сил, то говорить о них как о серьезной боевой силе не приходилось. В лучшем случае речь шла о небольших транспортах, шхунах и палубных ботах, которые в случае боевого столкновения не смогли бы оказать практически никакого сопротивления противнику. Максимум – геройски погибнуть либо выброситься на берег.

Силы союзников, тоже в глобальном масштабе, при этом были больше – около миллиона человек. И они легко могли позволить себе концентрировать необходимое количество войск на необходимых направлениях, заставляя противника держать дополнительные силы на участках, которые по каким-то причинам считались опасными. В этом им помогал большой флот боевых и транспортных судов, плававших под британским и французским флагами.

Смотр Балтийского флота императором Николаем Первым на пароходе «Невка» в 1848 году. С картины Алексея Боголюбова

Примечательно, что наибольший контингент выставили французы (309 тысяч человек), за ними шли турки (165 тысяч человек), а Британская империя оказалась лишь на третьем месте с контингентом, приблизительно равным 98 тысячам солдат и офицеров. Было еще и Сардинское королевство, также участвовавшее в войне, но оно ограничилось 21 тысячей человек. Впрочем, под стать были и потери сардинцев – 12 человек убитыми.

Численность союзного флота также значительно превышала списочный состав российского. Хотя Россия и была на третьем месте после Великобритании и Франции по мощи флота, она располагала крайне ограниченным количеством паровых судов – так, паровых линейных кораблей не было вообще, а те парусники, что перестраивались в парусно-винтовые боевые суда, находились исключительно на Балтике.

Немного статистики. На середину 1854 года на театрах боевых действий у России не было ни одного винтового линейного корабля, а у союзников их было 19. Паровых фрегатов (колесных и винтовых) – 18 против 43. Прочих паровых судов – 27 против 50.

Как мы видим, на морских просторах британский и французский флот имел подавляющее преимущество над российским. Кроме того, уже с конца 1853 года Черноморский флот и Балтийский флот были, по сути, заперты в акватории своих морей. Ждать помощи русским кораблям на Дальнем Востоке было неоткуда.

На стороне союзников были и военно-морские базы, которыми Россия похвастаться не могла. Помимо нейтральных портов, типа Шанхая в Китае и Гонолулу на Гавайях, они располагали портами в Британской Колумбии. Причем, в отличие от русского Петропавловска, Охотска и Аяна, портами незамерзающими.

Военно-морская база Эскуаймолт, 28 июня 1851 год. Рисунок с натуры

Главной базой англичан в северной части Тихого океана был канадский порт Эскуаймолт в Британской Колумбии (штаб-квартира Тихоокеанской станции Royal Navy находилась в чилийском Вальпараисо). Обустраивать базу начали в 1848 году, в 1854 году в ней начали строить госпиталь и бараки для офицеров и нижних чинов. Впрочем, сухим доком англичане не располагали.

Надо также учитывать, что к силам Тихоокеанской станции в любой момент могли присоединиться корабли, которые входили в состав Ост-Индской и Китайской станции. Она базировалась на Гонконг.

Гонконг, 1850 год

Какими же кораблями располагали союзники в Тихом океане?

Силы англичан были представлены парусными фрегатами President (52 орудия, командир – кэптейн Ричард Барридж), Pique[34] (46 орудий, командир – кэптейн баронет Фредерик Уильям Эрскайн Николсон), корветом[35] Trincomalee (24 орудия, командир – кэптейн Уэллэйс Хаустаун), однотипным корветом Amphitrite (24 орудия, командир – кэптейн Чарльз Фредерик) и колесным шлюпом[36] Virago (шесть орудий, командир – коммандер Эдвард Маршалл).

Особый интерес для российского читателя может вызвать фрегат President, спущенный на воду в Портсмуте в 1829 году. Он представлял собой точную копию взятого англичанами в качестве трофея в 1815 году одноименного американского фрегата, считавшегося превосходным ходоком. В 1840–1850-х годах на основе его чертежей в Санкт-Петербурге и Архангельске были построены фрегаты «Паллада», «Аврора» и «Диана».

Фрегат President. Чертеж

При водоизмещении в полном грузу 1534 тонны корабль имел длину 52,9 метра, ширину 13,7 метра и осадку 4,3 метра. Вооружение составляли 30 24-фунтовых гладкоствольных орудий на верхней палубе и шесть на квартердеке[37], баке[38] и полубаке[39]. Кроме того, на квартердеке, баке и полубаке стояли 16 24-фунтовых гладкоствольных карронад[40].

President служил главным образом в Индийском и Тихом океане, а в 1853 году прошел капитальный ремонт в Чатаме и ушел на Тихоокеанскую станцию.

Фрегат Pique на якоре на Спитхэдском рейде, 1836 год

Pique был спущен на воду в Девонпорте спустя пять лет. Его водоизмещение было немного больше, чем у President, – 1633 тонны при длине 49 метров и ширине 15 метров. Вооружение фрегата составляли 32-фунтовые гладкоствольные орудия.

Он служил в Средиземном море, а также на Североамериканской и Вест-Индской станциях. В 1845 году фрегат использовался в качестве экспериментального кабельного судна в Портсмуте; в 1853 году его перевели на Тихоокеанскую станцию.

Trincomalee был спущен на воду как 38-орудийный фрегат[41] в индийском Бомбее в 1817 году, а после вступления в строй он служил в водах метрополии.

Фрегат, кстати, сохранившийся до наших дней, имел водоизмещение 1365 тонн, длину 45,8 метра[42], ширину 12,1 метра и осадку 3,9 метра. Экипаж – 315 офицеров и матросов. Trincomalee нес 28 18-фунтовых гладкоствольных орудий в батарейной палубе, 14 32-фунтовых карронад на квартердеке, а также 2 9-фунтовых гладкоствольных орудия и 2 32-фунтовые карронады на полубаке.

Затем он довольно долго числился в резерве флота, в 1845 году был перевооружен и переквалифицирован в корвет, а с 1847 года по 1852 год служил в Северной Атлантике. С 1852 года корабль состоял в списках Тихоокеанской станции.

Фрегат La Belle Poule, однотипный с фрегатом La Fort

Шестиорудийный паровой колесный шлюп Virago был спущен на воду в 1842 году в Чатамском адмиралтействе. При водоизмещении 1100 тонн он имел длину 55 метров, ширину 11 метров и осадку 6,4 метра. Какое-то время пароход находился в резерве, а в 1851 году был послан на Тихоокеанскую станцию, где его и застала война.

Французский флаг несли фрегаты La Forte (60 орудий) и L’Euridice[43] (30 орудий), корвет Artemise (28 орудий), бриг Obligado (12 орудий).

Юнга французского флота

Про французские корабли автору, увы, известно мало, за исключением того, что флагманский La Forte был однотипен с фрегатом Surveillante. Он был спущен на воду в Шербуре в 1841 году. Водоизмещение его составляло 2500 тонн, длина – 54 метра, ширина 14,1 метра, осадка 3,8 метра, а экипаж – 300 человек. На вооружении La Forte стояли 30 32-фунтовых «длинных», четыре 80-фунтовых бомбических[44] гладкоствольных орудия системы Анри-Жозефа Пексана, а также 24 30-фунтовые гладкоствольные карронады.

### Генерал Муравьев и генерал Завойко

Генерал-губернатором Восточной Сибири в 1847–1861 годах был крайне неординарный и крайне противоречивый человек. Должность его некоторые современники приравнивали к должности вице-короля, чему были серьезные причины – в силу удаленности региона от центра империи от генерал-губернатора часто требовались самостоятельные и подчас неожиданные решения.

Николай Николаевич Муравьев родился в Санкт-Петербурге в 1809 году. В 1827 году он окончил с золотой медалью закрытый привилегированный Пажеский корпус, «выйдя», как тогда говорили, прапорщиком в Лейб-гвардии Финляндский полк. Участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов[45] (награжден орденом Святой Анны 3-й степени с бантом) и подавлении восстания в Польше в 1830–1831 годах (заслужил орден Святого Владимира 4-й степени с бантом, золотую шпагу с надписью «За храбрость», а также польский знак отличия «За военное достоинство» 4-й степени[46]). В 1833–1838 годах, будучи в отставке, занимался хозяйством в имении своего отца.

С 1838 года Муравьев снова в армии, на Кавказе. В 1840–1844 годах он служит начальником отделения Черноморской береговой линии, «усмиряя» племя убыхов. В 32 года Муравьев становится генерал-майором, однако уже в 1844 году молодой генерал будет вынужден покинуть армию по болезни – необходимо было долечивать лихорадку и ранения[47]. С 1846 году он находится на гражданской государственной службе.

Генерал Николай Муравьев

Вот что вспоминал о Муравьеве его сослуживец по Кавказу:

«Господствующими страстями Н. Н. Муравьева были – честолюбие и самолюбие. Для их удовлетворения он был не всегда разборчив на средства. Малого роста, юркий и живой, с чертами лица некрасивыми, но оригинальными, он имел большие умственные способности, хорошо владел пером и был хорошо светски образован. У него были какие-то кошачьи манеры, который быстро исчезали, когда нужно было показать когти. Под влиянием огорчения он не умел сдерживать своего раздражения и легко решался на крайние меры. В беседе, особливо за бутылкой вина, он высказывал довольно резко либеральные убеждения, но на деле легко от них отступался. Он умел узнавать и выбирать людей, стоял за своих подчиненных и особенно любил приближать к себе молодежь, выдающуюся над невысоким уровнем общего образования. Со всеми разжалованными он был очень ласков и внимателен; но, как сам он говорил, это не помешало бы ему каждого из них повесить или расстрелять, если б это было нужно. Вообще с своими подчиненными он был склонен к крайнему деспотизму и нередко ни во что не ставил закон и справедливость. К делам своего управления он был очень усерден; работал скоро, хорошо и с какой-то лихорадочною деятельностию. Он был хороший администратор, особливо для края нового, в котором личные качества начальника ничем незаменимы».

В 1846–1847 годах Муравьев служит Тульским военным и гражданским губернатором, заслужив у консервативного императора Николая Первого характеристику «либерала и демократа». Губернатор, писал русский географ и путешественник Михаил Венюков, «поднял вопрос об освобождении крепостных. Девять помещиков, в том числе князь Голицын и один из Норовых, подписали приготовленный по внушению Муравьева адрес Государю об освобождении крестьян. Император был очень доволен, но повелел продолжать дело с крайнею осторожностью и прежде всего добиться большего числа помещичьих подписей под адресом; а как таковых собрать не удалось, то дело кануло в воду. Только Государь не забыл “либерала и демократа”, т. е. попросту “благородного, человеколюбивого губернатора”».

Впрочем, решение императора было более чем неожиданным. Пятого сентября 1847 года на почтовой станции Сергиевская в Тульской губернии губернатору была объявлена монаршая воля – он назначался генерал-губернатором Восточной Сибири[48]. Это было явное повышение, попахивавшее, впрочем, одновременно и почетной ссылкой. Все обращали внимание и на совершенно не соответствующую должности молодость нового генерал-губернатора.

«Назначение такого молодого генерал-губернатора Восточной Сибири, каким был Николай Николаевич Муравьев, было своего рода событие. Разные gros bonnets[49] в Петербурге находили, что это скандал. В Омске, когда генерал-губернатор Западной Сибири князь Горчаков[50] узнал, что у него соседом будет молодой человек 38 лет, то пришел в азарт. Увидав явившегося на дежурство чиновника Б-ва, он закричал ему: “Поздравляю тебя, Б-в, – ты министр”. А когда Б-в, молодой человек, вытаращил от удивления глаза, то прибавил: “Ты не веришь? Вот тебе доказательство: Муравьев, такой же мальчишка, как ты, сделан генерал-губернатором”», – писал Венюков.

Сдав Тульскую губернию в сентябре, Муравьев четыре месяца будет изучать документы и книги по Восточной Сибири; 28 февраля следующего года из Красноярска уйдет его рапорт – правитель Востока империи вступил в должность.

Поскольку отдаленность Сибири требовала быстрого принятия решений, Николай Первый 11 января 1854 года разрешил генерал-губернатору вести необходимые переговоры с Китаем. Речь шла о демаркации границы, а также о возможности «сплавлять» (заметим, что это не блатной жаргон, а официальный термин тех времен) по Амуру и рекам его бассейна войска и необходимые грузы. Первый сплав прошел уже в июне 1854 года; речь шла не только о солдатах и офицерах, но и о первых поселенцах в низовьях Амура…

Но мы сильно забежали вперед. А новый генерал-губернатор тем временем объезжает свои владения.

Муравьев прибыл в Петропавловск уже 25 июля 1849 года на транспорте «Иртыш» и сразу оценил стратегическое значение порта.

В письме министру внутренних дел Российской империи Льву Перовскому[51] Муравьев писал:

«Авачинскую губу укрепить, а без того она будет игралищем самой незначительной враждебной эскадры; там ныне уже были два английских военных судна в одно время; на них было более 200 человек экипажа (шлюп и шкуна, путешествующие под видом отыскивания Франклина[52]).

Лучшая карта этой губы составлена Англичанином Бичем, я ею руководствовался в моих обозрениях и поверял ее; у меня же сделаны при этом инструментальные съемки тех пунктов, которые должно укрепить.

Я много видел портов в России и Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал; Англии стоит сделать умышленно двухнедельный разрыв с Россиею, чтобы завладеть ею и потом заключить мир, но Авачинской губы она нам не отдаст…

Мне остается только присовокупить, по личному моему удостоверению, что, если правительство дорожит людьми и денежными средствами, там употребляемыми, то должно… сосредоточить все наши морские силы и средства Охотского моря в Авачинской губе, которая при малейшей перемене отношений наших с морскими державами может быть безвозвратно у нас отнята – одним шлюпом или шкуною».

Отметим, что еще в конце 1820-х годов посетивший Петропавловск британский мореплаватель Фредерик Уильям Бичи – тот самый, кого упоминал Муравьев, – говорил приблизительно то же самое:

«Много было уже сказано об отрицательных сторонах поселения, были написаны тома об управлении, жителях, продукции и о современном, и о перспективном развитии Камчатки; но до сих пор со стороны правительства не делаются усилия, чтобы улучшить или снабдить порт. Это пренебрежение к нуждам порта, возможно, сейчас не имеет особого значения; но, когда Северная часть Тихого океана станет ареной активных операций, Петропавловск, несомненно, станет исключительно важным».

Генерал-губернатор предложил построить три батареи: на Сигнальном мысе, на косе Кошка и у Култушного озера. Все они внесут большой вклад в будущую Петропавловскую оборону.

Кстати, именно генерал-губернатор Восточной Сибири был инициатором назначения в Петропавловск Василия Завойко, занимавшего с 1846 года пост командира Аянского порта.

Были у генерал-губернатора и недостатки. Вот, например, как описывал приезд начальства в отдаленный район подведомственного региона очевидец:

«Править всем начали не рассудок и резоны, а страсти. Утром никто не знал, останется ли еще он на службе к вечеру. Каждый час безграничная милость сменялась диким, внезапным гневом. Перемены, преобразования, перемещения следовали одни за другими».

Теперь самое время рассказать о камчатском губернаторе – Василии Степановиче Завойко[53]. Он родился в 15 июля 1810 года[54] в селе Прохоровка Полтавской губернии[55] в семье морского штаб-лекаря. В Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ) в Санкт-Петербурге сохранился «формулярный список о службе и достоинстве» штаб-лекаря «Николаевской Морской госпитали» статского советника Степана Осиповича Завойки, составленный в 1837 году.

В соответствии с документом, родился отец будущего руководителя обороны Петропавловска в 1761 году, жалования получал 1500 рублей в год, а также имел пенсию в размере 900 рублей за 30-летнюю выслугу. Имел Знак отличия беспорочной службы за 30 лет, а в 1833 году был награжден деньгами – единовременной выдачей 1200 рублей «за труды и усердие к службе».

«Родитель мой был очень сурово-строг, а мать нежно-кроткая, они имели ограниченное состояние, и потому я с малых лет знаю, что значит нужда. Родитель мой сам обучал меня грамоте до 7 лет, но с которого года начали обучать меня, того не запомнил», – писал позже Завойко в автобиографии, предназначенной для детей и частично сохранившейся в РГА ВМФ.

Отдать мальчика в моряки было решено после случая, который мог легко окончиться для него катастрофой:

«Как течение реки подхватило и понесло, и я очутился далеко в низу реки – и дома спохватились меня, и узнали, что я шалил в челне, челна нет, то и начали оплакивать меня как погибшего; меня привез мужик из низовой деревни, куда меня принесло. Отец… присудил быть мне моряком».

В 1819 году мальчик после обучения в монастырской семинарии поступил в Николаевское штурманское училище. Обучение протекало нелегко:

«Тут началась страдальческая моя жизнь – ибо, как теперь соображаю и припоминаю, то обучали меня безо всякого толку, колотили, принуждали просиживать за книгой не только целый день, но и ночью».

В 1821[56] году Завойко стал по экзамену гардемарином, а в 1827 году – мичманом Балтийского флота. Офицером линейного корабля «Александр Невский» принял участие в Наваринском сражении, за которое был награжден орденом Святой Анны 3-й степени с бантом.

В 1834–1836 годах на транспорте «Америка» и в 1837–1839 годах (на судне Российско-Американской компании «Николай») совершил два кругосветных плавания. В 1840 году был переведен в Российско-Американскую компанию начальником Охотской фактории и правителем конторы компании. В 1844 году Завойко основал в бухте Аян порт, куда был перенесен порт из Охотска.

В 1840 году моряк женился на 19-летней баронессе Юлии Егоровне Врангель фон Лудендорф, дочери профессора права и племяннице известного русского кругосветного мореплавателя барона Фердинанда Петровича фон Врангеля[57]. У них родится 13 детей, главным образом – на Дальнем Востоке.

В 1846–1850 годах капитан 2-го ранга Завойко служит командиром порта Аян, а затем, уже в чине капитана 1-го ранга, 15 февраля 1850 года назначается исполняющим должность[58] Камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта. В должность он вступил через полгода, в июне 1853 года, после производства в генерал-майоры по Адмиралтейству[59], был в ней утвержден.

Отметим, что на Завойко имела свои виды и Российско-Американская компания. Его предлагалось назначить «главным правителем Американских владений», произвести в контр-адмиралы и назначить оклад в размере 10 тысяч рублей серебром в год – более чем значительные по тем временам деньги.

Вновь назначенный губернатор[60] сразу же развил активную деятельность.

На Камчатке был наведен порядок в торговле с камчадалами, не знавшими цены пушнине. Губернатор разослал 300 коров местным жителям, построил дом и карантин для прокаженных, пытался развить огородничество и картофелеводство среди туземцев.

Любопытен приказ Завойко от 11 ноября 1853 года – губернатор категорически запрещает продажу или передачу за долги крестьянского скота: «А кто свой скот отдаст за долги, то тот для примеру протчим будет строго наказан».

Недовольных было немало, в связи с чем в 1853 году была даже создана комиссия для проверки его управления казенным имуществом.

Очень интересную оценку Завойко и его деятельности дает его сотрудник, уже знакомый нам Карл фон Дитмар:

«Камчатка стала титуловаться губернией лишь с 1850 г., т. е. со времени назначения на губернаторский пост Завойко. Это громкое название было придумано в Иркутске, у генерал-губернатора, и впоследствии получило утверждение. За зеленым столом, по шаблону великорусских губерний, назначили в Камчатку целую армию чиновников и офицеров, не имея ни малейшего представления об этой безлюдной стране, ее особенностях и обусловливаемых этим насущных потребностях. Имелось в виду поднять край, сделать его во всех отношениях полезным для империи. Надеялись этим повышением в ранге и этими бесполезными внешними мерами, да еще выкроенными по самому общему шаблону, цивилизовать страну и довести ее до процветания; на самом же деле чиновники различных ведомств и министерств, одинаково подчиненные губернатору, все предъявляли различные требования и, вместо взаимной помощи для совместной работы, напротив часто противодействовали друг другу. В то же время были ассигнованы немалые денежные средства, но и они, по образцам Европейской России, не были предоставлены в бесконтрольное распоряжение местных властей. Сама Камчатка ничего еще не производила, поэтому нельзя было делать на месте никаких закупок. Напротив, все и вся из бесчисленных предметов ежедневного потребления, съестные припасы и всякого рода материалы, все приходилось привозить из очень далеких мест, выписывая и заказывая это нередко за много месяцев вперед.

На губернатора возложено было по возможности развить в стране земледелие и скотоводство, создать пути сообщения, как посредством устройства сухопутных дорог, так и постройкой новых транспортных и береговых судов, чтобы этими мерами сделать доступными отдаленные части края. Петропавловск должен был сделаться полезной станцией для военного флота, равно как для торговых судов и китобоев. Для этого, однако, недоставало рабочих и ремесленников, равно как мастерских и складов корабельных принадлежностей, да и самые строительные материалы для домов доставались с большим трудом, так как во всей южной части полуострова растет только лиственный лес.

С повышением Камчатки в ранг губернии в ней значительно возросло число военных и чиновников; но все это были господа, взятые непосредственно от зеленого стола и фронта, не имевшие ни малейшего понятия о потребностях практической, созидающей деятельности и потому неспособные оказывать Завойко никакой помощи. А между тем на нем лежала обязанность заготовлять для всех этих новых пришельцев дома, казармы, амбары, мастерские и пр., а в особенности же немалое количество всевозможного провианта. Это была нелегкая задача, и справиться с нею мог только такой умелый человек, каким был Завойко. В течение немногих лет возник небольшой городок на том месте, где до того стояло только несколько жалких домишек. Правда, губернатор требовал за то от всех своих чиновников и офицеров строжайшей исполнительности в работе и усиленных трудов, хотя бы даже и вне сферы специальных занятий, что в свою очередь порождало взаимное неудовольствие и натянутость отношений».

Стоит сказать, что Завойко был глубоко верующим человеком. Настолько верующим, что это зачастую раздражало Муравьева.

У генерал-губернатора Восточной Сибири изначально были два кандидата на пост начальника Камчатки. Вторым был морской офицер Иван Вонлярлярский, занимавший с 1843 года пост командира Охотского флотского экипажа. В качестве арбитра был привлечен епископ Камчатский и Алеутский (с 1850 года – архиепископ), а с 1868 года – митрополит московский Иннокентий, прекрасно знавший регион и власть там придержавших.

Дадим слово историку Ивану Барсукову, автору интереснейшей монографии о жизни и деятельности Муравьева:

«Муравьев колебался между И.В. Вонлярлярским и В.С. Завойко. Обоих преосвященный Иннокентий хорошо знал. Высказывать свое мнение о лицах этот архипастырь не любил; он с осторожностью уклонялся от этого не по скрытности характера и не из опасения каких-либо неприятных последствий, а по присущей ему скромности: он не доверял своему суждению, боялся ошибиться. Долго пытал его Муравьев, чтобы узнать его мнение о двух имевшихся у него в виду кандидатах на должность Камчатского военного губернатора. Наконец преосвященный Иннокентий, вскакивая со своего кресла, выпрямился во весь рост и с казавшимся в его голосе нетерпением сказал: “почто вызываете: за Лярскаго я руки не подставлю, а за Завойко я постою обеими руками, всем телом и всею душою“. Этот решительный отзыв со стороны лица вообще уклончивого, но несомненно в высшей степени опытного тут же указал Муравьеву, на кого должен пасть его выбор».

Добавим, что конкурент Завойко в качестве потенциального Камчатского губернатора Вонлярлярский умер в сентябре 1853 года на посту капитана над Астраханским портом.

### Корабли идут на восток

В 1852 году из Кронштадта на фрегате «Паллада» отправилось посольство в Японию во главе с вице-адмиралом Евфимием Путятиным. Задача посольства состояла в установлении равноправных торговых отношений между двумя странами. А так как японцы известны своей неуступчивостью, на Восток вслед за «Палладой» отправилась целая эскадра, включая фрегаты «Аврора» и «Диана» и шхуну «Восток». На тот момент в северной части Тихого океана уже находился корвет «Оливуца» и транспорт «Двина».

Некоторым из них спустя совсем немного времени придется принять участие уже не в дипломатических, а во вполне боевых баталиях. Давайте познакомимся с этими кораблями более подробно.

«Паллада» на момент ухода в плавание была уже, прямо скажем, не первой молодости. Спущенная в 1832-м на Охтенской верфи в Санкт-Петербурге, она к моменту выхода из Кронштадта 7 октября 1852 года успела совершить много плаваний по Балтике. Ходила в Северное море, в Лондон, на Мадейру. 1847–1848 годах фрегатом командовал (под контролем опытных офицеров) генерал-адмирал Российского Императорское флота, будущий «главный начальник флота и Морского ведомства» Великий князь Константин Николаевич.

Адмирал Евфимий Путятин в последние годы жизни

Водоизмещение фрегата составляло 2090 тонн при длине 54,9 метра, ширине 13,6 метра и осадке 4,3 метра. Скорость на полном ходу была около 12 узлов, а вооружение было представлено 30 24-фунтовыми гладкоствольными пушками и 22 гладкоствольными карронадами такого же калибра. Экипаж составляли 426 человек. В 1846 году фрегат был «тимберован» – капитально отремонтирован.

Самое интересное для нашего рассказа в том, что «Паллада», как мы помним, строилась по доработанным чертежам того самого британского фрегата President, который волею судеб станет флагманским кораблем британской эскадры в Петропавловском сражении.

Шхуна «Восток»

Сразу скажем, что «Паллада» в сражении при Петропавловске участия не принимала и в порт его никогда не заходила. Фрегат находился в не лучшем состоянии и 22 мая 1854 года был переведен в Императорскую[61] Гавань. 31 января 1856 года он был затоплен во избежание захвата союзным флотом. К тому моменту корпус корабля получил серьезные повреждения от льдов, сильно тек и был полон водой практически по батарейную палубу. В настоящее время его корпус является предметом интереса дайверов.

В Великобритании для экспедиции Путятина была приобретена железная винтовая шхуна Fearless, спущенная на воду в 1851 году и ранее использовавшаяся для перевозки фруктов в Средиземном море. Водоизмещение судна, переименованного после перехода в казну в «Восток», составляло 210 тонн, длина 33,4 метра, ширина 7 метров, осадка – 2,7 метра. Мощность паровой машины, по одним данным, равнялась 40 индикаторным лошадиным силам, а по другим – 20 нарицательным лошадиным силам и 120 лошадиным силам. Под парами шхуна развивала до пяти узлов скорости (под парусами – восемь узлов), а запас угля составлял 20 тонн. На вооружении стояли 4 восьмифунтовых гладкоствольных орудия. Экипаж – 37 человек.

После переоборудования в военное судно (общая стоимость работ вместе с покупкой составила 33 547 рублей 65 копеек, или 5380 фунтов стерлингов) шхуна ушла 6 января 1853 года вместе с «Палладой» из Портсмута на Дальний Восток, куда прибыла осенью того же года. Она использовалась для связи Путятина из Японии с внешним миром, а зиму 1854/55 года провела в заливе Счастья Охотского моря. Прямого участия в событиях обороны Петропавловска «Восток» не принимал, однако сам факт его существования как единственного мореходного парового судна Российского Императорского флота учитывался обеими сторонами.

Но вернемся в Кронштадт, где ускоренными темпами происходит снаряжение двух других фрегатов.

21 августа 1853 года на Дальний Восток ушла «Аврора», близкая по типу к «Палладе» и также построенная на Охтенской верфи в 1835 году. Водоизмещение фрегата составляло 1840 тонн при длине 48,6 метра, ширине 12,8 метра и осадке 3,9 метра. На вооружении стояли 34 24-фунтовых гладкоствольных орудия и 24 гладкоствольные карронады того же калибра[62]. Экипаж состоял из 300 человек.

К 1853 году фрегат успел совершить много балтийских и дальних походов, включая плавание в Великобританию. В 1837–1843 годах корабль ходил под флагом высочайшего практиканта – генерал-адмирала Константина Николаевича. В 1851 году фрегат был тимберован.

Более подробно о дальнейшем плавании «Авроры» мы расскажем ниже.

Последней из фрегатов Российского Императорского флота на Восток из Кронштадта ушла «Диана», построенная по несколько измененным чертежам «Паллады». В отличие от двух предыдущих кораблей, она строилась в Соломбале – в наши дни районе Архангельска, в те времена – отдельного, как тогда говорили, «адмиралтейского селения».

Построечная модель фрегата «Диана». Архангельский краеведческий музей

Спущенная на воду в 1852 году, «Диана» ушла из России 4 октября 1853 года, но на Дальнем Востоке оказалась несколько раньше «Авроры» из-за того, что ей не нужно было ремонтировать корпус – фрегат был свежепостроенный. Водоизмещение корабля составляло 2050 тонн при длине 54,9 метра, ширине 13,6 м и осадке 4,3 метра. Вооружение составляли 30 24-фунтовых гладкоствольных пушек и 22 гладкоствольные карронады того же калибра. Экипаж – 443 человека.

В сентябре 1854 года «Диана» заменила обветшавшую «Палладу» в качестве корабля Российского посольства в Японии. Но фрегату не суждена была длительная служба под Андреевским флагом – 22 ноября корабль пришел в японский порт Симода, где 7 января 1855 года погиб в результате цунами, вызванного землетрясением.

Корвет «Оливуца» и шхуна «Восток» на рейде Нагасаки, 1853 год. С японского рисунка

Стоит добавить, что «Диана» стала последним чисто парусным фрегатом Российского Императорского флота. А в краеведческом музее города Архангельска сохранилась (недавно отлично отреставрированная) построечная модель корабля, которую обязательно стоит осмотреть при посещении города.

Еще до прихода на Дальний Восток «Паллады», в мае 1851 года, в Петропавловске появился корвет «Оливуца», история которого также заслуживает небольшого рассказа. Хотя бы потому, что это был первый корабль черноморской постройки, совершивший кругосветное плавание. Корвет был спущен на воду в Севастополе в 1841 году, имел длину 39,3 метра, ширину 10,3 метра при осадке 5 метров. В списках русского флота он тогда числился как «Менелай»; на вооружении стояли 20 24-фунтовых гладкоствольных карронад.

В 1843 году предполагалось отправить корвет на Восток, однако император Николай Первый изменил решение – необходим был корабль в Средиземном море, у берегов Сицилии, где в селении Оливуца (Olivuzza) близ Палермо отдыхала императорская фамилия. В 1844 году «Менелай», в том же году и переименованный, навсегда покинул Черное море, а в 1846 году прибыл в Кронштадт.

23 сентября 1850 года корвет ушел в Петропавловск, куда прибыл 29 июня следующего года, став первым крупным кораблем, отряженным специально для службы в северной части Тихого океана[63]. С 1851 года «Оливуца» занималась охраной владений Российско-Американской компании от браконьеров, а в апреле 1854 года соединилась в Гонолулу с эскадрой Путятина.

В сентябре 1851 года на «Оливуце» произошла трагедия – в результате несчастного случая погиб командир, капитан-лейтенант Иван Сущов[64].

«23 сентября я должен был еще провести в нашей маленькой резиденции, так как капитан Сущов пригласил всех на корвет для празднования годовщины отплытия этого судна из Кронштадта. Многочисленное общество собралось к роскошному завтраку. Тосты следовали за тостами под гром пушечных выстрелов. Наконец мы разошлись, чтобы приготовиться к балу, по приглашению губернатора.

Вечером на корвете и на берегу внезапно началась зловещая суета. Сущов вздумал проехаться под парусом по заливу в небольшой шлюпке, как вдруг неожиданным и сильным порывом ветра опрокинуло его маленькую лодку, и на наших глазах она затонула со всеми пассажирами. Тотчас же все лодки были на месте несчастия; два американских китобоя также отправили свои быстроходные вельботы; но, к несчастью, удалось спасти только двух матросов. Капитан Сущов с тремя матросами пошли ко дну, и их невозможно было отыскать, несмотря на поиски всякими способами, длившимися до поздней ночи. Лодку удалось вытащить, но пустую. Все усилия и труды, все старания найти утонувших остались тщетны. Таким образом день радости неожиданно обратился в день печали. Достойнейший человек, прекрасный моряк лежал теперь в холодной, сырой могиле со своими тремя спутниками.

И в следующие дни не прекращались поиски, чтобы, по крайней мере, найти и похоронить трупы, но также безуспешно. Наконец 26 сентября, когда окончательно пришлось отказаться от всякой надежды, вдоль берега потянулась длинная траурная процессия с духовенством во главе и остановилась против места ужасной катастрофы, чтобы хоть отсюда отдать последний долг погибшим», – вспоминал фон Дитмар.

Первоначально на Дальний Восток планировалось направить еще один корвет – «Наварин», однако он дошел только до Великобритании. Бывший египетский «Нессабих Сабах» был взят в плен русским фрегатом «Кастор» и линейным кораблем «Иезекииль» у крепости Модон[65] 21 апреля 1828 года, после чего с 1830 года служил уже на Балтике. Длина корабля составляла 39 метров, ширина – 9,8 метра, осадка – 3 метра. Вооружение было представлено 16 18-фунтовыми гладкоствольными карронадами и 4 12-фунтовыми гладкоствольными пушками. Экипаж – 160 человек.

Кстати, первым командиром «Наварина» был будущий адмирал Павел Нахимов.

Уйдя из Кронштадта 21 августа 1853 года, в один день с фрегатом «Аврора», корвет получил серьезные повреждения во время шторма в Северном море. 14 сентября был сорван планширь[66] от бака[67] до грот-мачты[68], сломан румпель[69], серьезно побит волнами барказ, а один из якорей – сорван с крепления и заброшен на палубу. После нескольких дней ремонта в норвежском Христанзанде корабль все-таки дошел до Портсмута, где простоял, чинясь, еще почти месяц. После выхода в море «Наварин» попал в новый жесточайший шторм, результатом которого стала открывшаяся очередная сильная течь.

Последовал спешный ремонт в Портсмуте, после которого судно попало в Атлантике в «противный» ветер такой силы, что пришлось уйти отстаиваться в голландский Флиссинген[70]. Там в 1854 году невезучий корвет наконец был продан за 36 161 гульден 15 центов «из-за неблагонадежности к дальнему плаванию», а экипаж пешим порядком вернулся в Ригу.

«При подробном осмотре корвета, у которого местами была вскрыта обшивка, я был совершенно поражен его ужасным положением. Гниль оказалась во всех местах; можно сказать, что ни одного шпангоута не было вполне здорового. Все держалось на наружной обшивке, которая прикреплялась вместо цельных медных болтов только головками их снаружи, а с внутренней стороны также коротенькими концами болтов с расклепками. Обман преступный!» – писал в дневнике командированный для осмотра корвета флигель-адъютант императора капитан 2-го ранга Николай Аркас.

Стоит сказать, что союзники не знали о том, где находится каждый конкретный русский фрегат и корвет, что вынуждало их действовать по возможности осторожно – наткнуться на эскадру из четырех боевых судов с совокупным вооружением около 180 орудий было опасно.

Теперь перейдем к другим судам, которые будут упоминаться в этой книге.

«Старожилом» среди судов Российского Императорского флота на Дальнем Востоке был транспорт «Иртыш», покинувший Кронштадт 14 октября 1843 года. Он был куплен в Великобритании в том же 1843 году для Охотской военной флотилии и имел водоизмещение 310 тонн, длину 27,4 метра и ширину 7,1 метра. Экипаж состоял из 63 человек.

В мае следующего года, избитый штормами, «Иртыш» прибыл в Петропавловск, после чего до самой войны перевозил пассажиров и грузы. Именно на «Иртыше», как мы помним, посетил в 1847 году Петропавловск генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев.

В 1848 году в Гельсингфорсе[71] был спущен на воду транспорт Охотской военной флотилии «Байкал», имевший водоизмещение 250 тонн, длину 28,7 метра, ширину 7,5 метра и осадку 5,1 метра при двух гладкоствольных орудиях. Экипаж состоял из 30 человек, а первым командиром корабля стал будущий адмирал, известный исследователь Дальнего Востока Геннадий Невельской.

21 августа 1848 года транспорт ушел из Кронштадта в Петропавловск, куда прибыл 12 мая следующего, 1849 года. Сдав груз, Невельской приступил к съемке берегов Сахалина, открыв пролив, названный впоследствии его именем. Стоит сказать, что на тот момент особых сомнений в том, что Сахалин – полуостров, ни у кого в мире не было. Поэтому капитан-лейтенант Невельской нарушил приказ, требовавший у него вести съемку в другом районе побережья острова.

Впрочем, именно открытие командира «Байкала» в дальнейшем окажет русским морякам такую услугу, на которую союзный англо-французский флот даже и не мог рассчитывать. Но об этом – позже.

В 1849–1854 годах корабль также перевозил грузы и крейсировал у берегов Охотского моря.

Положение осложнялось и тем, что оба вышеназванных транспорта имели не лучшую репутацию у моряков. Как отмечал современник: «…транспорты “Иртыш” и “Байкал” – суда небольшие, старые, давно отслужившие свой срок и несмотря на то, что обошли вокруг света, – самых дурных морских качеств, в особенности “Иртыш”, который не только бросался в глаза уродливым и допотопным видом, но еще был замечателен по скверному ходу. Вообще, смотря на эти два судна, нельзя не подивиться, как решились отравить их в дальнее плавание, каким образом были доверены им жизнь людей и честь флага, значительные и ценные грузы, а также нельзя не отдать должной справедливости офицерам, благополучно плавающим с ними по настоящее время!»

Последним и самым крупным транспортом Российского Императорского флота в дальневосточных водах оказалась трехмачтовая «Двина», спущенная на воду на Охтенской верфи в 1852 году. Водоизмещение судна составляло 655 тонн при длине 39 метров, ширине 10,6 метра и осадке 4,8 метра. Экипаж состоял из 65 человек, на вооружении транспорт имел 10 18-фунтовых гладкоствольных орудий.

20 сентября 1852 года «Двина» ушла из Кронштадта на Камчатку, приняв по дороге в английском Портсмуте еще 400 пудов[72] груза. 27 августа 1853 года она прибыла в порт назначения. По дороге, 5 июня, экипаж транспорта открыл группу из 16 островов, названную «группой Великого князя Константина».

Стоит сказать и о небольшом кораблике, который носил название Палубного бота № 1[73]. Он был спущен на воду на Камчатке в 1853 году для Охотской военной флотилии, предназначался для перевозки пассажиров и грузов между портами Дальнего Востока. Тактико-технические данные судна (за исключением водоизмещения – 45 тонн) автору, увы, не известны.

Добавим, что один из транспортов, направленных из Кронштадта на Дальний Восток, до цели, так же как и уже упоминавшийся корвет «Наварин», не дошел. Речь идет о паруснике «Неман», спущенном на Охтенской верфи в 1853 году и ушедшем из России на следующий день после «Авроры» и «Наварина», 22 августа. Транспорт имел водоизмещение, аналогичное «Двине», но был несколько меньше (длина 33,2 метра, ширина 8,7 метра) при большей осадке (6,1 метра).

Плавание, как и у «Наварина», не задалось практически сразу. Сначала шторма вынудили зайти в датский Эльсинор, выйдя с рейда которого транспорт попал в сильный шторм и 27 сентября разбился в норвежских шхерах. Командир корабля был отдан под суд и разжалован[74] с разрешением вернуться позже во флот мичманом; экипаж на пароходофрегате «Отважный» вернулся в Кронштадт из Копенгагена.

Потеря «Немана» была для Камчатки весьма чувствительна. Транспорт, в частности, перевозил две бомбовые пушки[75] и несколько 36-«фунтовых длинных пушек, со всеми к оным принадлежностями и снарядами». Кроме того, на борту находилось оборудование для трех стационарных маяков, которые предполагалось расположить в окрестностях Петропавловска на мысе Бабушкине, Раковом и Сигнальном (идея устройства была делом рук Завойко). Убытки казны составили 177 410 рублей 27 копеек.

Впрочем, часть груза удалось спасти – этим занялся датский подданный, выговоривший себе в качестве гонорара половину стоимости имущества, поднятого на поверхность. Подъемом занимался водолаз, «который работал каждый день. Койки, паруса, тросы и тому подобные вещи старались достать ранее, так как они могли испортиться зимою. Спасенные вещи были перевезены в Кронштадт, вместе с командою транспорта, на пароходофрегате “Отважный”».

Надо сказать, что, хотя русский офицер того времени чаще всего отличался неприхотливостью, условия его службы во многих случаях были немногим лучше, чем у матроса. Вот что писал позже о плавании на Дальний Восток офицер «Авроры» Николай Фесун:

«Как часто на пути в Петропавловск и потом на обратном походе “Авроры” в Россию, продрогнув и промокнув до костей на какой-нибудь шестичасовой вахте, спустишься, бывало, вниз, и что же? Вместо сухого угла и теплой постели в каюте встречаешь потоки воды, подушки и одеяло хоть выжми, везде сырость, невыносимый скрип и треск, ватер-вельс[76] отходит на два дюйма[77] от борта, кницы[78] лопаются десятками, бимсы садятся, каютные переборки выдавливаются ими из своих мест, в кают-компанию, чрез разошедшиеся пазы батарейной палубы, вода протекает свободно и тут, конечно, бывает уже не до отдыха. И по неволе вспомнишь те крепкие, дубовые, английские и французские фрегаты, которым нипочем все штормы и непогоды и которые, как например английский фрегат President, после 20-летней службы еще так хороши и благонадежны, что спокойно ходят вокруг света, без малейшей надобности в починках и исправлении!»

Напоследок стоит сказать о судне, которое, хотя и несло русский коммерческий флаг, вполне могло также принять участие в боях против союзников. Речь идет о вооруженной яхте Санкт-Петербургского императорского яхт-клуба «Рогнеда», принадлежавшей командору клуба князю Александру Лобанову-Ростовскому. Князь, служивший в Российском Императорском флоте в чине капитан-лейтенанта (а первоначально – в лейб-гусарах), вышел в море из Кронштадта 22 августа 1853 года. Командовал яхтой 28-летний лейтенант Александр Федоров.

2 февраля 1854 года изрядно потрепанная штормами яхта прибыла в Рио-де-Жанейро, откуда собиралась уйти 10 марта. Впрочем, выйти в море «Рогнеда» не смогла – адмирал, командовавший стоявшей на рейде британской эскадрой, «выказал намерение завладеть шхуной», рассказывают документы русского Морского ведомства.

Дальше – больше:

«Личные объяснения князя Лобанова с адмиралом обнаружили, что хотя война не была еще объявлена, но в случае выхода “Рогнеды” из порта она будет взята Англичанами и отправлена в английские колонии».

Здесь надо отметить, что экипаж яхты Санкт-Петербургского императорского яхт-клуба состоял из военных моряков (это дозволялось российским законодательством), а владелец, так же как и командир, был офицером Российского Императорского флота. Поэтому подозрения англичан о «двойном назначении» судна были вполне логичны и строились далеко не на пустом месте. Кроме того, было понятно, что вступать в бой с целой эскадрой более чем бессмысленно.

Экипаж «Рогнеды» сошел на берег и через нейтральные европейские страны проследовал на Родину. Сам же Лобанов-Ростовский и лейтенант Федоров отправились домой на пассажирском судне, предварительно продав яхту при помощи русского посланника в Рио-де-Жанейро барона Александра Медема. Добавим, что поход на яхте был им зачтен «как служба во флоте на дальних вояжах».

### Известия и действия

29 ноября 1853 года Муравьев отправил письмо главе Морского ведомства генерал-адмиралу Великому князю Константину Николаевичу (сыну императора Николая Первого). Поскольку было ясно, что война не за горами, генерал-губернатор просил направить войска для усиления обороны Дальнего Востока, включая Камчатку. Примечательно, что уже в тот момент глава российской администрации на Востоке империи понимал, что вокруг Петропавловска может создаться более чем угрожающее положение. В этой связи было предложено направить в столицу полуострова около 500 солдат.

Стратегический план борьбы с возможным нападением англичан и французов, по мнению генерал-губернатора, должен был выглядеть следующим образом:

«В то же лето[79] спустить по Амуру два баталиона и несколько сотен конных казаков с надлежащею артиллериею, выгнать неприятеля с берегов Амурских и Татарского залива, а затем посредством пароходного[80] же сообщения перевезти достаточные силы по Охотскому морю к Большерецку, не выходя в Восточный океан, и выгнать неприятеля из Петропавловского порта».

Как мы видим, Муравьев был уверен в том, что Петропавловск придется оставить, а затем – отбить у противника.

Столица Камчатки стала готовиться к войне в марте 1854 года, когда одна из почт привезла сообщение о разрыве с Турцией; стало ясно, что за Османскую империю вступятся ее тогдашние союзники – Великобритания и Франция. Началось строительство новых укреплений и подновление старых.

В Петропавловске о том, что мир стоит на пороге войны, и о возможном нападении на город узнали не из Санкт-Петербурга, а из Гонолулу – из письма короля Гавайев Камеамеа Третьего, хорошо относившегося к русским и даже подумывавшего о том, чтобы перейти под протекторат Российской империи.

Каким же был этот человек?

В 1854 году королю был 41 год, правил он с 1825 года. Детей у него не было – обе дочери умерли в младенчестве, поэтому наследовал ему племянник, будущий Камеамеа Четвертый.

Сохранились воспоминания судового священника фрегата «Диана, протоиерея Василия Махова, представлявшегося Камеамеа Третьему в числе других офицеров корабля:

Король Гавайев Камеамеа Третий в прусской военной форме, около 1830 года. Гавайский государственный архив

«5-го мая гг. офицеры и я при них представлялись Гавайскому королю. Церемония началась с шествия по длинной перспективе, ведущей ко дворцу его величества; расставленное по сторонам войско отдавало честь, по местным обычаям, поклонами и кувырканьем; музыканты довольно неприятно для слуха играли что-то уши раздирающее… Мы взошли на крыльцо при встрече старшин – овайгиских, далее в приемную, довольно большую палату; король, окруженный своими сановниками, привстал с своего тронного места и на поклоны наши отвечал поклоном; росту он среднего, лет довольно пожилых, взор приветливый; на нем был казакин[81], оплечье которого убрано кистями и шнурами; в руках держал жезл; мы один за другим с поклонами представлялись его величеству поочередно; переводчик, должность которого исправляет официант его величества, приняв сведение от нашего командира о звании представляющегося, докладывал своему королю; в конце всех подошел и я, – звание мое и костюм мой более всего заинтересовали короля в вопросах обо мне; далее не знаю о чем была речь короля с нашим капитаном и представление наше окончилось затем весьма благосклонно со стороны повелителя Сандвичевых островов».

Так или иначе, но Камеамеа Третий сообщил генеральному консулу США Греггу[82], исполнявшему одновременно и должность генерального консула Российской империи в Гонолулу, информацию о готовящемся нападении на Петропавловск. Грегг, в свою очередь, отправил соответствующую депешу с шедшим на Камчатку китобойным судном.

Письмо, в частности, гласило: «располагаю достоверными сведениями о возможном нападении летом на Петропавловск англичан и французов».

Министр иностранных делГавайского королевстваРоберт Уиллие

Не исключено, что письмо было написано гавайским министром иностранных дел Робертом Крейтоном Уиллие (Robert Crichton Wyllie), но также с санкции либо даже по приказу короля. Уиллие, родившийся в 1798 году, был родом из Шотландии и, как многие шотландцы того времени, недолюбливал англичан. Он объехал полмира, занимался коммерцией, а в Гавайском королевстве осел, первоначально исполняя обязанности британского консула. Такие вот превратности судьбы.

В 1845–1865 годах Уиллие был главой внешнеполитического ведомства королевства, успев послужить трем королям: Камеамеа Третьему, Камеамеа Четвертому и Камеамеа Пятому. О его заслугах можно судить по тому, что министр был похоронен в комплексе королевского мавзолея. Помимо государственной службы он активно занимался сельским хозяйством и строительным бизнесом.

Стоит сказать, что гавайский министр неплохо знаком тем, кто читал повесть писателя-мариниста Константина Станюковича «Вокруг света на “Коршуне”». Станюкович был с ним знаком лично, будучи представлен королю Камеамеа Четвертому в числе офицеров[83] корвета «Калевала». Заметим, впрочем, что писатель изменил фамилию министра и «повысил его в должности», именуя главой правительства Гавайского королевства:

Вид на гавань Гонолулу, около 1854 года

«При входе русских встретил какой-то господин во фраке и белом галстуке, провел их в большую комнату рядом с большой передней и, попросив подождать минутку, скрылся. Это был первый министр его величества короля гавайского, мистер Вейль, пожилой, довольно красивый шотландец, с седыми курчавыми волосами, карьера которого, как потом рассказывал капитан со слов самого мистера Вейля, была довольно разнообразная и богатая приключениями. Мистер Вейль окончил курс в Оксфорде, долго не мог приискать себе хорошего места на родине и отправился завоевывать счастье за океан. Он был и в Индии, занимался торговлей в Китае, но неудачно; потом поехал в Гавану служить на одной сигарной фабрике, оттуда перебрался в Калифорнию, был репортером и затем редактором газеты и – авантюрист в душе, жаждущий перемен, – приехал на Сандвичевы острова, в Гонолулу, понравился королю и скоро сделался первым министром с жалованьем в пять тысяч долларов и, как говорили, был очень хороший первый министр и честный человек».

Благодаря Станюковичу сохранилось и описание королевского дворца по состоянию на самое начало 1860-х годов. Вполне возможно, таким он был и в 1854 году:

«Двое часовых у ворот решетки – небольшого роста солдаты армии его величества, состоящей из трехсот человек, в светло-синих мундирах, с оголенными ногами, так как штаны доходили только до колен, и в штиблетах, похожие скорее на обезьян, взяли ружья на караул, когда все двинулись во двор. Там тоже ждала офицеров торжественная встреча в виде десятка-двух таких же солдатиков, стоявших шпалерами по бокам широкой, посыпанной песком дорожки, которая вела к подъезду дворца. Забил барабан, и солдатики, совсем не имевшие никакой военной выправки, вскинули ружья, пожирая офицеров своими большими, несколько выкаченными глазами…

Пришлось только пройти прихожую, и затем русские офицеры вошли в большую просторную и светлую комнату, одну из таких, какую можно увидать в любом богатом доме и которую мистер Вейль слишком торжественно назвал тронной залой. Посредине этой залы, на некотором возвышении, впрочем, стояли троны: большие кресла, обитые красной кожей, и у них стояли король и королева Сандвичевых островов…

Аудиенция кончилась. Общий поклон их величеств – и все офицеры, задыхавшиеся от жары в суконных застегнутых мундирах, кажется, не меньше любезных хозяев обрадовались окончанию представления и в сопровождении все того же мистера Вейля довольно поспешно вышли из тронной залы в приемную, где были расставлены прохладительные напитки: сельтерская вода, лимонад, аршад[84] и обыкновенный американский напиток “cherry coblar” – херес с водой и с толченым льдом. Нечего и говорить, как рады были все этому угощению и с каким усердием утоляли жажду. Опять жидко задребезжал барабан при появлении на крыльце наших офицеров, опять десятка два солдат гавайской армии взяли ружья “на караул”. Проходя по двору, Ашанин[85] обернулся и увидал на балконе их величества уже в домашних костюмах: король был во всем белом, а королева в капоте из какой-то легкой ткани. Оба они провожали любопытными глазами гостей далекого Севера и оба приветливо улыбались и кивнули головами Ашанину, который в свою очередь, сняв шляпу, поклонился».

Форт в Гонолулу, около 1853 года

Но вернемся в 1854 год (кстати, 16 мая Камеамеа Третий объявил о нейтралитете Гавайского королевства в Восточной войне).

В конце мая 1854 года пришло послание от Грегга, после чего Камчатский губернатор Василий Завойко обратился с воззванием к жителям Петропавловска:

«Получено известие, что Англия и Франция соединились с врагами христиан, с притеснителями наших единоверцев; флоты их уже сражаются с нашими. Война может возгореться и в этих местах, ибо русские порты Восточного океана объявлены в осадном положении.

Петропавловский порт должен быть всегда готов встретить неприятеля, жители не будут оставаться праздными зрителями боя и будут готовы, с бодростью, не щадя жизни, противостоять неприятелю и наносить ему возможный вред и что обыватели окрестных селений, в случае надобности, присоединятся к городским жителям. При приближении неприятеля к порту быть готовыми отразить его и немедленно удалить из города женщин и детей в безопасное место. Каждый должен позаботиться заблаговременно о своем семействе.

Я пребываю в твердой решимости, как бы ни многочисленен был враг, сделать для защиты порта и чести русского оружия все, что в силах человеческих возможно, и драться до последней капли крови; убежден, что флаг Петропавловского порта во всяком случае будет свидетелем подвигов чести и русской доблести!»

Силы русских на тот момент были более чем невелики. Списочный состав гарнизона насчитывал 231 человека, из которых половина приходилась на экипажи судов Камчатской флотилии, которая занималась перевозкой грузов и борьбой с браконьерами. Артиллерия была представлена пятью шестифунтовыми гладкоствольными старыми медными орудиями и трехфунтовым гладкоствольным орудием на конной тяге. На каждый ствол имелось лишь по 15 зарядов.

Численность населения города не превышала 1600 человек. Из их числа был сформирован отряд стрелков под командованием коллежского асессора Аполлона Лохвицкого, будущего Якутского и Енисейского губернатора. Горожане строили позиции для семи батарей, орудия на которые еще только предстояло получить из Восточной Сибири или снять с кораблей, буде таковые зайдут в порт.

Оставалось также ждать помощи от генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Муравьева и надеяться на то, что союзники не перехватят идущие из России фрегаты и корветы.

Так получилось, что на момент прихода эскадры союзников к Петропавловску в гавани стояли всего два крупных корабля – «Аврора» и «Двина».

Аполлон Лохвицкий

Построенная в 1852 году «Двина», находившаяся на Дальнем Востоке с августа 1853 года, 13 мая 1854 года была отправлена в порт Аян за подкреплениями, а 24 июля 1854 года успела доставить 350 солдат[86] сибирских линейных батальонов, нескольких офицеров, а также две двухпудовые гладкоствольные мортиры и 14 36-фунтовых гладкоствольных орудий. Бóльшая часть солдат линейных батальонов представляла собой рекрутов, не прошедших даже «азов» военного обучения – лейтенант Константин Пилкин с фрегата «Аврора» позже напишет матери, что солдаты подкрепления были «более похожи на мужиков, чем на солдат».

На «Двине» пришел и вновь назначенный помощник военного губернатора и капитан над Петропавловским портом капитан 1-го ранга Александр Павлович Арбузов, который позже, как мы бы сейчас сказали, «не сработался» со своим прямым начальником, а также военный инженер-поручик Константин Мровинский.

Стоит сказать, что, согласно воспоминаниям Арбузова (достаточно часто путавшегося в цифрах и датах), численность сводного отряда 12-го, 13-го и 14-го Сибирского линейного батальона составляла 500 человек. Это были войска прапорщика[87] Николая Александровича фон Глена, «назначенного с частью солдат в Ситху», то есть в Русскую Америку.

Переход «Двины» из Охотска в Петропавловск продолжался 35 дней, причем из-за нехватки продовольствия в последние дни пришлось питаться крошками, оставшимися от перевозки сухарей, а пить – дождевую воду, собранную тентами и расстеленными на палубе запасными парусами. И это не говоря уже о том, что 655-тонный транспорт не был рассчитан на перевозку такого количества людей и грузов.

Вот что писал о плавании Арбузов:

«Труден был переход по болоту до порта де-Кастри; но плавание наше по морю и океану грозило сделаться для нас гибельным. Огромное число людей на небольшом транспорте пользовалось весьма тесным помещением. В течение 35-дневного плавания нашего продовольствие наших людей было весьма скудное, а под конец дошло до того, что питались сметками[88] сухарей и самым незначительным количеством дождевой воды, собираемой с тентов, парусины, растянутой по верхней палубе. Во все время плавания люди обучались артиллерийскому делу и изготовлялись к встрече с неприятелем. Но Провидение, видимо, покровительствовало нам, так что, несмотря на все дорожные лишения, мы привезли в Петропавловск только трех слабых».

### Союзники в Кальяо

В середине весны 1854 года в перуанском порту Кальяо (или Каллао, как его тогда часто называли) стояли несколько кораблей, представлявших силы союзников. Среди них были два фрегата, оба под контр-адмиральскими флагами – британский President и французский La Forte.

Надо сказать, что стоявшие на якорях корабли были не единственной силой, которой англо-французы располагали в этом районе, – британский пароходофрегат Virago был послан к Панамскому перешейку за депешами из Лондона – война с Российской империей могла начаться в любой момент. Еще два корабля – британский корвет Amphitrite и французский фрегат l’Euridice – стояли в чилийском порту Вальпараисо, где находилась база Тихоокеанской станции Британского королевского флота.

Кальяо, карта 1859 года. РГА ВМФ

На середину XIX века Кальяо был одним из крупнейших портов на Восточном побережье Южной Америки. Вот как описывал его в 1854 году современник, юнкер с фрегата «Аврора» граф Николай О’Рурк:

«Разваливающаяся пристань и точно погоревший город имеют до того странный вид, что только диву даешься и хочется быть подальше от Callao…

Непосредственно за пристанью расположены песчаная площадь, ограниченная справа молом и недостроенным вокзалом, а слева рядом домов. Посреди площади свалено – не в магазины, а прямо кучами под открытым небом – зерно, предназначенное к вывозу. По-видимому, жители твердо уверены, что дождя никогда не будет…

Чтобы получить надлежащее понятие о Callao, его надо… посещать вечером. В домах двери открыты настежь, так что можно увидеть все убранство внутреннее, людей, сидящих в плетеных из соломы креслах и курящих сигары, и женщин, полуодетых, с распущенными волосами, кормящих детей грудью. Иные поют или занимаются музыкой… Вы можете войти в любой дом, и никто из семьи не переменит даже своего положения…

Самая интересная достопримечательность Callao – это арсенал – настоящая куча мусора, в которой попадаются очень интересные вещи. Здание арсенала не имеет стен, а представляет собой навес из легкой крыши, покоящийся на деревянных столбах. Там и сям валяются как на редкость старинные пушки, ржавое железо, 400-летняя модель корабля, тут же стоят лошади, и в довершение всего: около лошадей приютились несколько индейских семейств».

Численность населения города оценивалась в 2000 человек.

Но вернемся на корабли союзников.

Поскольку эскадры было две, два было и адмирала. Старшим флагманом (в соответствии с датой производства) был британец, контр-адмирал Дэвид Пауэлл Прайс. Впрочем, злые языки тех времен утверждали, что у любого командующего соединением кораблей англичанина всегда в надежном месте припрятан патент на следующий чин – вдруг у союзного адмирала он будет таким же, либо он будет старше по дате производства. На тот случай, чтобы именно Британия правила морями, а никак не союзники.

К началу войны Прайсу было уже за 60 – он родился в 1790 году в Уэльсе. Это был боевой офицер, неоднократно раненный в сражениях. Он командовал бомбардирским кораблем, линейным кораблем, был суперинтендантом[89] судостроительной верфи в Ширнессе. Некоторое время Прайс числился в резерве[90], занимая пост мирового судьи в графстве Брекнокшир в Уэльсе. В 1850 году, спустя 49 лет после поступления на службу, он был произведен в контр-адмиралы.

Здесь стоит сказать, что для британского флота и армии того времени столь позднее производство в адмиральский и генеральский чин не было чем-то из рук вон выходящим. Дело в том, что офицерские патенты главным образом продавались правительством, причем впервые такая практика началась с 1683 года.

«В Англии до 1871 года производство офицеров как в первый, так и в последующие чины обусловливалось взносом известной суммы денег; за первый чин платили от 450 до 1200 фунтов стерлингов; всего, чтобы достичь чина подполковника, надо было разновременно уплатить, смотря по роду оружия, от 4½ до 8 тысяч фунтов стерлингов. При производстве в полковники все взносы возвращались; оставлявшие службу ранее теряли их. При этой системе быть офицерами могли только очень богатые люди, и раз поступившие невольно удерживались на службе. Отмена продажи чинов встретила сильную оппозицию в палате лордов и состоялась по особому повелению королевы», – отмечалось в дореволюционном словаре Брокгауза и Ефрона.

17 августа 1853 года заслуженного моряка назначили главнокомандующим британскими военно-морскими силами на Тихоокеанской станции (основной базой станции считался, напомним, чилийский порт Вальпараисо).

С русскими Прайсу также приходилось встречаться в боях – в августе 1808 года юный моряк участвовал в захвате русского 74-пушечного линейного корабля «Всеволод» у Балтийского порта (современный Палдиски в Эстонии). Шедший концевым кораблем в эскадре адмирала Петра Ханыкова[91], «Всеволод» был поврежден и взят на абордаж, причем бóльшая часть экипажа погибла.

Французский коллега Прайса, контр-адмирал Огюст Фебврье-Депуант[92], родился в 1796 году на острове Мартиника, французском владении в Вест-Индии. С 1852 года он командовал французской эскадрой в Океании и у западных берегов Америки, а 1853 году объявил о присоединении к Французской империи Новой Каледонии.

Но перейдем от начальников к подчиненным.

Рацион английского матроса на середину XIX века был весьма неплох. Это было связано с тем, что была отработана система дальних плаваний и связанная с этим система снабжения – продовольствие брали в большом количестве портов. Кроме того, на Королевский флот работали многочисленные подрядчики по всему миру, доставлявшие все необходимое.

Ежедневно матросу вместо хлеба выдавали изрядное количество галет, которые заменили изначальные сухари. У галет, которые пеклись из пресного теста без соли, было важное преимущество – их можно было уложить более компактно, и они меньше крошились.

К печенью полагалась солонина, которая использовалась в похлебках, а также подавалась в размоченном и «натуральном» виде. Солонину хранили в бочках, причем продукт от различных подрядчиков достаточно сильно различался между собой. Отметим, что солонина различного качества была характерна практически для всех флотов, включая русский.

Несколько разнообразило стол небольшое количество сушеной рыбы, также сыр твердых сортов[93], который входил во флотский рацион еще с XVI века. Овощи были представлены горохом. При посещении портов и возможности сделать запас горох дополнялся солидной порцией зелени.

Стоит добавить, что очень часто матросы питались всухомятку – в шторм разводить огонь в камбузах на деревянных кораблях было опасно, а с наступлением темноты огонь в печах гасился во избежание пожаров.

Средством поддержания боевого духа и противоцинготным препаратом служил ром, вернее – грог. Его приготовляли из двух частей алкоголя, одной части воды, а затем добавляли лимонный сок.

Но наиболее мощным витаминным препаратом считалась так называемая спрюсовая эссенция из игл спрюса (спруса) – канадской (черной) ели. Из этой эссенции варили и нечто вроде пива.

### Исчезновение «Авроры»

Фрегат «Аврора» прибыл в Петропавловск 19 июня. Переход из Кронштадта занял около года и проходил для 20-летнего корабля сложно. Шторм в Северном море заставил фрегат почти на два месяца встать в док английского Портсмута. Во время стоянки в перуанском Кальяо корабль лишь на 11 дней разминулся с британским военным пароходом «Вираго», доставившим командующим союзными эскадрами депеши о начале войны с Россией.

На давайте проследим путь фрегата от Кронштадта до Петропавловска более подробно.

12 августа 1853 года командир фрегата капитан-лейтенант Изылметьев доложил начальнику штаба Кронштадтского порта о том, что корабль «к выходу на рейд обстоит в готовности», а 14 августа вытянулся на рейд.

По первоначальному плану «Аврора» должна была покинуть Кронштадт 16 августа, но пришлось ждать высочайшего смотра. Только 19-го числа вдоль борта (экипаж, как и полагается, был поставлен «во фронт») прошла колесная паровая императорская яхта «Александрия», с которой император Николай Первый и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич приветствовали экипаж громким криком «Здорóво!». А 21 августа генерал-адмирал в сопровождении большой свиты прибыл лично проводить моряков. По окончании его визита можно было выбирать якоря, что и произошло в тот же день.

На борту «Авроры» были 317 человек, включая 21 офицера, юнкера[94] и гардемарина[95], а также двух натуралистов и чертежника.

Список офицеров фрегата «Аврора» и приравненныхк ним лиц на 21 августа 1853 года

1 Командир.

2 Старший офицер (старший помощник командира).

3 Старший штурманский офицер.

4 Чиновник Морского ведомства, следивший за состоянием артиллерийского и стрелкового вооружения.

О командире корабля, естественно, стоит сказать особо. Иван Николаевич Изылметьев[96] родился в Кронштадте 5[97] января 1813 года. Отцом его был офицер Корпуса морской артиллерии, дослужившийся до генерал-майора. Иван был произведен в мичманы в 1831 году, после чего служил на Балтике. С 1837 года – лейтенант, вахтенный начальник на линейных кораблях и командир небольших вспомогательных судов. В 34 года был произведен в капитан-лейтенанты, командовал транспортом и корветом. В дальних вояжах не участвовал, и его назначение на столь ответственный пост можно объяснить только отличной службой и благоволением начальства. Соплавателями командир характеризовался как «почтенный, но грубоватый человек», «весьма корректный в службе».

Но вернемся на борт «Авроры».

27 августа фрегат встал на мель у шведского города Треллеборг, с которой был стянут датскими пароходами только 29-го, а на следующий день пришел в Копенгаген, где простоял до 4 сентября.

Корабль вышел в плавание, направляясь в Великобританию, однако вскоре пришлось отстаиваться в норвежских шхерах, в порту Кристиансанн. Начался сильнейший шторм, который к 14 сентября достиг силы урагана. Как записал в своем дневнике юнкер О’Рурк, «ванты отвисли тряпками, в разных местах рвались концы. Шлюпки разбивались вдребезги. Все кричали, и каждый делал то, что признавал нужным, ибо команду нельзя было и на 3 шага расслышать.

Эта ужасающая картина была вместе с тем интересной, когда освещалась луной. Но когда месяц скрывался в облаках – картина эта становилась прямо ужасной».

Капитан-лейтенант Изылметьев был более краток: «В тот день шторм свирепствовал с такою силою, что, по словам состарившихся на морях командиров купеческих кораблей, также укрывшихся на Нейдингенском рейде, – его можно было сравнить с ураганом».

«Аврора» ушла в море только 28 сентября, а 3 октября бросила якорь на Спитхедском рейде у Портсмута. Стоянку было решено использовать для докового ремонта, тем более что, как выяснилось, при посадке на мель был сорван весь фальшкиль, а часть киля – повреждена. Требовалось также полностью переконопатить всю подводную часть. Экипаж переселили на блокшив[98], а фрегат ввели в сухой док.

За время стоянки в Портсмуте нескольким матросам удалось сбежать, о чем также есть упоминание в дневнике юнкера О’Рурка:

«За все это время у нас сбежали шесть матросов. Пятерых привез обратно посланный за ними штурманский офицер Шенурин, ибо мы были извещены, что беглецы находятся в городе Guildeford[99]. Закованные в цепи, в сопровождении полицейского, они были водворены на блокшиве. По их словам, какой-то поляк напоил их пьяными и уговорил бежать. “Когда мы проспались, – рассказывали они потом, – оказалось, что нас везут в экипаже. Долго ехали. Наконец, когда поляк убедился, что денег у нас нет, он открыл дверцы экипажа и вытолкал нас на дорогу. А мы еще были вполпьяна. Он все-таки назвал нам ближайший город. В этом городе, куда мы вскоре пришли, нас, как русских, приняли очень скверно. К тому же мы отощали. А потому, по общему согласию, решили отдаться в руки полиции”. Последнее показание отвечает действительности и подтверждено полицией. Двое из арестованных через пару дней были освобождены, остальные ввиду запирательства содержались под строгим арестом. С выходом в отрытый океан они были наказаны 20 ударами розог».

25 ноября 1853 года «Аврора» покинула Портсмут. Корабль был готов к дальнему переходу, а судовой медик находился во всеоружии. Интересно ознакомиться с фрагментами рапорта медицинскому инспектору Петропавловского порта младшего врача 24-го флотского экипажа и судового врача фрегата «Аврора», доктора медицины Виталиса Вильчковского:

«Благодаря стараниям г. капитана, команда снабжена была достаточным количеством белья (не менее 12 штук у каждого), шерстяными чулками, одеялами и рубахами, теплыми бушлатиками, шапками для предохранения от дождя (зюйдвестками), летнею одеждой и обувью, нагрудниками, набрюшниками и т. п. Обращаемо было всевозможное внимание на чистоту тела, белья и коек команды, а также палуб при хорошей погоде, ставились для чистоты воздуха виндзейли[100] в палубе. Кроме того, производились окуривания ее хлором, уксусом и жженым кофеем, часто перебирались тюфяки и подушки команды, набитые превосходным и чистым конским волосом. Пища отпускалась в достаточном количестве и превосходных качеств, а при ежедневных осмотрах как отпускаемой в артели сырой провизии, так и приготовленной из нее пищи я не только мог убедиться в вышесказанном, но еще узнал, что пища эта команде очень нравится. К чести г. капитана и г. офицеров нужно добавить, что всеми зависящими от них средствами старались они поддерживать бодрое и веселое расположение духа команды.

На рейдах производилась свежая провизия возможно хороших качеств – при уходе из портов брали с собою кроме живности возможно большое (по состоянию термометра) количество свежего мяса, которого части для дальнейшего сохранения от порчи мы солили, кроме сего в изобилии запасались огородною зеленью. В бурное и сырое время команде, кроме обыкновенной чарки рома, производилась дача крепкого пуншу (состоящего из рому пополам с водою кипяченою, сахару и настоя ароматических кореньев) раз или 2 раза в сутки. В дождь или туман команде, свободной от работы, позволялось уходить в палубу[101], и имели строжайший надзор за тем, чтобы люди не ложились отдыхать на сырой палубе, ночью же – чтобы не вставали без обуви; остающиеся же наверху снабжены были непромокаемыми пальто и брюками (Waterproof). В дурную погоду команда ходила испражняться в устроенные в батарейной палубе ватерклозеты».

К сожалению, принимавшиеся меры не всегда помогали. Вильчковский в рапорте отмечает «сильные ревматические боли суставов», болезни десен, а также общую усталость. Лазарет часто не мог вместить всех больных, под размещение которых была отдана батарейная палуба, куда и перенесли лазарет.

С 15 по 31 января 1854 года фрегат простоял в Рио-де-Жанейро – команде нужно было отдохнуть после длительного перехода. Примечательно, что цинготных больных оказалось всего двое – причем в легкой форме. Излечение произошло быстро за счет «обильного употребления лимонов». Гораздо больше бед приносила плохая вода – около 20 человек заболели катаральным спазмом кишок, не помогало даже употребление воды с красным вином. А в городе тем временем началась эпидемия «желтой горячки»[102].

На переходе из Бразилии на западный берег Южной Америки на борту появились случаи дизентерии (у 18 человек) и ревматизма. Нужно было снова давать отдых экипажу, но Изылметьев справедливо опасался англо-французских кораблей, которые могли заблокировать одинокий русский фрегат либо даже сразу захватить его в том случае, если война уже объявлена, – никакой информации на сей счет на «Авроре» не было.

Командир принимает решение не заходить в чилийский Вальпараисо (он был базой кораблей Тихоокеанской станции британского Королевского флота и, следовательно, потенциально наиболее угрожаемым) и направляется в перуанский Кальяо, где корабль бросает якорь 3 апреля. На рейде, впрочем, уже стояла эскадра из трех французских и двух английских кораблей под флагом адмирала Прайса. Кроме того, корабли союзников в порту Кальяо дополнял перуанский фрегат Amazon, а также два корвета нейтральных стран.

А в городе свирепствует желтая лихорадка, завезенная из Панамы. Именно эпидемией британский командующий будет объяснять то, что его корабли снимутся с якорей и встанут на якоря между «Авророй» и морем, то есть подальше от «зараженного» берега. В ответ Изылметьев рассказывает свою «легенду» – фрегату требуется длительный срок стоянки для излечения цинготных больных и ремонта.

Делу помогло и различие во мнениях между французским и британским адмиралом относительно того, что делать с русским кораблем. Англичанин требовал всеми силами, в том числе и силой оружия, задержать фрегат, в то время как осторожный француз напоминал о том, что официальной информации о начале военных действий еще нет, а корабль под Андреевским флагом стоит в нейтральном порту.

Британский матрос, 1855 год

Между тем местные финансисты и коммерсанты прямо говорили командиру «Авроры» о том, что война начнется в любой момент, а соответствующая депеша прибудет с первой же почтой.

На русском фрегате начали тайно готовиться к отходу, одновременно производя возможный ремонт и выхаживая больных. Уже к 14 апреля все было готово; погрузка необходимых припасов, включая тысячу лимонов, двух живых быков и «большого количества огородной зелени», была окончена. Сборы были настолько незаметными, что выход в море оказался полной неожиданностью даже для части юнкеров и гардемаринов, которым сообщили об этом накануне.

Рано утром 14 апреля, перед самым рассветом, в густом тумане был поднят якорь. Затем спустили гребные суда, весла которых были обмотаны тряпками и старыми парусами; это должно было гасить звуки ударов лопастей об воду. Гребным судам предстояло буксировать фрегат в открытое море, где были поставлены паруса – также без лишних звуков.

«26 апреля[103] 1854 года, два фрегата, один французский La Fort, а другой английский President, оба под контр-адмиральскими флагами, стояли на якоре у фортов, защищающих вход в Каллао. В 10 часов утра посторонний зритель увидел бы на обоих судах множество лиц, занятых наблюдением чего-то. У каждого порта[104] на шкафутах[105] составилась группа матросов, а также виднелись зрительные трубы офицеров, собравшихся на юте[106]. Все они следили за движениями судна, находившегося в отдалении от них, возле острова Сан-Лоренца, который ограничивает к юго-западу порт Каллао. Утренний туман, похожий на дождь (принадлежность климата Перу), начинал превращаться в пары и разносился от первого дуновения морского ветра, – подобно лоскутьям разорванной ткани. Неподвижный флаг на корабле, за которым наблюдали, начал раздуваться и на белом его фоне показался русский крест; мгновение – и матросы были уже на вантах, разошлись по реям и отдали паруса. По скорой постановке парусов видно было, что ничто не задерживает отправление судна. В несколько минут якорь был поднят и убран, корабль поворотил и, слегка наклоняясь под надувающимися парусами, быстро удалился от берега. Немного спустя, обводы кормы, линии, обозначающие батареи, и, наконец, стройные стрелы мачт скрылись под горизонтом», – вспоминал позже один из французских офицеров.

Союзники остались, как говорится, с носом. Прайс, послушавшийся своего французского коллегу, был в бешенстве, но искать одинокий фрегат в безбрежном Тихом океане было бессмысленно.

Французский капитан, парадная форма

Уже 7 мая в Кальяо пришел английский пароходофрегат Virago с депешей командующим союзнических эскадр: Англия и Франция объявили войну Российской империи. Необходимо было безотлагательно начинать перехват и уничтожение русских кораблей в Тихом океане.

16 мая фрегат пересек Северный тропик (тропик Рака), после чего резко переменилась погода. Как отмечал Вильчковский, беспрестанно шли дожди и стоял туман, «воды в палубах было в буквальном смысле по косточки; негде людям было спрятаться от сырости – а осушить совершенно палубы было желать невозможно».

За тяжелейший 66-дневный и девятитысячемильный переход через Тихий океан в Петропавловск «Аврора» потеряла восемь человек умершими от цинги («скорбута», как тогда говорили)[107]. 43 человека находились в состоянии, близком к критическому, а симптомы тяжелейшего авитаминоза и желтой лихорадки ощущала почти половина экипажа.

Случались и индивидуальные заболевания – так, у гардемарина Гавриила Токарева «от сильного полнокровия случались обмороки и в особенности во время перехода в тропиках, что доктор принужден был открыть кровь».

В этой связи Изылметьев решил направить корабль не на соединение с Путятиным, а в Петропавловск.

Мичман с «Авроры» Николай Фесун вспоминал:

«…Фрегат часто черпал бортами, вода попадала в батарейную палубу, пазами проходила в жилую, так что команде не оставалось места, где бы укрыться от сырости; в палубах порта[108] по свежести ветра были постоянно закрыты, и духота становилась невыносимою. В продолжение нескольких недель не проходило дня без дождя, и, хотя команда в заграничном плавании и успела обзавестись бельем, но продолжительный переход и постоянные сырые погоды истощили весь запас его; просушить было негде. Уставший от работы наверху матрос, спускаясь в палубу, попадал в душную атмосферу, да и в ней не находил себе угла, где мог бы, переменив белье, отдохнуть в теплой и сухой койке. Температура понижалась быстро и ночью большею частию бывала не свыше +4°; после несколько-месячного пребывания в тропиках, где жар переходил за 30°, быстрый поход на север и резкая перемена климата делалась очень вредною и, наконец, все это взятое вместе произвело последствия самые тяжелые. Явилась болезнь, давно подготовляемая стечением обстоятельств; люди заболевали десятками, а тут, как назло, доктор, уже более месяца страдавший ревматизмами, до того был доведен ими, что не мог пошевелиться в постеле, вследствие чего положение экипажа сделалось; если можно, еще худшим! Ветер не изменялся ни в силе, ни в направлении, погода не выяснивалась; провизия, взятая в Каллао в изобилии, начала истощаться продолжительным пребыванием в море; запас воды оставался самый ограниченный; а так как по мере увеличивания числа заболевавших людей уменьшилось число выходивших на вахту, то и очевидно, что для оставшихся здоровых служба сначала удвоилась, а потом, возрастая в пропорции увеличивания больных, наконец дошла до того, что немедленный приход в порт становился уж более нежели необходимостью!»

Ему вторил и судовой медик:

«Несмотря на всевозможные старания г. капитана и рачительный надзор за гигиеною экипажа, состояние здоровья его стало заметно хуже, сильные ревматические боли суставов поражения десен, страдания катарально-ревматические органов грудных и вообще усталость явно указывали про проявляющийся скорбут[109] от простудных заболеваний. Не были свободны и гг. офицеры, у командира появилась сильная Peritonitis[110], г. прапорщик Шенурин страдал Pleorodynia Rhevmatica[111]. Тот и препаратор[112] Шиль, 1 юнкер и 3 гардемарина были больны ревматизмом сочленений, я сам с самого порта Каллао, имея пораженными ревматизмом все суставы рук и ног, не был в состоянии (в продолжении ½ месяца) пошевелиться на койке. При этом и число больных начало увеличиваться. Скоро лазарет не был в состоянии вмещать оных, отдана была для помещения больных батарейная палуба, где и был устроен лазарет. Но скоро нужно было для помещения оных отвести жилую палубу. При уменьшении числа рабочих и утомительных, зависящих от бурного времени трудах у всех остальной команды появилось сильное расслабление, которое и заставило г. капитана решиться для спасения команды направить путь в ближайший и безопасный Петропавловский порт».

На пути к Петропавловску «Аврора» в густом тумане встретит британский корвет «Тринкомали», спешивший в канадский порт Ванкувер. Объявлена ли война, на кораблях не знали, и, хотя на «Авроре» спешно зарядили орудия, корабли практически сразу же исчезли в тумане.

Вот как описывал эту встречу мичман Николай Фесун:

Фрегат «Диана»

«Единообразие перехода, 20 Мая, нарушилось довольно интересным эпизодом; на рассвете часовые с салинга[113] увидели судно, вскоре оно подошло ближе и мы признали в нем военное; потом открылась батарея, взлетел английский флаг на гафеле[114], и, таким образом, фрегат наш очутился в виду небольшого английского фрегата, или, как они его называли, корвета с закрытою батареею, Trincomalee. Уйдя из Каллао, почти не сомневаясь в войне, не зная о ученом назначении этого судна[115] и рассчитывая, что на Сандвичевых островках, откуда, по-видимому, шло оно, могло быть уже официально известно о разрыве, мы не сомневались, что сейчас же начнется сражение и радовались, что шансы, как казалось, нам благоприятствовали. Пробили тревогу, изготовились к бою, а между тем расстояние быстро уменьшалось и англичанин, идя полным ветром, держал к нам прямо перед нос, не убирая лиселей[116], не поднимая портов[117] и, по-видимому, не делая ни малейших приготовлений к сражению. Вскоре суда начали расходиться и чрез два часа верхушки рангоута загадочного джентльмена едва виднелись на горизонте. Досадовали тогда много, а делать было нечего; не получивши в Каллао ничего официального, напасть на Trincomalee мы не имели никакого права. Что же касается до него и до той смелости с которою он прошел от “Авроры” на расстояние прицельного выстрела, то должно думать, что капитан его полагался на неприкосновенность своего судна, бывшего хотя и под военным флагом, но предназначенного для ученой экспедиции; быть может еще Англичане отчасти рассчитывали на сомнения наши относительно разрыва и тогда расчет их был совершенно верен…»

Союзники начали прочесывать северную часть Тихого океана, но искать два одиноких фрегата (помимо «Авроры» требовалось перехватить и «Диану») было все равно что обнаружить две иголки в стогу сена. 13 (25) августа вернувшаяся после безуспешных поисков в Сан-Франциско эскадра под командованием Прайса и Депуанта снова вышла в море.

### Большая стройка

Официальное известие из Санкт-Петербурга об объявлении войны в Петропавловск привез американский купеческий бриг «Нобль», доставивший груз продовольствия. До прихода неприятеля оставался месяц…

С продовольствием до прихода брига были серьезные проблемы, поскольку после прибытия «Авроры» и «Двины» с подкреплениями стало понятно, что заготовленных припасов хватит ненадолго. Надо сказать, что и имевшийся в порту порох был далеко не лучшего качества.

«Заряды были заготовлены из крупнозернистого плохого качества пороха, хранившегося в крепости[118] еще с екатерининских времен. Порох был так плох, что снаряды далеко не долетали до цели», – вспоминал граф Николай О’Рурк, на момент обороны Петропавловска юнкер фрегата «Аврора».

Впрочем, согласно исследованиям артиллеристов того времени, береговые батареи всегда имели определенное преимущество перед пушками, уставленными на кораблях. Как говорили французы во времена парусного флота: «Quatre cannons sur terre vaient un vaissean» («Четыре орудия на берегу стоят целого корабля»).

Эту на первый взгляд странную мысль известный русский специалист в области береговой артиллерии генерал-лейтенант Михаил Трейдлер объяснял следующим образом:

«Можно с достаточной вероятностью принять, что судовая артиллерия, вследствие меньшей меткости и меньшей действительности своего огня, только тогда может с успехом бороться с береговою, когда она превосходит ее в несколько раз числом своих орудий, при прочих одинаковых условиях…

С одной стороны, удачною стрельбою выводится из строя дорого стоящее военное судно с его артиллерией в несколько десятков орудий и с экипажем в несколько сот человек; с другой стороны – береговая артиллерия лишается нескольких орудий с их прислугою в несколько десятков человек (береговая батарея)».

Современники не без оснований считали, что Петропавловск был неплохо укреплен самой природой. Вот, например, что писал Карл фон Дитмар:

«Петропавловск своим необыкновенно защищенным, даже укрепленным положением обязан исключительно совместному существованию двух особенных условий. Замечательная маленькая бухта Петропавловска производит впечатление произошедшей не как другие бухты – через наступание воды на сушу, а возникшей благодаря образованию особых скал в бассейне большого залива. Дело в том, что в направлении, приблизительно параллельном береговой цепи и в очень недалеком от нее расстоянии из моря круто поднимается скалистый кряж, вышиною около 200 и длиною около 1000 сажен. Только на северном своем конце, наиболее высоком, он соединяется посредством очень незначительного подъема суши с берегом, а остальными тремя четвертями своей длины вдается на юг в море и образует таким образом совместно с параллельным берегом маленькую, глубокую придаточную бухту. Этот своеобразный кряж разделяется глубокой впадиной, находящейся почти на середине его длины, на две длинных скалистых массы, из которых северная, Никольская гора, выше и в ширину имеет около 170 сажен, между тем как южная – Сигнальный мыс – ниже и в ширину не более 100. Описываемые скалы круто падают к Авачинскому заливу; сторона же их, обращенная к материку, образует пологи склон, поросший травой и кустарником. На северном конце, следовательно, с Никольской горы, скалы также круто падают к небольшому озеру, ограничивающему Петропавловск с севера; между крутой стеной, образуемой ими, и озером остается лишь место для очень узкой дороги к деревне Аваче. Впадина, длина которой равна приблизительно 50 саженям, представляет невысокую лужайку, украшенную колонной в память Лаперуза. В довершение ко всем прочим своим достоинствам описываемая естественная гавань имеет еще как бы хорошо выстроенный мол: от прочного матерого берега отходит узкая коса, состоящая на поверхности из плотного щебня и поднимающаяся всего лишь на несколько футов над уровнем воды. Длина косы, почти совершенно лишенной растительности, равна 260 саженям, ширина же от 6 до 1,5. Эта так называемая Кошка идет к северо-западу, навстречу Сигнальному мысу, так что между ними обоими остается проход, имеющий в глубину 60 [сажен] и достаточный для самых больших судов. Таким образом оба эти образования – Сигнальный мыс и Кошка – отрезывают от Авачи небольшой, почти треугольной формы бассейн. Самая длинная сторона его, обращенная к материку, имеет 400 сажен, две же другие по 320 и 300 сажен в длину. Эта гавань занимает поверхность приблизительно в 40.000 квадр. сажен и представляет глубину в 6, 7 и 8 сажен, а в самом проходе и до 9. К югу от Кошки образуется еще безопасный рейд, благодаря простирающемуся в этом направлении Сигнальному мысу».

Было бы неправдой сказать, что в Санкт-Петербурге и Иркутске не думали об укреплении Петропавловска – из депеши Муравьева Завойко мы знаем, что уже в октябре 1853 года на сей счет «составлялись соображения». Но в каком состоянии эти «соображения» были на момент начала войны с Турцией – большой вопрос. Да и не успели бы к моменту нападения на Камчатку воплотить их в жизнь.

Нам известно только одно указание генерал-губернатора Восточной Сибири на сей счет, содержащееся в депеше от 19 октября (все последующие руководящие указания в Петропавловск банально не успели, поэтому вряд ли стоит принимать их во внимание):

«Имея в виду, по некоторым соображениям, необходимость привести Петропавловский порт в возможное оборонительное положение ныне же, я покорнейше вас прошу немедленно распорядиться поставить все прибывшие орудия на батареи, преимущественно для защиты Петропавловского порта, вне же такового для защиты Авачинской губы избрать на той стороне губы, где находится порт, и поставить там батарею из четырех или шести орудий самого большого калибра. На Сигнальном же мысе на самом входе в Авачинскую губу иметь непременно хоть одно сигнальное орудие, выстрел коего был бы слышан в Петропавловском порте при всяком ветре».

Впрочем, Муравьев с открытием навигации сам намеревался посетить Петропавловск, но помешала война.

Согласно официальному донесению Завойко в Санкт-Петербурге, после прихода «Авроры» численность гарнизона выросла до 983 (по другим данным – до 988 человек) человек (реально в строю, по данным Завойко, были 24 штаб-офицера, 37 обер-офицеров, а также 879 волонтеров и нижних чинов). Часть гарнизона была расписана по батареям и стрелковым отрядам (о них чуть ниже).

349 человек находились на кораблях – 284 человека на «Авроре», а 65 человек – на «Двине».

Резиденция генерал-губернатора Восточной Сибири в Иркутске, фотография второй половины XIX века

При губернаторе оставались шесть нижних чинов, а также правитель канцелярии губернатора Аполлон Лохвицкий, инженер-поручик Константин Мровинский, гардемарин с «Авроры» Иван Колокольцов и юнкер с фрегата Константин Литке, сын кругосветного мореплавателя. Говоря о Мровинском, следует сказать, что он был единственным инженером в гарнизоне и именно его впоследствии будут обвинять в плохо построенных укреплениях. Справедливости ради надо сказать, что значительная часть работ была проведена еще до прибытия инженер-поручика на «Двине» 24 июля; в дальнейшем ему в лучшем случае удалось исправить наиболее серьезные недочеты.

Мровинский отмечал, что за оставшийся до прихода неприятеля неполный месяц фортификационными работами одновременно занимались не более 300 человек. Однако из этого числа часть ежедневно отправлялась рубить фашинник[119] за десять верст от города («ближе годного хвороста не было»). Другая часть отряжалась на «заготовку тачек, лопат, топоров, на пилку плах для платформ». В результате на земляные работы каждодневно выходили не более 200 человек.

Противника ждали семь открытых батарей, на которых стояли 44 гладкоствольные пушки. Большинство орудий могло посылать снаряды в противника, лишь стреляя на рикошетах от воды, на каждую пушку приходилось в среднем лишь 37 зарядов. Отметим, что до прихода «Авроры» на каждое орудие приходилось в среднем еще меньше – по 30 зарядов; с появлением фрегата «на важнейшие пункты» было добавлено еще по 20 зарядов.

Что же касается стрелкового вооружения, то ружья в основном были гладкоствольными с кремневыми замками; часть гарнизона была вооружена пистонными[120] ружьями.

Укрепления Петропавловска выглядели следующим образом.

Батарея № 1 – на мысе Сигнальном, «Сигнальная». Три 36-фунтовых орудия и две двухпудовые мортиры при 65 человеках прислуги (включая двух офицеров) под командованием лейтенанта 47-го Камчатского[121] флотского экипажа Петра Гаврилова.

Гаврилову было 40 лет. В 1839 году он был произведен в прапорщики Корпуса флотских штурманов, а через десять лет стал строевым офицером. В чине лейтенанта Гаврилов служил с 1850 года.

Батарея была расположена на высеченной в камне площадке скалы на высоте 13 саженей (около 28 метров) над уровнем моря. Верхняя часть скалы была сложена очень хрупким камнем, который мог начать осыпаться от ударов ядер. Частично скалу удалось одеть фашинами, стесав ряд наиболее опасных участков породы, в результате чего образовалось очень много щебня. Убрать его не хватило ни сил, ни времени, поэтому щебень был свален поблизости от артиллерийских позиций и во время боя разлетался тучами, поражая защитников.

«Устройство батареи на склоне этого важного по своему положению мыса требовало чрезвычайных трудов, так как мыс имел уклон весьма незначительный, и вся вообще гора камениста. Прежде поставки орудий понадобилось разработать место в глубину не менее 23 фут[122] для бруствера, 25[123] фут для платформ и действия прислуги, т. е. нужно было углубиться в гору почти на 50 фут[124], что действительно и дало площадь очень выгодную в стратегическом отношении, но, к несчастию, упиравшуюся в стенку не менее 60 фут[125] вышиною и представлявшую, таким образом, сзади батареи сплошную массу мелкого щебня, разлетающегося от попадавших в него снарядов на большое расстояние, а следовательно, действовавшего на прислугу вроде картечи[126]. Для того чтобы ядра не откалывали камня, следовало еще углубиться на 23 фута и сделав плетень во всю высоту стены, т. е. 60 фут, засыпать его глиной и землей; ядра тогда входили бы в эту землю и разрушительное действие щебня было бы уничтожено.

Польза подобной меры всеми была признана, но применение ее потребовало бы еще слишком много рук и усилий, необходимых на других пунктах оборонительной линии. Работы по всему порту было так много, что на этой важной батарее не успели даже сделать и бруствера, и во время решительного дела 20 августа, и потом при перестрелке с нею корвета Eurydice, 24-го числа, она была совершенно открыта», – писал Фесун.

Пороховой погреб располагался в «отлогости горы, обращенной к гавани», на каждое орудие имелось по 30 зарядов. Что же касается снаряженных бомб, то их было всего 36.

Как отмечал Мровинский, в своем изначальном виде батарея позволяла вести только фронтальный огонь и была беззащитна с запада. Овладев укреплением, противник мог обратить его орудия против города.

Батарея № 2 – на косе Кошка, «Кошечная»[127]. Десять 36-фунтовых орудий и одно 24-фунтовое орудие с «Авроры» при 129 человеках прислуги (включая офицера и гардемарина) под командованием лейтенанта 47-го флотского экипажа князя Дмитрия Максутова. 22-летний уроженец Перми в 1849–1851 годах служил в Черноморском флоте в чине мичмана, а в 1851 году в чине лейтенанта был переведен на Дальний Восток.

Из-за недочетов в постройке батареи только четыре ее орудия могли полноценно действовать по неприятелю; остальным мешали различные естественные препятствия. Первоначально отсутствовал и бруствер, «по недостатку рабочих людей и времени».

С конца июля на батарее № 2 начались работы по строительству бруствера с амбразурами, которые были укреплены снаружи «по щекам фашинником по причине сыпучего грунта»; внутренние стенки были укреплены плетнем[128]. Блиндажи устроить не получилось – не хватало леса, который необходимо было доставлять издалека чуть ли не на руках.

Князь Дмитрий Максутов, фотография после 1854 года

Пороховой погреб был устроен в отлогости горы Поганки, прикрыт двумя рядами накатника и полутораметровым слоем земли. Сверху погреб одели дерном, дополнительно замаскировав насаженным кустарником. Зарядов на батарее имелось по 30 штук на орудие.

Батарея № 3 – на перешейке между сопками Сигнальной и Никольской, «Перешеечная» или «Смертельная». Пять 24[129]-фунтовых орудий с «Авроры» при 52 человеках прислуги (офицер на батарее был всего один) под командованием офицера «Авроры» лейтенанта князя Александра Максутова, старшего брата Дмитрия Максутова. 25-летний Максутов также родился в Перми, в один год с братом был произведен в мичманы; по окончании в 1852 году курса Офицерского класса, аналога Морской академии, Александр был произведен в лейтенанты. На фрегате «Аврора» князь заведовал обучением юнкеров и гардемаринов.

Батарея была построена по предложению Мровинского, причем «по недостатку материалов и времени на постройку такой[130] батареи необходимость вынудила предположить, что смежные высоты будут заняты нашими стрелками, которые не пустят туда неприятеля». Впрочем, инженер признавался, что «всход с моря на перешеек довольно удобен и достаточно было нескольким неприятельским стрелкам взобраться на смежные высоты, чтобы ружейным огнем перебить наших артиллеристов».

Как писал мичман Фесун, «батарея по своему положению очень важная, но устроенная таким образом, что один из наших капитанов был совершенно прав, говоря впоследствии… что у прислуги батареи были закрыты только пятки». Действительно, батарея не имела ни предполагаемого рва, ни бруствера, а все защитные сооружения ограничивались «ровиками» для прислуги.

«Средства порта до того истощились устройством его обороны, а лесу в Петропавловске вообще так мало, что на платформу одного из орудий Смертельной батареи этой пошла в дело даже небольшая площадка, служившая на “Авроре” накладкой на шпиль[131], при установке на нем пелькомпаса[132]», – добавлял мичман.

Лейтенант Дмитрий Максутов, дагерротип

Батарея № 4 – у Красного Яра, «Кладбищенская»[133]. Три стрелявших через банкет 24-фунтовых орудия с «Авроры» (по 30 зарядов на каждое) с 30 человеками прислуги (при офицере и гардемарине) под командованием мичмана с «Авроры» Василия Попова.

Попову было 24 года. Он так же, как и Гаврилов, был из прапорщиков Корпуса флотских штурманов (произведен в офицеры 1848 году), а 1851 году был «переименован» в мичманы.

Главной задачей батареи, расположенной в 550 саженях (1,2 километра) от порта, было прикрытие Сигнальной батареи с фланга, а также, при возможности, перекрестный огонь по внешнему рейду. Кроме того, укрепление позволяло поддерживать батарею № 2.

«Позиция батареи, в случае если бы адмиралы решились идти напролом, делалась весьма важною, но к несчастию, по своему положению, она была слишком отрезана, вследствие чего и всякая немедленная помощь для нее становилась невозможною», – отмечал Фесун.

Ближе к порту расположить ее не удалось потому, что именно эта точка давала возможность стрелять с возвышенности, что позволяло не блиндировать батарею. Впрочем, орудийную позицию пришлось окружить рвом, который выполнял вовсе не фортификационные обязанности, а служил для отвода дождевой воды с соседних сопок.

Батарея № 5, «Портовая». Располагалась на левом берегу внутреннего рейда («Малой губы») и имела на вооружении пять старых медных шестифунтовых пушек. Пользы от них в бою было мало из-за плохого расположения позиции и отсутствия хорошего строевого леса для орудийных платформ. Прислуги при этих пушках не было.

Батарея № 6, «Озерная». Шесть медных шестифунтовых и четыре 18-фунтовых орудия с транспорта «Двина» при 32 человеках прислуги (включая одного офицера) под командованием поручика Корпуса корабельных инженеров Карла Гезехуса, произведенного в первый офицерский чин прапорщика в 1845 году.

Бруствера у этой батареи, построенной в 1849 году по приказу генерал-губернатора Муравьева, не было, и ее задача состояла в обстреле возможного неприятельского десанта. Укрепление планировалось перенести восточнее, на отрог Петровской сопки, но времени на это не хватило.

Как отмечал Фесун, шестифунтовки этой батареи были «старые и почти негодные»; «устроена она была без бруствера, и орудия поставили на нее для того только, чтобы стрелять картечью по неприятельскому десанту, в случае если бы он покусился (как он и сделал) обойти Никольскую гору с севера».

Батарея № 7 – у Красного Яра (или «у рыбного сарая»). Четырехугольная земляная батарея была вооружена пятью 24-фунтовыми орудиями с «Авроры» при 50 человеках прислуги (один офицер) под командованием капитан-лейтенанта Василия Кораллова. Кораллов был произведен в мичманы в 1848 году, а после окончания Офицерского класса в 1851 году стал лейтенантом. В следующий чин он был произведен в 1854 году, в связи с переводом в 47-й флотский экипаж.

Несколько батарей не имели специально устроенных пороховых погребов, поэтому заряды хранились в железных цистернах, снятых с кораблей (в них хранили воду). На батарее № 6 не было и такого арсенала, так что прислуге приходилось бегать за зарядами в главный пороховой погреб, устроенный на склоне Никольской сопки.

На батарее № 2 и батарее № 4 были устроены две небольшие «ядрокалительные печи» (раскаленный снаряд вызывал пожары на неприятельских судах), но печи были маломощные – первые каленые ядра удавалось нагреть только через четыре часа после растопки печи. Действовать печам, впрочем, не пришлось вообще – как писал Мравинский, «по неопытности артиллерийской прислуги, состоявшей большей частию из молодых солдат линейных батальонов, которых приучить к действованию калеными ядрами время не позволило».

Одно 3-фунтовое медное орудие находилось в подвижном резерве. Им командовал титулярный советник из канцелярии губернатора Анатолий Зарудный, при котором состояли 19 нижних чинов.

Оставшиеся без пушек матросы и солдаты были сведены в три стрелковых отряда.

1-й стрелковый отряд состоял из 49 человек под командованием офицера «Авроры» мичмана Дмитрия Михайлова, произведенного в офицеры в 1851 году. Отряд предназначался для отражения неприятельских десантов.

Во 2-м стрелковом отряде состояли 50 человек во главе с Петропавловским полицмейстером, поручиком ластовых экипажей[134], числившимся в 47-м флотском экипаже, Михаилом Губаревым. В чин поручика Губарев был произведен в мае того же года, но в службу вступил еще в 1832 году, а офицерские погоны получил только в 1847 году.

3-й стрелковый отряд составляли 70 бойцов поручика Корпуса флотских штурманов Ивана Кошелева (в службе с 1832 года, офицер с 1846 года). По первоначальной диспозиции Завойко предназначал этот отряд для тушения возникающих пожаров.

Еще 160 человек – три стрелковых отряда – составили резерв губернатора. В него входили и 54 добровольца – 18 русских и 36 камчадалов.

Интересная деталь – у русских моряков не хватало обмундирования, поэтому многие офицеры были в гражданском, нося лишь форменные фуражки. Командир «Авроры», например, ходил с эполетами, пришитыми к сюртуку.

«Мы все берегли военную форму, так как не знали, долго ли пробудем в этих цивилизованных краях, где даже и сукна достать нельзя. Один наш командир всегда был в эполетах, мы же надевали только форменные фуражки», – позже писал юнкер с «Авроры» граф Николай О’Рурк.

«Аврора» и «Двина» были поставлены левыми бортами к косе Кошка, чтобы огнем артиллерии предотвращать попытки неприятеля прорваться на внутренний рейд. Артиллерия с правых бортов кораблей была снята и отправлена на береговые позиции. Коса прикрывала ватерлинию судов, не мешая им действовать артиллерией. В случае успеха неприятельского нападения орудия кораблей было приказано заклепать, а сами суда – сжечь. На каждое оставшееся орудие «Авроры» имелось по 60 зарядов, на каждое орудие «Двины» – по 30 зарядов.

Отметим, что всерьез рассчитывать можно было только на орудия фрегата. 18-фунтовые пушки «Двины» имели небольшую дальность действительного огня, поэтому в боях участия не принимали.

Вход на рейд перекрыли боновым заграждением[135] из бревен.

Стоит сказать, что в строительстве укреплений активное участие принимал и экипаж корвета «Оливуца». Он прибыл в Петропавловск 26 мая из Императорской Гавани, а с 27 мая по 26 июня занимал в порту брандвахтенный пост[136]. Третьего июля корабль ушел в распоряжение адмирала Путятина в залив де-Кастри.

Другие русские корабли помочь гарнизону порта не могли. «Паллада» была в Императорской Гавани, а «Диана» находилась в Японии с посольством адмирала Путятина. Впрочем, и «Аврора» должна была выйти в море 18 августа, но судьба рассудила по-своему.

Корвет «Оливуца»

Девятого августа в Петропавловск пришло последнее судно – гамбургский барк[137] Magdalena, доставивший водку и 30 тыс. пудов[138] провианта, главным образом чая и муки, в которой даже после разгрузки брига «Нобль» чувствовался недостаток (пришедшее ранее судно Российско-Американской компании «Камчатка» привезло муки меньше, чем ожидалось). Примечательно, что германское судно совершило плавание за пять месяцев без единого захода в иностранные порты.

Фрегат «Диана», носовая часть построечной модели. Архангельский краеведческий музей

Поскольку нападение могло произойти и завтра, и через месяц, и через два, скучающая молодежь из числа офицеров начала подумывать о развлечении.

«…В мирное время, т. е. когда еще не было неприятеля, жизнь наша в Петропавловске хотя и была не разнообразна, но не скажу, чтобы очень скучна, и, хотя общества здесь почти нет, но то, которое есть, старается, сколько возможно, развлекать себя; собирались играть театр… Мы думали в честь годовщины нашего ухода из Кронштадта, т. е. 21-го числа[139], сделать бал и уже сложились на него по 25 целковых…» – вспоминал лейтенант Константин Пилкин.

«Во время веселых ужинов предложено было разыграть любительский спектакль; за эту мысль ухватились с восторгом. Стали перебирать пригодные для этого пьесы; говорили, спорили об этом предмете с увлечением. 15 августа решили прочесть “Ревизора”; на нем после долгих, шумных обсуждений и остановились. Собрались большим обществом офицеры, чиновники и те из дам, которые соглашались участвовать в спектакле. При чтении было много веселых, шумных суждений и шуток; распределили роли; все остались весьма довольны. Назначили даже на главные роли по два кандидата, говоря: убьют одного, другой заменит», – вторила лейтенанту Юлия Завойко.

Но судьба решила по-иному.

17 августа с Дальнего маяка[140] доложили о появлении неизвестной эскадры – это могли быть как корабли Путятина, так и неприятель. Маяк располагался более чем в восьми милях от порта; сооружение высотой 22 фута[141] находилось на скале в 449 футах[142] над уровнем моря. Светили девять ламп с рефлектором, в результате чего яркий белый огонь был виден за 24 мили[143].

Защитники Петропавловска пробили тревогу, прислуга встала к орудиям.

«Мелкою дробью рассыпалась по горам тревога, пробитая у караульного дома. Через какие-то ½ часа город опустел совершенно. Замки на всех дверях, и только изредка можно было встретить на Большой улице женщину с ношей, направляющуюся в Култук за озером», – вспоминал гардемарин с «Авроры» Гавриил Токарев.

В бухту, впрочем, вошел, причем под флагом США, а не под британским, только один пароходофрегат (как потом выяснилось – Virago)[144], к которому был направлен на вельботе прапорщик Корпуса флотских штурманов Семен Самохвалов. Офицер должен был в случае необходимости выступить в качестве лоцмана и помочь «американцу» встать на якорь. Когда шлюпка была совсем рядом, пароход неожиданно спустил американский флаг, подняв британский. Затем он развернулся и ушел обратно в океан.

«Американцы, проживающие в Петропавловском порту, изъявили сильное негодование за то, что пароход воспользовался флагом их нации», – писал позже в своем рапорте Завойко. Забегая вперед скажем, что не все американцы разделяли это чувство.

То, что на Virago в итоге подняли британский флаг, развеяло надежду на то, что к Петропавловску подходит американская эскадра коммодора Мэтью Кэлбрайта Перри. Перри в это время выполнял в Японии миссию, аналогичную посольству Путятина, и появление его кораблей на Камчатке было весьма вероятным.

Праздник сакуры в Японии. Фотография второй половины XIX века

На первый раз противники разошлись мирно, а к ночи союзная эскадра ушла в море.

В тот же день началась отправка в горы женщин и детей – дети-кантонисты[145], впрочем, оставались в Петропавловске. Как мы позже увидим, им была отведена серьезная роль в будущих боях.

«Вышли мы из нашего дома, спустились с нашей горки – наш дом расположен был на склоне, у самой подошвы; помолились на церковь; тут же, на перекрестке, присоединились к нам товарищи нашего бегства, Губарева с шестью детьми; к ним на хутор шли мы и г-жа Клинген[146] с двумя детьми… Все шли молча и плакали, кто с узлом, кто с ребенком на руках. Старшие шли кучкой молча… Дорогу сильно загрязнило; пред тем шли продолжительные дожди. Идти трудно, скользко. Надо то подниматься на гору, то спускаться», – вспоминала Юлия Завойко.

Шлюпка с фрегата Pique

Старший сын губернатора попытался было остаться с отцом.

«Вдруг раздался болезненный, пронзительный вопль Жори[147]:

– Маменька, оставьте меня с папенькой, ведь он остается один, один… С вами все восемь. Оставьте меня с ним, я умру подле него.

– Друг мой, – отвечает отец, – меня долг мой призывает умереть, а тебе, дитя мое, как старшему, я поручаю маму, сестер и братьев. Из любви ко мне иди с ними, заступи мое место, береги их.

Мальчик умолк».

Позже Юлии передали письмо, которое могло стать последней весточкой от ее мужа:

«Ежели меня убьют, я оставлю вас спокойно. Твоя христианская покорность Воле Божией поддержит тебя, и сам Бог научит, что предпринять для блага детей. Учи их быть честными, трудолюбивыми, и в случае нужды пусть будут готовы положить жизни за Царя и Отечество. Я вам не оставляю состояния, но умру спокойно, Бог вас не оставит, отцом вам будет государь».

### Восток – Запад

Теперь давайте на время отвлечемся от событий на Дальнем Востоке и посмотрим, что происходило в июле – сентябре 1854 года на других театрах военных действий – куда более близких к столицам, чем задворки империи. Ведь не случайно Восточную войну подчас называют «Нулевой мировой» – боевые действия шли на Балтике и в Черном и Азовском морях, в Белом и Баренцевом морях, в Крыму, на Кавказе и на Камчатке.

В Закавказье дела российских войск обстояли более чем неплохо, а противостоявшим им туркам приходилось довольно несладко. К середине августа месяца русские войска заняли крепость Баязет и подошли к отлично укрепленной крепости Карс, разбив турок девятого августа в сражении при Кюрюк-Даре.

Сражение при селении Кюрюк-Дара в окрестности крепости Карс24 июля 1854 года. С картины Федора Байкова

При Кюрюк-Даре (Турецкая Армения) русские войска под командованием генерал-лейтенанта князя Василия Бебутова насчитывали около 18 тысяч человек против 60 тысяч у турок. Трофеями Российской Императорской армии стали 15 орудий, два знамени, четыре штандарта, 20 значков и более 2 тысяч пленных. Еще около 8 тысяч турок пали в бою. Русские войска потеряли 599 человек убитыми, 2455 – ранеными и контужеными.

Примечательно, что турки атаковали русских первыми – из-за малой численности личного состава князь Бебутов на рожон не лез и предпочитал выжидать, тем более что испытывал недостаток фуража. В отражении неприятеля большую роль сыграли 16 ракетных станков, с которых по живой силе турок запускали неуправляемые пороховые ракеты системы артиллериста и инженера Константина Константинова.

Князь Василий Бебутов

Значение восьмичасового сражения было настолько велико, что князь Бебутов получил за победу в нем высший в империи орден Святого Апостола Андрея Первозванного – награду, которая была гораздо выше чина, в котором он находился на тот момент. Говорят, что император Николай Первый, получив реляцию о сражении, сказал следующее: «Князь Бебутов хочет удивить меня победой; удивлю же я его наградою».

На Черноморском театре 14 июля произошла перестрелка 21 корабля союзного англо-французского флота с береговыми батареями Севастополя. Поскольку стало ясно, что город сильно укреплен с моря, союзники принимают решение о высадке в Крыму – она начнется 2 сентября в Евпатории. В первые же дни будут десантированы свыше 60 тысяч человек.

В отличие от Петропавловска, Севастополь укрепляли давно – капитально и планомерно. К началу войны он был прекрасно прикрыт с моря. Корабли противника могли обстреливать восемь блиндированных батарей, часть из которых можно было смело назвать фортами. Речь идет о каменных казематированных батареях: Константиновской, Михайловской, Павловской и Николаевской. С моря противника поджидали 533 орудия, которые также прикрывали внутренний рейд.

Альминское сражение, с картины Ипполита Беллянже. Музей Версальского дворца

Восьмого сентября – сражение при реке Альме на пути к Севастополю. Русская армия численностью около 33 тысяч человек пехоты и 3400 кавалеристов при 83 орудиях под командованием уже знакомого нам князя Александра Меншикова терпит поражение и отходит вглубь полуострова.

Говоря об Альминском сражении, обычно упоминают бездарность Меншикова как полководца, плохо выбранную позицию, отсталую технику – у русских было очень мало нарезного стрелкового оружия. Все это в значительной степени верно, но критики забывают об одной детали, с которой, собственно, надо бы начинать.

Численность пехоты неприятеля в сражении превышала по численности русскую пехоту почти в два раза, насчитывая 61 тысячу человек. Кавалеристов было всего около тысячи, зато артиллерийских орудий – 144. Такая вот статистика. Кроме того, с моря союзников огнем поддерживал флот.

Но самое главное, возможно, в том, что Альминское сражение задержало союзников на пути к Севастополю, практически не укрепленному с суши. В результате русские получили передышку для того, чтобы возвести вокруг главной базы Черноморского флота несколько линий укреплений. Спустя некоторое время начнется почти годичная осада Севастополя.

Бомбардировка Бомарзунда, с картины Эдвина Долби

22 сентября отряд из четырех англо-французских пароходофрегатов (на кораблях в общей сложности было 72 орудия) попытался напасть на Очаков. От прежней крепости, упраздненной в 1852 году и осаждавшейся войсками Миниха, Суворова и Потемкина, к началу Восточной войны оставалось только так называемое Никольское предмостное укрепление, которое всеми признавалось очень слабым. Оно имело лишь 19 старых орудий, лафеты которых рассыпались при практической стрельбе.

Поэтому противнику противостояла только русская флотилия из двух малых пароходов и восьми гребных канонерских лодок, на вооружении которых было 36 орудий малого и среднего калибра. Командовал флотилией капитан 2-го ранга Иван Ендогуров. После трехчасовой перестрелки союзные корабли, получив повреждения, ушли в открытое море.

В Балтийском море 26 июля англо-французский десант численностью 11 тысяч человек при поддержке тяжелых орудий союзного флота обложил и позже принудил к сдаче недостроенную русскую крепость Бомарзунд (Бомарсунд) на Аландских островах.

Борьба за форты длилась две недели, двухтысячному русскому гарнизону при 107[148] орудиях противостояли англо-французские войска при поддержке мощной эскадры из 47 вымпелов. Помимо боевых потерь союзники страдали от эпидемии холеры, унесшей около 1300 жизней.

Дельта Северной Двины, план конца XVIII века. РГВИА

С наступлением осенних штормов англо-французская эскадра покинула Балтику, чтобы вернуться в следующем году.

На севере России в июле – августе 1854 года британская эскадра в составе двух паровых шлюпов и парусного фрегата совершила несколько нападений на русские поселения и торговые суда.

Четвертого июля англичане попытались сделать промеры устья Северной Двины, чтобы нанести удар по Архангельску, – все навигационные знаки были предусмотрительно сняты. Баркасы были встречены огнем двух русских пушек отряда лейтенанта Николая Тверитинова и, понеся потери, отошли. Между тем глубины не давали возможности английским кораблям подойти к берегу на пушечный выстрел и поддержать десант. О входе в реку также не было и речи – препятствовал песчаный бар.

Перспектива входа в устье Северной Двины беспокоила англичан и по другой причине. Было известно, что русские создали на подступах к Архангельску мощный оборонительный район, опиравшийся на бастионную Новодвинскую крепость, а также несколько отрядов мелкосидящих канонерских лодок.

Шестого и седьмого июля англичане обстреливали Соловецкий монастырь, который (вернее – арестантов монастырской тюрьмы) охраняла инвалидная команда из 67 человек (позже она была усилена 20 добровольцами) под командованием прапорщика Николая Никоновича. Во главе обороны находился архимандрит Александр, ранее служивший полковым священником.

Бóльшая часть вооружения из монастырских арсеналов была никуда не годной, а из 20 пушек стрелять могли только две трехфунтовые. К счастью, из Архангельска еще в мае успели доставить восемь шестифунтовых орудий, к каждому из которых было по 60 зарядов и ядер.

Архимандрит Александр

В ходе обстрела монастыря англичанами было выпущено около 1800 ядер, которые особого урона укреплениям Соловков не причинили. Напротив, одно из русских ядер повредило фрегат, который был вынужден отойти для ремонта.

Англичане ушли от стен Соловецкого монастыря, а девятого июля подошли к Кий-острову, где сожгли таможню, не тронув, впрочем, склады леса, принадлежавшие их соотечественникам. Затем был разграблен Онежский Крестный монастырь – десантники увезли с собой большой колокол, десять золотых монет из монастырской казны, а также церковную утварь и столовую посуду. Остальное имущество монахам удалось заблаговременно спрятать.

Помимо Крестного монастыря британская эскадра разорила селения Пушлахта, Кандалакша, Ковда, Кереть и город Кола. В сентябре, с началом холодов, эскадра ушла на родину.

### 18 августа

18 августа союзники провели разведку боем, подойдя к батареям № 1, № 2 и № 4. Сигнал тревоги на русских укреплениях прозвучал в 11 часов утра (по словам графа О’Рурка[149], офицеры «Авроры» даже толком не успели позавтракать), а в четыре часа дня шесть неприятельских судов вошли в бухту, имея головным флагманский фрегат Прайса President. Депуант держал флаг на фрегате La Forte. Флаги корабли на сей раз подняли своих наций – британский и французский.

Прерванная после ухода Virago 17 августа эвакуация женщин и детей (исключая, как мы помним, кантонистов) продолжилась ускоренными темпами. Эвакуируемые отправлялись в горы, в селение Авача и к озеру Култук.

Губернатор Завойко перешел тем временем на батарею № 1, отдав приказ стрелять по неприятелю, «ежели он не остановится и будет проходить[150] батареи».

Первой открыла огонь перешеечная батарея № 3, однако ее снаряды до противника не долетали. Тогда в бой вступила батарея № 1 на Сигнальном мысу, а за ней – № 2 и № 4, с которых были видны корабли противника. Впрочем, сам Завойко признавал, что попадания в неприятельские суда были зафиксированы только в результате стрельбы орудий с батареи № 1.

Virago обменялся выстрелами с «Авророй». Очевидцы утверждали, что британский пароходофрегат получил два попадания – в колесные кожухи и в корму.

Несмотря на полученные повреждения, игра для союзников стоила свеч. Система береговой обороны была понятна, батареи запеленгованы и нанесены на карту. Выполнив опасную, но необходимую работу, неприятельские корабли отошли на безопасное расстояние.

В город попали две бомбы союзников, причем одна из них разорвалась неподалеку от госпиталя. Если бы один из врачей вовремя не отскочил, то был бы ранен пробкой от этой бомбы. Повреждений среди строений Петропавловска отмечено не было, точно так же как и убитых и раненых.

Британский военно-морской хирург

Надо сказать, что даже разведка боем и последующие бои не повлияли на богатый набор, мягко говоря, штампов и неточностей, которыми потом будут изобиловать доклады и воспоминания участников боя с со стороны союзников.

Например, младший судовой врач с французского фрегата L’Eurydice Анри Геро писал о том, что в Петропавловск «Россия посылает солдат, уже подвергнутых истязаниям с отсечением ноздрей и ушей». Кроме того, медик, место которого было в лазарете, а не на палубе, умудрился обнаружить на внутреннем рейде третий боевой корабль – «корвет “Камчатка”, которого там не было и быть не могло»[151]. Транспорт «Двина», кстати, тоже классифицируется как корвет. Численность гарнизона Геро определял в «приблизительно восемнадцать сотен человек».

Другие мемуаристы из числа союзников смогли обнаружить на берегу даже некий блиндированный форт.

Справедливости ради надо отметить, что львиную долю информации как союзники, так и обыватели стран – противниц Российской империи черпали из американских газет (главным образом издававшихся в Калифорнии – как мы помним, Сан-Франциско был одной из операционных баз англо-французской эскадры).

Так, общественное мнение Британии было напугано данными о том, что английский капер Skimmer of the Sea был захвачен одним из русских фрегатов. Впрочем, эта информация оказалась газетной уткой.

Случалось, что американцев цитировал и «Морской сборник», но в несколько ироничном тоне. Так, в октябрьском номере за 1854 год отмечалось, что, дескать, «жителей в Петропавловске до 4000 и в том числе сильный гарнизон, что все жители обязаны военной службой и вооружены».

Не отставали и корреспонденты иностранных газет, съехавшиеся в Калифорнию. Репортер парижской англоязычной Gaglinani’s Messenger (при этом принадлежавшей итальянской семье) писал[152]:

«По настоящим известиям Тихий океан сделался обширным поприщем для русских судов… В Тихий океан выслано несколько русских военных судов, которые в настоящее время появляются в разных портах его и, по-видимому, мало обращают внимания на угрозы и преследования своих неприятелей. Читатели наши уже знакомы с плаванием “Дианы” и “Авроры” к Сандвичевым островам; ныне же мы слышим, что около половины июля были в Петропавловске 44 пушечный фрегат, корвет Oleutza[153] о 22 пушках, вооруженное судно Kamtchatka[154] о 8 пушках и еще небольшое судно. Что касается русской эскадры, посетившей Японию и отправившейся в марте месяце из Манилы в Батавию[155], то мы не имеем сведений о ее движении. Эта эскадра состояла из паровой шхуны Vostock[156], фрегата Pallas[157], корвета Olivant[158] и транспорта Prince Menschikoff[159]. По известиям от 10 июня, их еще не было в Батавии, а равно и в Камчатке об них не получено никаких известий, куда как предполагалось они должны были придти около половины Июля. Некоторые предполагают, что эскадра эта крейсирует около Шангая[160], чтобы иметь возможность забирать богатые корабли ост-индских купцов, торгующих в этом порте. Поименованные русские суда находясь сравнительно одно от другого в недальнем расстоянии, в соединении составят сильную эскадру из одного военного парохода[161], четырех фрегатов[162], двух корветов[163] и трех небольшого ранга мелких судов».

Но вернемся в 18 августа 1854 года в Петропавловск.

«Тьма закрыла берег, город спал, на горах не было видно огней, и тишина нарушалась только мерными шагами часовых, их окриками “слушай!”, да оглушительным воем рабочих собак. Слышен ли был этот вой на эскадре и как она его себе объясняла – не знаю… Совершенно иное происходило на эскадре: везде блестели огни, и шлюпки то и дело шмыгали от одного корабля к другому. Мы даже предполагали, что ночью можно ожидать высадки», – записал в дневнике граф О’Рурк.

После наступления сумерек 1-й стрелковый отряд мичмана Михайлова был переведен на косу Кошка, 2-й стрелковый отряд полицмейстера Губарева расположился у перешейка, а волонтеры – у озера. Следовало подготовиться к возможной высадке десантов, которые союзники при их превосходстве в силах могли высадить на берег сразу в нескольких точках.

Особое беспокойство губернатора вызывала расположенная на отшибе батарея на Красном Яре (батарея № 4):

«…Устроенная далеко от города, заставляла опасаться, что неприятель сделает ночью на нее нападение; между тем малочисленность гарнизона не позволяла отделить особую партию для защиты батареи, ибо в случае нападения на другой пункт партия эта в ночное время не могла подоспеть на помощь».

В итоге мичману Попову было приказано держаться до последнего, после чего «в крайности» заклепать орудия и отступать к «Кошечной» батарее (батарее № 2). Что же касается 1-го и 2-го стрелковых отрядов, то им следовало соединиться у косы Кошка, а затем «беглым шагом идти на место сражения».

### 19 августа

На следующий день, 19 августа, было назначено решительное наступление на русские позиции – как мы помним, в ходе рекогносцировки 18 августа береговые батареи полностью открыли себя.

Фрегат Pique

60-пушечный La Forte должен был привести к молчанию батарею № 1, 40-пушечный Pique – расправиться огнем артиллерии и высадкой десанта с батареей № 4. 50-пушечному фрегату President предстояло разгромить расположенную на косе Кошка батарею № 2, причем в помощь ему были назначены все те же La Forte и Pique – после того, естественно, как покончат со своими первоначальными целями. L’Euridice и Obligado предстояло вести через седловину между Никольской и Сигнальной сопками перекидной огонь по городу и судам на внутреннем рейде. Что же касается парохода Virago, то ему было приказано сначала расставить в соответствии с диспозицией английские и французские фрегаты, а затем также присоединиться к перекидной стрельбе.

Но все пошло, как говорится, наперекосяк.

В пять часов утра противник бросил несколько бомб в батарею № 1. На русских батареях ударили в барабаны и подняли боевые флаги. Затем начались исследования глубин у берега Малой бухты – союзники, вполне обоснованно, не доверяли своим устаревшим картам. Между тем с самой батареи № 1 не стреляли, хотя шлюпки находились в зоне действительного огня.

В 6 часов утра гребные суда союзной эскадры начали под охраной Virago промеры у Ракового мыса, достоверных карт этого участка побережья на кораблях также не было. Близко к берегу союзники не подходили. Промеры были закончены к 9 утра, после чего шлюпки вернулись к кораблям.

Пароходофрегат Virago, также утром, обстрелял Дальний маяк. Маяк, впрочем, не был безоружным – там под командованием унтер-офицера Яблокова находилось 36-фунтовое орудие, сделавшее по противнику три выстрела. После этого пароход вышел в море, чтобы проверить, не подошли ли 52-пушечные «Диана» и «Паллада», а также 20-пушечная «Оливуца», с появлением которых перевес союзников в артиллерии становился довольно призрачным. Кроме того, необходимо было быть уверенными в том, что не будет нападения с тыла.

Затем союзные корабли начали «бросать» через перешеек, Сигнальную и Никольскую сопку бомбы и ядра, однако без особого успеха. Русские на стрельбу не отвечали, поскольку неприятель находился вне дальности действительного огня их орудий. Фрегаты и бриг уже было начали сниматься с якорей, как с берега вдруг заметили, что в стане неприятеля как будто бы что-то произошло – кораблям внезапно была дана команда «отдать якоря».

По инерции на неприятельских судах продолжали готовиться к бою.

В батарейных палубах царила организованная суматоха. Из крюйт-камер подавались мешки-картузы с порохом, а около орудий вырастали горы ядер для ведения безостановочной стрельбы. Расставлялись ведра с водой и песком – последний был нужен не только для тушения пожаров, но и для того, чтобы засыпать кровь, делавшую деревянный палубный настил липким и скользким, а позже, загнивая, вызывавшую инфекционные болезни. На палубах появлялись брандспойты – для тушения палубы и охлаждения пушечных стволов снаружи. Для охлаждения орудийных каналов и их очистки от нагара предназначался обычный уксус.

Британское морское орудие на станке

В жилых палубах и трюмах заканчивали оборудование перевязочных пунктов: раскладывали матрасы, готовили хирургические инструменты, корпию, бинты, деревянные ведра с песком. Песок имел несколько иное предназначение, чем на боевых участках, – в него втыкали свечи для освещения операционных, чтобы избежать пожаров. Наготове были специальные, обтянутые парусиной рамы, на которых особыми талями спускали вниз раненых.

В Петропавловске не могли даже и предположить того, что на борту President неожиданно для всех покончил жизнь самоубийством контр-адмирал Дэвид Пауэлл Прайс, повергнув в полное замешательство как экипаж флагманского фрегата, так и всех остальных участников экспедиции.

Контр-адмирал Прайс застрелился из пистолета, выстрелив себе в сердце. Он проживет еще около четырех часов и умрет в полном сознании. Очевидцы рассказывали, что он сначала прогуливался по палубе с командиром фрегата Ричардом Барриджем (Барридж исполнял обязанности флаг-капитана – начальника штаба эскадры), обсуждая детали предстоящей операции, после чего спустился в палубу, где должна была находиться его каюта. Именно «должна была находиться» – для удобства действия артиллерии все межкаютные переборки были убраны. В результате многие офицеры и матросы видели, как адмирал открыл шкаф, вынул пистолеты, зарядил один из них и выстрелил себе в грудь. Пуля проникла между шестым и седьмым ребрами, сверху вниз.

Вот что писал уже знакомый нам медик Анри Геро:

«В момент слабости, как он это заявил сам, неожиданная сила порта и страх неудачи, всегда строго осуждаемой в Англии, потрясли душу этого человека, хотя и весьма закаленного, и привели его к гибельному решению о самоубийстве, беспримерном под огнем врага, таково было объяснение, которое он по собственному побуждению дал несколько минут спустя, будучи перенесен на свою постель, вокруг которой напрасно суетились врачи».

А вот мнение еще одного француза, перепечатанное в 1860 году в журнале «Морской сборник»:

«Трудно изобразить печаль как на английских, так и на французских судах. Постоянная приветливость, редкие и прекрасные качества, искусство в щекотливом командовании двумя флагами снискали адмиралу Прайсу любовь и уважение во всем, и мог ли кто ожидать от него такого ужасного решения? Приближенные к нему офицеры уже несколько времени замечали в нем моральную перемену; они беспокоились, но никак не подозревали такой трагической развязки… Сознавая нерешительность, с какою была предпринята кампания, адмирал упрекал себя в этом. В конце стоянки у Маркизских островов он горько сожалел, что потерял целый месяц времени. Душевное беспокойство его еще более увеличилось, когда у Сандвичевых островов он сообразил все выгоды, полученные русскими фрегатами от его медлительности. Мысль, что он должен дать о своих поступках отчет правительству, редко прощающему неудачи, овладевала им более и более; в особенности по приходе в Петропавловск ему представилась перспектива неудачи и гибельной битвы. С тех пор мысль об ответственности не давала ему покоя. Позиция неприятеля, действительно крепкая, приняла в глазах его ужасающие размеры. Не только казалось ему невозможным овладеть ею, но и получить успех, при обыкновенных морских средствах, можно было не иначе, как ценою чрезмерной потери в людях, и наконец, как исправить корабельные повреждения в таком отдаленном краю? Высадка по справедливости казалась ему еще опаснее; короче сказать, находясь под влиянием страха, что объясняется, хотя и не оправдывается, его душевным расстройством, не имев ни минуты покоя, не спав сряду 5 ночей, несчастный адмирал только и думал об ответственности, которую он преувеличивал и которая буквально его подавила. Между тем он до последней минуты владел собою, обращался со всеми ровно и ласково, скрыл от всех свою тоску, с обычною приветливостью объявил на фрегате La Forte о своем нам намерении начать дело, простился с адмиралом Депуантом, назначив офицерам свидание вечером. Принял ли он уже в душе свое ужасное намерение? Ясно, что нет; он изнемог под роковым увлечением, и по крайней мере, зная его глубокие религиозные чувства, должно снять с его памяти подозрение в обдуманном самоубийстве. Адмирал Прайс лишил себя жизни в присутствии своего экипажа. Пройдясь по палубе с капитаном Буриджем, своим флаг-капитаном, и поговорив с ним о принятых диспозициях, он спустился в свою каюту, которая по случаю предстоящего сражения не отделялась переборкой от батареи, открыл шкаф, вынул оттуда пистолеты, зарядил и прицелив к сердцу, выстрелил. Несмотря на поданную помощь, через несколько часов он умер, совершенно сохранив память до последней минуты».

Исходя из воспоминаний, можно прямо предположить, что главной причиной самоубийства Прайса был тот факт, что союзная эскадра потеряла слишком много времени, дав возможность Петропавловску подготовиться к нападению.

Стоит сказать, что бытуют еще две версии гибели Прайса – случайный выстрел при чистке оружия либо случайный выстрел «при попытке вложить пистолет за портупею»[164]. Но это противоречит показаниям осматривавших его морских врачей и прямым указаниям участников боя со стороны союзников.

Командование британскими кораблями перешло, как к старшему по производству в чин, к кэптейну баронету Фредерику Уильяму Эрскайну Николсону, командиру фрегата Pique. В то же время контр-адмиральский флаг на фрегате President так и не был спущен, оставаясь на своем месте вплоть до ухода эскадры восвояси.

Верховное же командование перешло к контр-адмиралу Депуанту, который сразу же отменил нападение на русские позиции. Новый начальник объединенного отряда размышлял о создавшемся положении до вечера, когда командиры кораблей и морской пехоты съехались к нему на La Forte на совещание. В диспозицию были внесены изменения, а операцию перенесли на следующее утро.

Ключевыми узлами обороны были объявлены батарея № 1 и батарея № 4, с которыми предстояло бороться сразу трем фрегатам: La Forte, President и Pique, которые должен был обслуживать пароход Virago. Восьми русским орудиям был противопоставлен союзный бортовой залп из 83 пушек. Затем фрегатам предстояло взяться за десятиорудийную «Кошечную» батарею № 2 и суда на внутреннем рейде. Остальным кораблям предстояло отвлечь силы русских, ослабив внимание к батарее № 4, где предполагалось высадить десант.

Вечером союзников ждало взятие первого «боевого трофея» – груженого 4000 кирпичей бота[165], на буксире которого шла шестивесельная шлюпка. На них из Тарьинской губы возвращалась в Петропавловск семья квартирмейстера[166] Павла Усова – сам унтер-офицер, его жена-камчадалка и двое малолетних детей (они пришли с матерью из деревни Озерной) – и семь матросов[167]. Поскольку в гарнизоне каждый человек был на счету, а противника ждали постоянно, бот и шлюпка вышли в море утром 19 августа. Оружия на боте и шлюпке не было.

На русских суденышках о приходе союзников не знали (Усов ушел из города за два дня до появления эскадры), поэтому приняли эскадру за корабли адмирала Путятина. Что же касается выстрелов, которые моряки слышали 18-го и утром 19 августа, то они были приняты за приветственный салют русскому флагу. Когда выяснилось, чьи корабли видны в Авачинской бухте, на боте и шлюпке попытались уйти к своим под парусами.

Впрочем, шансов на это у них не было – на море быстро заштилело, и шлюпки с союзных кораблей (на них, по оценке с берега, было до 200 союзных матросов и офицеров, а также морских пехотинцев) быстро настигли русских. Пленных забрали на флагманский британский фрегат, а позже переправили на La Forte, к Депуанту.

«Неприятель только что заметил его[168], как тотчас послал 7 больших катеров для овладения им и еще 3 для конвоирования! Хотя было жаль людей, попавших в плен, но не хватало сил удержаться от смеха перед картиной, представшейся глазам нашим. 7 катеров, держась в кильватере друг другу, вели на буксире бот. По бокам держалось по катеру, и, наконец, все шествие замыкалось вооруженным баркасом. На корме каждой шлюпки развевались флаги. Все команды фрегатов высыпали на сетки, так что один из наших сослуживцев вполне справедливо заметил, сказав, что вся эта процессия походит на то, как мыши кота погребали», – писал в письме мичман Николай Фесун.

Семейство Усова оказалось невольным свидетелем смерти контр-адмирала Прайса. Пленных держали в батарейной палубе, поэтому скрыть от них факт кончины главнокомандующего было невозможно. Неясно, правда, когда и кто из членов экипажа фрегата President признал в разговоре с русскими именно самоубийство, а самое главное – зачем?

### 20 августа

К утру 20 августа Virago успел расставить парусные фрегаты по местам. Выглядело это следующим образом – пароходофрегат с десантной партией вставал между двумя парусниками, еще один, третий, ведя на буксире. Фрегаты вставали на верпы[169], что давало им возможность маневрировать.

«Действия Virago… действительно были замечательно хороши, и грешно бы было им не отдать должной справедливости. Пароход, единственный при эскадре во все время пребывания последней в Петропавловске, нес адскую службу и с утра и до ночи почти не прекращал паров; все его маневры были удивительны, в особенности ловкость и скорость, выказанные утром 20 августа, в то время когда он брал на буксир два фрегата с боков и один сзади, и потом вел их на боевую позицию, все это так очевидно превосходило виденное прежде нами в том же роде, что, несмотря на ожидание решительного сражения, мы невольно любовались и восхищались пароходом! Что же лично до меня касается, то картина, представляемая Virago, почти подавленного буксируемыми им судами, еще и до сих пор совершенно живо сохранилась в моей памяти», – вспоминал Николай Фесун.

Завойко расположил один отряд стрелков у Красного Яра, а второй – у сопки Сигнальной, оставив еще один в своем резерве. Гарнизону строжайше напомнили о необходимости стрелять наверняка и экономить боеприпасы – пополнить их запасы было негде и нечем:

«По отрядам[170] приказано не тратить времени на стрельбу, а прогонять неприятеля штыками и драться до последней капли крови; командирам фрегата “Аврора” и транспорта “Двина” защищаться до последней крайности; но если нельзя уже будет действовать орудиями, то суда зажечь, свести команду на берег и присоединиться к отрядам».

Командный пункт генерал-майора Завойко располагался у подножия Сигнальной сопки рядом с главным пороховым погребом.

В половине шестого утра на Сигнальной батарее священник Георгий Логинов начал молебен о даровании победы. Начался обстрел русских позиций, который, впрочем, не принес результатов – снаряды падали на внутреннем рейде без ущерба для обороняющихся. Сама батарея из-за молебна не стреляла.

«Я вновь сошел на батарею и, показав команде на неприятеля, сказал: “Многие из нас умрут славною смертью, последняя молитва наша должна быть за царя”. Команда пропела “Боже, царя храни”, и затем загремело “Ура!” по всем батареям, отрядам и судам», – докладывал Завойко.

Модель британского фрегата President, кормовая часть

В девять часов утра по стоявшей на открытом месте батарее № 1 на мысе Сигнальном открыли огонь орудия President, La Forte и Virago. Через два часа она, казалось, была подавлена, но помогли моряки «Авроры», восстановившие боеспособность артиллерийской позиции. Тем не менее Завойко приказал заклепать орудия, отвести уцелевших защитников на батарею № 2, а боезапас отправить на батарею № 4. Дело в том, что осколки гранита и комья земли, засыпавшие огневую позицию, не давали ворочать и наводить орудия. У многих пушек были повреждены станки и брюки[171].

Крепостной флаг с батареи № 1 был перенесен в город и поднят на «Кошечной» батарее № 2.

Заметим, что уже через 45 минут после начала боя командир батареи лейтенант Гаврилов был ранен осколком скалы в голову, а рикошетом ядра – контужен в ноги. Ему на помощь был послан полицмейстер Губарев.

Тем временем «Кладбищенская» батарея у Красного Яра (№ 4) обменивалась выстрелами с фрегатом Pique, которому не удалось справиться с русскими пушками даже после присоединения к обстрелу еще двух кораблей эскадры.

Через некоторое время стало понятно, что именно у Красного Яра стоит ожидать неприятельский десант. Командирам батарей № 3, № 6 и № 7 было приказано оставить при каждом из орудий по два человека, всех остальных направив к батарее № 4 – на тот случай, если противник начнет движение к ней.

Сам Завойко во главе стрелкового отряда № 3 двигался к батарее № 2, где с ним соединился посланный Изылметьевым с «Авроры» отряд из 32 матросов под началом мичмана Фесуна.

Подавив батарею № 1, союзники на 15 гребных судах попытались высадить к югу от батареи № 4 около 600 человек десанта. Шлюпки с матросами и морскими пехотинцами группировались, защищаясь от возможного обстрела с берега, за бортом Virago.

Мичман Попов отстреливался до того момента, когда неприятельские шлюпки оказались на подходе. Тогда гарнизон батареи, кстати, не потерявший за время боя ни одного человека, спрятал оставшийся порох в надежное место и дал последний залп по врагу. Затем, уже в виду десанта, заклепал орудия и отступил на соединение с первым стрелковым отрядом и камчатскими волонтерами.

Союзникам удалось захватить и разрушить 4-ю батарею (одно орудие было сброшено со скалы в море, а станки других порублены саблями) и даже установить французский флаг. Вслед за тем они попали под огонь «Авроры» и «Двины».

Смятение десанта довершила бомба с парохода Virago, разорвавшаяся среди атакующих. Десант спешно покинул район Красного Яра под прикрытием орудий союзной эскадры. Русские их не преследовали, поскольку неприятель, прикрывая десант, открыл по берегу артиллерийский огонь.

«Когда весь десант поднялся на холм – солдаты, преимущественно французы, выстроились; перед ними офицер поднял флаг и, размахивая руками, стал держать к ним весьма оживленную речь, встреченную громким “Ура!”. Но две бомбы – одна из них с “Авроры” – прекратили красноречие француза, нанесли урон и произвели смятение в неприятельских рядах. Взбешенные, они бросились в кусты, открыв беглый огонь. Но русских там уже не было: они отступили перед громадным перевесом сил противника и избегая бесполезных потерь от пушечного огня с неприятельских судов. Вскоре мы услыхали звуки горнов и сигналы с кораблей и увидели, что десант покидал берег, понеся потерю в числе одного офицера и нескольких солдат», – писал граф О’Рурк.

Позже будут вспоминать, что Завойко «воодушевлял бедных солдат, не решавшихся идти в атаку на неприятеля, и действовал не только энергичными возгласами, но и ударами палки».

Транспорт «Иртыш», чертёж. РГА ВФМ

Поскольку батареи № 1 и № 4 были приведены к молчанию – впрочем, и до этого снаряды большинства орудий русских батарей доставали до неприятеля, только стреляя на рикошетах, корабли сосредоточили огонь на батарее № 2 – «Кошечной», которая держалась в течение шести часов против трех фрегатов и парохода. Один только фрегат La Forte выпустил почти 870 снарядов. Из десяти орудий в строю остались только три, но и с таким силами удалось нанести повреждения неприятельским кораблям при поддержке пушек фрегата «Аврора» и транспорта «Двина». У Virago, осмелившегося подойти слишком близко, повреждения были особенно серьезными.

Находившийся на 2-й батарее юнкер с «Авроры» граф Николай О’Рурк написал в своем дневнике:

«…Дети (за недостатком людей они подносили зарядные картузы) забавлялись на тыловой стороне косы спусканием на воду своих кораблей.

Большое удовольствие доставило мне наблюдение за тем, как забавлялись эти 12-летние мальчики. Не могу их назвать храбрыми, так как они, по-видимому, не сознавали опасности, но ангел смерти витал над ними, и несколько из них были ранены. Одному из мальчиков оторвало руку; он не заплакал, но был, как будто смущен. Благодаря Богу, он остался жив и здоров».

Ему вторит мичман Николай Фесун:

«Одному этих из мальчиков-воинов[172] оторвало руку; когда его принесли на перевязочное место и начали отрезать обрывки мяса, он немого сморщился, но на вопрос доктора: “Что, очень больно?” – ответил сквозь слезы: “нет, это за царя”».

Петропавловским краеведам без особого труда удалось установить имя раненого мальчика-кантониста, еще один был убит в бою. Речь идет о десятилетнем Матвее Хромовском, потерявшем одну руку и раненном в другую.

«По случаю малочисленности Петропавловского гарнизона Завойко был вынужден употреблять на должности кокорщиков[173] кантонистов с десятилетнего возраста. Из числа этих кантонистов один был убит, а у другого, по имени Матвея Хромовского, одну руку оторвало, а другую ранило. Были ранены и некоторые другие кантонисты.

Кантонист Хромовский с удивительной твердостью духа переносил операцию, состоявшую в отнятии правой руки у плеча и мизинца левой руки. Во время тяжелой операции он, как свидетельствует Завойко, молчал и даже не стонал. Все дети-кокорщики исполняли свои обязанности во время сражения с превосходною расторопностию и были так веселы, что нередко по окончании сражений, тотчас после боя, начинали спускать кораблики. Завойко просил Муравьева довести о таком мужестве мальчиков до сведения Государя и для сохранения в памяти защитников Петропавловска подвигов детей исходатайствовать у Государя какое-нибудь пособие Хромовскому. Десятилетним еще ребенком Хромовский сослужил службу Царю, остался калекой и не мог не только снискать себе пропитание своими трудами, но даже не мог обходиться без посторонней помощи», – писал позже на основе архивных данных дореволюционный камчатский чиновник и краевед Антон Сильницкий.

Командовавший батареей князь Дмитрий Максутов, по мнению одних, искал смерти, по словам других – считал себя заговоренным от неприятельских снарядов и пуль. Укрыв гарнизон за бруствером, он постоянно переходил от орудия к орудию, представляя собой отличную мишень. Впрочем, не только он.

«Во время перестрелки надо было удивляться хладнокровию русского часового: осыпаемый ядрами, он не переставал ходить твердо и мерно на своем посту», – вспоминал офицер с французской эскадры.

Батарея № 2 держалась около шести часов, «…стреляла с расстановками[174], но метко, не тратя даром пороха, которого было очень мало; все усилия трех фрегатов и парохода заставить замолчать батарею остались тщетными», – писал Завойко.

Добавим, что «Кошечной» пришлось бы гораздо тяжелее, если бы не мичман Фесун, доставивший на катере с «Авроры» на батарею порох. Несложно представить себе, что ожидало бы самого мичмана, его шлюпку и порох в случае прямого попадания неприятельской бомбы или ядра.

Депуант, решивший, что силы русских отвлечены на наиболее опасные участки, дал приказ о высадке нового десанта – на этот раз у батареи № 3, куда были направлены фрегат L’Euridice и бриг Oblligado. Десант должен был зайти в тыл гарнизону со стороны суши.

Корабли подходили в батарее два раза, но обе попытки были отбиты – фрегат получил повреждения, а один бот затонул со всей командой. Отражением неприятеля руководили лейтенант Евграф Анкудинов и прапорщик Корпуса морской артиллерии Николай Можайский. Что же касается командира батареи князя Александра Максутова, то он намеревался встретить десант непосредственно на месте его высадки – как писал Фесун, «отделился в стрелки».

А с гор к звукам боя прислушивались жены и дети защитников Петропавловска.

«20 августа небо было совершенно ясно, солнце ярко светило. Поднялись с тоской неизвестности в сердце. Вдруг раздался какой-то странный, неявственный гул. Я вышла из домика. Старик Мутовин, налаживавший сети, вдруг все оставил и припал ухом к земле.

– Что, Мутовин, палят?

– Палят. Прилягте. Слушайте, как земля дрожит и стонет, стонет.

Действительно, припав к земле, можно было слышать сильную, частую канонаду, ощущалось, как бы земля дрожит; и от сотрясения происходил какой-то звук, правильно назвал его старик стоном. Дружно, и я, и старик стали креститься, и у нас обоих брызнули слезы. Вскоре вышли все и, узнав в чем дело, затрепетали и залились слезами. Трудно забыть этот страшный, раздирающий звук; каждую минуту казалось: вот-вот этот выстрел унес именно ту жизнь, которая нам всего дороже, за которую всего более трепещешь», – вспоминала Юлия Завойко.

К шести часам (по другим данным – к половине седьмого) вечера бой прекратился. Потери русских составили шесть человек убитыми при 13 раненых.

Губернатор писал жене[175]:

«Бог милостив, я жив и не ранен. Сегодня был день жаркий… Бог за нас! В город падает много бомб, и многие не разрывает. Убитых до десяти человек, раненых столько же. Не любят французы и англичане штыков, удалились от них. Работы жаркой будет дня два, три. Флага мы им не отдадим ни одного, исстреляем весь порох, сожжем суда. Все под Богом ходим. Молись Богу».

Осмотр батарей выявил следующие повреждения.

На батарее № 1 у одной бомбической пушки был сколот поворотный брус и деревянные станочные подушки, а также сломан болт у подъемной коробки. 36-фунтовые орудия лишились передних и задних осей станков, трех колес и брюков. У остальных орудий лопнули три таля[176] и четыре стропки для их закладывания. Из батарейного имущества сломаны четыре банника[177] и два пробойника[178]; повреждена в нескольких местах орудийная платформа, в двух местах ядрами поврежден бруствер.

На батарее № 2 у трех орудий были перебиты брюки, у двух – поврежден дульный срез, у одного орудия поврежден правый горбыль станка, еще у одного – повреждена левая станина станка. Более всего пострадало орудие № 11 – разбита левая станина, передняя связная подушка, передний связной болт, заднее колесо и брюк. Кроме того, на батарее был сломан пробойник, две чеки в осях орудий и три в станинах, а также четыре гандшпуга[179].

«Только единой помощи Бога можно отнести, что эта батарея, осыпаемая тремя фрегатами и пароходом с 8 час. утра до 7 час. вечера, могла устоять и потерять за весь день всего 4 убитых и 6 раненых… Надо думать, что по этой батарее сделано от 400 до 500 выстрелов», – писал матери лейтенант Константин Пилкин.

Батарея № 4 – перерублены оси станков, три брюка, три таля, сломаны все орудийные прицелы и «ударные молотки». Кроме того, была расколота одна станина и «разорваны»[180] два пороховых ящика. После ухода неприятельского десанта на батарее недосчитались украденных десантниками трех зарядных кокоров, лядунки[181], четырех колес, трех цапфенных горбылей и двух медных протравок[182].

За время боя на стоявшем на внутреннем рейде за «Авророй» и «Двиной» гамбургском барке Magdalena была прострелена мачта. Второе торговое судно – бриг Noble – не пострадало.

В 7 часов вечера на «Авроре» начался военный совет, причем мемуаристы и авторы дневников не едины в оценках происходившего. Известно, что Завойко предложил в случае повторного штурма, когда будут исчерпаны все средства к сопротивлению, сжечь город и корабли, уйдя в глубь Камчатки, – шаг более чем логичный при столь серьезном превосходстве в силах со стороны противника.

Следующим, по свидетельству О’Рурка[183], выступил Изылметьев:

«После генерала на совете выступил наш командир, почтенный, но грубоватый человек и сказал: “Нет, ваше превосходительство. Вы делайте, что хотите, я останусь, да моему фрегату бывать еще на Кронштадтском рейде!” При этом он стукнул палкой об пол».

Провожали губернатора единодушным «Умрем, но не сдадимся!».

Кстати, многие офицеры «Авроры» заметили, что командир фрегата внешне и внутренне изменился:

«И как изменился в эти дни Иван Николаевич, его доброе лицо носило печать какой-то гордости, и приказания его были коротки, но отдавались таким голосом, что, уверен, не нашлось бы ни одного человека, который осмелился возразить на них, и теперь-то я понял, что можно быть не светским, не щеголем и в то же время быть капитаном, какого другого, уверен, нет», – писал Константин Пилкин.

На неприятельском флагмане также шел военный совет, на котором также кипели страсти.

«Легко понять, как шумен был совет… Мудрено объяснить, почему мы, принудив Русских оставить две батареи, заставив третью замолчать, когда неприятель, несмотря на храброе сопротивление, понес большую потерю, мы же с своей стороны почти ничего не потерпели, – почему мы не воспользовались этим успехом, не атаковали фрегата и корвета, которыми нам оставалось еще завладеть. Экипажи и офицеры были постоянно одушевлены, а два французских судна, стоявшие по приказанию адмирала вне огня, горели желанием принять участие в деле. Хотя нашим судам по узкости губы близко стать было трудно, но мы могли надеяться на успех этого трудного маневра, по точности и быстроте, с которою La Forte и President два раза подходили под самый неприятельский огонь. Попутный ветерок благоприятствовал этому движению, а третья русская батарея прекратила огонь; конечно, досадно, что мы не воспользовались этими обстоятельствами, тем более что дали неприятелю время починивать ночью свои укрепления; но не одно это заставляло нас сожалеть, – причина второстепенная и ничтожная в сущности, отвратила нас от новой атаки, успех которой должен бы быть на нашей стороне. Эскадра надеялась на нее, и командиры судов L’Eurydice и Obligado подтверждали общее мнение, советуя сделать вторичное нападение. Совет этот не был приведен в исполнение, а решили как можно скорее идти в Сан-Франциско – в Калифорнию», – писал французский офицер.

Сан-Франциско, 1850–1851 годы

Неуверенность союзников в том, стоит ли начинать новый бой, была понятна и русским.

«Разбирая тогдашние поступки союзников теперь, т. е. по прошествии более 4 лет времени, можно и должно говорить с хладнокровием и беспристрастием; для этого лучше всего поставить самих себя на место наших неприятелей. Много промахов сделано было ими до дня прихода в Петропавловск, многое упустили они при самой атаке его, но осуждая и выставляя на вид их ошибки, нужно войти и в то неприятное положение, в которое ставила адмиралов отдаленность Камчатки от какого бы то ни было порта. Для решительного сражения с береговыми батареями необходимо подойти к ним на расстояние близкого прицельного выстрела; исполняя этот маневр, союзники, быть может, и обеспечивали себе успех, но за то наверное поплатились бы несколькими важными повреждениями в судах, повреждениями, заделав которые на скорую руку им предстоял переход в несколько тысяч миль, чрез океан, осенью, т. е. в самое бурное время года.

Кто ближе знаком с Восточным океаном, тот поймет, каково было бы с избитыми судами плыть из Камчатки в Шанхай, Гонконг или С.-Франциско; о Сандвичевых островах, конечно, нечего было и думать, так как средства, представляемые ими, были не многим больше тех ничтожных средств, какие мог дать Петропавловск, в случае, если бы Французы с Англичанами сумели завладеть им; потом еще нужно взять в расчет разъединение командования, дурное впечатление, произведенное на английские экипажи смертью Прайса, и, конечно, сообразив все эти обстоятельства, можно будет не то чтобы оправдать действия гг. Депуанта и Никольсона, – оправдание при всем беспристрастии невозможно, – можно будет по крайней мере понять их», – писал позже Фесун.

Сан-Франциско, 1850 год

К утру на позициях готовыми к бою стояли все десять пушек на батарее № 2, две из пяти пушек на батарее № 7 и три из пяти пушек на батарее № 1. На Сигнальной батарее скала за орудиями была прикрыта сукном для снижения количества осколков.

Тем временем начиналась подготовка если не к эвакуации, то по крайней мере к сбережению имевшихся запасов и припасов. Из магазинов вывезли и частично зарыли муку, которая, впрочем, высыпалась из рассохшихся бочек, указывая на расположение тайников.

Союзники также готовились к бою.

«Громкий стук слышен был и на эскадре, что еще более укрепило в нас убеждение, что неприятельские суда серьезно пострадали», – вспоминал очевидец.

Завойко писал в рапорте следующее:

«Потеря неприятеля неизвестна; убитые и раненые на батарее Красного Яра, в том числе один офицер, увезены на шлюпках; повреждения в судах были немаловажны; наши ядра долетали большей частью рикошетами и били в корпус судна; в зрительную трубу можно было различить во многих местах пробоины; неприятель, отойдя на позицию, тотчас же приступил к исправлениям; ночью слышны были плотничьи работы».

С берега русские видели, что Virago чинился, имея искусственно созданный крен на правый борт. Возможно, на нем ремонтировалась подводная часть либо борт в районе ватерлинии. На La Forte, который выпустил за день 869 снарядов, также были видны производимые корпусные работы. Отметим, что союзники серьезных повреждений кораблей не отмечали; очевидец говорит о том, что было «несколько перебитых снастей, несколько ядер в корпусе, но ничего такого, что бы могло препятствовать движениям судов».

### С 21 по 23 августа

С 21 по 23 августа в Авачинской губе было затишье. Противники готовились к решительному бою.

Союзники со шлюпок производили промеры Тарвинской губы. Еще одна английская шлюпка пристала у Кислой Ямы, из нее выпрыгнул офицер, который около десяти минут что-то делал в прибрежных зарослях. Затем шлюпка снова взяла его на борт и отвалила. Вполне возможно, задачей офицера была встреча с неким информатором на берегу, например – с американским лесорубом.

Шлюпка была обстреляна с «Авроры», причем одним из ядер был вызван столб воды, окативший англичан с ног до головы. В ответ союзники перекидной стрельбой бросили три бомбы, упавшие по бортам фрегата.

В тот же день состоялось и новое совещание на La Forte:

«На другой день начались прения между обоими начальниками; каждый желал отклонить от себя ответственность. Адмирал[184] упрекал Pique в неподвижности во время утренней битвы, тогда как старший английский капитан[185] жаловался, что он не получил никакого приказания, которое указало бы ему его место. Как бы то ни было, все единогласно решили отложить предположенное снятие с якоря, когда командир Pique выставил все удобства высадки. Ничто не могло быть хуже этой идеи; всем известно, что истинная сила корабля заключается в его пушках. Только в исключительных обстоятельствах надо было прибегнуть к высадке, именно когда бы наши орудия были в бездействии. Нам этого нечего было бояться; мы были уверены в превосходстве нашей артиллерии, как по числу пушек, так и по стрельбе. Надобно было напасть на “Аврору”; потом на город и открыть батареи во внутренности порта, еще не осмотренные нами».

21 августа на острове Крашенинникова был похоронен контр-адмирал Прайс, а также неизвестное количество офицеров и матросов. Как полагали в городе, именно этим и были вызваны промеры Таргинской бухты.

Британский штурман, юнга 2-го класса и коммодор

«Весь неприятельский флот подошел к Таргинскому[186] заливу, где под высокой березой был предан земле адмирал Дэвис Прейс[187]; в это время суда со скрещенными реями[188] салютовали выстрелами. Глубоко вырезанные в коре буквы D. Р. и небольшой могильный холм указывали место погребения убитого адмирала», – рассказывал позже один из жителей Петропавловска.

Между полуднем и часом дня на укреплениях вновь пробили боевую тревогу – от флагманского La Forte к Сигнальному мысу шла неизвестная шлюпка. Но скоро дали отбой – на шестивесельной шлюпке, захваченной вместе с тем самым ботом с кирпичом[189], возвращался квартирмейстер Усов с женой и детьми. С ними, по воспоминаниям графа О’Рурка, был отпущен один из нижних чинов (возможно, чтобы помогать управлять шлюпкой); остальные матросы были задержаны на кораблях союзников.

По словам О’Рурка, прибытие квартирмейстера сопровождалось трагикомической сценкой:

«Когда к берегу стала приближаться лодка, туда был выслан с фрегата лейтенант Акудинов с его стрелками. Это была наша шестерка[190], на ней пристали квартирмейстер Усов, жена его с двумя малолетними детьми и матрос Киселев. Лейтенант был очень доволен полученным поручением и поспешил отправиться по назначению. В ревностном пылу он не разглядел среди ссаживавшихся из шлюпки женщину и приказал трубить играть сигнал “ложись”. По этому поводу над ним долго трунили».

По воспоминаниям графа О’Рурка, «семья эта кормилась у стола адмирала, а мать с детьми даже ночевала в его каюте. При расставании он подарил жене Усова икону Божьей Матери, которую она сохраняет как реликвию».

А вот что рассказывала Юлия Завойко:

«Усова рассказывала, что адмирал – старик, что он ласкал ее маленьких, смуглых ребятишек, давал им конфет и говорил матери, или она это уже себе так истолковала, что у него во Франции остались также маленькие дети. Камчадалка любила это рассказывать. Во время сражения[191] их держали внизу; они говорили, что видели раненых на фрегате. 21 августа адмирал сказал, что отошлет женщину одну с детьми, но та с отчаянием ухватилась за мужа и объявила, что она не оставит его. Адмирал не мог противостоять слезам и рыданиям женщины. Впрочем, Усов на вид невзрачный, черненький, худенький, хиленький, седенький старичок… Выпросив мужа, камчадалка выпросила и своего брата, на вид почти юношу».

Усов рассказал русским офицерам, что только на фрегате La Forte он видел тела семи погибших и разорвавшееся орудие.

«…Французы приглашали пленных вступить к ним в службу, но они отказались; …офицеры, отпуская его, обещали остальным пленным освобождение, когда Петропавловский порт будет взят», – докладывал Завойко.

От отпущенного русского квартирмейстера впервые стало известно и о самоубийстве контр-адмирала Прайса.

Генерал-адмирал, Великий князь Константин Николаевич

Здесь надо сказать, что как в Петропавловске, так и в штабе генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева далеко не сразу поверили в то, что Прайс застрелился. Смерть британского командующего списывали даже на разрыв шальной бомбы с русских позиций. Так, капитан 1-го ранга Арбузов даже спустя 15 лет писал, что контр-адмирал был убит на своем флагманском корабле русским ядром, причем – в первый день штурма.

Генерал-губернатор Муравьев писал в этой связи Генерал-адмиралу Великому князю Константину Николаевичу:

«Завойко напрасно поверил рассказу пленного, что адмирал Прайс будто бы сам застрелился. Неслыханное дело, чтобы начальник застрелился в самом начале сражения, которое надеялся выиграть; не мог адмирал Прайс застрелиться и невзначай своим пистолетом, для какой надобности он брал его в руки, находясь на фрегате за милю от нашей батареи».

Но вернемся в 21 августа 1854 года, в Петропавловск.

Усов привез Завойко от Депуанта письмо следующего содержания:

> «Rade d’Avatcha. Le 1-e de Septembre 1854.

> Monsieur le gouverneur.

> Les chances de la guerre m’ayant fait tomber entre les mains me famille Russe, j’ai l’honneur de vous la renvoyer.

> Recevez, monsieur le gouverneur l’assurance de ma haute consideration.

> L’amiral commandant en chef

> > F. Despointe»[192].

Высказанное почтение к Завойко вовсе не означало того, что французский контр-адмирал намеревался уйти от берегов Камчатки. Напротив, Фебврье Депуант готовил новый штурм русских позиций. В этом ему помогли лесорубы: пруссак и американец – один из тех, кто был «возмущен» появлением союзников под флагом Соединенных Штатов. Оба они рубили дрова для китобойных судов, капитаны которых обещали отвезти их за это в Гонолулу. По свидетельству моряков эскадры, лесорубы готовы провести союзников в тыл русским, однако именно их позже многие союзные офицеры будут обвинять в проигрыше боя:

«1 сентября[193] пароход Virago отправился в Тарьинскую губу, чтобы похоронить тело адмирала Прайса. Тут пароход встретил этих людей, рубивших дрова. Их привезли на Pique затем, чтобы капитан расспросил их. Они рассказали, что дорога в город прекрасная и широкая: далее, что над позицией господствует гора, которою легко овладеть, словом, они представляли дело в самом лучшем виде, так что г. Николсон, не колеблясь, предложил его адмиралу Депуанту. Тщетно адмирал представлял ему, что американцы давно из Петропавловска и не знают, какие укрепления возведены русскими, и потому они смотрят на вещи не с настоящей точки зрения; но, наконец, увлеченный живостью его убеждения, он согласился».

План боя предполагал высадку десанта у 3-й и 7-й батареи, чтобы одним ударом покончить с русской обороной, выйдя на Никольскую сопку и захватив Петропавловск с суши. Англичане и французы выделяли для этого по 350 десантников, которых должны были поддерживать огнем своих орудий фрегаты La Forte и President, а также пароход Virago.

Были, правда, и противники этой идеи среди флотских офицеров.

«В этом плане была важная ошибка, в том, что предполагалось начать дело в густоте кустарника, где люди не могли соединиться и быть под рукой у начальников; должно было поступать как позволяло свойство местности», – вспоминал французский офицер.

Другие корабли наносили отвлекающий удар по району Сигнальной сопки и Красного Яра, высаживая десант из 250 человек. Отметим, что многие британские участники событий говорят о том, что контр-адмирал Депуант с крайней неохотой пошел на повторение штурма русских позиций. Впрочем, никто в то время не знал, что французский командующий скрывал свою тяжелую болезнь, которая, возможно, отнимала у него много сил, мешая сосредоточиться на операции.

По мнению русских, план десанта был составлен весьма профессионально.

«Сделавши важную ошибку и раз решившись на десант, союзники, относительно последнего, распорядились так хорошо, как нельзя было лучше. План атаки, план и порядок высадки показывают большую обдуманность; видно, что все было рассчитано с редким знанием дела и нет сомнения, что примеры частных десантов, которыми столь изобильны прежние войны Англии, для союзников не пропали даром», – признавал Николай Фесун.

Впрочем, у мичмана был как повод для восхищения предусмотрительностью противника, так и повод для иронии:

«При десанте ничего не забыто; все до мелочей взято было на шлюпки: гвозди для заклепки орудий, различные инструменты для разрушения батарей, завтрак на весь десантный отряд и сверх того отдельный запас провизии, предназначенный, вероятно, для временно остающихся гарнизонов в городе; потом, кроме патронов, в сумке у каждого солдата, – ящики с патронами запасными, несколько тюфяков, одеяла; были взяты, превосходно снабженные, походные аптеки, и, наконец, кандалы, для заковывания некоторых пленных. На одном из убитых французских офицеров, после дела, найдена была подробная инструкция, на которой внизу и другою рукой было подписано: “Не забудьте захватить несколько пар кандалов и помните, что эта вещь часто совершенно необходима!” Потом там же приписано несколько дополнительных сигналов, из которых у меня в памяти остался в особенности один, предназначенный для уведомления эскадры о неудаче; сигнал заключался в следующем: «один из людей становится на видном месте и поднимает обе руки к небу!» Мысль довольно оригинальная, но, конечно, далеко не практическая; что же касается до кандалов, то, вероятно, союзные начальники считали, что между гарнизоном есть несколько Камчадалов, по их мнению, совершенных дикарей, способных на крайности».

Тем временем на берегу готовились к отпору и предпринимали все возможные военные хитрости.

«…До сего времени строго выполнялся приказ, чтобы повсюду и по косогору, и на горах горели огни. Поддерживать эти огни было поручено одному камчадалу. Мера эта имела целью заставить противника подумать, что гарнизон крепости очень велик, а огни жгут сторожевые пикеты», – писал граф О’Рурк.

Забегая вперед, скажем, что костры, возможно, сыграли свою роль в решающий день сражения за Петропавловск.

Французский старшина 2-й статьи в повседневной судовой форме

В воскресенье, 22 августа, русскими был обнаружен первый трофей – при работах по ремонту батарей была найдена английская морская сабля.

А Юлия Завойко получила еще одно письмо от мужа:

«Будь покойна, ежели будет десант, мы его возьмем в штыки – тут наша возьмет. Живите на месте, не беспокойтесь. Хлеб мы ночью убрали, чтобы шальная бомба не заставила нас голодать. Отстоим честью, Бог поможет, сохраним русское имя и покажем в истории, как русские сохраняют честь своего Отечества. Молись за нас. Благослови детей».

23 августа в Авачинской бухте также стояла тишина. Но тишина – тревожная. На берегу понимали, что эскадра не останется зимовать на Камчатке. Уйти без решающего боя Депуант также не мог.

«Вечер 23-го августа был прекрасен – такой, какой редко бывает на Камчатке. Офицеры провели его в разговорах об Отечестве, в воспоминаниях о далеком Петербурге, о родных, о близких. Стрелковые партии чистили ружья и учились драться на штыках; все же вообще были спокойны, что, видя эти веселые физиономии этих видных, полных здоровья и силы людей, было трудно было верить, что многие из них готовятся завтра на смерть, трудно было верить, что многие, многие проводят свой последний вечер», – писал Николай Фесун.

Думали о бое и на союзных кораблях. И снова слово французскому офицеру, участнику событий:

«Военный корабль накануне битвы имеет свою характеристическую физиономию, которая удивит только того, кто знает матроса только по его грубой наружности, а не по духу, оживляющему эту преданную натуру. Не забудем, с каким жаром экипажи приняли известие о высадке, не рассчитывая ничего, лишь бы стать лицом к лицу с врагом. Вечером, по окончании приготовительных работ, матросы сгруппировались на палубе, и долго, долго слышались трогательные поручения на случай смерти, простые и наивные завещания, передаваемые с религиозною точностью. Помню, как один молодой юнга, быв на вахте, в полночь, пользуясь остальными часами, писал письмо при слабом свете фонаря. Бедное дитя было одною из первых жертв следующего дня. Матрос думает не об одном отечестве, но и о семье, которой он единственная подпора и которая рассчитывает на его бедное жалованье. Не один уснул в этот вечер с мечтой о бедной бретонской хижине на пустынном берегу или о деревне под лазоревым небом Прованса».

### 24 августа – «Петропавловское чудо»

В четыре часа утра 24 августа с берега заметили интенсивноедвижение на неприятельских судах. Скоро стало ясно, что готовятся десантные боты, барказы и шлюпки. Повод для беспокойства, как оказалось вскоре, был серьезным – Virago еще в половине шестого утра, имея с одного борта President, а с другого – La Forte, направился к перешейку Лаперуза.

Получив ранним утром донесение о движении союзных кораблей, Завойко приказал бить тревогу, обошел батареи и приказал командиру «Авроры» Изылметьеву подготовить три отряда вооруженных матросов в качестве подвижного резерва. Губернатор позже отмечал в рапорте:

«По первому удару тревоги вся команда была на фрегате, больные оставили госпиталь, и дух людей был вообще таков, что на одобрение мое, сказанное перед сражением 24 августа, я получил единодушный ответ: “Умрем, а не сдадимся!”»

Стояла прекрасная погода – было безоблачно, поднимался легкий бриз. Это позволило L’Euridice и Obligado поднять паруса и двигаться самостоятельно. Дольше других на якоре оставался Pique[194], поднимая, впрочем, какие-то сигналы. Как потом выяснилось, с флагманского британского фрегата свезли в десант почти весь экипаж, поэтому работать с парусами быстро оставшимся на борту фрегата матросам было крайне затруднительно.

Поскольку вначале было непонятно, где именно неприятельский десант будет свезен на берег, то 1-я стрелковая партия заняла полицию между батареей № 2 и батареей № 4.

Фрегат Pique в море

К шести часам утра Virago поставил фрегат La Forte напротив батареи № 3, а фрегат President – к батарее № 7. Сам пароход встал на якорь в некотором отдалении.

Поскольку положение дел стало несколько более определенным, 1-й стрелковой партии было приказано двигаться к главному пороховому погребу (он располагался у Озерной батареи), куда подтягивались два других стрелковых отряда, а также 15 волонтеров. Исполняя распоряжение губернатора, Изылметьев отрядил к пороховому погребу еще 33 матроса с «Авроры» под командованием лейтенанта Анкудинова и гардемарина Кайсарова.

В половине восьмого утра началась артиллерийская канонада, причем President открыл огонь, еще даже не отдав буксир на Virago и не встав на якорь.

«Был такой огонь, что весь перешеек[195] изрыт, нет аршина земли, куда не попало бы ядро. Чтобы уберечь фрегат[196] от огня противника, его отвели подальше от перешейка», – вспоминал граф О’Рурк.

Русские отстреливались, удалось даже сбить британский флаг на гафеле фрегата President. Фрегат стоял недалеко от берега, так что команда батареи № 3 била почти без промаха. Другое дело, что многие из защитников были неопытными артиллеристами, часть из которых была убита и ранена:

«…Она состояла наполовину из молодых солдат, присланных в Камчатку из Иркутска и едва привыкших управляться с орудиями», – честно признавал Завойко.

Батарея № 3 и батарея № 7, ослабленные еще в ходе предыдущего боя, были достаточно быстро подавлены, после чего с фрегатов в сторону батареи № 3 направились первые боты с десантом.

При виде приближающегося неприятеля часть прислуги 3-й батареи дрогнула, но была возвращена командиром, князем Александром Максутовым, который лично встал к орудию и повел огонь по шлюпкам. Продолжая самостоятельно наводить пушки, князь воодушевил своих новобранцев – продолжая бой под жесточайшим огнем противника, одним из выстрелов лейтенант смог прямым попаданием потопить неприятельский бот.

Союзные гребные суда остановились, а La Forte начал яростно обстреливать изредка огрызающуюся батарею, причем одно из ядер, рикошетом от ствола русской же пушки, оторвало лейтенанту Максутову руку. Лейтенант в этот момент держал фитиль, чтобы выстрелить из последнего остававшегося в строю орудия.

«Он[197] свалился в ровик, где люди укрывались от огня противника, и крикнул: “Носилки!” “Ваше сиятельство. Вы сами изволили приказать их отнести”, – ответил унтер-офицер. “Тогда шинель!” – сказал князь и упал в глубокий обморок – мы решили, что он скончался. При падении князя на судах раздалось “Ура!”. Максутов не был одет по-военному – на нем было гражданское платье», – писал О’Рурк.

Место павшего князя Максутова занял было мичман с «Авроры» Николай Фесун, но вскоре он со своим отрядом пошел в атаку на противника, оставив батарею на шкипера фрегата коллежского регистратора[198] Григория Шишкина. Шишкин на батарее тоже долго не задержался – со своими 22 нижними чинами он полез на Никольскую сопку, где уже осматривались десантные партии с французских кораблей – фрегата L’Euridice и брига Oligado. На 3-й батарее из офицеров оставался только старший штурманский офицер «Авроры» подпоручик Корпуса флотских штурманов Василий Дьяков, который должен был «следить за движением противника и присылать о них сообщения на фрегат».

Поскольку Дьяков был штурманом, а не строевым офицером, на батарею № 3 был послан юнкер О’Рурк. Вот что увидел он на месте:

Французский матрос в форме для боя

«Ужасен был вид этого крепостного участка: земля была взрыта, валялись убитые и стонущие раненые; тут же я увидел оторванную руку князя[199]. Неподалеку от батареи стояли фрегат La Forte и бриг Obligado, жерла пушек которых изрыгали смерть и собирались, казалось, сравнять крепость, а с ней и косу с уровнем моря. Видимо, крепость внушала им немалый страх».

7-я батарея стреляла до выхода из строя всех орудий (ее защитникам помогал имевшийся невысокий земляной бруствер), а батарея № 1 и батарея № 4 отогнали от берега фрегат L’Euridice, заставив его присоединиться к более мощному La Forte.

Командир 7-й батареи капитан-лейтенант Василий Кораллов был уведен с позиций силой после того, как его контузило дресвой (мелким щебнем) после взрыва котла, в котором батарейцы хранили порох. Сами орудия к тому времени были уже почти полностью засыпаны разлетевшимся фашинником и землей. Команда батареи получила приказание присоединиться к стрелковым отрядам.

Тем временем 25 гребных судов (2 бота и 23 шлюпки), на борту которых было около 700 десантников, – русские могли противопоставить им всего 204 человека, – отвалили под прикрытием дымовой завесы, созданной стрельбой орудий, от фрегата La Forte и President. На особой, белой шлюпке шел Депуант, державший в руке обнаженную саблю.

Одновременно еще 350 человек с фрегата L’Euridice и брига Obligado высадились у сопок Никольская и Сигнальная.

L’Euridice после этого пошел обстреливать батарею № 4, на которой офицеров не было вообще, а пушками командовал кондуктор[200] Корпуса морской артиллерии Степан Дементьев. Дементьеву удалось отбиться от французов, после чего фрегат ушел в сторону батареи № 1, где уже стоял на огневой позиции La Forte, открыв огонь по фрегату «Аврора» совместно с бригом Obligado.

Между тем батарея № 7 и находившийся неподалеку склад соленой и сушеной рыбы 47-го Камчатского флотского экипажа были разорены англичанами и французами, после чего десантный отряд обошел Култушное озеро. Здесь неприятель наткнулся на ранее молчавшую батарею № 6 и отряд добровольцев-охотников под командованием Александра фон Бреверна.

При отряде фон Бреверна была медная пушка, из которой сразу же открыли картечный огонь на поражение. А на Никольской сопке засели 15 лучших стрелков во главе с поручиком ластовых экипажей Михаилом Губаревым, петропавловским полицмейстером, а также бойцы стрелкового отряда № 2. Всем было ясно, что более, чем задержать десант на некоторое время, эти силы не смогут, однако и это было в тот момент важно.

Лобовое наступление британской морской пехоты и корабельного десанта под командованием командира фрегатаPresident кэптейна Ричарда Барриджа захлебнулось, и англичане отошли, однако союзникам все же удалось занять Никольскую сопку со стороны батареи № 3. Оставалось спуститься с горы и занять практически беззащитный Петропавловск.

Для отпора врагу на северную оконечность Никольской сопки были посланы отряды лейтенанта Евграфа Анкудинова, а также мичмана Василия Попова и мичмана Дмитрия Михайлова. Им был дан приказ «прогнать оттуда неприятеля штыками, если успеет взойти». Одновременно на сопку двигался 3-й стрелковый отряд поручика Корпуса флотских штурманов Ивана Кошелева.

После того как стало известно о высадке дополнительных сил союзников на перешейке, положение защитников стало критическим и на этом участке. Завойко снова отправляет приказание Изылметьеву и другим командирам прислать все возможные силы.

Самому губернатору удается изыскать только 17 человек из 3-го стрелкового отряда под командованием фельдфебеля Спылихина (остальные люди из отряда оставались в резерве вместе с ушедшим гарнизоном батареи № 7 и 15 отозванными с гребня сопки волонтерами).

Командир фрегата смог сформировать и послать на помощь три отряда.

Первый отряд – 22 человека с батареи № 3 под командованием прапорщика Корпуса морской артиллерии Дмитрия Жилкина – шел левее гребня сопки. Второй отряд – 33 человека под командованием лейтенанта Константина Пилкина – продвигался прямо по гребню. Третий отряд – 31 человек во главе с мичманом Николаем Фесуном – подтягивался правее гребня сопки. Между двумя отделениями 3-го стрелкового отряда навстречу противнику двигались 22 человека с батареи № 2 под командованием гардемарина Владимира Давыдова.

Впрочем, силы были по-прежнему опасно неравны – против почти тысячи десантников в общей сложности удалось наскрести лишь около 300 человек.

Когда отряды защитников Петропавловска начали подниматься на сопку, противник был уже на гребне, заняв высоты до самого перешейка. Основные силы союзников находились на северной конечности Никольской, откуда они постепенно начали спускаться вниз, к городу, ведя ожесточенный ружейный огонь по стрелковой партии № 2.

Снова заговорили медные пушки батареи № 6. Их поставили на максимальный угол возвышения и зарядили картечью.

«Огонь этот был мало действителен, ибо нельзя было поднять дуло пушек так высоко, как следовало. Тем не менее огонь этот не позволил противнику спуститься с горы», – вспоминал О’Рурк.

А вот как описывал этот эпизод французский офицер:

«Дело на вершине горы все более и более усиливалось, и на многих пунктах действовали штыками. Густота леса не позволяла различить в нескольких шагах своих от неприятелей; недоверие увеличивалось еще тем, что англичане и часть русских имели одинаковую красную одежду[201]. Тогда ла Грандьер[202], признав необходимым сосредоточить наши силы на вершине горы, послал своего адъютанта остановить слишком вышедший вперед отряд. Адъютант сейчас заметил, что окружающие его стреляют по красной одежде, и, испугавшись ужасной ошибки, приказал прекратить огонь. Не стреляйте, мы союзники, ответил неприятельский офицер[203]. По выговору адъютант узнал, что это неприятель, и приказал ударить в штыки, а сам пал, смертельно раненный тремя пулями.

Было около девяти часов с половиной. Бой продолжался также беспорядочно. Начальники союзных сил не в состоянии были дать им одно общее направление. Русские получали беспрестанные подкрепления из города и с батарей и скоро заняли место на северной стороне горы».

Лейтенант французской морскойпехоты в парадной форме

Губернатор бросил свой последний резерв – 30 человек под командованием капитана 1-го ранга Александра Арбузова[204] и равносильный отряд лейтенанта Иосифа Скандракова.

Впрочем, по свидетельству очевидцев, им не пришлось принять участие в решающем бою. Произошло то, что потом некоторые называли «Петропавловским чудом» – настолько неожиданным оно было для обеих сторон.

Отчаянный штыковой удар русских отрядов, которым, как это часто бывало в нашей истории, отступать было просто некуда, оказался настолько сильным, что у союзников возникло ощущение подхода подкреплений из России. Неприятель дрогнул и начал отход, превратившийся постепенно в бегство. Немало неприятельских солдат и матросов погибло при штыковой атаке и при падении со скал.

Русские охотники, прекрасно знавшие окрестности, укрывались в кустарнике и в складках местности, прицельно выбивая британских и французских офицеров. Те всеми силами старались задержать десант, но безуспешно.

«И в самом деле, всякому военному покажется невероятным, что маленькие отряды в 30 и 40 человек, поднимаясь на высоты под самым жестоким оружейным огнем, осыпаемые ручными гранатами, успели сбить, сбросить и окончательно поразить тех англичан и французов, которые так славились своим умением делать вылазки. Нужно было видеть маневры лейтенанта Анкудинова, нужно было видеть мичмана Михайлова, нужно было видеть, как они вели свою горсть людей, чтобы понять ту степень бесстрашия, до которого может достигнуть русский офицер, воодушевленный прямым исполнением своего долга. Проходя со своею партией мимо князя Александра Максутова, которого несли в лазарет, лейтенант Анкудинов, считая его убитым, обращаясь к своим людям, сказал: “Ребята, смотрите, как нужно умирать герою”. И эти люди, идущие на смерть, приветствовали примерную смерть другого восторженными оглушительными “ура”, надеясь так, как и он, заслужить венец воина, павшего за Отечество», – писал Николай Фесун.

Среди убитых был, например, командир британской морской пехоты капитан Чарльз Алан Паркер, при котором был найден список десантников – 926 человек. Из этого числа в первоначальный отряд входили 676 человек при 250 рядовых и офицерах подкрепления.

Поскольку в бою с русской стороны принимало участие много новобранцев, то немало было и подвигов, совершенных именно ими.

Безымянный молодой матрос уронил свое ружье, упавшее вниз по склону. Делать было нечего, пришлось доставать, но по дороге он наткнулся на двух британских морских пехотинцев. Так как оружия не было, пришлось прыгать на них и душить. Впрочем, поскольку противники были гораздо более сильными, матросику пришлось спасаться бегством. И неизвестно, как бы окончилось дело, если бы из кустов не выскочил пятнадцатилетний немой камчадал с ружьем, заколовший обоих неприятелей. Матрос получил выговор за утерю оружия и одновременно – оба трофейных английских ружья.

Британский старший унтер-офицер судовой полиции

Среди защитников батареи № 2 была и жена казачьего урядника Агафья Ивановна Карандаш (Карандашева или просто Карандашиха). Муж ее был тяжело ранен осколком близ батареи № 6, командуя полевым орудием подвижного резерва. Две лошади, передвигавшие пушку, были убиты, но бравый урядник поднял ее[205], укрепил ее каким-то образом во рву. Навел на неприятельский десант и сделал удачный выстрел.

Агафья сама перевязала мужа, положила его неподалеку от «Кошечной» в укромном месте рядом с их сыном, грудным младенцем. Сама же стала подавать снаряды и поправлять деревянной лопатой разрушенные брустверы. Муж Карандашихи умрет впоследствии от перенесенных ранений, а сын от выстрелов повредится умом, став инвалидом[206].

«Рекрут 47 флотского экипажа, невидный собою, Сунцов, был отправлен в дело. Когда подползли к неприятелю, он просил боцмана показать, где неприятельский офицер. Боцман ему указал. Сунцов выскочил вперед и заколол офицера: то был командир всего неприятельского десанта[207]. Сунцов получил за отличие Георгиевский крест, а от убитого неприятельского офицера достались ему труба и золотые часы», – вспоминал очевидец.

История эта получила продолжение спустя 164 года. Одна из зрительниц первого публичного показа фильма «Гвардии Камчатка» неожиданно поняла, что Сунцов – тот самый ее предок, о котором рассказывали семейные легенды как о человеке, получившем Знак отличия Военного ордена за оборону Петропавловска.

Но вернемся в Петропавловск 1854 года.

Прицельный ружейный огонь велся и по десантникам, уходившим на шлюпках к своим кораблям; Депуанту пришлось направить дополнительные силы для прикрытия десанта. Несмотря на то что русские батареи в районе высадки молчали, союзные корабли отошли на всякий случай подальше от берега, что затрудняло, несмотря на слабое волнение моря, доставку на них раненых.

«С фрегатов и парохода били вверх ядрами и бомбами, но отряды, избравшие хорошие позиции, не потерпели от них нисколько; по приближении шлюпок к пароходу он взял бóльшую их часть на буксир и повел по направлению к Тарье; остальные шлюпки пошли на гребле; фрегаты снялись с якоря и спустились по тому же направлению», – докладывал Завойко.

«Картина была ужасная; старый адмирал Des Points сидел в своей белой шлюпке, с обнаженной саблею в руках, подбодрял своих, но его усилия были напрасны – все бежали к шлюпкам, а группы наших, спустившиеся по скату, стали стрелять в скопившуюся массу, всюду сея смерть. Шлюпки противника не дожидались отставших, подбегавших к берегу, из которых некоторые поднимали руки, прося пощады, другие лезли по горло в воду или бросались вплавь догонять шлюпки. Но шлюпки отчаливали, подобрав очень немногих. Многие же погибли.

Мы разглядели большой английский баркас, который при высадке был набит людьми, а сейчас отвалил от берега, имея только 8 гребцов. На другой шлюпке матросы, скрестив весла, выкинули русский флаг, давая понять, что они сдаются, но нам не удалось забрать их. Хотя поражение противника было полное и бегство паническое, но наше удивление вызывало то хладнокровие, с которым производилась уборка раненых и убитых. Двое, например, подберут упавшего и сами падают в свою очередь, а на их место тотчас же являются новые», – вспоминал О’Рурк.

Его дополняет французский офицер:

«Отступали в порядке, сколько позволяла местность. Русские, не занимая гребня горы, в некотором расстоянии выжидали нашего отступления, они направили все выстрелы на шлюпки, где было множество народу, огонь мог бы быть убийствен, шлюпки не защищались пушками с кораблей, кроме одного Obligado, который, воспользовавшись изредка задувавшим ветерком, стал в трех кабельтовых[208] от берега. Лейтенант корабля, г. Бурассе, командовал гребными судами. Уже несколько времени больной, он не хотел уступить поста, который позволял ему участвовать в действии. Смерть там нашла его. Между тем начали садиться на суда. Чтобы при этом не прижали отступавших к берегу, чтоб дать время собраться раненым и заблудившимся, высадили еще отряд позади береговой батареи. Мало-помалу уменьшалось число матросов, выходивших поодиночке из лесу, то из оврагов утеса. Вскоре все отсталые соединились. Необходимо было оставить позицию, где с каждой минутой бесполезно увеличивалась наша потеря, и в десять часов последним шлюпкам приказано возвратиться на корабли».

«Имея всего третью часть команды (две партии были в десанте), Obligado, пользуясь легким ветерком, маневрировал восхитительно; огонь его уменьшил на многое потерю союзников при отступлении, в действительности искусства его комендоров представляет лучшее доказательство грот-мачта “Авроры”»[209], – соглашается на этот раз с французом Николай Фесун.

Все закончилось к половине двенадцатого дня, хотя сигнал отбоя был дан только около часа дня.

«В половине двенадцатого перестрелка замолкла, неприятельские суда отошли к Тарьинской губе, в городе ударили отбой, и мы все, спустясь с горы, собрались у порохового погреба. Составилось огромное каре, в средину его вошел священник, и началось благодарственное молебствие, потом посыпались рассказы и расспросы. Все радовались победе, приветствовали друг друга, везде говорили об отдельных подвигах; порой слышался даже и смех, но выражение большей части лиц было грустное!» – резюмировал Фесун.

Традиция проведения в день победы над союзниками крестных ходов сохранялась до 1922 года, после чего наступил длительный перерыв. Все эти годы крестный ход проводился в соответствии с правилами, установленными еще в 1854 году священником Георгием Логиновым.

Добавим, что в числе трофеев оказалось английское знамя, семь офицерских сабель и 56 ружей.

Надо вновь отметить, что, при чтении донесений английских и французских офицеров иногда возникает ощущение, что они штурмовали какой-то другой Петропавловск. Слабые батареи превращаются в форты, а количество защитников увеличивается в разы. Подкрепления же были просто бесконечными. Возможно, свою роль сыграли американские газеты, которые численность населения Петропавловска определяли не менее чем в 4 тысячи человек, не считая сильного гарнизона, причем считалось, что все горожане отлично подготовлены к бою и вооружены чуть ли не до зубов.

Так, в донесении контр-адмирала Депуанта упоминается никогда не существовавший «круглый форт», который он именует «Георгиевской батареей». В других документах можно найти некий «Шахов форт»[210].

### После боя

25 августа в Петропавловске хоронили павших. У русских был убит 31 нижний чин, ранены – два офицера, включая смертельно раненного лейтенанта Максутова, и 63 нижних чина. Вторым раненым офицером был военный инженер Константин Мровинский, которому пуля угодила в ногу.

25-го же жены петропавловских офицеров впервые узнали об итогах боя – короткая записка, полученная Юлией Завойко, гласила: «Бог за нас, сей день десанту было до 800 человек. Бог нас хранит – отбили».

Заново обустраивали батареи и ремонтировали артиллерию – как выяснилось, не подлежали восстановлению лишь два орудия.

На батарее № 3 у одного орудия была отбита дульная часть, еще у одного расколот тарельный пояс[211]. Были разбиты два орудийных станка, перебиты два таля и один брюк, сломан банник и пять гандшпугов, а также исчезла одна лядунка.

Батарея № 7 показала, что у трех орудий повреждены станины, у трех – рамы, а у одной пушки оторвана часть дула. У всех орудий были сломаны замки, перерублены тали и брюки. Еще у двух пушек повреждены подушки, у одной – расколот клин и отсутствовал один сезень[212]. Пробит пороховой котел (в котлах, напомним, хранили порох), сломаны все буравы и разбиты три пороховых кокора.

Уже в ночь с 24 на 25 августа на батарее № 3 и батарее № 7 были исправлены все повреждения; причем на батарее № 3 даже успели насыпать земляной бруствер. Ремонтными работами руководили старший офицер фрегата «Аврора» капитан-лейтенант Михаил Тироль, капитан-лейтенант Василий Кораллов и лейтенант Петр Гаврилов.

Повреждения фрегата «Аврора» были признаны некритичными. Ядром с Obligado была прострелена грот-мачта; перебиты снарядами четыре пары грот-вант[213], шкентель грот-стеньги[214], грот-брам-стеньга[215] и крюйс-брам-стеньга[216] с громоотводами, фор-марсовая железная путенс-ванта[217] и стень-фордун[218]. В ряде мест поврежден брам-такелаж[219]. Избежать большего удалось благодаря тому, что на корабле еще до сражения были спущены стеньги и брам-стеньги, а также нижние реи. Впрочем, верхний рангоут, свезенный на берег, был также поврежден долетавшими снарядами.

На транспорте «Двина» ущерб был гораздо меньше. Ядром повредило форштевень[220], частично пробита осколком бомбы медная обшивка, перебит швартовный перлинь[221].

Пострадали также американское и гамбургское суда, стоявшие на внутреннем рейде.

В городе сгорел (вернее – сожжен союзниками) рыбный сарай близ батареи № 7, пострадали 11 жилых домов и пять других зданий.

«Все они могут быть легко исправлены, не разрушено и не сожжено ни одного», – докладывал о городских домах и зданиях Завойко.

«Поле битвы на Никольской горе представляло еще теперь картину полнейшего опустошения. Хотя здесь, само собой понятно, не валялось уже ни одного трупа, и многочисленное оружие всяких родов уже давно убрали, однако еще ясно можно было видеть следы разорения. Трава была вытоптана, с деревьев сорваны ветви, кусты поломаны, кругом валялись пестрые лоскутья обмундировки и патронов. Целый день после битвы вокруг горы летали вороны, желая насытиться в лужах крови», – пишет фон Дитмар.

Завойко поручил руководство уборкой тел погибших на Никольской горе русских и англо-французов капитану 1-го ранга Александру Арбузову – эта обязанность лежала на нем как на помощнике военного губернатора и капитане над портом, и, возможно, генерал-майор хотел таким образом показать, что все прошлые распри в прошлом.

Никольская сопка, современный вид. Фотография Сергея Сигачева

«Но я, страдая удушьем от ощущений успеха и боя, отправился в госпиталь, где доктор Линчевский, к удивлению для самого себя, должен был пустить мне кровь», – вспоминал позже капитан 1-го ранга. Заметим, что это был единственный случай такого рода.

Союзники хоронили своих убитых в Таргинском заливе.

«Две огромные могилы подле могилы адмирала[222] свидетельствовали, что здесь предано земле значительное количество убитых», – вспоминал очевидец.

При этом точное число союзных потерь до сих пор не известно.

Неприятельские потери оценивались Завойко в 350–400 человек, бóльшую часть из которых им удалось вывезти. На берегу было обнаружены 38 тел (включая четыре – в офицерской форме), а четыре человека были взяты в плен – двое позже умерли от ран.

В рапорте губернатора указан потопленный катер, на борту которого было 40–50 человек; еще один баркас, «который шел только на 8 веслах… потерял не менее как человек 80».

Британский морской врач, боцман и штурман

Интересно отношение русских матросов и солдат к двум выжившим пленным – англичанину и французу.

Слово Юлии Завойко:

«Жаль было смотреть на пленного француза; он был страшно изранен и ужасно страдал. Ему все оказывали большое участие, и офицеры даже баловали его, давая ему всевозможные лакомства; десять месяцев бедняга пролежал, и все лазаретные полюбили его.

Не то было с англичанином; он не был ранен и смотрелся сентябрем[223]; наши матросики почувствовали к нему такое сильное предубеждение, что во избежание схватки с Джоном Булем, где уже численность была бы не на его стороне, он был отослан подальше от порта к богатому камчадалу в его деревеньку. Последний обращался с ним как с гостем и считал себя по этому поводу чуть ли не государственным человеком».

В 1855 году в лондонском Naval Annual был опубликован официальный рапорт о погибших, раненых и пропавших без вести на кораблях союзной эскадры за подписями Барриджа и Николсона. Отметим, что потери указаны на 5 сентября 1854-го – по старому стилю это было 24 августа, и не ясно, только ли к 24 августа относятся потери.

На фрегате President среди строевого офицерского состава флота погибшим либо пропавшим без вести числится один офицер морской пехоты, еще двое тяжело ранены, а один – легко. Из нижних чинов пять человек погибли или пропали без вести, двое – опасно ранены, 14 человек имели серьезные ушибы, четверо – легко ранены. Из числа морских пехотинцев погибли и пропали без вести пять, серьезно ушибленных – десять, легко раненных – четыре. Особо отметим, что контр-адмирал Прайс в числе убитых не числится, а общая численность потерь указана как 50 человек вместо калькулируемых 48.

На фрегате Pique – один контуженый офицер, один тяжело раненный, легко ранены – два офицера и мичман[224]. Погибли и пропали без вести восемь матросов, по пять – опасно раненных и тяжело раненных, четверо – легко ранены. Из контингента морской пехоты погибли и пропали без вести четыре человека, раненых – двое опасно, пять тяжело и один легко.

На пароходофрегате Virago был убит один матрос, серьезно ранены старший боцман и три матроса, семеро – легко ранены. Из числа морских пехотинцев погибли или пропали без вести – три человека, раненых – три опасно и один легко.

Итого на британских кораблях мы имеем следующие потери (правда, совсем не понятно, за сколько дней сражения): 105 человек, включая 16 убитых и пропавших без вести, один контуженый, не считая контр-адмирала Прайса, с которым убитых будет 17 человек.

По французам есть разбивка на 31 августа (19 августа по старому стилю) и на 4 сентября (24 августа).

За 19 августа потери показаны только по фрегату La Forte – легко раненный мичман, а также нижние чины – один убитый, один опасно раненный и шесть легко раненных. Итого – девять человек.

За 24 августа потери показаны уже по трем кораблям.

На фрегате La Forte убитыми и пропавшими без вести числились два офицера и восемь матросов, а также один офицер опасно ранен, еще четыре матроса – легко ранены.

На фрегате Eurydice погибли и пропали без вести восемь матросов, опасно ранены три офицера[225] и девять матросов, еще десять матросов – легко ранены.

Бриг Obligado показал убитым одного офицера[226], легко раненными офицера и мичмана; убитыми и пропавшими без вести шесть матросов, опасно раненными – десять матросов, а 18 нижних чинов – легко раненными.

Итого потери французской эскадры калькулируются как 109 человек[227], включая 26 убитых.

В целом же, согласно Naval Annual, союзная эскадра потеряла 214 человек, из которых убитыми и пропавшими без вести – 43.

Есть, естественно, и другие данные о потерях союзников.

Начнем с материалов, собранных младшим врачом фрегата L’Eurydice Анри Геро. По его подсчетам, 19 августа у французов был убит один человек и ранено десять. У англичан было двое убитых и 11 раненых. А вот 24 августа убитыми, пропавшими без вести и ранеными был потерян 231 человек. Таким образом, общая численность потерь составила уже 255 человек.

На Virago служил судовой врач Генри Треван, также оставивший воспоминания. По его информации, «соединенная эскадра потеряла 192 человека убитыми и ранеными». Разбивку по числу убитых и раненых Треван не приводит, но отмечает, что после боя от ран умер как минимум один человек.

Британский помощник морского хирурга, кадет и казначей

Напоследок обратимся к дневнику еще одного морского медика – британца Джеймса Николаса Дика, младшего врача фрегата President. По его данным, потери только President составили 63 человека, из которых 12 – убитыми. Общую убыль эскадры в людях медик оценивал в районе 300 человек.

Русские, кстати, заметили, что с рассветом 25 августа пароходофрегат Virago отводил в Таргинскую бухту три больших баркаса, наполненных убитыми; вернулся корабль к эскадре только ночью (либо следующей ночью – сообщения русских источников можно понять и так, и так), что свидетельствовало о большом количестве погибших.

Что же касается судовых офицеров, то вот мнение о потерях десанта 24 августа уже знакомого нам офицера с французской эскадры:

«У нас много было жертв. Мы потеряли треть своих людей. Более 50 человек убито, а сколько еще должно ожидать в следующие дни! Судя по цифрам, офицеры дорого заплатили за свою честь; из офицеров L’Euridice, участвовавших в деле, только один не находится в этом списке. То же самое и на Obligado, который потерпел более других. Пусть простят нас за эти подробности. Молчание, хранившееся до сих пор[228] о печальном дне 4 сентября 1854 года, было более чем незаслуженное забвение; это истинная несправедливость, потому что молва, которая любит преувеличивать то, чего не знает, назвала поражением, постыдным для чести флага, то, что было расстройством, происшедшим от невыгодных условий, неблагоразумно принятых. Офицеры и матросы, пролившие столько крови, имеют право, чтоб о них не отзывались с такою несправедливою суровостью».

Стоит также отметить, что на берегу среди убитых был обнаружен матрос с американского китобойца Chase, захваченный союзниками в Таргинской бухте и показавший им путь на Никольскую сопку.

Завершая разговор о потерях, стоит сказать, что спустя десять лет после окончания войны был издан фундаментальный четырехтомный труд военного историка генерал-лейтенанта Модеста Богдановича «Восточная война 1853–1856 гг.». Камчатке в нем посвящены лишь десять страниц, но нам интересна оценка Богдановичем союзных потерь.

По мнению боевого генерала – Модест Иванович активно участвовал в подавлении Польского восстания 1830–1831 годов, – англичане и французы должны были потерять убитыми только 24 июня около 400, а за все дни боевой операции – до 450 человек. Далее он приводит информацию о том, что «английский фрегат Президент был совершенно избит нашими снарядами и с большим лишь трудом впоследствии достиг островов Ванкувера[229]».

Французский морской медик

По оценкам береговых наблюдателей, материальная часть неприятеля также пострадала несмотря на то, что русские пушки часто не доставали до противника. На President был сбит гафель[230] и перебиты крюйс-стеньги. На La Forte русские ядра перебили фок-рей[231], а позже на берегу были найдены обломки кормового украшения фрегата. Virago поплатился повреждениями кожухов гребных колес.

Около восьми часов утра 26 августа был отпущен на волю волн изрубленный многострадальный бот с кирпичом, который, по словам ряда очевидцев, союзники использовали для наполнения порохом бомб и гранат. О дальнейшей его судьбе автору, увы, неизвестно.

А в пять часов вечера к Дальнему маяку подошел палубный бот № 1 под командованием боцмана 47-го Камчатского флотского экипажа Харитона Новограбленного. Он уже был в виду неприятельской эскадры, но вовремя получил предупреждающий сигнал с маяка, который по совершенно непонятным причинам союзники так и не захватили. Бот тут же ушел в море, передав случайно встретившейся у острова Старичков винтовой шхуне «Восток» (она шла с депешами от генерал-губернатора Муравьева и почтой), что дальше идти опасно.

26 августа узнали первые подробности «Петропавловского чуда» и эвакуированные семьи офицеров.

«Вчера[232] по окончании сражения я послал по скорости тебе известие и саблю. Сегодня посылаю тебе знамя, отнятое нами в бою от 800 человек, а нас было в разных местах до 300. Бог сохранил нас. Тучи бомб были брошены в город, но пожары были незначительны, их скоро тушили, сгорел только рыбный сарай. Убитых у нас до 20 человек и раненых до 70, а неприятелей мы похоронили до 37, между ними есть и офицеры. Двое в плену. Утопили неприятельский баркас, и с Никольской горы при отступлении их много убито и потонуло. Сегодня день будет спокойный, они пошли хоронить своих в Тарью. Молитесь и надейтесь на Бога. А.П.[233] ранен, мы ему многим обязаны. Не беспокойся», – писал жене губернатор.

Союзная эскадра ушла от русских берегов в половине восьмого утра 27 августа – желания начинать новый штурм у Депуанта не было. Кроме того, в любой момент могли появиться корабли эскадры Путятина: фрегаты «Диана» и «Паллада», а также корвет «Оливуца». Более того, было видно, что русские строят новые батареи. В шесть часов утра корабли начали поднимать якоря, а к восьми часам утра эскадра уже покинула Авачинскую бухту.

«Долго мы еще стояли на своих местах, не смея верить глазам своим, даже и тогда еще, когда эскадра совсем скрылась из вида на горизонте. Мы все еще ожидали, что она повернет обратно, чтобы неожиданно для нас произвести новое наступление. Но она исчезла безвозвратно. И слава Богу, ибо остаться в живых все же лучше, чем умереть. Этому обстоятельству мы тем более были рады, что после нашей блестящей победы мы заслужили славу и могли ожидать награды, которая порадует не только нас – как участников дела, но и всех наших: отцов, матерей, родных и друзей», – резюмировал граф О’Рурк.

Стоит сказать, что на британских кораблях были крайне недовольны решением Депуанта уйти из Авачинской бухты. Вот что писал в своем дневнике один из членов экипажа фрегата «Президент»:

«Главнокомандующий только и думает сбежать как можно скорее, хотя русские еще опасаются еще одной попытки штурма».

Французскому командующему[234] на пути от Петропавловска 26 августа судьба подарила, кроме бота с кирпичами, еще два трофея – шхуну Камчатской флотилии «Анадырь»[235] (в некоторых документах союзников она именуется даже «губернаторской яхтой») и шедший из Ситхи одноименный десятипушечный транспорт Российско-Американской компании под командованием финляндского уроженца Ларса Крогиуса, на борту которого был груз пушнины, около четырех тонн пороха и различное оружие. Отметим, что транспорт был захвачен только после многочасовой погони фрегатом President, считавшимся отличным ходоком.

На борту «Анадыря» было три офицера и 27 матросов, на борту «Ситхи» – «артиллерийский полковник» и около 35 человек экипажа.

«Анадырь» был сожжен 27 августа пароходом Virago (перед этим экипаж успел утопить почту и секретные депеши), а «Ситху» взяли в плен и увели с эскадрой; в дальнейшем транспорт оказался во Франции.

Если верить официальному сообщению французского правительства об итогах нападения на Петропавловск, на «Ситхе» был взят в плен русский офицер с таинственной должностью «второй губернатор Камчатки». Впрочем, в том же документе говорится, что русский порт «французский и английский флаги не преминули атаковать с силами, действительно несравненно меньшими».

В тот же день, 27 августа, в «10 часов маленький собор Петропавловска наполнился солдатами и офицерами. Духовенство отпело благодарственный молебен. Да! Один Бог и никто более», – писал в дневнике гардемарин Гавриил Токарев.

10 сентября в Петропавловске умер смертельно раненный лейтенант князь Александр Максутов, перенесший 24 августа тяжелейшую операцию по ампутации руки. 13 сентября князь был похоронен. Его провожал выстрел с «Авроры», выстрел из орудия, у которого он был ранен, а затем – еще два выстрела батареи № 3. Затем последовали три ружейных залпа.

«Пал он героем и особенно присутствие показал, когда ему пилили кость раздробленной руки. Ни звука не издал он, только сжимал губы и перекусил сигару, которую держал в зубах. Как только появлялся кто-нибудь с фрегата, он непременно говорил: “Молодцы наши авроровцы!”» – писал его сослуживец О’Рурк.

А вот рассказ другого очевидца:

«Когда он перенес операцию, то, перекрестившись, сказал: “Слава богу, у меня правая рука цела, я смогу креститься, могу еще и писать, и быть полезным”».

А гардемарин Токарев отмечает своеобразную реакцию на участь князя со стороны его родного брата, князя Дмитрия Максутова:

«Когда сказали князю Д.П. Максутову, что брат его ранен, что у него оторвана левая рука, но операция удалась и ему лучше, он прехладнокровно улыбнулся и, покручивая ус, сказал: “О! Это мелочь”».

Кстати, Токарев предполагал, что рана Александра Максутова была усугублена сыростью помещения, куда он был перенесен:

«Вскоре после переноса Мровинского и князя Максутова пошли дожди, а так как дом был совершенно новый, то сырость проникла в него. Раненые наши простудились. Около пяти дней князь мучился горячкой, и наконец 10 сентября смерть прекратила его страшные страдания. С оторванной рукой он едва мог шевелиться, лежа на спине, разбитой при падении в ров, вырытый за батареею, и к этому всему – горячка. Это было свыше сил его, и в то время, когда как при мне в аптеке готовили мускусные порошки, прибежали сказать, что князь уже скончался».

### Таинственное знамя

Среди трофеев защитников Петропавловска числится знамя, которое по традиции именуется «знаменем британской морской пехоты». Оно хранится в Государственном Эрмитаже, а копия его – в Камчатском краевом объединенном музее в Петропавловске-Камчатском. Однако с этим артефактом не все так просто, как это может показаться на первый взгляд.

Известно, что император Николай Первый, которому были доставлены трофеи, был в восторге – знамя неприятеля всегда желанный и редкий трофей. Но вот что писал в 1869 году недруг Завойко, капитан 1-го ранга Арбузов:

«После боя – в Петербург с пышной реляцией был послан английский флаг в качестве трофея, будто бы вырванного из рук неприятеля. Но, увы! Никто не видал этого флага в руках неприятеля, никто не исторгал его в жару боя. Англичане просто забыли его на берегу, а расторопный полицмейстер Г***[236], когда уже духу не было неприятельского, поднял флаг и представил г. Завойко мнимый трофей».

Но знамя существует – 26 ноября 1854 года его представил в Санкт-Петербурге генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу, а несколько позже в Гатчине императору лейтенант князь Дмитрий Максутов. Сам же Завойко в своем рапорте об обороне Петропавловска именует его «знаменем десантного войска», причем не особенно грешит против истины.

Давайте попробуем разобраться в этой истории.

Начнем с того, что найденное после боя знамя не похоже на тогдашние образцы британских флагов – ни на военно-морской флаг Святого Георгия (красный крест на белом фоне, в левом верхнем углу флаг Великобритании), ни тем более на флаг Королевской морской пехоты. Оно напоминает обычный британский «Юнион Джек» – государственный флаг Великобритании, утвержденный в 1801 году. Отметим, однако, что флаг не совсем соответствует ему по пропорциям, а в центре имеет надпись «Гибралтар».

Знаменосец британской морской пехоты

Из-за этого «Гибралтара» давно уже ходит легенда о его принадлежности к некому «Гибралтарскому полку морской пехоты», которого никогда не существовало. При этом Гибралтар действительно имеет к Королевской морской пехоте прямое отношение.

Надпись «Гибралтар» появилась на ее знаменах после штурма в 1704 году одноименной испанской крепости, в котором морские пехотинцы сыграли важную роль. И с тех пор со знамен не исчезает. Что же касается воинской части, то собственно Гибралтарский полк был сформирован только в 1958 году для обороны этой британской заморской территории. И комплектуется он обычными гражданами Соединенного Королевства и стран Британского Содружества, а вовсе не морскими пехотинцами.

При детальном рассмотрении создается впечатление, что флаг представляет собой некую «самоделку», созданную (возможно, с согласия и при помощи офицеров) на одном из кораблей Ее величества для того, чтобы водрузить на дымящихся развалинах петропавловских укреплений. Своего рода «дембельский флаг», если такая аналогия вообще возможна. И поскольку этот стяг был, скажем так, более чем неофициальным, то его и бросили без особых угрызений совести.

На то, что флаг был ненастоящий, указывает еще одна важная деталь.

Флейтист британской морской пехоты

Потеря флага воинской части считается одним из тяжелейших преступлений, возможных в вооруженных силах – в армии и во флоте. В элитных частях, которыми всегда считались британские морские пехотинцы, – особенно. И если бы в Петропавловске было действительно потеряно знамя части, возмездие виновным офицерам было бы неминуемым. Но о таких фактах нам неизвестно, хотя наверняка бы в Лондоне нашли время и повод наказать отличившихся таким вопиющим разгильдяйством командиров десанта и боевых кораблей.

Добавим также, что если бы в бою действительно был потерян британский флаг, то в совокупности с самоубийством контр-адмирала Прайса и общим провалом экспедиции последствия для английских начальствующих лиц могли быть просто плачевными. Но известно, что вступивший в командование после Прайса баронет Николсон не только не был наказан по итогам кампании, но данный факт даже никак не повлиял на его дальнейшую службу.

Кроме того, нам известно, что флаг был именно найден, а не добыт в бою, что также говорит о его «неофициальном статусе».

Здесь стоит сказать и об определенной специфике британской морской пехоты.

Как известно, на парусных судах офицеры изначально жили в кормовой части боевого корабля, а матросы – в носовой. На корме было тише и спокойнее, а кроме того – не мешали запахи корабельного гальюна, размещавшегося за свесом, на котором крепилось носовое украшение.

Пространство жилых палуб между ними как раз и занимали солдаты британской Королевской морской пехоты. Их размещение было продиктовано несколькими причинами, главной из которых была безопасность офицеров.

Дело в том, что «морские солдаты» комплектовались не из числа собственно моряков, а из военнослужащих обычных пехотных полков, всегда относившихся к морякам с их пайками, ромом и вольницей крайне негативно. Поэтому контингент морской пехоты был предназначен для того, чтобы в зародыше гасить любые бунты матросов. Кроме того, именно в помещениях морской пехоты хранились запасы стрелкового оружия и боеприпасов, которые могли понадобиться в случае абордажного боя, который также был задачей главным образом морской пехоты – в чисто флотских делах морпехи в силу отсутствия необходимой подготовки участия не принимали.

Если вспомнить роман Роберта Луиса Стивенсона «Остров сокровищ», то там ситуация почти аналогичная – командный состав шхуны «Эспаньола» располагается на корме. Но вот порох и оружие хитрый главарь пиратов Джон Сильвер под шумок велел перетащить в помещения команды. К счастью, непорядок заметил вечно недовольный капитан Александр Смоллетт:

Капельмейстер британской морской пехоты

«Отлично, – сказал капитан. – Если вы до сих пор терпеливо меня слушали, хотя я и говорил вещи, которых не мог доказать, послушайте и дальше. Порох и оружие складывают в носовой части судна. А между тем есть прекрасное помещение под вашей каютой. Почему бы не сложить их туда? Это первое. Затем, вы взяли с собой четверых слуг. Кого-то из них, как мне сказали, тоже хотят поместить в носовой части. Почему не устроить им койки возле вашей каюты?»

Но каким бы ни был флаг, добытый при Петропавловске, он не перестает быть боевым трофеем. Для англичан это был символ будущей победы над русскими на берегах Авачинской бухты. Для русских – доказательство того, что неприятельский десант отражен с потерями как с людскими и материальными, так и с чисто психологическими.

### Командировка князя Максутова и ручеек наград

17 сентября 1854 года из Авачинской бухты, на берегах которой стоит Петропавловск, в Аян ушел американский бриг «Нобль». Его пассажиром был командир одной из наиболее героических батарей лейтенант князь Дмитрий Максутов (родной брат умершего Александра Максутова), единогласно избранный курьером в Санкт-Петербург, а также капитан 1-го ранга Александр Арбузов. Что же касается капитана 1-го ранга, то его отъезд был вынужденным и логичным – отстраненному от всех должностей офицеру делать в порту было больше нечего.

Итак, курьером с рапортом о бое (он был подписал Завойко 7 сентября после тщательного анализа событий) был послан лейтенант князь Дмитрий Максутов, который добрался до столицы лишь через три месяца – 26 ноября.

Вот как описывает выбор кандидатуры курьера сам князь Дмитрий Максутов:

«Наконец, когда все приутихли[237], Завойко сказал, что, так как дело кончено, то нужно об этом послать донесение в Петербург, и он желал бы знать, на кого упадет общий выбор иметь эту честь. “Разумеется, Максутов”, – пробасил Изыльметьев, командир “Авроры”. “Максутов, Максутов”, – подтвердили все, кроме одного[238], который побледнел и не поддерживал данного предложения. Завойко благословил меня, поздравил и поцеловал, а затем поздравили меня и целовали остальные мои товарищи».

По дороге князь чуть не погиб, провалившись под лед реки Мая на пути из Охотска в Якутск. В Иркутске Максутов был принят, как писал очевидец, «с энтузиазмом».

По прибытии в Санкт-Петербург Максутов явился к Генерал-адмиралу Великому князю Константину Николаевичу, которым был позже представлен под высочайшие очи императора Николая Первого в Гатчине. Естественно, императору было передано и знамя, о котором мы уже говорили.

В начале официального отчета о Петропавловском бое, опубликованном в декабрьском номере журнала «Морской сборник», оно именуется, впрочем, просто как «трофей».

Князь Дмитрий Максутов

Списки награжденных достигли Петропавловска только к весне 1855 года, хотя высочайший приказ был подписан еще первого декабря 1854 года. Завойко пятого марта по этому случаю выступил с особым обращением к гарнизону.

Но кто же и какой награды был удостоен?

Начнем с того, что часть офицеров за отличие была произведена в следующий чин со старшинством с 24 августа 1854 года. Капитаном 2-го ранга стали Иван Изылметьев и Михаил Тироль. Капитан-лейтенантом – Михаил Федоровский, Константин Пилкин, Иосиф Скандраков, Петр Гаврилов, Дмитрий Максутов и Евграф Анкудинов. В лейтенанты были произведены Василий Попов, Дмитрий Михайлов и Николай Фесун. Два юнкера стали мичманами – граф Николай О’Рурк и Константин Литке.

Поручик Корпуса флотских штурманов Иван Кошелев стал штабс-капитаном, подпоручик этого корпуса Александр Дьяконов – поручиком, а прапорщик Семен Самохвалов – подпоручиком Корпуса флотских штурманов.

Поручик Корпуса корабельных инженеров Карл Гезехус был произведен в штабс-капитаны, а прапорщики по Адмиралтейству Дмитрий Жилкин и Васильев – в подпоручики.

Офицером стал артиллерийский чиновник Морского ведомства – цейхвахтер 9-го класса Корпуса морской артиллерии Михаил Злобин был переименован в капитаны арсенальных рот Корпуса морской артиллерии.

Теперь перейдем к орденам.

Василий Завойко, «переименованный» еще 17 ноября 1854 года из генерал-майоров в контр-адмиралы, был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени (4-ю степень этого ордена он уже имел с 1850 года как офицер, совершивший 18 шестимесячных морских кампаний).

Кроме того, еще 20 ноября губернатор был награжден орденом Святого Станислава 1-й степени – как следовало из высочайшего указа, «в воздание, начальством засвидетельствованной, отлично-усердной и ревностной службы». Хотя эта награда прямого отношения к обороне города не имела, петропавловцы рассматривали ее как знак отличия за все то, что Завойко успел сделать на Камчатке.

Командир «Авроры», уже капитан 2-го ранга Иван Изылметьев, стал кавалером ордена Святого Владимира 3-й степени. Стоит сказать, что это было крайне редкое награждение – Изылметьев не имел ни ордена Святого Станислава 2-й степени, ни ордена Святой Анны 2-й степени, за которым и следовала означенная степень ордена Святого Владимира. Впрочем, ордена Святого Владимира 4-й степени Изылметьев также на тот момент не имел.

Несмотря на очевидность подвига защитников Петропавловска, Георгиевских кавалеров, кроме Завойко, среди них не было. Зато было немало кавалеров ордена Святого Владимира 4-й степени.

Константин Пилкин

Орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом (награды с бантом давали за боевые заслуги, а само такое награждение считалось лишь чуть менее почетным, чем дарование ордена Святого Георгия 4-й степени) были награждены командир транспорта «Двина» капитан 2-го ранга Александр Васильев, капитан-лейтенант Евграф Анкудинов, капитан-лейтенант Петр Гаврилов, капитан лейтенант Василий Кораллов, капитан-лейтенант Дмитрий Максутов, капитан-лейтенант Константин Пилкин, капитан-лейтенант Иосиф Скандраков, капитан-лейтенант Михаил Федоровский, лейтенант Дмитрий Михайлов, лейтенант Василий Попов, лейтенант Николай Фесун, подпоручик Корпуса морской артиллерии Николай Можайский, надворный советник, морской врач Николай Клинген и коллежский асессор, морской врач Михаил Давыдов. Орден без банта получил капитан 2-го ранга Михаил Тироль[239].

Ордена Святой Анны 3-й степени с бантом удостоился поручик Корпуса флотских штурманов Николай Дьяков, поручик ластовых экипажей Михаил Губарев, подпоручик Корпуса флотских штурманов Семен Самохвалов и заведующий аптекой, титулярный советник Федор Литкен. Без банта – поручик Корпуса корабельных инженеров Карл Гезехус, коллежский советник врач Семен Петрошенский и доктор медицины, судовой врач «Авроры» Виталий Вильчковский.

Несколько недавно произведенных мичманов с «Авроры», участвовавших в сражениях в чине гардемаринов, были награждены так называемыми солдатским Георгиевскими крестами – вернее, Знаками отличия Военного ордена 4-й степени. Кавалерами Знака стали Константин Литке, граф Николай О’Рурк, Владимир Давыдов, Дмитрий Кайсаров[240], Иван Колокольцов, Гавриил Токарев, прапорщик арсенальных рот Корпуса морской артиллерии (бывший кондуктор) Степан Дементьев.

Еще один человек – статский советник, врач Антон Ленченский (Линчевский) был награжден годовым окладом жалования в размере 840 рублей.

Стоит также добавить, что шестого декабря 1854 года награды удостоился и генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев – ему был пожалован орден Святого Александра Невского.

Необходимо добавить, что история с награждением русских офицеров – участников боя имела продолжение совершенно легендарного характера. И она напрямую связана с одним из двух офицеров, не получивших за бой ничего. Речь пойдет о князе Александре Максутове, командовавшем «Смертельной» 3-й батареей и умершем после боя (о другом офицере, Александре Арбузове, мы расскажем в следующей главе).

Николай Муравьев с супругой Екатериной

Поскольку традиции награждения «посмертно» в то время не существовало, лейтенант, естественно, остался без награды за свой подвиг. Первым же человеком, награжденным орденом Святого Георгия 4-й степени после смерти, станет знаменитый военный летчик, штабс-капитан Петр Нестеров. Георгиевским кавалером он стал 25 января 1915 года, в награду за первый в мире воздушный таран 26 августа 1914 года – австро-венгерский самолет был уничтожен в небе у города Жолква в Галиции…

Тем не менее в ряде публикаций можно найти информацию о том, что князь Александр все же был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Называется даже дата награждения – 28 декабря 1854 года. Все было бы прекрасно, но лейтенант Максутов был исключен из списков флота еще первого декабря 1854 года.

Более того, именно в этот день, первого декабря, был подписан высочайший указ о награждении героев Петропавловска. Александра нет среди награжденных. Но есть его брат – князь Дмитрий Максутов, который доставил в столицу весть о победе. Дмитрий, как мы помним, получил орден Святого Владимира 4-й степени с бантом, награду, стоявшую лишь на одну ступень ниже ордена Святого Георгия 4-й степени. Вполне возможно, кто-то когда-то совершил ошибку, спутав братьев и их награды.

Впрочем, у этой истории есть продолжение. Георгиевский крест якобы был передан на хранение родителям героя – Максутов был холост. Но все дело в том, что никто и никогда не приводит номер этого таинственного ордена. Следовательно, невозможно проследить и дальнейшую судьбу награды.

Что же касается нижних чинов, то в ответ на просьбу Завойко прислать 75 Знаков отличия Военного ордена в Петропавловск их отправили лишь 18. Как мы помним, часть из них досталась юнкерам флота и гардемаринам как не имевшим офицерского чина. Лично «стариком» – так камчадалы называли по традиции губернатора – были отмечены пять человек.

Первым поименован ординарец губернатора боцман Иван Шестаков. Он «день и ночь во время всего действия был сметливым и расторопным в посылках под ядрами и пулями и в глазах моих не одного неприятеля отправил на тот свет – и все это кроме исполнения своих обязанностей».

За ним следует боцман-фельдфебель Степан Спелихин (в других документах – Спылихин или Шеполихин). «Он первым, вызвав в охотники 17 человек, бросился в центр неприятеля, растянувшегося по горе, наделал в них переполоху – тем и остановил его движение, пока наши остальные партии подходили».

Третий – знакомый нам казак Василий Карандаш (Карандышев), произведенный за отличие в пятидесятники. «Будучи тяжело ранен, все же выстрелил метко в кучу неприятеля, уже готового напасть на горсть людей, оставшегося у погреба[241], и затем не оставил пушки, пока я не приказал ему отправиться в госпиталь».

За ним указан унтер-офицер Абубакиров, который «имел четыре раны, хотя и легких, но также из которых кровь лилась ручьями; я его сам перевязывал, а он отправился снова в дело!».

Последний в списке лично отмеченных Завойко – казачий пятидесятник Алексей Томский. «Будучи легко ранен, при граде пуль не отошел от пушки, и когда фитиль потух, то он, как говорят, угольем выпалил в придувку».

Награждения за Петропавловск продолжались и после высочайшего указа от 1 декабря 1854 года.

Так, 15 декабря 1854 года[242] в прапорщики по Адмиралтейству за отличие при обороне Петропавловска был произведен боцман Харитон Новограбленный, командир палубного бота № 1, прапорщик Корпуса флотских штурманов Аполлон Шенурин был произведен в подпоручики.

10 августа 1855 года Знаком отличия Военного ордена 4-й ст. был награжден кондуктор 2-го класса Корпуса морской артиллерии Петр Белокопытов. По свидетельству Сильницкого, «в то время, как неприятельская бомба, упав вблизи порохового погреба, готова была разорваться, отважно схватил бомбу в руки и сбросил ее в ров, где и последовал взрыв. Сей смелый и доблестный поступок Белокопытова отвратил многие несчастия, могшие произойти от взрыва порохового погреба».

Как это ни странно, но безоговорочная победа российских вооруженных сил над превосходящими силами противника так и не нашла своего отражения в наградной системе империи. В отличие от многих других сражений, показавших силу русского оружия, бой при Петропавловске не был отмечен особой медалью, как это было, например, по итогам обороны Севастополя. Защитники города получили лишь медаль в память войны 1853–1856 годов на ленте ордена Святого Георгия – как и все остальные непосредственные участники боевых действий на различных театрах Крымской войны.

Впрочем, союзники тоже не учреждали отдельных знаков отличия для тех, кто участвовал в экспедиции Прайса и Депуанта. Что по случаю отсутствия победы было более чем неудивительно.

«…В английской, германской и французской исторической литературе никогда не было разногласий по вопросу о нападении союзников в 1854 г. на Петропавловск, и… считается признанным фактом, что все шансы на победу были на стороне союзников, а победу одержали русские», – отмечал русский и советский историк академик Евгений Тарле.

### Спаситель Петропавловска или русский Мюнхгаузен?

Имя Александра Павловича Арбузова известно главным образом специалистам. Историки до сих пор ломают голову – был ли этот человек действительно главным действующим лицом обороны Петропавловска, или мы имеем дело с обычным интриганом, пытавшимся «примазаться» к подвигам истинных героев.

Попробуем же и мы разобраться с тем, кем же он был на самом деле Александр Павлович Арбузов родился в 1810 году в селе Борок Холмского уезда Псковской губернии и до поры до времени исправно тянул лямку офицера Российского Императорского флота. Моряком он был потомственным – отец, Павел Петрович, участвовал в первой русской кругосветке на шлюпе «Нева» и вышел в отставку в чине капитана 1-го ранга за год до рождения сына.

По окончании Морского кадетского корпуса в Санкт-Петербурге Александр в 18 лет был произведен в мичманы с назначением в Черноморский флот.

Начавшаяся в 1828 году очередная Русско-турецкая война дала офицеру возможность проявить себя при взятии крепостей Тульча и Силистрия, что принесло юному командиру речных канонерских лодок орден Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». Судя по невысокому уровню награды (в армии и во флоте ее иронично называли «клюква» за красный темляк на холодное оружие, к эфесу которого, собственно, и крепился знак ордена), заслуги Арбузова были не слишком велики. Это косвенно подтверждается и тем, что в следующий чин – лейтенанта – он был произведен только в 1835 году.

Александр Павлович продолжает служить на кораблях Черноморского флота в должности вахтенного начальника, а в 1840–1841 годах – командиром тендера[243] и транспорта. Очередной наградой ему станет в 1838 году орден Святого Станислава 4-й степени за спасение загоревшегося турецкого корвета, а в 1841 году – орден Святого Георгия 4-й степени за 18 шестимесячных морских кампаний.

В 1845 году его производят в капитан-лейтенанты. В середине XIX века это уже штаб-офицерский чин, и получить его в 35 лет удавалось немногим. Скорее всего, черноморец был на хорошем счету у начальства.

Последующие восемь лет Арбузов командует в Черном море небольшими кораблями: шхунами «Вестовой» и «Гонец», а также бригом «Неарк». В 1852 году он некоторое время состоит помощником капитана над Николаевским портом – должностного лица, отвечавшего за кораблестроение, ремонт, снабжение и снаряжение боевых судов, а также за хозяйственные вопросы, соблюдение порядка и благоустройство как на берегу, так и на портовых рейдах.

В 1853 году 43-летнего капитан-лейтенанта переводят в Балтийский флот, после чего его карьера начинает стремительно развиваться. Сначала он служит старшим офицером (говоря современным языком – старшим помощником командира) линейного корабля «Император Александр Первый», командиром шхуны «Дождь» и командиром отряда канонерских лодок у города Або (современный Турку в Финляндии). 6 декабря офицер производится в капитаны 2-го ранга.

Спустя всего десять дней, 16 декабря, Арбузов становится капитаном 1-го ранга с назначением помощником Камчатского военного губернатора, капитаном над Петропавловским портом и командиром 47-го Камчатского флотского экипажа (берегового подразделения, из состава которого формировались и пополнялись экипажи боевых кораблей). Иначе говоря – ближайшим помощником Василия Завойко.

Как мы помним, в середине XIX века российский Дальний Восток представлял собой самый настоящий медвежий угол. Именно поэтому офицеров, направлявшихся на Дальний Восток по собственному желанию, производили в следующий чин (это означало и более высокое денежное содержание). Судя по всему, именно к этой категории офицеров относился и Арбузов – трудно представить, почему иначе его могли произвести в следующий чин в столь рекордные сроки.

Впрочем, здесь скрывался и опасный подводный камень. Начальство, по возможности, пристально следило за прохождением службы офицерами флота и на дальних рубежах страны. И в случае серьезных прегрешений вполне могло по возвращению к месту прежней службы ввергнуть неудачника «в первобытное состояние». Забегая вперед, скажем, что нашему герою не удалось миновать этого подводного камня.

В Петропавловск Арбузов попал на транспорте «Двина». Спустя почти 15 лет, уже находясь в отставке, Арбузов напишет объемную статью в журнал «Русская старина», из которой любому читателю сразу становилось ясно, что именно он был основным организатором и героем обороны Петропавловска (заметим, что статья была написана в определенной степени на базе замечаний на материал лейтенанта Николая Фесуна, опубликованный в «Морском сборнике»). Причем ковать победу капитан 1-го ранга начал даже не на борту «Двины», а во время перехода к побережью Тихого океана. Отметим, впрочем, что Арбузов никогда до того момента не бывал на Дальнем Востоке и, следовательно, ни малейшим опытом действий на этом театре не обладал.

Записки сразу вызывают немало вопросов. Автор, называя себя, например, «старым матросом и солдатом», часто путается в численности войск, а также рассказывает о том, как учил строевым и стрелковым приемам солдат линейных батальонов. Это представляется маловероятным, поскольку флотский офицер не имел никакого права без приказа свыше вмешиваться в дела другого рода войск. Тем более – имевшего собственных офицеров.

Вот, например, рассказ Арбузова о том, как он готовил неопытных солдат к бою во время перехода к Тихому океану:

«Не скрою и того оригинального способа, каким я приучал матросов[244] действовать рассыпным строем в местности пересеченной. Выбирая местность гористую и лесную, я приглашал девушек из деревни гулять туда, выводил туда же команду и затем, приучая солдатиков прятаться за деревьями, кустами и камнями, делал всякого рода эволюции рассыпными солдатами, быстро окружал “врагов”, мгновенно по сигналам, делал перемены фронта всем рассыпным строем, двигал в атаку, так, чтобы ни один “враг” не ушел и не укрылся. Шутя, весело, как бы играя, лихие солдаты приобвыкали к бою на суше, к умению применяться к местности».

На Камчатке Александр Павлович, говоря современным языком, сразу «не сработался» со своим прямым начальником. Причина была в том, что новый капитан над портом обнаружил несоответствие наличных запасов и припасов тому, что числилось в ведомостях. Кроме того, Арбузов стал активно вмешиваться в подготовку к бою, за что, правда, он отчасти отвечал в соответствии со своей должностью.

Вот что писал позже сам Арбузов:

«Вступая в отправление своих обязанностей по порту и экипажу, я на первых порах заметил неполноту показанного по ведомостям провианта, а вслед за тем открыл скрытое адъютантом К-м на чердаке сукно в количестве 500 аршин, которое предместник мой Фрейганг[245] предлагал употребить на теплые одеяла для матросов. Когда мною о встреченном было донесено Завойке, то он вместо исследования дела посадил подведомственного мне комиссара г. Руднева на гауптвахту…»

Трудно сказать, что побудило губернатора отказаться от расследования «коррупционного скандала». Возможно, в Петропавловске были более серьезные дела, которыми по должности надо было заниматься капитану над портом. Заметим только, что из 500 квадратных аршин можно пошить не более 94 солдатских одеял размера 205 на 130 сантиметров. И это в том случае, если сукно нарезать в один слой. Как видим, даже на полнокровную роту бы не хватило.

Завойко отреагировал на действия строптивого помощника направлением его в командировку в Большерецк, лежавший в 800 километрах от Петропавловска. Александр Павлович сначала всячески оттягивал отъезд, а с приходом неприятеля ехать вообще отказался, за что вполне обоснованно был отрешен от должности и позже поступил рядовым волонтером на «Аврору».

Во время обороны Петропавловска, опять же – по его словам, Арбузов был душой обороны города. Он давал ценные советы командиру фрегата «Аврора» Изылметьеву, руководил действиями нескольких береговых батарей (командиры которых говорили «чепуху»), командовал противодесантными партиями.

Флейтист британской морской пехоты

Особенно интересен следующий фрагмент статьи Арбузова, данный им в качестве сноски к основному тексту:

«…За общим обедом 24 августа все чиновники и офицеры, участвовавшие в обороне порта, предлагали выдать мне свидетельство за их подписями в том, что спасением порта они обязаны не кому другому, как только мне, Арбузову. Но я, отклонив эту честь, просил подтвердить настоящее заявление под присягой тогда, когда окажется нужным».

Была ли такая присяга на самом деле, не было ли ее, но само включение такой сноски в статью говорит о многом. Но нам интересно сравнить слова Арбузова с тем, что писал позже командированный в столицу князь Дмитрий Максутов. Приведем его слова снова:

«Наконец, когда все приутихли, Завойко сказал, что так как дело кончено, то нужно об этом послать донесение в Петербург, и он желал бы знать, на кого упадет общий выбор иметь эту честь. “Разумеется, Максутов”, – пробасил Изыльметьев, командир “Авроры”. “Максутов, Максутов”, – подтвердили все, кроме одного, который побледнел и не поддерживал данного предложения[246]. Завойко благословил меня, поздравил и поцеловал, а затем поздравили меня и целовали остальные мои товарищи».

У автора есть основания полагать, что тем самым «побледневшим и не поддержавшим данное предложение» офицером был отстраненный от должности капитан над Петропавловским портом. Таким образом, мы должны выбирать из двух вариантов – либо упоминаемой Арбузовым присяги не было, либо участники торжественного обеда «внезапно» забыли о своем обещании. В обоих случая эта история звучит в устах капитана 1-го ранга несколько странно.

Заглянем в изданный в Петропавловске-Камчатском в 1984 году сборник официальных документов, воспоминаний и писем. В нем, естественно, напечатаны и статьи Александра Павловича. Приведены в сборнике и многочисленные письма и воспоминания других прямых участников события. Ни в одном из этих документов упоминания об отстраненном от должности капитане над Петропавловским портом нет.

Они есть лишь в сугубо личном дневнике юнкера с «Авроры» графа Николая О’Рурка, который довольно жестко характеризует часть офицеров, которые, по его мнению, могли сделать для защиты порта больше, чем сделали.

«Вдруг мы услышали радостные крики наших; так как после ружейной перестрелки они с криками “Ура!” бросились в штыки, этот удар неприятель, хотя и превосходивший нас в силах, не мог выдержать. (Отряд из состава 47 экипажа в числе 30 человек под командой капитана 1 ранга Арбузова и скандраковские матросы с фрегата оказались уже ненужными)», – писал граф.

Сам же Арбузов описал этот эпизод сражения несколько иначе:

«Высоко ценя достоинство бывших со мной в бою солдат Сибирского батальона, я не смею умолчать о том, что мне удалось исполнить с их содействием к успеху победы 24 августа на горе Никольской, у озера».

Заметим, что матросы 47-го флотского экипажа волшебным образом превратились в солдат линейных батальонов. О том, насколько скромно звучит фраза «мне удалось исполнить с их содействием», пожалуй, тоже умолчим.

Построечная модель фрегата «Диана», кормовая часть. Архангельский краеведческий музей

Арбузов не был представлен к награде, что может объясняться как сложными отношениями с Завойко, так и, возможно, истинной ролью его в защите города. Напомним, что вместе с ним в столицу направлялся и лейтенант Максутов, который имел все шансы доложить сначала Генерал-адмиралу Российского Императорского флота Великому князю Константину Николаевичу, а затем и императору Николаю Первому о подвигах капитана 1-го ранга, если бы таковые были.

По прибытии Александра Павловича в столицу последовал и «разбор полетов». Судя по всему, негативные отзывы перевесили, в связи с чем бывший капитан над портом был в июле 1855 года понижен в чине обратно до капитана 2-го ранга, а к концу года назначен начальником находившихся в знакомом ему Або морских команд. Каким-то образом отличиться на новом поприще было сложно – Арбузову пришлось заниматься разоружением береговых батарей, поскольку боевые действия Крымской войны шли на убыль. Последующие два года он будет командовать резервными флотскими экипажами.

В 1858–1860 годах капитан 2-го ранга (с сентября 1858 года – капитан 1-го ранга «за отличие») Александр Павлович Арбузов находился на береговой должности, командуя кронштадтским фортом «Князь Меншиков». Для кадрового морского офицера такое назначение было, прямо скажем, равносильно изгнанию с флота.

Последующие три года офицер провел в резерве флота, приблизительном аналоге современного запаса. В ноябре 1863 года Арбузов был произведен в контр-адмиралы с одновременным увольнением в отставку. Некоторое время он служил исправником и кандидатом в мировые посредники в Пермской губернии.

В отставке Арбузов с супругой Александрой Егоровной и тремя детьми жил небогато. Судя по некоторым данным, полную служебную пенсию, а также полную эмеритуру (накопительную пенсию) за 35 лет службы он стал получать только с февраля 1867 года. До этого, скорее всего, ему приходилось довольствоваться 2/3 от установленных для контр-адмирала сумм. Регулярно получал пособия из фондов Морского ведомства – от 150 до 300 рублей.

Умер отставной контр-адмирал в январе 1878 года в городе Осташкове. Спустя немногим более года, в марте 1879 года, осташковскому купцу Леониду Алексееву было выплачено денежное пособие на возмещение расходов на погребение тела контр-адмирала на кладбище Осташковского мужского Житинного (Житенного) монастыря в размере 142 рублей трех копеек. К настоящему времени могила числится утерянной.

Так кем же был он – офицер Российского Императорского флота Александр Павлович Арбузов? Героем или человеком с больным самолюбием? Возможно, когда-нибудь удастся найти документы, окончательно подтверждающие ту или иную версию. Пока же автор хотел бы оставить этот вопрос без ответа.

Так будет честнее.

### Зимовка

В сентябре – октябре 1854 года в Петропавловск пришли корабли, которые в дальнейшем могли использоваться для нужд новой обороны или, при необходимости, для эвакуации порта и населения.

Первого сентября в порт вошел палубный бот № 1, второго сентября якорь бросила «Оливуца», 14 сентября прибыл «Иртыш» с долгожданной почтой. 19 сентября на Родину ушел гамбургский барк Magdalena.

Первого октября новые депеши доставил транспорт «Байкал».

«Эта почта доставила нам также Высочайший манифест об объявлении войны с Англией и Францией с приказом всенародно прочесть этот манифест в церкви. Высочайший приказ должен был быть исполнен, что и произошло 1 октября. Странное впечатление производила эта церемония, когда на самом деле назад тому уже много недель здесь успело разыграться сражение. Не слишком-то поспешил прибыть сюда этот важный приказ», – иронично вспоминал фон Дитмар.

К концу октября бухта замерзла, и молодые офицеры смогли перемежать заботы по постройке батарей катанием на коньках. Город жил, насколько это было возможно, мирной жизнью – например, 27 октября женился юнкер Константин Литке, сын кругосветного мореплавателя. А седьмого ноября прямо в порту застрелили медведя. Ставили любительские спектакли, ходили на экскурсии, устраивали маскарады и даже балы.

«Слова “бал” и “театры” звучат как-то странно в применении их к Камчатке, но тем не менее они доставили нам немало удовольствия. О бале у губернатора начинают говорить недели за две; дам весьма мало, и потому молодежь торопится ангажировать их заранее; готов импровизированный оркестр музыкантов с инструментами, имеющими некоторое сходство со скрипками; наконец, наступает давно жданный вечер. В 6 часов показывается свет в окнах губернаторского дома, а в 7 бал в полном разгаре. У подъезда вы не встретите ни лошадей, ни экипажей: мужчины, какая-бы ни была глубина снега, приходят пешком; а дамы приезжают на собаках», – писал Фесун.

Что же собой представляло петропавловское общество?

Прежде всего это были строевые офицеры различных флотских экипажей, а также офицеры корпусов Морского ведомства (штурманы, артиллеристы и корабельные инженеры) и офицеры ведомства Военного. Несколько ниже котировались гражданские чиновники Камчатского областного управления. Плюс несколько служащих Российско-Американской компании, человек пять купцов, включая одного агента американских торговых домов.

Но вернемся на бал, описываемый Николаем Фесуном:

«Дам было всего шесть-восемь, большею частью родившихся в Камчатке и за малым исключением там же и воспитанных; на больших балах сбиралось, впрочем, до 14 танцующих пар. Откинув строгость в суждениях, неуместную по вышеупомянутым причинам, я думаю, что передам верно не только свое мнение, но и мнение всех моих тогдашних сослуживцев, сказав, что камчатское дамское общество мы нашли во многих отношениях лучшим, чем ожидали, судя – по описаниям и рассказам, и, наконец, что камчатским дамам мы много обязаны за их постоянное радушие к нам, пришельцам издалека.

Оркестр неистово играет интродукцию; капельмейстер, играющий левой рукой, понуждает музыкантов пилить на своих инструментах как можно громче; правда, сначала неприятно, даже больно для слуха, и в такт попасть трудно, но ко всему можно привыкнуть; попривыкли мы и к скрипу и визгу, а с помощью воображения наконец начали действительно верить, что когда наши музыканты сыграли то, что по убеждению их было полькой, то это и в самом деле полька; вальс – так вальс; мазурка – соглашались и на мазурку!

Воображение же было не шутя необходимо, так как в звуках какого бы то ни было танца, исполненного камчатскими артистами, неминуемо слышался мотив и такт известной песни: “Чижик, чижик” и так далее! Впрочем, каков-бы ни был оркестр, мы были так мало избалованы и, главное, настолько уже приготовили себя к камчатскому житью-бытью, что и под “Чижика” танцевали весело, и нередко до двух и трех часов ночи. Отсутствие всякого стеснения, короткое знание всего общества и, наконец, желание как нибудь разнообразить время, все это взятое вместе, много способствовало общему одушевлению. Все расходились довольными; по единственной улице. Еще через четверть часа слышались командные: “ках, ках” погонщиков собак, развозивших наших дам, потом все успокаивалось и Петропавловск засыпал».

Поскольку зимой в Петропавловске свободного времени было немало, вспомнили и о несостоявшемся спектакле по гоголевскому «Ревизору». Комедия была успешно поставлена несмотря на то, что и декорации, костюмы и часть реквизита пришлось изобретать самим. Помогло и то, что в пьесе были в основном мужские роли.

Был и еще один вид развлечений, который, впрочем, нравился не всем.

«…Мы пробовали еще устроивать прогулки на собаках в ближайшие к Петропавловску деревни, и даже поездки во внутрь страны; но за исключением некоторых счастливцев, отличавшихся особенной физической ловкостью, большей части из нас удовольствие этого рода обходились уж черезчур дорого, потому что из Петропавловска нельзя отлучиться никуда иначе, как на собаках. Езда на собаках известна из описаний путешественников, прежде нас посещавших Камчатку; многие из них, а также многие из моих товарищей находили, и до сих пор находят, ее очень занимательною и даже поэтическою; что касается до меня лично, то вследствие ли природной неловкости или же, быть может, после многих неудачных попыток прибресть снаровку я пришел к убеждению, что неудобнее и даже опаснее путешествия на собаках трудно что нибудь придумать; в особенности если, на несчастие новичка-ездока, попадется какая нибудь удалая, хорошо откормленная свора; тогда наверное не миновать приключений и даже весьма сильных ушибов», – вспоминал Фесун.

В ночь на шестое ноября Петропавловск был потревожен землетрясением. В домах трещали балки, качались висевшие на стенах предметы. Церковный колокол начал сам по себе бить, что вызвало страх среди части населения. Впрочем, особого вреда постройкам и населению подземные толчки не принесли.

28 сентября состоялся военный совет, на котором обсуждались итоги модернизации петропавловских укреплений. Помимо губернатора в нем принял участие командир транспорта «Двина» капитан 2-го ранга Александр Васильев, капитан-лейтенанты Иван Изылметьев, Михаил Тироль, Николай Чихачев и Василий Кораллов, лейтенанты Петр Гаврилов, Михаил Федоровский, Константин Пилкин, Иосиф Скандраков и Егор Анкудинов, а также прапорщик Корпуса морской артиллерии Николай Можайский. Раненный в ногу Константин Мровинский в совещании не участвовал.

Совет констатировал, что из-за наступления холодов сделать успели не так много.

На батарее № 1 был построен еще один пороховой погреб («не в дальнем расстоянии»), частью устроен бруствер из «березовых толстых бревен в три венца». До зимы была оставлена доставка двухпудового бомбического орудия и двух 36-фунтовых орудий. До весны отложили привоз дополнительного фашинника для обустройства части амбразур. Батарея состояла из двух двухпудовых бомбических орудий, четырех 36-фунтовых орудий, а также двух 24-фунтовых пушко-карронад с «Оливуцы».

Батарея № 2 увеличилась в размерах. Для расширения угла ее обстрела был частично срыт косогор, мешавший стрельбе в сторону Красного Яра, а также оборудован пороховой погреб. На вооружении «Кошечной» должны были стоять десять 36-фунтовых орудий, четыре 24-фунтовых орудия с нижней батарейной палубы «Авроры» и четыре 24-фунтовых орудия с «Оливуцы» (часть пушек было решено перенести с упраздняемой батареи № 4).

Никольская сопка, современный вид. ФотографияСергея Сигачева

На батарее № 3 были оборудованы амбразуры, а сама она получила два «отделения» – на Никольской и Сигнальной сопке.

На Никольской поставили две пушки с земляным бруствером, амбразуры которого предстояло обложить фашинником. На Сигнальной горе «местность не позволяла устроить батарею закрытой, и поэтому устроена она без амбразур». В целом батарея имела 11 орудий – семь 24-фунтовых орудий с нижнего дека «Авроры» стояли на самом перешейке, а по два аналогичных орудия с верхней палубы фрегата – на фланговых позициях Никольской и Сигнальной сопки.

Батарея № 4 считалась крайне полезной и выгодной, но ее использование до момента увеличения гарнизона было признано бессмысленным. Орудия же были предназначены для перемещения на вновь создаваемое отделение батареи № 2.

«При получении же подкрепления в людях и орудиях на местности Каменного Яра предполагается мною устроить сильный, со всех сторон закрепленный редут, который, действуя по неприятельским судам продольным огнем, при возможности поместить в нем до 200 человек гарнизона, конечно будет в состоянии против усилий впятеро сильнейшего неприятельского десанта», – информировал Завойко.

Батарея № 5 «за неимением гарнизона» была упразднена. Ее задачи были переданы оставшимся орудиям «Оливуцы» и «Двины».

Расположение 6-й батареи было признано невыгодным. Во-первых, ее орудия не могли обстреливать вершины Сигнальной и Никольской сопки. Во-вторых, из-за отсутствия бруствера гарнизон батареи был под непрерывным ружейным обстрелом атакующих. В-третьих, была постоянная опасность флангового удара противника с Никольской сопки, против чего батарея была совершенно беззащитна.

Решено было перенести укрепление на более высокое место, окружить валом с мерлонами[247] и амбразурами, а также «глубокою канавою, наполнив оную водой с окрестных гор». До дня совещания успели возвести плац высотой в сажень (2,13 метра) и на двух фасах насыпать бруствер высотой девять футов (2,7 метра) и толщиной 18 футов (5,5 метров), обложенный дерном. Готовы были пять амбразур, устроены орудийные дворики, «обделана», «но не совсем в очистку окончена по случаю наступления зимнего времени» канава.

Что же касается батареи № 7, то ее предложили перенести ближе к Колтушному озеру. Планировалось также создание еще одной батареи, но о ней не имело смысла думать до подвоза новых орудий.

Следовало подумать и о проблеме размещения нескольких сотен людей, оказавшихся в Петропавловске из-за войны.

«…Не одни военные приготовления занимали общее внимание. Чтобы приготовиться к защите противу сильнейшего неприятеля, нужно было подумать: где мы поместим несколько сотен людей и как лучше сохранить их здоровье? Небольшие казармы, бывшие в порту и едва достаточные для 47-го флотского экипажа в том составе, в каком он был до военных действий, конечно, уже не могли вместить с лишком триста человек солдат сибирских линейных баталионов, прибывших в Камчатку на укомплектованье его, а также более трех сот человек команды фрегата “Аврора”, временно помещенных на чердаках портовых магазинов[248] и необходимо нуждавшихся на зиму в помещеньях по крайней мере сносных.

Наконец, должно еще было позаботиться и о будущем продовольствии страны. Несчастье, или неудача военных действий в Петропавловске, не должны были лишить куска хлеба многочисленные семейства гарнизона и, наконец, тех из жителей Камчатки, которые не могли существовать на одной рыбе. Следовательно, требовались провиантские магазины, построенные в местах, по крайней мере не бросающихся в глаза неприятелю при его первом вступлении на берег. Работ этих при значительных трудностях, сопряженных с ними, было бы, конечно, достаточно для Петропавловского населенья, если бы оно было и вдвое многочисленнее; в его же настоящем числе не должно было терять и секунды; а потому, несмотря на осенние непогоды, работа продолжалась до Ноября, т. е. до тех пор, пока ужасные пурги или мятели и глубокие снега ей не препятствовали. Казармы доведены до состояния, при котором житье в них делалось возможным, постройка батарей достаточно подвинута вперед, и для встречи неприятеля все подготовлено таким образом, что времени, остающегося весной 1855 года, было бы вполне достаточно к приведению Петропавловской обороны, по средствам, в возможно лучший вид», – вспоминал Николай Фесун.

15 ноября генерал-губернатор Муравьев пишет Завойко приказ об усилении обороны Петропавловска. Генерал-губернатор обещал, что все необходимые припасы (в том числе 50 тыс. пудов провианта) и вооружение (за исключением того, что можно было получить только из центральных губерний империи) будут готовы к погрузке на суда в устье Амура к 15 мая 1855 года. Для этого было необходимо, чтобы транспорты «Байкал», «Иртыш» и «Двина» к тому моменту уже были готовы встать под погрузку.

Отмечалось, что имевшегося провианта должно хватить до весны; что же касается пороха, то его было откровенно мало и требовалось получить либо из Сибири, либо из Русской Америки.

Далее следовали девять пунктов, касавшихся усиления обороноспособности Петропавловска, возможно, выработанных в результате беседы генерал-губернатора с князем Дмитрием Максутовым.

1. Муравьев требовал уменьшить количество батарей, оставив «Сигнальную», «Кошечную» и «Кладбищенскую». Главной задачей батареям ставилась оборона входа в порт и внутреннюю гавань, в связи с чем «Кладбищенскую» требовалось перенести ближе к городу, напротив Сигнального мыса. «Те же батареи из 24-фунтовых орудий на перешейке и перед озером, будучи открытыми и лишеными взаимной обороны, были в самое короткое время сбиты с большим для нас уроном, не нанеся неприятелю почти никакого вреда и нисколько не воспрепятствовали высадке десанта», – отмечал генерал-губернатор.

2. 36-фунтовые орудия следовало разделить поровну между батареями, «ибо, как оказывается из опыта, только эти орудия и воспрепятствовали неприятельским судам вход в гавань». «Поровну» означало по пять орудий на Сигнальном мысу и на «Кладбищенской» и шесть орудий – на «Кошечной». На Кошечной также рекомендовалось «в пустые амбразуры… поставить поврежденные три фрегатские пушки, которые на фрегате уже бесполезны, а зарядив их, сделать выстрел один раз (если возможно), когда неприятель пойдет уже очень близко».

3. «Аврору» и «Оливуцу» требовалось поставить максимально близко к косе Кошка, предварительно максимально спустив рангоут. Корабли должны были встретить неприятельские боевые суда, прорвавшиеся через огонь батарей непосредственно к порту. Русским кораблям, как отмечалось, «не следует начинать стрелять рано, но подпустить судно под прицельные выстрелы, действуя тогда со всевозможной быстротою и меткостью, огня этого не выдержит ни одно судно и отступит со значительными повреждениями или будет потоплено».

4. Все батареи приказывалось переделать в закрытые, «имея вал и мерлоны достаточной толстоты, дабы укрепления могли выдержать действия неприятельских орудий». «Сигнальную» батарею сверх того требовалось прикрыть с западной стороны, «углубив в гору до потребной степени».

5. На всех батареях необходимо было образовать печи для каления ядер, которыми и предлагалось в основном пользоваться. Основные запасы снарядов и зарядов следовало переместить непосредственно на батареи, оставив на кораблях «лишь необходимое число выстрелов на тот крайний случай, если бы неприятель пошел на-пробой прямо на Кошку».

6. «Озерную» батарею было решено усилить для противодействия возможному десанту, в том числе создав возможность обстреливать склоны Никольской сопки. «…Внутреннюю отлогость Никольской горы… надлежит очистить от кустов и деревьев, дабы не дать возможности неприятелю спускаться закрыто от нашего огня», – подчеркивал Муравьев.

7. «На левой стороне Кошки» создавалась новая батарея № 4, «из орудий малого калибра», которой предстояло оборонять перешеек, действуя картечью против возможного десанта со стороны перешейка и Никольской горы.

8. На вершине Никольской сопки предстояло построить «4 малых блокгауза с одним орудием наверху каждого». Эти прообразы дотов должны были бить по скапливающемуся для атаки десанту, равно как и по эвакуирующимся силам. При наступлении неприятеля блокгауз должен был действовать орудием и стрелками через специально проделанные бойницы. Импровизированные доты было решено спроектировать, изготовить и перевезти на Камчатку с материка.

9. На фрегате и корвете следовало оставить только по трети команды. При каждой пушке большого калибра должно было быть по 12 человек прислуги, при орудиях малого калибра – по четыре. Гарнизон блокгауза (исключая орудийную прислугу) определялся в 12 «лучших стрелков». Остальные силы предлагалось держать в резерве.

Кроме этих 9 пунктов, Завойко должен был мобилизовать в селениях Гижига, Тигил и Нижнекамчатск всех казаков в возрасте от 16 до 60 лет. Им предстояло служить в Петропавловске с мая по первое ноября 1855 года. В Гижиге разрешалось оставить не более 12 человек, а в остальных селениях – по два или три человека.

Но начатую Завойко подготовку города к новому неприятельскому нападению отменили – требовалось защитить устье Амура, а доставка необходимых припасов в Петропавловск в зимнее время была крайне сложной. В декабре на Камчатку с новыми, отменяющими предыдущие, распоряжениями выехал курьер из Иркутска – адъютант генерал-губернатора Восточной Сибири казачий есаул Николай Мартынов, который за три месяца на собачьих упряжках добрался до места назначения через Якутск, Охотск, а далее вдоль побережья Охотского моря – на суше проезжих дорог тогда не существовало. Есаул прибыл третьего марта, а покрытое им расстояние составило восемь тысяч верст.

Вице-адмирал Николай Чихачев, гравюрас фотографии, 1888 год

«3-го марта 1855 года рано утром распространилась весть, что прибыл в качестве курьера адъютант генерал-губернатора Муравьева с очень важным циркуляром. Вскоре величайшая новость была в устах всех и каждого; повсюду виднелись испуганные лица, всякое веселье исчезло. Петропавловск как порт, был упразднен и оставлен. Все военные и служащие, все суда и вообще все казенное имущество должно было быть переведено в Николаевск на Амуре.

Далее циркуляр извещал: так как неприятель возвратится сильно подкрепленным, для того чтобы загладить сделанные им ошибки, и так как совершенно невозможно прислать сколько нибудь достаточную помощь, то все поэтому тотчас же должно быть перенесено на суда, как можно скорее с тем, чтобы – если это окажется исполнимым – еще в марте отплыть на Амур. Необходимо было выполнить это приказание. Сначала все это подействовало на местных жителей ошеломляющим образом, затем они ободрились и принялись тотчас же за работу, чтобы поскорее исполнить то, что им неизбежно предстояло. Прежде всего начали оснащивать все суда и почти одновременно с этим вооружать и грузить их», – писал фон Дитмар.

Необходимо отметить, что решение об эвакуации Петропавловска Муравьев принял без согласования с Санкт-Петербургом – получение официального разрешения из столицы заняло бы очень много времени, учитывая состояние сибирских транспортных коммуникаций. Более того, помимо самого Мартынова о его командировке знали очень немногие.

«Итак, не спрашивая даже предварительного разрешения Государя, Н.Н. Муравьев решился оставить Петропавловск и перевести эскадру и все учреждения на Амур. Вследствие такой замечательной находчивости неприятель, как мы увидим далее, был чрезвычайно озадачен, не найдя нашей эскадры ни у берегов Камчатки, ни у берегов Татарского пролива. Это действие ярко обрисовывает характер Муравьева, который, зная хорошо Государя Николая Павловича, осмелился, не спросившись Его, взять на свою ответственность такую важную меру, как бросить на произвол судьбы целую страну, чтобы спасти то, что должно было спасти», – отмечал биограф Муравьева Барсуков.

Тем временем Завойко обратился к населению с воззванием, в котором, в частности, говорилось:

«Англичан и французов бояться вам нечего, в Петропавловске остаются казаки и волонтеры из камчадал, которые далеко внутрь Камчатки неприятеля не допустят, и без этого ему трудно было бы пройти – и он не станет здесь терять время, потому что ничем не поживится. Если бы паче чаяния где-то показался неприятель, то уходите в леса и уносите имущество и угоняйте скот, а между тем из скрытых мест наблюдайте за неприятелем и наносите ему вред, который будет возможен. Я стану постоянно наблюдать за всем, что делается в Камчатке, и как хорошие, так и худые поступки ваши от меня не скроются, но надеюсь, что вы всегда будете вести себя честно и исправно».

Здесь стоит лишний раз напомнить о том, что получение почты в Петропавловске было Событием с большой буквы:

«В Камчатке в обыкновенное время почта приходит всего два раза в год, один раз через Охотск и Гижигу – зимой; другой раз, летом, по морю, если нет блокады. Взявши в расчет это и вспомнив, что время моего рассказа относится к концу 1854 года, т. е. к самому разгару Восточной войны, не трудно будете объяснить нетерпение, с которым каждый из нас ждал письма или газеты; наконец, отбросив даже в сторону политические обстоятельства, все мы в России имели родных, знакомых, друзей, без известий о которых жили целые месяцы. Приход почты давал пищу для разговоров; сначала рассказывались происшествия, прочитанные в газетах, или известия, полученные в письмах; их обсуживали и пересуживали тысячу раз; потом являлись новости сомнительной вероятности, а наконец, и такие, несообразность которых поражала самых доверчивых; явление последних всегда служило несомненным признаком истощения всего прибывшего с почтой. Камчатским Бобчинским и Добчинским мылили сильно голову, а там надоедало и сердиться; все входило в обыкновенный порядок, все успокаивалось, и колесо камчатской жизни вертелось попрежнему», – вспоминал Фесун.

Но вернемся в начало марта 1855 года. Приказ Завойко от пятого октября требовал от начальствующих лиц срочно начать составление списка тех, кто будет эвакуироваться, а также список тех, кто останется на Камчатке:

«Поручаю Г. Командующему 47 Флотским Экипажем и прочим частным начальникам объявить всем Чиновникам и нестроевым нижним чинам. Кто желает оставить в Петропавловском порте свои семейства, а кто[249] с собою семейства[250] и представить ко мне; а между тем рекомендую Г. Командующему Экипажем осмотреть внимательнее всех нижних чинов и не способных по болезням и проч. к строю, для сражения с неприятелем, составить списки и представить ко мне немедленно. Господину Медицинскому Инспектору донести мне: о больных нижних чинах, состоящих в Госпитале: сколько из них могут выздороветь от болезни к 5 числу Апреля сего года и встретить действительную службу и кто именно безнадежен к выздоровлению и должен будет оставаться в порте».

Подготовке к уходу был, говоря современным языком, дан старт.

### Эвакуация

Началась спешная подготовка к эвакуации порта. Работы было очень много. Возвращались на корабли орудия, грузились в трюмы припасы и казенное имущество.

Как отмечал Завойко, на третье марта фрегат «Аврора» стоял без грот-мачты и половины артиллерии, размещенной на береговых батареях, корвет «Оливуца» был разоружен[251], транспорты «Двина», «Иртыш» и «Байкал» стояли также разоруженные, но в балласте. Часть солдат и матросов занималась заготовкой фашинника для батарей в 60–70 верстах от города, «батареи, якоря и прочее имущество были завалены снегом».

Темпы подготовки были набраны столь высокие, что уже к третьему апреля был выполнен объем работ, позволявший в ближайшее время выйти в море.

Портовыми средствами удалось капитально отремонтировать («тимберовать») грот-мачту фрегата, вернуть на штатные места рангоут и такелаж на все суда.

С мачтой пришлось потрудиться: «ее пришлось вынуть, разобрать, вставить вместо поврежденных частей новые части, снова собрать и поддать на место. Подобная работа требует значительного времени, даже в Кронштадте, где есть краны и все возможные удобства, в Камчатке же исполнение ее было очень трудно, и если сказать, что, несмотря на дурные и в особенности весьма непостоянные погоды, чрез 10 дней после спуска на лед мачта находилась на фрегате и на нее уже накладывались ванты», – вспоминал Фесун.

Транспорты тем временем сдали балласт, приняв вместо него до 80 тысяч пудов[252] имущества «по разным департаментам Морского министерства». Батарейные орудия из числа артиллерии кораблей с огромным трудом были отрыты из-под снега и возвращены в деки.

«Орудия, с осени расставленные по батареям, понадобилось грузить на суда, а как батареи скрывались под горами снега, то сперва длинными железными прутьями пришлось отыскивать место каждого орудия, потом необходимо было раскопать его и, вытащив из ямы, в сажень или даже в 1½[253] сажени глубиной, спускать на особенно устроенных санях с гор на лед малого рейда – лед уже недостаточно крепкий; почему доставка подобных тяжестей на суда сопряжена была с опасностью. Горы, окружающие Петропавловск, большею частью, довольно круты, и потому легко представить себе затруднения, неизбежные при поспешном с них спуске 24 и 36 фунт. длинных и 2 пудовых бомбовых пушек. Дым летел из-под веревок, задерживавших орудия при спуске, лед трещал под санями, лишь только они касались его, и, конечно, одна крайняя необходимость могла заставить принять столь опасный способ спуска и перевозки тяжестей. Для возможного устранения несчастия перевозка устраивалась следующим образом: лишь только орудие было спущено на лед, к полозьям саней привязывали длинные концы веревок; человек 60 или 70 самых здоровых из всей команды, впрягалось в них, и, когда все было готово и осмотрено, офицер, бывший при работе, давал знак, матросы сбирались с силами, подхватывали разом, и опасная кладь летала к судну так быстро, как только было возможно; лед трещал под полозьями, следом за санями оставались заметные трещины, но, к нашему счастью и благодаря усиленной скорости перевозки, все орудия, за исключением одного 36 фунтового[254], доставлены на суда благополучно», – вспоминал лейтенант Николай Фесун.

Все остальное, включая провиант, порох, свинец и иное казенное имущество, было приказано вывести во внутренние районы Камчатки.

Для выхода эскадры Завойко в море даже потребовалось пропилить во льду особый канал до чистой воды – его проделывали одновременно с погрузкой кораблей.

«Постоянно с промокшими ногами, в воде по колено, удастся, бывало, после 8- или даже 10-часовой работы пробить, проломать и очистить от льда несколько десятков сажен, вдруг нежданный мороз-утреник, и целый день труда пропал ни за что! И, несмотря на это, несмотря на то что подобные невзгоды случались уже слишком часто, терпение и настойчивость взяли свое, и к 29-му Марта путь к выходу в большую губу был совершенно свободен», – писал Фесун.

Как видно из воспоминаний офицера «Авроры», речь шла о том, чтобы прорубить канал с внутреннего рейда в собственно Авачинскую бухту, которая к тому моменту уже практически освободилась ото льда. Между тем на Камчатке бытует легенда, что канал этот вел чуть ли не к выходу в открытый океан…

Все жители, подлежавшие эвакуации, были распределены по судам. Так, «Двина» должна была взять на борт матросских жен и детей, семьи офицеров и служащих, а также всех чиновников, служивших в Петропавловске. Сотрудники Российско-Американской компании отправлялись в Ситху (Новоархангельск). Казаки частью уходили на кораблях, частью – оставались охранять то, что оставалось в Петропавловске.

Дома по возможности разбирались, а наиболее ценное – окна и двери – прятали в надежном месте.

Примечательно, что семья губернатора должна была на первых порах остаться в городе – на случай прихода неприятеля для нее было подготовлено убежище. Юлия Завойко ждала рождения десятого ребенка, и было неизвестно, как путешествие по штормовому океану скажется на здоровье матери и малыша. Воссоединение семьи губернатора произойдет только в начале октября 1855 года…

«Места на судах были отведены чрезвычайно скупо, так что всякий мог взять с собой лишь самое необходимое. Так, кто имел дом, рогатый скот, собак, мебель и тому подобное, должен был просто оставить свою собственность или в лучшем случае продать ее за безделицу», – писал фон Дитмар.

Первого апреля из Авачинской бухты ушел транспорт Российско-Американской компании. На следующий день прибыл новый курьер из Иркутска от Муравьева, требовавшего поторопиться.

«3-го состоялся у Завойко большой прощальный обед, а затем молебен и благословление судов. 5-го был поднят адмиральский флаг на “Авроре” и вышли в море небольшие транспортные суда “Иртыш”, “Байкал” и бот № 1-й. 6-го “Аврора” и “Оливуца” также отправились в море. “Двина”, с капитаном Чихачовым[255], должна была следовать за ними, но, к нашему счастью, села на мель. В тот же день вечером поднялась ужасная снежная буря, которую мы и переждали в защищенном месте, между тем как другие суда выдерживали сильную борьбу с бурей и волнами», – писал фон Дитмар.

«Аврора» отсалютовала порту прощальными семью выстрелами. Больше она здесь не появится.

Представителем центральной власти империи на Камчатке был оставлен адъютант Муравьева есаул Николай Мартынов. По словам Завойко, «офицер этот был снабжен инструкцией для действий против неприятеля, если он двинется далее Петропавловского порта, и для нанесения неприятелю вреда, какой по обстоятельствам возможно будет сделать».

Инструкция Мартынову состояла из 31 (тридцати одного) пункта. В его обязанности вменялось «оставаться в Петропавловском порте и, приняв главное начальство над всеми казаками и волонтерами из камчадал, стараться наносить возможный вред неприятелю, если он здесь появится». В помощь есаулу оставлялся полицмейстер Михаил Губарев, «заведовавший доселе делами по казачьему войску и совершенно знакомый с здешней местностью». В подчинение Мартынову также переходил окружной врач, коллежский советник Левицкий и исправник[256] титулярный советник Куклин; центр области при необходимости нужно было перенести в селение Авача в десяти верстах от областного центра.

Мартынову, в частности, предстояло наладить прочное сообщение между Петропавловском и селением Большерецк на западном берегу полуострова, а в устье реки Большой содержать караулы, которые бы следили за возможными перемещениями противника.

Дальний маяк демонтировался; рефракторы и все необходимые для работы принадлежности следовало спрятать в надежном месте, орудия – закопать. Маячник Яблоков с двумя матросами должен был, впрочем, оставаться на маяке, «чтобы он мог сообщать известия нашим судам; в случае же увидит неприятельские или неизвестные суда, то должен стараться не давать заметить, что на маяке есть люди, поэтому известия в порт должны быть [не] сигналами, а через маячных людей, для скорейшего доставления оных иметь на маяке лошадь».

Зарыть следовало и все казенное имущество, которое нельзя было вывезти из Петропавловска, включая орудия. Место для тайника должен был определить полицмейстер Губарев.

В том случае, если бы противник все же решился высадиться в Петропавловске, его должны были встретить засады казаков и волонтеров. Остальным жителям надлежало покинуть город.

Гавань Гонконга, 1845 года

«Надобно, чтобы неприятель думал, что никакого сопротивления в городе не встретит, а между тем в безопасных местах в кустах около города поставить камчадал, вооруженных винтовками[257], и лучших стрелков из казаков, с тем чтобы, когда неприятель разойдется по городу для грабежа и поджогу и приблизится к камчадалам на ружейный выстрел, то тотчас же открывать по нем огонь, а в случае нападения немедленно ретироваться. Чтобы приманить неприятеля к какому-нибудь известному месту, в котором будут скрыты наши стрелки, можете набросать в кучу каких-нибудь вещей из разного хлама», – указывал Завойко.

Американским купцам рекомендовалось посоветовать «не воспрещать» вывешивать флаг США над магазинами и складами, что должно было уберечь их от разграбления. При этом подданных Соединенных Штатов было «надобно уговорить… чтобы они сообщили только неприятелю, что все войска и жители ушли вглубь Камчатки и там его[258] ожидают, не объявляли бы о вывезении войск на судах». Особо отмечалось, что «американцы из недоброжелательства к англичанам не откажутся ввести их в какую-нибудь ошибку».

Интересно, что такая дезинформация сыграла свою роль – как мы помним, мифические русские фрегаты и корветы чудились англичанам и французам по всему Тихому океану. Дело дошло до того, что англичане решили – на всякий случай – укрепить Гонконг, который мог стать целью кораблей Путятина или даже Завойко. В Гонконге даже было объявлено осадное положение.

И слухи о неуловимых русских кораблях ходили даже спустя год-два, когда был уже будет заключен долгожданный мир, а русский фрегат «Аврора» и корвет «Оливуца» отправятся в обратный путь, на Балтику.

Набережная в Гонконге, 1846 год

«Английский уполномоченный в Китае сэр Джон Боуринг[259], на обеде, данном им офицерам “Авроры”, сам очень остроумно рассказывал нам некоторые из эпизодов осадного положенья города и немало подтрунивал над воинственным духом некоторых из гражданских чиновников его управления. Что же касается до американцев, то, пользуясь пребыванием нашего фрегата в Китае, они не пропустили случая посмеяться над англичанами и посмеялись действительно чрезвычайно оригинальным, но вместе с тем уж и слишком бесцеремонным образом. В то время, когда “Аврора” зашла в Гон-Конг[260], Кантон[261] по случаю несогласий с китайским правительством[262] был объявлен в блокаде и военные действия между англичанами и китайцами уже начались. Командор Элиот[263], имея брейд-вымпел на… фрегате “Сибил”[264]… стоял в реке, командуя одной из блокадных дистанций; по реке этой, как по большой дороге к Вампоа и Кантону, беспрестанно снуют пароходы. Вечером того дня, когда “Аврора” бросила якорь на гон-конгском рейде и когда уже почти стемнело, один из шедших вверх по реке пароходов придержался под корму к “Сибил” и окликнул его; получив ответ с английского фрегата, на пароходе прокричали: «Слушайте! Фрегат “Аврора”, которого вы искали два года, теперь пришел в Гон-Конг и вас ищет». Потом дан полный ход и прежде, чем командир, ожидавший новостей и бывший сам на юте, успел опомниться, задорный янки (пароход был американский) уже скрылся за темнотою», – рассказывал об одном таком случае Николай Фесун.

Не были забыты также вопросы «по части хозяйственного и внутреннего управления».

Скот надлежало угнать верст за 60 от города, причем «со скотом определить человек пять крестьян и одного казака; кроме них, никто не должен знать, куда скот угнан». Скотину разрешалось забивать только в том случае, если ее численность превышала пять голов из расчета на одно крестьянское хозяйство. Казакам и волонтерам надлежало засеять вне порта максимально большое количество огородов, после чего перейти к рыбной ловле «и заготовлять рыбу для себя и юколу[265] для ездовых собак». Следовало также создать возможно большие запасы проса и сена.

### Союзники в Петропавловске

Неприятель снова подошел к Авачинской бухте только 6 мая.

Через два дня союзные корабли показались в виду Дальнего маяка, смотритель которого дал знать есаулу Мартынову, что видит два трехмачтовых судна, «из которых одно было очень большое, а другое поменьше». Понять, что это за суда – коммерческие или военные, – из-за тумана было невозможно. Ясно было только то, что курс их проложен в Авачинскую бухту. Решено было отложить выход в море 540-тонного китобойца Российско-Финляндской китобойной компании «Аян», который стоял на рейде с «частями железного парохода» и некоторыми эвакуируемыми петропавловскими семействами, а также 700 мешками с тремя тоннами муки[266] для материкового порта Аян.

10–12 мая неизвестные суда крейсировали перед входом в бухту между мысом Поворотным и Шипунским, находясь от берега приблизительно в 20 милях. 12-го числа с маяка доложили, что неизвестная флотилия пополнилась еще двумя трехмачтовыми судами. Флагов они не поднимали, но имели все признаки именно боевых кораблей. А поскольку трехмачтовые «Аврора», «Двина» и «Оливуца» возвращаться в Петропавловск не собирались, стало окончательно ясно, что в океане виднеется именно неприятельская эскадра.

В этой связи капитан китобойного судна финн Эмберг[267] понял, что незаметно уйти его судно не сможет, и приступил к выгрузке казенного имущества. Части парохода на всякий случай утопили возле блокшива[268] George, принадлежавшего американскому предпринимателю Чейзу.

Теперь самое время вернуться к судьбе Юлии Завойко, которая по стечению обстоятельств должна была выйти в море четвертого мая на том самом китобойном судне «Аян».

«Несколько дней туман и противный ветер не выпускали нас из гавани. Но вот небо простилось; потянул ветерок с берега; мы стали тянуться из губы, как вдруг сигнал с маяка: вижу суда в море.

Еще несколько минут, и с маяка дали знать, что идет неприятельская эскадра…» – вспоминала супруга губернатора.

«Аян» полностью разгрузили, оставив только «голые мачты», свезли на берег экипаж, а такелаж и паруса зарыли в надежном месте. Судно поставили на якорь в Раковой бухте.

«Когда на судне работы были окончены, нижние воинские чины занимались уборкой в порте вытаявших из снега разного железа и прочих казенных вещей, и все это было зарыто в дресву; оставленные в порте пушки, снаряды и якоря были же зарыты в дресву наперед этого; из всех почти казарм и части казенных флигелей рамы со стеклами вынуты и зарыты в землю так, что все казенное имущество, как то: провиант, соль и даже по последнего куска железа, что только можно было убрать, – все было убрано до прихода неприятелей в порт», – рапортовал Завойко Мартынов.

Семейство губернатора немедленно перевезли на хутор полицмейстера Губарева, где они жили и во время первого прихода союзников.

«Не обошлось у нас и без материальных лишений; рассчитывая быть в Аяне несколько недель после ухода мужа, я отдала ему все свои запасы, оставив для себя только необходимое количество, рассчитанное на несколько недель. Но как надолго суждено им было растянуться! Сахару в продолжение этих месяцев мы почти не видели; пшеничной муки – также; а равным образом и все предметы привозные. К счастью, река давала свежую рыбу в изобилии. Камчадалы продавали много дичи, у нас оставались свои коровы и молока было достаточно», – вспоминала Завойко.

12–17 мая неприятель продолжал блокировать вход в бухту, постепенно подходя к ее входу.

17 мая с маяка докладывали, что к эскадре на буксире пароходофрегата прибыл большой фрегат. Парусник был оставлен на попечение четырех уже имевшихся судов, а пароход, по традиции – под американским флагом, около шести часов вечера вошел в бухту, но, дойдя до Бабушкина маяка[269], развернулся и снова ушел в океан.

18 мая маяк вновь донес о том, что пароход привел трехмачтовое судно; сильный туман вслед за тем свел возможности наблюдения за противником к нулю.

Британский корвет Dido

19-го числа на море стоял сильный туман, который рассеялся только после полудня, когда задул западный ветер. Когда горизонт прочистился, на Дальнем увидели отряд из семи судов. В их числе были уже знакомые на Камчатке President и Pique, а также 50-пушечный французский фрегат Alceste, британский 12-орудийный винтовой корвет Encounter[270] и 14-орудийный винтовой шлюп Brisk[271], британский 18-орудийный парусный корвет Dido[272] и британский 6-орудийный пароходофрегат Barracouta[273]. President шел под флагом нового начальника Тихоокеанской станции и главнокомандующего британскими силами в Тихом океане адмирала Генри Уильяма Брюса, на буксире Barracouta. Остальные корабли шли своим ходом. Эскадра прошла Раковый маяк[274], после чего встала на якорь.

Брюс был на два года моложе контр-адмирала Прайса, в феврале 1855 года ему исполнилось 63 года. В 1805 году он участвовал в знаменитом Трафальгарском сражении, в котором адмирал Горацио Нельсон разбил соединенный флот французов и испанцев. Позже Брюс командовал линейными кораблями, служил на Западноафриканской станции Британского королевского флота (базировалась на Фритаун), а в 1854 году, после смерти Прайса, принял Тихоокеанскую станцию.

20 мая, предварительно отлучившись ненадолго в один из заливчиков, Barracouta около 11 часов утра перехватил трехмачтовое американское торговое судно, отведя его к Сигнальному мысу. Около двух часов дня пароход подвел на ту же точку и фрегат President.

21–22 мая стороны никаких действий не предпринимали, видимо, ведя визуальную разведку.

Около шести часов утра 23 мая береговые наблюдатели сквозь туман заметили, что китобоец «Аян» выведен из Раковой бухты, а к 11 часам поставлен у эскадры близ Сигнального мыса. Около полудня Barracouta сходил в Тарьинскую губу, после чего, вернувшись, поднял британский адмиральский флаг.

Британский контр-адмирал

Последующие два дня неприятель производил промеры со шлюпок, а матросы «по берегам мыли свое белье».

26-го числа неприятельский десант, окончательно осознав, что русские войска покинули город, начал разорять военные сооружения. Был зажжен пороховой погреб, батареи срывали до основания; фашинник складывали в кучи и поджигали. Разрушение продолжалось и на следующий день, волонтеры и казаки, судя по рапорту Мартынова, им в этом не препятствовали.

29 мая около девяти часов утра «Аян» снова отвели к Раковому мысу и поставили близ шлюпа Brisk у Ракового маяка (забегая вперед, скажем, что китобойное судно будет сожжено союзниками 15 июня). Остальные корабли эскадры поднимали на ростры гребные суда.

В последующие два дня снова было затишье.

31 мая уже в пять часов утра вся эскадра, исключая пароходофрегат Barracouta, ушла в море, однако уже около 11 часов утра вернулась из-за сильного норд-оста. С берега заметили, что в ней стало на два корабля больше. К эскадре присоединился 24-орудийный британский корвет Amphitrite[275] и знакомый петропавловцам по прошлому году французский фрегат L’Euridice[276].

Первого июня около 11 часов Петропавловск покинул корвет Encounter, а в четыре часа дня союзники зачем-то подожгли здание аптеки.

Второго числа на рейде было довольно оживленно. В семь часов утра Barracouta, взяв на буксир некий фрегат (судя по всему – President[277]), вышел в море, после чего в пять часов вечера вернулся еще и с фрегатом Lа Forte под контр-адмиральским флагом. На следующий день пришел и британский корвет Trincomalee[278].

Четвертого июня было отправлено на Сандвичевы (Гавайские) острова американское торговое судно Nile, зафрахтованное Российско-Американской компанией для перевозки муки и соли. Поскольку оно принадлежало нейтральной стране, а Русская Америка формально не входила в состав империи, то возможность взять американца в качестве приза была довольно сомнительной. Впрочем, чтобы Nile ушел именно на Гавайи, а не попытался прорваться, например, в Ситху, его сопровождали L’Euridice и Dido.

Но международное право касалось только нейтралов.

В ночь с седьмого на восьмое июня союзники сожгли склад Российско-Американской компании, а к утру восьмого на рейде оставался один только корвет Trincomalee. Корабль поднял парламентерский флаг и через американского коммерсанта Чейза предложил обменять пленных.

На корвет отправился сам Мартынов; результатом его визита стал обмен 14 июня пленного англичанина и француза на трех русских матросов, взятых в плен в августе 1854 года вместе с ботом (плашкоутом), груженным кирпичом.

Но куда же делся четвертый матрос с бота?

По словам очевидцев, во время второго похода союзников в Петропавловск его, как и остальных пленных, поставили к орудиям на французском бриге Obligado. Отказавшись стрелять по своим, матрос 47-го Камчатского флотского экипажа Семен Удалой предпочел ринуться с мачты в воду и погибнуть. История эта подтверждается и французскими участниками событий[279].

Стоит сказать, что 12-го числа в Авачинскую бухту вошел самый крупный корабль, виданный здесь за всю историю порта. Это был британский 84-пушечный парусный линейный корабль 2-го ранга Monarch, спущенный в 1832 году, задачей которого, по всей видимости, было произвести впечатление британской военно-морской мощи на Тихом океане. Monarch оставался в Авачинской бухте до 18 июня, когда он покинул русские воды вместе с Trincomalee.

Судя по рапорту Мартынова, бóльшая часть зданий города и порта осталась невредимой. Примечательно, что среди уцелевших зданий оказалась резиденция губернатора. Нет у Мартынова указаний и на то, что союзные офицеры и матросы грабили оставленное имущество местных жителей.

Несколько по-другому рассказывает Юлия Завойко:

«Разрушили они в свое пребывание брустверы опустелых батарей, сожгли некоторые здания. Даже нашей маленькой ветхой церкви не оказали должного уважения, которым всякий христианин обязан храму Божьему; и на ней остались следы их прикосновения. На своих могилах они поправили курган, обложили его дерном и обнесли деревянной решеткой».

26 июня на рейде снова появились иностранные корабли – на сей раз это были суда американской «ученой экспедиции» коммодора Джона Роджерса, занимавшиеся описью берегов северной части Тихого океана, – 18-орудийный шлюп Vincennes и 3-орудийная шхуна Fenimore Cooper.

«По требованию коммодора, суда эти были снабжены дровами и переводчиком чукотского языка, для чего был назначен гижигинский казак Кобелев. Простояв три дня, суда эти отправились», – докладывал есаул.

Кстати, от моряков американского отряда жители Петропавловска узнали о смерти императора Николая Первого, скончавшегося еще 18 февраля.

«Это нас до такой степени поразило, что мы даже не вполне верили», – вспоминала Завойко.

Она вместе с детьми покинет Камчатку только в августе, договорившись с капитаном американского торгового суда Bering о перевозке в де-Кастри:

«…Наконец показались грозные, неприветные берега залива де-Кастри.

Боже мой, что суждено нам узнать! Пять месяцев длилась неизвестность; знала я только твердую решимость наших скорее умереть, чем отдать русский военный флаг, и видела в Петропавловске неприятельские силы, вдесятеро нас превосходящие!..

Но вот от берега отваливает шлюпка, пристает к “Берингу”, морской офицер входит на палубу… Язык не служит, чтобы сделать вопрос. Он его читает в глазах и предупреждает его: “Василий Степанович жив и здоров”».

А теперь самое время дать слово адмиралу Брюсу.

Для начала познакомимся с его рапортом Адмиралтейству, написанным в Петропавловске 15 июня по новому стилю[280]. Начало, прямо скажем, не слишком победное:

«Сэр, имею честь Вас уведомить, для сообщения лордам Адмиралтейства, что по прибытии моем в Петропавловск 30 мая я нашел его совершенно покинутым: там не осталось ни одного человека, ни одного судна, ни одной пушки; виднелись только пустые амбразуры батарей и оставленные дома».

Высадившись на берег, англичане и французы, впрочем, обнаружили троих людей. Но все они были американцами, сообщившими, что все население и гарнизон убыли в неизвестном направлении[281].

Осмотрев покинутые батареи, Брюс отдал дань уважения их строителям:

«Русские страшно работали, мы нашли здесь 9 батарей, на 54 пушки, построенных с большим искусством и трудами, из крепко переплетенных фашин, толстотою футов в 25[282], и в промежутках наполненных землею; батареи эти большею частью были окопаны ямами, соединены крытыми путями и защищены сзади кустарниками».

Анализируя приход союзников в Петропавловск в 1855 году, стоит отметить, что ни военного, ни политического смысла для союзников он не имел.

«…Никакого военного значения это происшествие в 1855 г. уже не имело, конечно, и прошло как в России, так и в Европе совершенно незамеченным», – резюмировал в своем труде академик Тарле.

### Уход в неизвестность

Переход русских кораблей в Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка, протекал тяжело. Мешали постоянные бури со снежными зарядами, туманы, малоизученные глубины, а также постоянное опасение наткнуться на превосходящие силы союзной эскадры.

«В дополнение к инструкции приказано было при встрече с иностранными судами распускать слух, что часть эскадры нашей идет для крейсерства к острову Ява в Батавию[283], а другая часть в Анадырь, куда уже доставлено все продовольствие через Сибирь и также до 5 т[ысяч]. человек казаков, расположенных в Камчатке», – докладывал Завойко.

Что же касается самой Петропавловской флотилии, то ее корабли раскидало штормом, и никто толком не знал, чьи мачты видны сейчас на горизонте – свои или неприятельские. Состояние людей очень хорошо передают воспоминания Карла фон Дитмар, шедшего, как мы помним, на «Двине»:

«От 16 до 20 апреля были дурные дни нашего плавания.

Бури, сопровождаемые сильнейшим снегом и градом, со всех сторон не только помешали нам держаться нашего настоящего курса, но и отнесли нас далеко назад, в Охотское море. Тяжело нагруженное судно летало, как волан, с одной волны, высокой, как башня, на другую. Все паруса, даже наиболее необходимые для управления кораблем, были совсем убраны или сильно зарифлены. Морская болезнь собрала обильную жатву с бедных женщин и детей, заточенных в тесном трюме. Варить нельзя было совсем, и нечистота превзошла все представления о ней. К этому прибавилось еще и то, что забили тревогу. Из тумана внезапно вынырнул большой трехмачтовый корабль, который шел у нас в кильватере и, казалось, преследовал нас. Наш молодой капитан[284], заподозрив неприятеля, уже велел готовиться к битве, как вдруг сигнал разъяснил все дело в благоприятном смысле. Это был наш корвет “Оливуца”, потерявший во время бури фрегат, с которым он должен был вместе держаться, и принявший “Двину” за “Аврору” [285]. Лишь к вечеру 20-го успокоилась буря, и мы могли, сопутствуемые благоприятным ветром, снова направиться к Лаперузову проливу».

Французский морской пехотинец в форме для боя

25 апреля «Двина» остановилась в восьми милях от залива де-Кастри. Ближе к вечеру якорь неподалеку бросил и транспорт «Иртыш». Первого мая подошел корвет «Оливуца» под флагом Завойко, а четвертого мая отряд пополнился сразу тремя кораблями: «Авророй»[286], палубным ботом № 1 и транспортом «Байкал».

«Аврора» на переходе к берегам Сахалина получила серьезные повреждения. Волны повредили перо руля, «треснула голова руля, так что невозможно было править посредством румпеля – потребовалось управлять рулем шкентелями[287], которые были прихвачены по подзору[288] кормы фрегата, наставки троса к цепям оказались не прочны (их заменили новыми)».

На следующий день, пятого мая, женщины и дети, больные, кантонисты, штурманские ученики и пассажиры (общая их численность составила 236 человек) направились пешком берегом к русским поселениям на реке Амур. С ними несли средства морского и гражданского казначейств, а также почту.

До озера Кидзи[289] женщин сопровождали мужья, а также отряд матросов, составлявших охрану каравана, который шел «через кучи снега, лужи, груды грязи, древесные корни и пни», и люди «для обработки огородов». Теперь Завойко мог вступать в бой, уверенный в безопасности мирного населения Петропавловска. Что же касается охраны, то она вернулась на корабли девятого мая.

На берегу остался Карл фон Дитмар, а также офицер и несколько казаков. На натуралиста была возложена обязанность в случае неприятельского нападения скакать с докладом к своим в село Мариинск на Амуре, а на офицера – в Николаевск. Казаки составляли их эскорт.

Неприятель появился только восьмого мая – к месту стоянки судов подошел отряд эскадры адмирала Брюса из кораблей, включая 52-пушечный фрегат Sybille, винтовой 17-пушечный шлюп[290] Hornet[291] и «бриг большого размера».

Шлюп развел пары и начал ходить взад-вперед перед устьем залива, собирая визуальную информацию о русской эскадре. Затем пароход дал два выстрела, однако снаряды не достигли цели. После двух выстрелов с «Оливуцы» противник отошел за мыс. Позже выяснилось, что от союзного отряда отделился бриг, который пошел с депешей к командующему неприятельскими силами.

«Тогда Завойко решился на крайнее средство и, чтобы устранить все сомнения, первым делом дал приказ прибить наверху мачт у всех судов флаги, чтобы никому в минуту слабости не пришло в голову их спустить. Затем оба транспортных судна, “Иртыш” и “Байкал”, были снаряжены как брандеры (зажигательные суда); в случае приближения неприятеля они должны были, воспламененные, идти под его суда. Три других судна были готовы к борьбе не на жизнь, а на смерть. Все ценные предметы, каковы казенная собственность, а также частные суммы, письма, драгоценности и т. д., были принесены ко мне, причем я получил в свое распоряжение 12 человек казаков, которые все это сложили в большой ящик, чтобы снести версты за две в лес, где и должны были охранять это имущество, пока я не прикажу, под моим руководством, доставить его на Кидзи. Я и офицер I. остались на берегу, чтобы наблюдать за положением вещей, ставшим очень серьезным, и чтобы получить еще некоторые приказания Завойко. Под руками у нас были два казака, которые могли нам понадобиться для каких-либо посылок. Таким образом, с нашей стороны все было готово», – вспоминал фон Дитмар.

Далее Завойко начал операцию, которую с полным правом можно назвать военной хитростью.

По мнению союзников, деваться русским было некуда – на всех картах того времени Сахалин был полуостровом. О проливе, открытом в 1849 году Геннадием Невельским и позже названным его именем, на кораблях союзной эскадры не подозревали. И хотя в Сахалинском заливе – так же, как и в Татарском проливе, – стояла блокирующая эскадра, ее задача была вовсе не в том, чтобы атаковать прорывающиеся с юга корабли из Петропавловска. Все было гораздо проще – союзники таким образом «законопачивали» выход из Амурского лимана для тех сил, что там уже находились, а угрозы с юга, по их мнению, не существовало – все из-за того же «полуостровного» положения Сахалина.

В открытое море русские прорваться не могли, так как с юга блокировал Брюс, а с севера мешал все тот же пресловутый перешеек. Деваться эскадре Завойко по всем признакам было некуда, и, следовательно, защитникам Петропавловска оставалось либо сдаться, либо погибнуть при прорыве через боевые порядки неприятеля, либо умереть от голода на своих кораблях.

Но события развивались совершенно неожиданным для англичан и французов образом. В ночь на 14 мая русские корабли в густом тумане тихо снялись якорей и ушли в устье Амура через пролив, который позже назовут именем его первооткрывателя – Геннадия Невельского. Проход между островом и материком был известен с 1849 года, но на иностранных картах он обозначен еще не был. Другое дело, что он не был еще толком промерен, так что русские суда даже изредка садились на мель.

«Когда в 10 часов вечера туман сделался так густ, что на расстоянии нескольких шагов едва можно было различить предметы, мы услышали совсем особенный, тихий, мерный стук на том месте, где стояла наша эскадра. Никто кроме нас, посвященных во все происходившее, не мог догадаться, что обозначал этот шум. Мы же знали, что это поднимают якоря с обмотанными цепями. Затем, после краткого затишья, последовал новый, иначе звучащий, но также тихий шум, и это были удары весел. Но вот все смолкло, и наступила мертвая тишина.

Для нас, стоявших на берегу, теперь настали моменты самого томительного ожидания. Каждую минуту могли начаться выстрелы пушек и смертельная борьба. Но в тумане, все более сгущавшемся, все оставалось спокойно. Часы проходили один за другими, и мы проводили их в лихорадочном возбуждении. Все было безмолвно и тихо.

Теперь стало ясным, что наши суда, в самом деле не будучи замеченными врагами, ушли и успели скрыться. С началом утреннего рассвета они, быть может, уже приблизились к мысу Лазарева или даже стояли за ними в полной безопасности. Завойко совершил такое смелое дело, которое вряд ли было когда-либо в истории войн. Тем самым он спас жизнь сотням людей и сохранил 5 судов.

Когда ранним утром 15 мая туман начал мало-помалу подниматься и вид вдаль стал яснее, то наступил момент, когда неприятель внезапно увидел опустевшую гавань и должен был сознаться, что его одурачили. При помощи нашей зрительной трубы мы заметили испуг и смятение на ближайших судах, которых теперь было всего 6 больших пароходов. Тотчас же поднялись столбы дыма из их труб, и скоро один пароход вошел залив, сделал нисколько выстрелов в лес, затем возвратился и пошел с целой флотилией дальше к востоку, прямо на Сахалин. Торопливо летали они туда, и скоро на горизонте видны были от них только полосы дыма. Вход в лиман на севере был им, по-видимому, неизвестен. У Сахалина они надеялись захватить русские суда», – вспоминал фон Дитмар.

Поскольку англичане и французы не знали «секрета» Сахалина, они приняли решение взять противника измором. Корабли наглухо заблокировали «бухту», которая на самом деле была проливом.

«О том, что командор ничего не знал о проходе из де-Кастри на север, нас заверяли многие из английских офицеров, участвовавших в экспедиции Элиота, и даже те, которые служили на одном с ним судне. Так как при встрече с ними в Гон-Конге, в рассказах о кастринской экспедиции, англичане вовсе не скрывали нераспорядительность своих начальников и говорили с большою откровенностью, то и нет причин сомневаться в достоверности сообщенных ими сведений», – отмечал позже Николай Фесун.

Далее следует его анализ ситуации, написанный на грани иронии и сарказма:

«Некоторые из английских офицеров при встрече с нами в Сингапуре и Гон-Конге говорили, желая защитить командора, что принятая им метода блокады была чисто Нельсоновская, так как знаменитый адмирал тоже всегда давал неприятелю возможность выйти в море и потом уже на свободе налетал на него, как коршун на добычу. Не опровергая собственно последнего факта, можно только сказать одно: если Элиот блокировал нас как Нельсон, то вообще командовал эскадрой не по-нельсоновски, потому что человек, водивший в сражение два корабля на четыре, конечно, не стал бы поджидать подкрепления, имея случай напасть с тремя на два, и, наверно, отыскав эскадру, наделавшую столь много хлопот его соотечественникам, тотчас же атаковал бы ее, не испрашивая дозволения у главнокомандующего за несколько сот миль и не оставаясь шесть дней в каком-то летаргическом бездействии».

А русские тем временем подошли к устью Амура и поднялись вверх по течению, прикрыв себя вновь построенными батареями – в том числе из орудий, привезенных из Петропавловска. 18 мая русская эскадра встала на якоря у Николаевска.

Здесь стоит добавить еще один любопытный эпизод, связанный с 15 мая 1855 года.

После ухода русской эскадры и броска союзных кораблей к Сахалину у поста фон Дитмара бросила якорь неизвестная шхуна с японским такелажем и парусами. Это была шхуна «Хэда», построенная под руководством вице-адмирала Путятина после гибели у японского города Симода во время цунами фрегата «Диана». Ничего не зная о боевых действиях в Татарском проливе, глава русской дипломатической миссии в Японии счастливо прошел мимо неприятельских боевых судов, получил необходимую информацию и ушел к устью Амура, догонять эскадру Завойко.

После этого маленький русский береговой отряд разделился – фон Дитмар направился к озеру Кидзи, а казачий офицер I – на соединение с силами Завойко, к которому вниз по Амуру двигалось долгожданное подкрепление – баржи с 2500 солдатами и офицерами, а также 3500 пудов груза на каждой.

Стоит упомянуть еще один момент, обойти который ироничный Фесун, безусловно, не мог:

«Потом “Дианцам”[292] еще рассказывали, что никакими словами невозможно описать всеобщего бешенства на Китайской эскадре[293], когда, собравшись с силами и приготовясь к сражению, неприятельские суда вошли в залив в боевом порядке и увидели, что там никого не было. Адмирал Стирлинг[294] выходил из себя и решительно недоумевал, куда делась эскадра; об уходе ее на север он не хотел верить и пришел наконец к заключению, что ночью, пройдя мимо его крейсеров, наши суда бросились к югу».

### После войны

С заключением Парижского мира 18 марта 1856 года Петропавловск снова надолго впал в спячку.

По официальным данным, в то время местные жители владели 11 домами, шестью лавками и семью кладовыми, а также пятью банями. В число имевшейся живности входили пять лошадей, а также 46 коров и быков.

Интересные данные о жизни города в 1861 году, спустя семь лет после обороны, дает отчет исполняющего должность Петропавловского земского исправника и городничего Фердинанда Хмелевского военному губернатору Приморской области Восточной Сибири контр-адмиралу Петру Казакевичу.

Петропавловский округ занимал территорию Камчатского полуострова, что составляло около 80 миллионов десятин[295], бóльшая часть которых была покрыта лесами и кустарниками. На этой огромной территории проживали всего 6636 человек. Число умерших равнялось числу родившихся, «столь значительная смертность была следствием эпидемических болезней: гриппа, катаррального поражения дыхательных органов и на детях крупа».

На весь округ при этом были всего два врача. Один из них числился при морском лазарете Петропавловска, а второй был окружным врачом и проживал «в Округе» (точное место его пребывания в документе не указано, хотя, по косвенным данным, это был Тигиль). Аптек было также две – в Петропавловске и в Тигиле. Больниц в округе не было ни одной, хотя местные власти неоднократно обращались с просьбами учредить таковые богоугодные заведения – как минимум в Петропавловске и Тигиле.

Две трети населения полуострова (4326 человек) составляли так называемые инородцы, в число которых входили камчадалы, алюторцы, оленные коряки и ламуты. В зимнее время они в основном занимались охотой, в летнее – рыболовством. Камчадалы также были скотоводами, сажали огороды и в небольших количествах выращивали ячмень.

Продовольственный вопрос стоял по-прежнему остро:

«Народное продовольствие Округа составляют рыбные промыслы, а на случай недохода рыбы или неудачных промыслов по причине возвышения вод в реках от продолжительных дождей имеются запасы казенного провианта в Петропавловске, Тигиле и Нижнекамчатске. Но в 1860 году жители Петропавловского порта и ближних селений не имели возможности запасти к зиме соленой рыбы по неимению соли, отправленное из Николаевска[296] судно с казенными запасами не пришло в Петропавловск. Вследствие стечения таких неблагоприятных обстоятельств население Петропавловского порта и ближних селений, заключавшееся до тысячи душ, подвергалось неминуемому голоду. К отвращению этого бедствия, между прочим, приняты следующие меры:

а) все матросы и казаки вывезены из порта на обывательских подводах и размещены в зажиточнейшие селения для пропитания в течение зимы;

б) из Тигиля вывезены в Петропавловский порт, тоже на обывательских подводах, казенные припасы, доставленные в Тигиль на шхуне “Пурга” [297], именно: мука, крупа, часть соли и пороха (этот последний для стрельбы зверей, употребляемых в пищу);

в) из селений, в коих сделаны достаточные запасы юколы[298], и в коих добывалась зимою свежая рыба, часть этих рыбных запасов доставлена в Петропавловск;

г) куплено в окрестностях Тигиля у коряк при посредстве купца Бушуева 500 оленей, и мясо этих оленей привезено в порт. Все эти припасы продавались нуждающимся ежедневно с января до половины мая, то есть до появления рыбы. Таким образом бедствие, угрожавшее местному населению, устранено».

На конец 1861 года в Петропавловском порту числились 27 деревянных казенных зданий. В них размещались присутственные места, квартиры офицеров флота и чиновников иных ведомств. Отмечалось, что бóльшая часть домов «требует переделок и капитальных исправлений», для чего, впрочем, необходимые материалы отсутствовали.

Порту остро требовались магазины[299] для провианта и соли, кладовая при Земском дворе для хранения «денежных сумм и ясачной рухляди»[300], а также погреб для хранения пороха и свинца.

Почтовые станции в Петропавловском округе отсутствовали как класс, а перевозка почты и чиновников была возложена в качестве натуральной повинности на местных жителей, которые от этого были сильно не в восторге. Дело в том, что людей и грузы возили… на собаках, а не лошадях, что требовало на каждые нарты от семи до десяти «моторов». И наваливали на каждые нарты не более десяти пудов груза.

«Следовательно, вместо трех лошадей, управляемых обыкновенно одним ямщиком, здесь должно употребить троих человек», – отмечал исправник.

Примечательно, что камчатские казаки не были упразднены как воинское формирование, однако этот «род войск» вызывал у современников легкую усмешку. Вот что писал в конце XIX века член Императорского Русского Географического общества о не менявшемся десятилетиями укладе жизни казаков:

«Камчатские казаки, оставленные в 1855 г. для надобностей земского управления, относят Царскую службу чуть ли не по воинскому артикулу Петра Великого, и никакие воинские уставы последних времен не коснулись камчатской команды. Всякий казак обязан пожизненной службой; только болезнь и совершенная дряхлость освобождают его от нее. Казаки не ропщут на свою судьбу, ибо о других порядках они не слышали, и отношения их к начальству и их служба самые патриархальные. Все казаки имеют свои домики, получают казенный паек, занимаются промыслами. Служба казаков состоит: в нарядах на часы у склада провианта и у порохового погреба, в дежурстве по городу, в сопровождении начальства в его поездках по округу, в охранении лежбища морских бобров у мыса Лопатки[301] и в кратковременных командировках. На весь петропавловский гарнизон выдана одна шашка, которая во время стоянки судов надевается дежурными по городу; в складе же, на всех казаков, числом 23, имеются и шашки, и ружья; но ружья те, которыми обороняли в 1854 г. Петропавловск и которые, будучи оставлены в складе, едва ли когда вынимались.

Любопытен камчатский часовой. Он стоит на часах в камлейке[302], в торбасах[303]; никакого оружия при нем нет; в хорошую погоду он вяжет сеть или ловит рыбу (склад у самого берега), а в дурную, укутавшись в доху, почивает. К чести Петропавловского населения, о воровстве там не слышно, и часовой стоит, как говорил мне окружный начальник, потому, что так полагается.

Камчатские казаки, если не смотреть на них как на воинов, производят прекрасное впечатление. Ведя свой род от завоевателей Камчатки, считая своих отцов в числе героев знаменитой обороны города, они сметливы, смелы, неутомимы, послушны, вежливы и честны. Их домики опрятны снаружи и внутри. У каждого казака есть свое хозяйство, огород, норова, бат (лодка) и неводок. У многих казаков я был в гостях. В беседах со мною они не высказывали никакого неудовольствия на свою судьбу и вообще, насколько я могу судить, довольны своим положением. Служба их необременительна, и казенные пайки, как мне кажется, считаются ими большим подспорьем, ради которого можно и постоять на часах, и съездить с начальством по округу».

Еще одним результатом войны стала продажа российских колоний в Северной Америке – всем было ясно, что защитить эту огромную территорию империя не может.

Осенью 1866 года российский министр финансов Михаил Рейтерн написал императору Александру Второму записку, в которой отмечал, что в условиях необходимости жесточайшей финансовой экономии империя будет вынуждена привлечь для существования Российско-Американской компании иностранный заем из расчета 15 миллионов рублей в год. И это – помимо дотаций компании в размере 200 тысяч рублей в год. За продажу выступали также главноначальствующий флотом и Морским ведомством Великий князь Константин Николаевич[304], российский посланник в Вашингтоне Эдуард Стекль, а также глава российского Министерства иностранных дел князь Александр Горчаков.

16 декабря под председательством императора состоялось заседание, в котором помимо Великого князя Константина, Горчакова, Рейтерна и Стекля принял участие также и управляющий Морским министерством вице-адмирал Николай Краббе. Все высказались за продажу территории российских колоний Соединенным Штатам Америки.

Договор о продаже Русской Америки за 7,2 миллиона долларов золотом (приблизительно по пять центов за гектар) был подписан 18 марта 1867 года в Нью-Йорке. Что же касается руководства самой компании, то оно узнало о свершившемся факте только 7 апреля. Пост управляющего (в Ситхе) на тот момент занимал один из героев обороны Петропавловска князь Дмитрий Максутов…

Впрочем, Российско-Американская компания просуществует аж до 1881 года, а последние дивиденды ее акционеры получат в 1888 году.

### Человеческие судьбы

Напоследок стоит сказать о том, что никто из участников обороны Петропавловска не смог повторить своего звездного часа августа 1854 года. Некоторые из них, хотя и вышли в адмиралы и генералы, не остались в памяти потомков. Возможно, потому, что героическую оборону Петропавловска затмила «Севастопольская страда», на фоне которой подвиги на Дальнем Востоке многим стали казаться малозначимыми эпизодами.

Камчатка же продолжала оставаться задворками великой империи, по меткому выражению Валентина Пикуля. А героев, как известно, рождают не события на задворках.

Генерал-губернатор Муравьев останется на своем посту до 1861 года, когда новый император, Александр Второй, назначит его членом Государственного совета – как бы верхней палаты несуществующего парламента Российской империи. В 1858 году за заслуги на Дальнем Востоке он станет генералом от инфантерии (как тогда говорили – «полным генералом») и графом «с присоединением к имени… названия Амурского». Так было отмечено заключение Айгунского договора с Китаем[305] и «одиннадцатилетние неутомимые труды на пользу и благоустройство… Восточной Сибири». Впрочем, злые языки утверждали, что истинной причиной отставки Муравьева в 1861 году было нежелание императора разделить Восточную Сибирь на два генерал-губернаторства[306].

С 1868 года Муравьев жил в Париже, страдая от того, что его опыт не востребован в России.

«Я знавал графа Амурского уже в преклонных летах. Жил он в Париже совсем частным человеком и служил одним из главных средоточий Русской там колонии. Масса приезжавших из России лиц считала за особое для себя удовольствие и честь явиться на поклон к этому достойному человеку. О Сибиряках я уже не говорю; для тех он и в Париже, хотя и окруженный совершенно частною обстановкой, сохранил прежнее необычайное обаяние», – вспоминал журналист газеты «Московские Ведомости», известный под фамилией Югорский[307].

Граф Николай Муравьев-Амурский

«В последний раз я видел его весной 1877 г. Он очень одряхлел и осужден на строгую диету. Война Турции была объявлена, и он явился в Петербург, чтобы предложить себя правительству, но уехал ни с чем в Париж. Что стало ему поперек дороги, совершенно не знаю и не хотел спрашивать. Говорит, его считают красным. Плохо же различаются у нас цвета!» – добавляет уже знакомый нам кавказский генерал от инфантерии Григорий Филипсон.

Умер бывший генерал-губернатор в Париже в 1881 году. Первоначально его похоронили на Монмартрском кладбище, а в 1990 году прах был перенесен во Владивосток.

Василий Завойко будет оставаться на посту Камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта до конца 1856 года, одновременно будучи несколько месяцев в середине 1855 года начальником морских сил в устье Амура (за службу он удостоится «особенного монаршего благоволения»), а с сентября 1855 года по конец 1856 года – начальником морских и сухопутных сил в устье Амура. Затем его переведут на Балтику, а Камчатку он более не посетит.

Как это ни странно, боевой, фортификационный и хозяйственный опыт бывшего Камчатского военного губернатора в Санкт-Петербурге востребован не будет. После полуторагодичного отпуска по болезни за границу Завойко в 1857 году назначается членом Морского Генерал-аудитората (Главного военно-морского суда). В 1861 году он за отличие станет вице-адмиралом, но сохранит судейскую должность, изредка участвуя в ревизиях и судебных заседаниях.

Адмирал Василий Завойко,1898 год

В фондах РГА ВМФ сохранился интереснейший документ, который, судя по всему, представляет собой разрозненные листы неоконченной биографии Завойко, составленной им самим для своих детей. Судя по тому, что начинается она с упоминания назначения членом Морского генерал-аудитората, датой написания имеющихся в распоряжении автора записок является 1857 год:

«Вот я посажен на Корабль житейский, на котором совершается плавание, тихое и безмятежное, и достигается пристань, где нет плача и воздыхания, а жизнь вечная. А иначе сказать, я определен в Генерал Аудиторат – последний конец поприща от деятельной службы, значит, я древность[308], мне остается заботиться о переходе в другую жизнь», – писал Василий Степанович.

В 1867 году руководитель обороны Петропавловска будет, как тогда говорили, «зачислен по Морскому Министерству», что означало пребывание в почетной отставке без каких-либо обременительных обязанностей. В таком положении он пробудет до самой смерти в 1898 году, причем с 13 декабря 1871 года он более 20 лет будет числиться «в отпуске до выздоровления». Несмотря на такой «отпуск», в 1874 году Завойко будет произведен «за отличие» в полные адмиралы, удостоится пенсии по случаю 50-летия Наваринского сражения в размере 171 рубля 42 копеек[309], орденов Белого Орла и Святого Александра Невского.

Умер адмирал в столице империи, а похоронен в селе Великая Мечетня Балтского уезда Подольской губернии (ныне Кривозерского района Николаевской области) в собственной усадьбе. В 1989 году прах его был торжественно перезахоронен в районном центре – селе Кривое Озеро.

Супруга адмирала, Юлия Завойко, скончалась в 1883 году в возрасте 64 лет.

Иван Изылметьев будет командовать «Авророй» до 1856 года. Затем он будет служить на Балтике, имея под началом флотские экипажи, линейные корабли и фрегаты. В 1866–1870 годах Изылметьев будет состоять в должности начальника штаба Кронштадтского порта, а умрет в 1871 году младшим флагманом Балтийского флота.

Теперь попробуем проследить основные вехи жизни других людей, упомянутых на страницах этой книги.

Лейтенант Петр Гаврилов в 1857 году был уволен «для определения к статским делам» с награждением чином надворного советника, соответствовавшим чину капитана 2-го ранга или подполковника. В отставку он ушел в 1891 году, будучи в чине статского советника (промежуточный гражданский чин между армейским полковником и генерал-майором), а умер в 1898 году.

Корабельный инженер Карл Гезехус служил начальником чертежной Кораблестроительного технического комитета Морского министерства и в Кораблестроительном отделении Морского технического комитета. Умер в чине полковника Корпуса корабельных инженеров в 1877 году.

Полицмейстер Михаил Губарев после войны исполнял должность земского исправника Петропавловского округа Приморской области Восточной Сибири, затем командовал Амурским портовым экипажем. В 1873–1876 годах служил на коммерческих судах. В 1876 году вышел в отставку в чине полковника по Адмиралтейству.

Капитан-лейтенант Василий Кораллов в 1857–1859 годах был старшим адъютантом Штаба командира Сибирской флотилии и портов Восточного океана. В 1859–1863 годах и в 1867–1868 годах состоял в резерве флота, а в 1868 году был уволен «для определения к статским делам» с награждением чином коллежского советника (соответствовал чину капитана 1-го ранга или полковника).

Иван Кошелев после войны служил на Балтике по лоцманской и маячной части, затем служил снова на Дальнем Востоке, где заведовал «складом вещей гражданского ведомства». Умер в 1869 году в чине капитана по Адмиралтейству.

Доставивший весть о победе в Санкт-Петербург князь Дмитрий Максутов в 1859–1864 годах был помощником главного правителя Российско-Американских колоний, в 1864–1866 годах – исполняющим должность главного правителя, в 1866–1867 годах – главным правителем; принимал участие в составлении договора о передаче этих владений США. В годы службы в Америке обвинялся современниками во взяточничестве и воровстве. В 1867–1869 годах был временным консулом Российской империи в Новоархангельске (Ситхе), а в 1871–1873 годах служил на коммерческих судах. В 1882 году вышел в отставку в чине контр-адмирала, а в 1889 году умер.

Дмитрий Михайлов до 1857 года служил на «Авроре»; позже командовал канонерской лодкой и клипером. Умер в 1874 году в чине капитана 2-го ранга, будучи уже два года не у дел – в 1872 году он был отстранен от должности командира клипера «Всадник» с формулировкой «за противозаконное бездействие власти».

Василий Попов «выйдет», как тогда говорили, в 1890 году в вице-адмиралы и займет пост начальника Главного управления кораблестроения и снабжений Морского министерства. До этого он будет командовать канонерской лодкой, клиперами, броненосными башенными лодками, корветом и броненосцем. В 1882–1888 годах Попов будет занимать пост капитана над Николаевским портом, а в 1888 году – младшего флагмана Балтийского флота и начальника Балтийской Практической эскадры. Умер он в 1893 году в Санкт-Петербурге.

Евграф Анкудинов умрет в 1872 году в чине капитана 1-го ранга и в должности командира 6-го флотского экипажа. До перехода на береговую службу он успеет покомандовать броненосной батареей «Не Тронь Меня» и фрегатом «Севастополь».

Командир «Двины» Александр Васильев в 1859 году выйдет в отставку «по домашним обстоятельствам» в чине капитана 1-го ранга – до отставки он будет служить на Каспии, куда будет переведен в 1856 году. Умрет он в 1869 году.

Гардемарин Владимир Давыдов будет служить до 1885 года, когда выйдет в отставку в чине капитана 2-го ранга. Служба его будет протекать главным образом на берегу либо на коммерческих судах.

Произведенный за Петропавловск в подпоручики по Адмиралтейству Дмитрий Жилкин умрет в 1865 году в Кронштадте штабс-капитаном портовых экипажей и в должности содержателя имущества винтовых лодок[310] Морского кадетского корпуса.

Бывший цейхвахтер Корпуса морской артиллерии Михаил Злобин дослужится до чина майора, в который будет произведен при отставке в 1860 году.

Мичман Дмитрий Кайсаров вышел в отставку капитан-лейтенантом «по домашним обстоятельствам» в 1864 году. Его собрат по награждению Знаком отличия Военного ордена Иван Колокольцов в 1868 году умрет лейтенантом, находясь в резерве флота.

Юнкер граф[311] Константин Литке выйдет в контр-адмиралы. Он сделает несколько кругосветок, будет командовать канонерской лодкой, клиперами, фрегатами, броненосной батарей и императорской яхтой. Будет вице-директором Инспекторского департамента Морского министерства, а затем – морским агентом[312] в Австро-Венгрии и Италии. Его не станет в 1892 году.

Морской артиллерист Николай Можайский при увольнении в отставку в 1879 году станет генерал-майором Корпуса морской артиллерии, а умрет в 1898 году.

Непросто сложится судьба военного инженера Константина Мровинского. К 1881 году он уже генерал-майор, начальник технической части Санкт-Петербургской полиции. 28 февраля генерал Мровинский будет осматривать один из подозрительных объектов, где не уделит должного внимания уликам, прямо указывавшим на подготовку террористического акта. На следующий день император Александр Второй будет убит народовольцами, а генерал Мровинский попадет под суд. В конце 1881 года он будет разжалован и приговорен к ссылке в Архангельскую губернию. Позже инженер получит право вернуться в столицу, где умрет в 1923 году в возрасте 95 лет.

Когда автор писал эту книгу, он все время пытался написать фамилию «Мровинский» через «а» – «Мравинский». И это не удивительно, поскольку знаменитый русский дирижер Евгений Мравинский является его родным внуком. А дочерью жены Мровинского от второго брака была революционерка Александра Коллонтай, в девичестве Домонтович…

Граф Николай О’Рурк выйдет в 1863 году в отставку «по болезни» капитан-лейтенантом, а умрет в 1916 году.

Очень интересно сложится жизнь лейтенанта Константина Пилкина, умершего в 1913 году. Он будет командовать многими кораблями различных классов, руководить в Российском Императорском флоте минным делом, им же в значительной степени и созданным. В 1896 году Пилкин будет произведен в «полные» адмиралы, а в последние годы жизни будет «состоять при императоре» – это было крайне редкое отличие, считавшееся более высоким, чем свитское звание генерал-адъютанта.

Иосиф Скандраков умрет в 1860 году в чине капитан-лейтенанта, полученном им за Петропавловск. На момент смерти он будет состоять в должности младшего помощника капитана над Кронштадтским портом.

Штурманский офицер Семен Самохвалов в 1886 году выйдет в отставку генерал-майором Корпуса флотских штурманов. Его последняя должность в Российском Императорском флоте – начальник Картографической части Главного гидрографического управления Морского министерства.

Старший офицер «Авроры» Михаил Тироль будет некоторое время командовать фрегатом, приняв его у Изылметьева. Затем он будет стоять на мостиках линейных кораблей и фрегатов, а скончается в 1866 году, будучи начальником Северной оборонительной линии в Кронштадте.

Мичман Гавриил Токарев будет уволен в отставку в 1889 году в чине контр-адмирала. К тому моменту он успеет почти 20 лет прослужить адъютантом Инспекторского департамента Морского министерства и старшим адъютантом Главного морского штаба.

Михаил Федоровский командовал клипером, фрегатами, корветом и броненосной батареей, отрядом кораблей в Тихом океане. В 1880–1881 годах он был директором Инспекторского департамента Морского министерства, а умер в 1881 году в чине вице-адмирала – в Париже, проездом на лечение.

Часто цитируемый на страницах этой книги Николай Фесун выйдет в отставку в чине контр-адмирала в 1884 году, а умрет спустя 25 лет во Франции. После Петропавловска он будет недолгое время командовать монитором, а затем продолжительное время служить на коммерческих судах. Стоит отметить, что женой его будет Прасковья Васильевна Завойко, дочь руководителя Петропавловской обороны…

Штурманский офицер Аполлон Шенурин в 1859 году «за ранами» вышел в отставку в чине штабс-капитана Корпуса флотских штурманов.

Коллежский регистратор Григорий Шишкин (шкипер «Авроры» в 1854 году) в дальнейшем служил на Балтике в должности комиссара[313] 2-го флотского экипажа. С 1857 года он был в чине провинциального секретаря, с 1860 года – губернского секретаря, с 1863 года – коллежского секретаря, с 1866 года – титулярного советника (как мы видим, производство в следующий чин шло быстро, скорее всего, за отличие и с учетом прежних заслуг).

Правитель канцелярии губернатора Аполлон Лохвицкий в 1865–1868 году будет губернатором в Якутске, а в 1868–1882 годах – в Енисейске.

Пятидесятник Алексей Карандашев умер в 1885 году в возрасте 77 лет; более 80 лет проживет Агафья Карандашиха.

«Раннею весною, лишь приходит в Петропавловск “Якут” [314], как Карандашиха в тот же день является к командиру с визитом, и все командиры “Якута” и других военных судов, посещающих Петропавловский порт, а их переменилось уже много, принимают восьмидесятилетнюю героиню-камчадалку, они подают ей руку, приглашают к себе в каюту. Приглашает Карандашиху и кают-компания.

По какому бы делу ни пришла Карандашиха и к начальнику округи, она приглашается им в гостиную и ей подается угощение. Помимо этого, моряки и Ошурков[315] кормят Карандашиху и ее мерячещегося[316] сына; Ошурков ежемесячно отчисляет ей из собственного пайка провианта обычный солдатский паек, а что касается “Якута”, то таковой снабжает старуху решительно всем», – писал в начале ХХ века камчатский чиновник и краевед Антон Сильницкий.

Не без учета выступлений Сильницкого 26 июня 1902 года военный губернатор Приморской области генерал-лейтенант Николай Чичагов обратился к Приамурскому генерал-губернатору генералу от инфантерии Николаю Гродекову с представлением о награждении Агафьи Карандаш как участницы обороны 1854 года и сестры милосердия. Известно, что после смерти мужа Агафья жила в крайней бедности; супруги зарабатывали на жизнь продажей ягод.

Агафья Карандаш с сыном Иваном

Впрочем, как выяснили камчатские краеведы, история Агафьи еще требует подтверждения. Дело в том, что, по официальным данным, на начало 1855 года детей у нее с мужем не было. И жили они в Аваче, расположенной в 10 верстах от тогдашнего Петропавловска. Это особенно важно, поскольку все женщины были эвакуированы из города, в том числе – в саму Авачу. Более того, в момент обороны Петропавловска Агафье было всего 14 лет (в тот год она как раз и вышла замуж), а все наградные документы на ее имя появляются уже после смерти ее мужа.

Следует признать, что пока ее история известна исключительно с ее же слов.

Кстати, Агафья Карандаш была не единственной женщиной, считавшейся участницей обороны Петропавловска. Куда меньше известна Аграфена Тюменцева, которая «в дни боев мыла раненым белье в помещении, обстреливаемом неприятельскими снарядами».

Пятидесятник Алексей Томский умер не позднее 1882 года, когда его имя было внесено в «Список отставным нижним чинам, участвовавшим в обороне Петропавловска 24 августа 1854 года при нападении англо-французской эскадры».

Кондуктор Корпуса морской артиллерии Петр Белокопытов умер в 1875 году отставным подпоручиком артиллерийских рот Корпуса морской артиллерии.

Отметим, что в сборнике «Защитники Петропавловска», изданном в 2014 году, утверждается, что «в 1893 г. по морскому ведомству Петропавловского порта проходит вдова Белокопытова Пелагея Николаевна (58 лет)». Между тем известно, что Белокопытов женился не в Петропавловске, а в Архангельске, в 1866 году. Супругой его стала Ольга Васильевна Михновская, дочь умершего полковника. Именно она и получила пенсию, полагавшуюся вдове офицера после смерти мужа.

Кондуктор Степан Дементьев умрет в 1858 году офицером Сибирской флотилии.

Боцман Харитон Новограбленный в 1865 году выйдет «по болезни» в отставку поручиком по Адмиралтейству, а скончается в 1874 году.

Другой боцман, Иван Суровцов, в 1859 году уйдет в отставку «по болезни» в чине подпоручика по Адмиралтейству.

Адмирал Брюс в 1860 году был назначен главнокомандующим в Портсмуте, на коем посту и умер спустя три года, находясь в Ливерпуле. Стоит сказать, что его должность, по сути, соответствовала должности командующего всеми военно-морскими силами Британии, дислоцированными в родных водах.

Командовавший фрегатом Pique баронет Фредерик Уильям Эрскайн Николсон умер в 1899 году в возрасте 84 лет, будучи уже 22 года полным адмиралом в отставке.

Контр-адмирал Депуант умер «от истощения душевных и физических сил» в 1855 году на фрегате La Fort близ побережья Перу. В следующем году его тело было доставлено для погребения во Францию.

Командир французского десанта Пьер Мари Поль де ла Грандьер дожил до 1876 года и умер в чине вице-адмирала. Последняя его должность – губернатор и главнокомандующий военно-морскими силами в Кохинхине[317].

### Судьбы кораблей

А как же сложилась судьба кораблей, участников описываемых событий?

После заключения Парижского мира 18 марта 1856 года (для того чтобы добраться до Дальнего Востока, соответствующим депешам понабилось несколько месяцев) часть русских кораблей стала готовиться к возвращению на родину.

Фрегат «Аврора» четвертого июля 1856 года вышел из Амура, после чего началась его подготовка к дальнему плаванию в Кронштадт, начавшемуся 9 октября. Маршрут похода проходил через Гонконг, Сингапур, Кейптаун, остров Святой Елены, Шербур и Копенгаген. Якорь на кронштадтском рейде был брошен 11 июня 1857 года, причем переход домой был не менее тяжел, чем плавание на Дальний Восток, – во время штормов крен фрегата доходил до 40°. Весной 1861 года «Аврора» была исключена из списков флота «по неблагонадежности».

Парусный фрегат «Аврора», совершивший в 1853–1857 годах кругосветное плавание, передал свое имя бронепалубному крейсеру 1-го ранга, известному почти всем. В крайнем случае – представителям старшего поколения россиян.

В апреле 1897 года император Николй Второй выбрал название для будущего бронепалубного крейсера 1-го ранга – «Аврора». Царю были предложены 11 вариантов, из которых шесть – «Наяда», «Гелиона», «Юнона», «Психея», «Полкан» «Нептун» – так никогда и не появились в списках флота. Помимо будущей «Авроры», выбор Николая Второго пал на названия «Аскольд», «Варяг», «Богатырь» и «Боярин».

Кстати, не все знают, что от разборки на металл будущий «крейсер Революции» спасло, возможно, лишь начало Великой Отечественной войны.

Дело в том, что с сентября 1940 года по 16 июня 1941 года «Авророй» одновременно именовался и легкий крейсер «Адмирал Бутаков», спущенный на воду Путиловским заводом еще в июле 1916 года, а с 1917 года стоявший на приколе в законсервированном состоянии. В 1926–1935 годах он носил название «Ворошилов». В конце 1930-х годов «Бутакова» планировалось превратить в учебный крейсер, однако достроить корабль не успели. В апреле 1942 года он погиб в результате прямого попадания тяжелого артиллерийского снаряда на стоянке в Ленинградском торговом порту.

А 16 июня 1941 года под названием «Аврора» в списки Военно-морского флота СССР был зачислен легкий крейсер типа «Чапаев». Впрочем, в связи с началом Великой Отечественной войны ни «Аврору», ни однотипные «Ленин», «Дзержинский» и «Лазо» так и не начали постройкой.

«Оливуца» 18 сентября ушла в Императорскую Гавань, откуда после небольшого ремонта 3 октября направилась в Кронштадт, куда и прибыла 16 сентября 1857 года. Путь ее пролегал через Хакодате, Симоду, Тайвань, Макао, Гонконг, Манилу, Кокосовые острова, Маврикий, Кейптаун, остров Святой Елены и Копенгаген. С 1858 года корвет числился сверх штата, а осенью 1863 года был списан и затоплен для заграждения Северного Кронштадтского фарватера. В 1864 году корпус корвета был поднят на поверхность и сдан на слом.

У «Оливуцы» в конце XIX века также был шанс возродиться в качестве крейсера.

21 декабря 1898 года императору Николаю Второму было предложено выбрать названия для пяти новых крейсеров и четырех эскадренных броненосцев, которые предстояло построить для Российского Императорского флота. Названия «Северный Орел» (это имя носил, в частности, линейный корабль 1-й Архипелагской экспедиции Русского флота в XVIII веке), «Илья Муромец» (так назывался парусно-винтовой фрегат), «Кастор» (парусный фрегат, спущенный в 1831 году и списанный в 1863 году), «Полкан» (парусно-винтовой фрегат, спущенный в 1853 году и списанный в 1863 году), «Олаф» (это название носил пароходофрегат, спущенный в 1852 году и списанный в 1892 году) внимания царя не привлекли. Аналогичная участь ожидала и имя «Оливуца».

Своей рукой император вписал имена Суворова (эскадренный броненосец «Князь Суворов» погибнет при Цусиме), Кутузова, Румянцева и Мстислава Удалого (таких кораблей в русском флоте построено не будет). Затем, простым карандашом, выбрал названия: для остальных броненосцев – «Цесаревич», «Победа», «Бородино» и «Ретвизан»; для крейсеров – «Баян», «Аскольд», «Богатырь», «Варяг» и «Новик».

«Двина» 20 августа 1856 года на буксире парохода «Америка» преодолела песчаный бар Амура и через Сан-Франциско[318] ушла в Кронштадт, прибыв туда 15 сентября 1857 года через остров Таити, мыс Горн, Рио-де-Жанейро, Шербур и Копенгаген. В 1858–1860 годах – транспорт перевозил грузы на Балтике, а затем находился при Кронштадтском порте на приколе. Списали «Двину» августе 1871 года.

Четыре корабля так и остались на Дальнем Востоке.

«Байкал» в 1856–1857 годах перевозил пассажиров и грузы между портами региона, а в 1858–1859 годах стоял в устье Амура в качестве брандвахтенного судна. Осенью транспорт был исключен из списков флота «по ветхости и гнилости» и преобразован в блокшив[319]. В 1871 он затонул в бухте Золотой Рог.

«Иртыш» в 1856–1858 годах ходил по Амуру и между Николаевском и Аяном, а в 1859–1862 годах состоял брандвахтой в заливе Ольги. В 1860-м транспорт, списанный по причине «ветхости и гнилости», был преобразован в блокшив в Николаевске, где впоследствии и был разобран.

Винтовая шхуна «Восток» в 1855 году была «перечислена» из Балтийского флота в состав Сибирской флотилии, после чего в основном занималась гидрографическими исследованиями. Судно погибло в 1883 году на рифах у острова Стенина в заливе Петра Великого. В феврале 1884 года шхуна была исключена из списков флота.

Если же говорить о боте № 1 (он же бот «Первый»), то известно только то, что еще в 1859 году это судно занималось гидрографическими работами в устье Амура.

Что касается флагманского фрегата адмиралов Прайса и Брюса President, то он служил флагманом Тихоокеанской станции до 1857 года, после чего еще три года стоял в резерве в Чатаме. Затем долгие годы старый корабль служил учебным судном и блокшивом, пока в 1903 году не был сдан на слом в Лондоне, где он и провел бóльшую часть своей службы на приколе.

Пароходофрегат Virago в 1855 году был возвращен в воды Метрополии, после чего служил в составе Флота Канала и Вест-Индской станции. В 1867 году его перевели на Австралийскую станцию, где корабль занимался описью берегов Квинсленда, Большого Барьерного рифа, острова Норфолк и Новой Зеландии. Вскоре после возвращения в Великобританию в середине 1871 года пароходофрегат был поставлен на прикол, а позже разобран в Чатаме.

Pique с 1872 года служил брандвахтой, с 1882 году был преобразован в госпитальный блокшив. Его передали местным властям в Портсмуте для использования в качестве карантина для моряков, больных холерой. В 1910 году бывший фрегат был разобран.

Пароходофрегат Barracouta неоднократно перевооружался и модернизировался. Он служил последовательно на Североамериканской, Западноафриканской и Австралийской станциях британского флота. В 1876 году корабль вернулся в воды метрополии, а на следующий год был списан. В 1881 году пароходофрегат разобрали в Чатаме.

Пароходофрегат Virago, 1867–1870 годы

Фрегат Amphitrite в 1862 году был передан одному из подрядчиков британского Адмиралтейства, в 1875 году – продан на слом.

Линейный корабль Monarch разобрали в 1866 году.

Корвет Dido после 1860 года был превращен в плавучий угольный склад в военном порту Ширнесс, в 1903 году продан на слом.

Винтовой шлюп Brisk продолжал служить на Тихом океане, а в 1857 году был выведен в резерв в Портсмуте. С 1859 года шлюп снова в строю – базируясь на мысе Доброй Надежды, он старается перехватить суда, перевозившие рабов-негров в Америку. Так, в 1860 году в Мозамбикском проливе было захвачено судно с более чем 800 невольниками на борту. Затем была служба в водах Австралии и Новой Зеландии. В 1869 году корабль окончательно списали, передав его в распоряжении компании по прокладке подводных кабелей в качестве опытового судна.

Винтовой шлюп Encounter (с 1862 года – корвет) служил на Китайской станции и принял участие во Второй опиумной войне. Затем он прошел капитальный ремонт в Дэвонпорте, снова служил в Китайских водах, поле чего в 1864 году вернулся в Метрополию и был списан. Спустя два года корабль разобрали в Дэвонпорте.

Trincomalee прожил гораздо более длительную жизнь, чем и его «коллеги», и его «противники». Более того, этот корабль до сих пор существует, хотя не всегда его жизнь складывалась гладко.

Сначала корабль использовался как учебное судно, а с 1895 года числился в резерве. В 1897 году, спустя 71 год (!) после спуска на воду, фрегат решили продать на слом. Покупателем стал предприниматель Джордж Уилти Кобб, переименовавший ветерана в 1903 году в Foudroyant. Судно использовалось до 1986 года в качестве жилого блокшива, учебного судна и места проведения праздничных мероприятий. Затем корабль был реставрирован, а в 1992 году снова стал Trincomalee.

В наши дни фрегат числится в списках «Национального исторического флота» и сохраняется в старинном сухом доке в городе Хартпул на северо-востоке Великобритании.

Фрегат La Fort был списан в 1883 году.

### Память

День окончательного отражения союзников от Петропавловска стал своеобразным «днем города», а братское кладбище, где были похоронены погибшие с обеих сторон, долгое время считалось местной святыней. Вот что писал в конце XIX века член Императорского Русского Географического общества:

«На этой могиле поставлены 3 чугунных креста, с надписями на русском, французском и английском языках: “Здесь лежат герои, верные своему долгу; молитесь о них”. В эту часовню, 23 августа, ежегодно, собирается все население г. Петропавловска и его окрестностей, к слушанию торжественной всенощной и панихиды по воинам, на брани убиенным.

День же 24 августа празднуется в Петропавловске торжественной литургией, молебном и крестным ходом вокруг города, причем на местах, где в дни обороны были воздвигнуты батареи, крестный ход останавливается, и священник читает положенные чином православной церкви молитвы. В этот день, по установившемуся исстари обычаю, окружный начальник дает обед всему городу, без различия званий и состояний. Вечер же 24 августа празднуется ужином на судах, крейсирующих в камчатских водах».

24 августа 1882 года экипажем парусно-винтового клипера «Вестник» по личному указанию императора Александра Третьего на косе Кошка был открыт памятник «Слава». Строился он на добровольные пожертвования моряков Российского Императорского флота и представлял собой чугунную стелу высотой около 8 метров и весом 20 тонн. Венчал стелу позолоченный крест. На Камчатку памятник был доставлен в разобранном виде на пароходе «Камчатка».

Кроме клипера «Вестник» в торжественной церемонии принял участие крейсер «Африка», а также частная английская яхта «Маркиза». Дальневосточная пресса особо отмечала, что, когда в восемь часов утра русские корабли подняли флаги расцвечивания, «Маркиза» последовала их примеру, поступив «в высшей степени предупредительно и любезно».

В 9.30 утра на братских могилах близ 7-й батареи началось и «церковное торжество».

«Собравшиеся туда офицеры и жители были приятно удивлены, увидев на крестах обеих могил венки из живых цветов – вещь редкая в Петропавловске в такую пору года; эти венки были положены г-жою Каттельуэль, также пришедшей с командой своей яхты помолиться за ожесточенных врагов, мирно лежащих теперь рядом, в сырой земле», – писал современник.

Петропавловск в 1880 году, вид на косу Кошка. Гравюра из журнала «Всемирная иллюстрация»

Традиция проведения своеобразного дня города, или, если угодно, дня Победы над врагом, позже стала отмечаться в начале сентября, уже по новому стилю. Местные жители отмечают, что наиболее торжественно вспоминали героев Петропавловска в 1954–1959 годах, когда Камчатской военной флотилией командовал контр-адмирал[320] Григорий Щедрин. Позже события 1854 года стали постепенно забываться, а праздник начала сентября стал все больше ассоциироваться с победой над Японией в 1945 году. Праздник победы в 1854 году был возрожден только в 1988 году.

Что же касается памятника, то он стоял на своем месте до начала 1940-х годов, когда на Кошке решили построить городской холодильник. К счастью, стелу не стали сносить, а только перенесли на Никольскую сопку. К тому времени монумент лишился креста в пользу пятиконечной звезды (это произошло в 1920-е годы). Крест вернулся на свое законное место в 1950-х годах.

В годы советской власти бой при Петропавловске был увековечен в октябре 1959 года открытием на Никольской сопке памятника защитникам 3-й батареи князя Александра Максутова, а также макетом самой батареи. Сначала комплекс был в основном деревянным, а спустя восемь лет был воплощен в металле, камне и бетоне[321]. В настоящее время включает также шестигранный обелиск «Слава» и мемориальную часовню над двумя братскими могилами защитников.

Долгие годы заповедным местом считался Сигнальный мыс:

«Ныне эта гора покрыта лесом, рубить который на домашние надобности петропавловцы считают преступным. Охраняя этот лес, камчатское население чтит память героев Петропавловска, кровь которых пролита на местах, заросших этой заповедной дубравой», – писал в конце XIX века один из гостей города.

Здесь стоит сказать, что к настоящему времени уже достаточно сложно идентифицировать точные места расположения батарей. Дело в том, что планов, имеющих достоверную привязку к местности, не существует – большинство из них не имеет определенного масштаба и представляет собой, по сути, рисунки. И части даже этих рисунков могут сильно отличаться друг от друга. Поэтому наиболее точными до сих пор считаются описания, данные военным инженером Константином Мровинским.

У части мест, от которых можно было бы отталкиваться в качестве отправных точек, изменился рельеф либо очертания. К таковым, например, относится Никольская сопка и Култушное озеро.

Как это ни странно, но память камчатского губернатора Василия Степановича Завойко долгое время никак не была отмечена в Петропавловске. Единственное, что напоминало о нем потомкам, – яхта «Адмирал Завойко», построенная для губернатора Камчатской области в 1911 году на Охтенской верфи в Санкт-Петербурге. С 1958 года судно, переименованное в 1923 году в «Красный вымпел», является музеем во Владивостоке.

Памятник Василию Завойко во Владивостоке

Именно во Владивостоке в 1908 году был открыт по народной подписке памятник адмиралу. По иронии судьбы, это произошло спустя 53 года после того, как эскадра адмирала Брюса вошла на пустой рейд Петропавловска. В 1922 году памятник был поврежден при занятии города красными. Затем его закрыли красной кисеей и плакатами с изображением революционных кузнецов. В 1938 году изображение Завойко было убрано с постамента, а позже – переплавлено. 12 августа 1945 года на его место встал революционер Сергей Лазо.

Подобное отношение к героям Крымской войны было характерно для первых десятилетий советской власти – работал декрет «О снятии памятников царям и их слугам» от 12 апреля 1918 года. В 1928 году с постамента в Севастополе было демонтировано изображение Павла Степановича Нахимова. На его место был поставлен Ленин. Новый памятник герою Севастопольской обороны появился в городе лишь в 1959 году.

Как рассказывают старожилы Петропавловска, несмотря на то что бой всячески возвеличивался в местных газетах, а отношение к руководителю обороны было, хотя и без сильного акцентирования, более чем положительное, идея поставить адмиралу памятник умы местного начальства не будоражила. Максимум, что могут вспомнить жители города, – стенд о Завойко в штабе Камчатской флотилии разнородных сил.

Памятник Завойко был открыт в городе только четвертого ноября 2011 года, в очередную годовщину смерти адмирала. Злые языки говорят, впрочем, что ныне здравствующих потомков защитника города на церемонию почему-то не позвали…

Стоит сказать, что в 1897 году селение Старый Острог было переименовано в Завойко. Новое название, однако, продержалось только до 1924 года – поселок переименовали в Елизово, в честь командира местного партизанского отряда.

Муравьеву-Амурскому с памятником также не повезло.

Монумент был создан на деньги, собранные по подписке, главным образом в Сибири, и некоторое время был выставлен в Михайловском манеже в Санкт-Петербурге.

«Граф представлен приблизительно в сорокапятилетнем возрасте, и статуя отлита с модели академика А.М. Опекушина, руководствовавшегося при изображении этого государственного деятеля известными портретами К. Маковского, которые существуют в нескольких экземплярах. Лица, знавшие графа в молодых летах, признают в его фигуре несомненное сходство. Граф изображен во весь рост. Вышина всей фигуры доходит до 7 аршин[322]. Он стоит со скрещенными на груди руками и держит в одной руке сверток Айгунского трактата, а в другой – морской бинокль. Памятник будет поставлен на берегу Амура, в городе Хабаровке[323], на высокой природной скале, возвышающейся над водой сажен на двадцать. Этою высотой натурального пьедестала и объясняются колоссальные размеры памятника. С постамента, на котором стоит фигура, будет спускаться по скале цепь с двумя якорями; левой ногой Муравьев опирается на вбитую в землю сваю: то и другое является символом упрочения государственной власти на нашем крайнем Востоке.

Памятник отправлен из Петербурга через Одессу во Владивосток, откуда он перевезется на лошадях до озера Ханка и затем водой по Уссури и Амуру до Хабаровской скалы», – писали в начале 1891 года «Московские ведомости».

Памятник графу Муравьеву-Амурскому в Хабаровске, первоначальный вид

30 мая 1891 года он был открыт в Хабаровске; присутствовал при этом наследник-цесаревич Николай Александрович, будущий император Николай Второй. Простоял монумент, созданный Александром Опекушиным, впрочем, только 44 года. В 1925 году постановлением Дальревкома его решено было снести (статую предполагалось сдать в музей), поскольку он «не представлял интереса ни с исторической, ни с художественной стороны». Статуя позже была разделана на металл (очевидцы утверждают, что голова памятника находилась на задворках музея еще в 1970-х годах).

Как и в случае с адмиралом Нахимовым, место на постаменте занял Ленин. Впрочем, идея оказалась не лучшей – изваяние вождя мирового пролетариата была плохо различимым из-за небольших размеров. Его убрали в 1983 году, установив вместо Ильича стелу памяти русских землепроходцев.

В конце 1980-х годов был объявлен сбор средств на восстановление памятника (к счастью, в Русском музее сохранилась его модель), а 31 мая 1992 года Муравьев-Амурский вновь занял свое место. Именно этот памятник, кстати, изображен на современной российской купюре номиналом 5000 рублей.

Надо сказать, что Николаю Николаевичу не повезло и с кораблем, названным в его честь.

Легкий крейсер «Муравьев-Амурский»[324] появился в списках Российского Императорского флота в 1913 году. Он строился в германском Данциге (ныне – польский Гданьск) на верфи Schichau. Это был более чем современный корабль со скоростью около 28 узлов, имевший на вооружении восемь 130-миллиметровых орудий (мог нести также и до 150 мин). В марте 1914 года крейсер зачислили в состав Сибирской флотилии, в том же месяце – спустили на воду, а уже в июле корабль был реквизирован германским правительством – начиналась Первая мировая война.

«Муравьева-Амурского» переименовали в Pillau, а в 1919 году во французском Шербуре передали военно-морскому флоту Италии. В 1943 году, после выхода Италии из Второй мировой войны на стороне Гитлера, на крейсере был вновь поднят германский флаг, после чего он был потоплен американскими бомбардировщиками. В 1944 году корабль был поднят итальянскими спасателями и сдан на слом.

В память капитан-лейтенанта Ивана Николаевича Изылметьева в 1913 году был назван эскадренный миноносец типа «Новик». В 1941 году корабль, переименованный в 1922 году в «Ленин», взорвали при отступлении советских войск из Лиепаи.

### Источники и литература

1. ГААО. Ф. 29. Оп. 11. Д. 90. Л. 124.

2. РГАВМФ. Ф. 33. Оп. 4. Д. 354.

3. РГАВМФ. Ф 34. Оп. 1. Д. 342.

4. РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6599.

5. РГАВМФ. Ф. 860. Оп. 1. Д. 1207.

6. РГАВМФ. Ф. 1365. Оп. 1. Д. 1.

7. Аварин В.Я. Борьба за Тихий океан. М., 1952.

8. Арбузов А.П. Оборона Петропавловска порта против англо-французской эскадры. Из записок очевидица и участника в этом деле // Русская старина. 1870. Т. 1.

9. Барсуков И. Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печатным источникам (материалы для биографии). Книга I. М., 1891.

10. Беспрозванных Е.Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений XVII – середины XIX века. Хабаровск, 1986.

11. Богданович М.И. Восточная война. Т. II. СПб., 1876.

12. Войт В. Камчатка и ее обитатели с видом города Петропавловска, планом и описанием сражения 20 и 24 августа. СПб., 1855.

13. Гаврилов С.В. Три века Петропавловского порта. Петропавловск-Камчатский, 2004.

14. Головин. Обзор русских колоний в Северной Америке // Морской сборник. 1862. № 1.

15. Гостев И.М., Давыдов Р.А. Русский Север в войнах XVIXIX веков. Архангельск, 2014.

16. Гримм Э.Д. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке. М., 1927.

17. Дитмар Карл, фон. Поездки и пребывание в Камчатке в 1851–1855 гг. Часть первая. Исторический отчет по путевым дневникам. СПб., 1901.

18. Донесение адмирала Брюса из Петропавловска // Морской сборник. 1855. № 9.

19. Зайончковский А.М. Восточная война, 1853–1856. М., 2002.

20. Защитники Отечества. Героическая оборона Петропавловска-Камчатского в 1854 году. Сборник воспоминаний, писем и официальных документов. Петропавловск-Камчатский, 1989.

21. Защитники Петропавловска. Петропавловск-Камчатский, 2014.

22. Известия из Тихого океана // Морской сборник. 1854. № 10.

23. История Русской Америки, 1732–1867. В 3 т. М., 1997–1999.

24. Калмыков П. Л. «Консилиум» англо-французской эскадры (перевод с английского, комментарий) // На перекрестке континентов: материалы XXXI Крашенинниковских чтений. Петропавловск-Камчатский, 2014.

25. Конкевич Л. Летопись крушений и иных бедственных случаев военных судов русского фота. СПб., 1874.

26. Контр-адмирал И.Н. Изыльметьев, младший флагман Балтийского флота // Морской сборник. 1872. № 3.

27. Краткие сведения о русских морских сражениях за два столетия с 1656 по 1856 год. СПб., 1871.

28. Крузенштерн И.Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях «Надежда» и «Нева». М., 2007.

29. Махов В. Фрегат «Диана». Путевые записки бывшего в 1854 и 1855 годах в Японии протоиерея Василия Махова. СПб., 1867.

30. Морской биографический справочник Дальнего Востока России и Русской Америки. XVII – начало ХХ века / Составитель Б.Н. Болгурцев. Владивосток, 1998.

31. Нападение на Камчатку англо-французской эскадры в августе 1854 года // Морской сборник. 1854. № 12.

32. Нападение на Петропавловский порт англо-французской эскадры в 1854 году. СПб., 1884.

33. Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849–1855. М., 2009.

34. О вторичном посещении Аянского порта // Морской сборник. 1855. № 11.

35. Обзор заграничных плаваний судов Русского военного флота с 1850 по 1868 год. Т. I. СПб., 1871.

36. Окунь С.Б. Очерки по истории колониальной политики в Камчатском крае. Л., 1935.

37. Окунь С.Б. Российско-американская компания. Л., 1939.

38. Описание маяков, башен и других предостерегательных для мореплавателей знаков Российской империи. СПб., 1872.

39. О’Рурк Н. Записки участника кругосветного плавания фрегата «Аврора» (1853–1857). СПб., 2011.

40. Официальное донесение Английскому Адмиралтейству о нападении на Петропавловский порт // Морской сборник. 1855. № 1.

41. Официальное французское донесение о сражении под Петропавловском // Морской сборник. 1855. № 1.

42. Отчет о Петропавловском округе за 1861 год // Российский государственный архив Дальнего Востока. Ф. 87. Оп. 1. Д. 83.

43. Русско-китайские отношения. 1689–1916. Официальные документы. М., 1958.

44. Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М., 1952.

45. Сергеев М.А. Оборона Петропавловска-Камчатского. М., 1954.

46. Сильницкий А.П. Поездка в Камчатку и на р. Анадырь // Записки Приамурского отдела Императорского Русского Географического общества. Т. II. Вып. III. Хабаровск, 1897.

47. Смирнов И.А. Русские военные моряки на Тихом океане. СПб., 2011.

48. Стренцель. Иван Николаевич Изылметьев // Морской сборник. 1874. № 11.

49. Тарле Е.В. Крымская война // Тарле Е.В. Сочинения в XII томах. Т. VIII. IX. М., 1959.

50. Тихменев П.А. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ее до настоящего времени. В 2 т. СПб., 1861.

51. Трейдлер М. Об обороне береговых крепостей, портов и прибрежий. Одесса, 1908.

52. Фесун Н. Из записок офицера, служившего на фрегате «Аврора» // Морской сборник. 1860. № 1, 6, 8, 9, 11.

53. Физическое и нравственное мужество // Морской сборник. 1855. № 9.

54. Чернышев А.А. Российский парусный флот. Справочник. Т. I. М., 1997. Т. II. М., 2002.

55. Шарыпов Н.И. Записки командира транспорта «Байкал» (1854–1856 гг.). Южно-Сахалинск, 2013.

56. Щедрин Г.И. Петропавловский бой. М., 1975.

57. Экспедиция англо-французов в Петропавловск // Морской сборник. 1860. № 2.

58. Du-Hailly E. Une campagne dans l’Ocean Pacifique / Revue des deux Mondes, 1858, v. XVI–XVII.

59. Naval Annual for 1855. London, 1855.

60. Roth A.C. The Crimean war in imperial context. New York, 2015.

61. Guerault H. Relation chirurgicale de l’attaque de Penropaulowski au Kamstchatka par l’escadre anglo-francaise der mers du sud en 1854 / Memoires de la Societe d’agriculture, sciences, belles-lettres et arts d’Orleans. T. V. Orleans, 1860.

62. http://mayaki-sssr.spb.ru/556/590/.

### Примечания

### 1

Палисадом в отчетных документах могли назвать и обычный частокол.

(обратно)

### 2

Необходимо отметить, что приводимые ниже данные по потерям судов на Дальнем Востоке могут быть неполными из-за отсутствия достаточного количества информации.

(обратно)

### 3

Виноградной.

(обратно)

### 4

По представлению моему взято было для Камчатки и Кадьяка из Ревеля 1000 ведер чистого водочного спирта, которой, смешанный пополам с водою, был для питья довольно крепок. Ведро оного стоило в Ревеле 4 рубля; но в Камчатке продали по 48 рублей, и сия цена найдена столь низкою, что все количество раскуплено в короткое время. (Примечание Крузенштерна.)

(обратно)

### 5

«В 1786 году стоил даже в Охотске, где жизненные потребности гораздо дешевле, нежели в Камчатке, один пуд коровьего масла 30 рублей, пуд крупы 7, пшеничной муки 10 рублей». (Примечание Крузенштерна.)

(обратно)

### 6

Коньяк.

(обратно)

### 7

Оливковое масло низкого сорта.

(обратно)

### 8

Рис.

(обратно)

### 9

Официальное название – «Под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством Российская Американская Компания».

(обратно)

### 10

На самом деле полуостров Аляска является лишь небольшой частью Русской Америки и современного штата Аляска США.

(обратно)

### 11

Около восьми тонн.

(обратно)

### 12

Речь идет о построенном в 1850 году Дальнем маяке, о котором рассказ ниже.

(обратно)

### 13

Корякская сопка.

(обратно)

### 14

Авачинская сопка.

(обратно)

### 15

Козельская сопка.

(обратно)

### 16

Современное название – Мишенная сопка.

(обратно)

### 17

Современное название – Петровская сопка.

(обратно)

### 18

Складов.

(обратно)

### 19

Рододендронов.

(обратно)

### 20

Имеется в виду хлеб из пшеничной муки.

(обратно)

### 21

Гижигу.

(обратно)

### 22

Злой дух в Апокалипсисе, которому назначено руководить Антихристом.

(обратно)

### 23

Иосиф (Джозеф) Биллингс – капитан-командор, британец на русской службе. Исследователь северной части Тихого океана.

(обратно)

### 24

То есть дальневосточными.

(обратно)

### 25

Ведро – русская мера объема, равнявшаяся 12,3 литра.

(обратно)

### 26

Аналог современного мичмана – сверхсрочника.

(обратно)

### 27

Смотрителей запасов и складов.

(обратно)

### 28

Подшкипер – унтер-офицер, ведавший каким-либо имуществом.

(обратно)

### 29

Баталер – унтер-офицер, отвечавший за заготовку и хранение продовольствия и алкоголя.

(обратно)

### 30

Napoleon Le Petit.

(обратно)

### 31

Указ, декрет.

(обратно)

### 32

Севастополь, правда, нарушил планы министра и продержался почти год.

(обратно)

### 33

К слову, втравить в войну Швецию союзникам так и не удалось.

(обратно)

### 34

В русских источниках и литературе его название часто транскрибируют как «Пайк» вместо «Пик».

(обратно)

### 35

Перестроенным фрегатом.

(обратно)

### 36

По российской классификации – пароходофрегат.

(обратно)

### 37

В соответствии с российской терминологией – шканцы. Часть палубы парусного корабля между грот-мачтой (второй мачтой от кормы) и бизань-мачтой (первая мачта от кормы).

(обратно)

### 38

Часть палубы парусного корабля между носовой оконечностью и фок-мачтой (первой от носа).

(обратно)

### 39

Часть палубы носовой части парусного корабля, несколько приподнятая над основой частью палубы.

(обратно)

### 40

Карронада – тип гладкоствольного орудия, обладавшего меньшей по сравнению с пушкой дальностью стрельбы, но более высокой скорострельностью при меньшем количестве прислуги.

(обратно)

### 41

С 1817 года, когда в вооружении стали учитываться карронады, он стал классифицироваться как 46-орудийный фрегат.

(обратно)

### 42

По батарейной палубе.

(обратно)

### 43

В ряде русских документов – малый фрегат или корвет.

(обратно)

### 44

То есть сконструированных для стрельбы разрывными бомбами.

(обратно)

### 45

Там он заработал лихорадку, от которой не смог избавиться до конца жизни.

(обратно)

### 46

Бывший польский орден «Виртути милитари».

(обратно)

### 47

«Для раны лечение минеральными водами рано или поздно необходимо, но в течение пяти лет я откладывал это пять раз, как только видел надобность в моей службе», – писал в 1845 году сам Муравьев.

(обратно)

### 48

Точнее – «исполняющим должность генерал-губернатора». Это означало, что чин назначенца не соответствовал его должности. Утвержден в должности Муравьев был только 6 декабря 1849 года, получив чин генерал-лейтенанта.

(обратно)

### 49

Воротилы (фр.).

(обратно)

### 50

Имеется в виду генерал от артиллерии (с 1840 года) Михаил Горчаков, генерал-губернатор Западной Сибири в 1836–1850 годах.

(обратно)

### 51

Отцу будущей революционерки-народницы Софьи Перовской.

(обратно)

### 52

Джон Франклин – британский контр-адмирал, полярный исследователь, умерший в 1847 году на острове Кинг-Уильям (Канадский арктический архипелаг).

(обратно)

### 53

Во многих документах того времени фамилия писалась также как «Завойка».

(обратно)

### 54

Информация взята из автобиографии Завойко. В источниках также попадаются 1809 и 1812 годы.

(обратно)

### 55

Современная Черкасская область Украины.

(обратно)

### 56

По другим данным – в 1820 году.

(обратно)

### 57

И двоюродной тетке последнего командующего Белой русской армией Петра Врангеля.

(обратно)

### 58

Должность губернатора не соответствовала его чину.

(обратно)

### 59

Командир порта обычно был контр-адмиралом, но почему заслуженного моряка произвели именно в генерал-майоры по Адмиралтейству (по Адмиралтейству числились обычно офицеры, служившие исключительно на берегу), автору не известно.

(обратно)

### 60

Вновь Камчатская область была после длительного перерыва образована в 1849 году.

(обратно)

### 61

Ныне – Советскую.

(обратно)

### 62

В ряде справочников указывается, что вооружение «Авроры» состояло из 56 орудий.

(обратно)

### 63

Впрочем, как мы помним, монаршая воля предусматривала посылку на Дальний Восток не корвета, а фрегата.

(обратно)

### 64

В ряде документов – Сущев.

(обратно)

### 65

Современный город Метони на Пелопоннесе.

(обратно)

### 66

Планширь – горизонтальный брус, прикрывающий сверху фальшборт (борт корабля от верхней палубы).

(обратно)

### 67

Часть корабельной палубы от носовой оконечности до первой мачты – фок-мачты.

(обратно)

### 68

Вторая мачта на корабле.

(обратно)

### 69

Румпель – часть рулевого устройства, рычаг, благодаря которому поворачивается перо руля.

(обратно)

### 70

На тот момент отношения с Великобританией стали совсем угрожающими.

(обратно)

### 71

Современный Хельсинки.

(обратно)

### 72

6,5 тысячи тонны.

(обратно)

### 73

В ряде справочников – бот «Первый».

(обратно)

### 74

Разжалование состоялось несмотря на невиновность командира – навигационная ошибка, приведшая к катастрофе, была вызвана неточностью карт.

(обратно)

### 75

То есть пушки системы Пексана.

(обратно)

### 76

Ватервейс – деревянные брусья палубы вдоль всего судна. Предназначены для продольного крепления судна и удаления с палубного настила воды.

(обратно)

### 77

5 сантиметров.

(обратно)

### 78

Кница соединяет шпангоуты и бимсы.

(обратно)

### 79

1854 года.

(обратно)

### 80

Пароход на Амуре, впрочем, был только один – «Аргунь», построенный на Шилкинском заводе.

(обратно)

### 81

В данном случае – род приталенного жакета.

(обратно)

### 82

В ряде русских документов – Грейгу.

(обратно)

### 83

Сам Станюкович на тот момент был еще гардемарином – старшим кадетом-практикантом Морского корпуса.

(обратно)

### 84

Аршад (оршад) – смесь миндального молока с сахаром и померанцевой (либо розовой) водой.

(обратно)

### 85

Под именем Владимира Ашанина Станюкович вывел самого себя.

(обратно)

### 86

Как это не покажется странным, но точное количество солдат, перевезенных «Двиной», до сих пор неизвестно. Разброс – от 333 человек до 400.

(обратно)

### 87

Автору не совсем понятно, как прапорщик мог командовать несколькими ротами.

(обратно)

### 88

Сметки – остатки.

(обратно)

### 89

Наблюдающим за исполнением сторонних контрактов.

(обратно)

### 90

По другим данным – находился в отставке.

(обратно)

### 91

Ханыков и командиры трех других кораблей были преданы суду за неоказание помощи.

(обратно)

### 92

В ряде отечественных публикаций – Деспуант.

(обратно)

### 93

Как лучше подлежащий длительному хранению.

(обратно)

### 94

Юнкер – кандидат на первый офицерский чин. По своему служебному статусу юнкера располагались между унтер-офицерами и собственно офицерами.

(обратно)

### 95

Звание, которое присваивали старшим воспитанникам Морского кадетского корпуса.

(обратно)

### 96

Его фамилия также писалась как «Изылметев» и «Изыльметьев».

(обратно)

### 97

По другим данным – четвертого либо седьмого января.

(обратно)

### 98

Выведенное из боевого состава флота судно, используемое как плавучая казарма или склад.

(обратно)

### 99

Правильно – Guildford (Гилдфорд), город в графстве Суррей.

(обратно)

### 100

Виндзейль – парусиновая труба на каркасе, служащая для вентиляции палуб и отсеков. Устанавливается так, чтобы входное отверстие было против ветра.

(обратно)

### 101

Имеется в виду жилая палуба.

(обратно)

### 102

Желтой лихорадки.

(обратно)

### 103

По новому стилю.

(обратно)

### 104

Имеются в виду орудийные порты.

(обратно)

### 105

Шкафут – на деревянных парусниках широкие доски для прохода с бака на шканцы, уложенные вдоль бортов.

(обратно)

### 106

Ют – на парусных судах пространство между кормовой оконечностью и бизань-мачтой (первой от кормы).

(обратно)

### 107

По тем временам это был вполне приемлемый показатель для длительных переходов. В середине XIX века, когда о витаминах не имели представления даже врачи, наиболее действенными средствами против цинги являлись свежие овощи и фрукты, вино, а также настойка из игл канадской сизой ели – спрюса. Спустя почти век настойка из хвои будет ставить на ноги жителей блокадного Ленинграда.

(обратно)

### 108

Имеются в виду орудийные порты.

(обратно)

### 109

Цингу.

(обратно)

### 110

Перитонит, воспаление брюшины. Отметим, что положение было настолько серьезным, что Изылметьев сдал командование старшему офицеру.

(обратно)

### 111

Межреберным ревматизмом.

(обратно)

### 112

Научный работник, приготовляющий препараты для исследований.

(обратно)

### 113

Салинг – конструкция, соединяющая мачты и стеньги.

(обратно)

### 114

Гафель – наклонное рангоутное дерево, предназначенное для постановки косых парусов, подъема сигналов и флагов.

(обратно)

### 115

«Trinсomalee шел в Берингов пролив, для содействия экспедициям, отыскивавшим в то время Северо-западный проход».

(обратно)

### 116

Лисель – дополнительный парус, который ставят при попутном ветре.

(обратно)

### 117

Фесун имеет в виду, что орудийные порты оставались закрытыми, следовательно, Trinсomalee не готовился к бою.

(обратно)

### 118

Граф ошибался – крепости в Петропавловске никогда не было.

(обратно)

### 119

Фашина – связка прутьев, употребляемая в фортификации для укрепления насыпей и брустверов. Фашинник – кустарник, из прутьев которого вяжутся фашины.

(обратно)

### 120

Пистон – капсюль, воспламеняющий порох.

(обратно)

### 121

Бывшего Охотского.

(обратно)

### 122

Около 7 метров.

(обратно)

### 123

Около 7,5 метра.

(обратно)

### 124

Около 15 метров.

(обратно)

### 125

Около 18 метров.

(обратно)

### 126

В настоящее время на месте батареи крутой обрыв, следов ее не сохранилось.

(обратно)

### 127

Согласно исследованиям камчатских краеведов батарея располагалась не собственно на косе, а у ее основания.

(обратно)

### 128

«Довольно прочный и надежный бруствер», – отмечает и Фесун.

(обратно)

### 129

В отчете Завойко – 25-фунтовых.

(обратно)

### 130

Блиндированной.

(обратно)

### 131

Шпиль – устройство в виде ворота, с помощью которого поднимают якорь.

(обратно)

### 132

Род компаса, предназначенный для взятия пеленгов на береговые и иные объекты.

(обратно)

### 133

Точное место расположения батареи до сих пор не установлено.

(обратно)

### 134

Ластовый экипаж – подразделение, перевозившее грузы на ластовых (транспортных) судах в рамках внутрипортовых, каботажных либо речных перевозок. Ластовые офицеры также служили шкиперами на кораблях, занимали должности на берегу. Ласт как таковой – мера вместимости судна, равная 120 пудам.

(обратно)

### 135

Боновое заграждение – преграда, препятствующая доступу куда-либо по поверхности воды.

(обратно)

### 136

Брандвахта – судно, несущее сторожевую службу в порту либо на рейде.

(обратно)

### 137

По другим данным – клипер.

(обратно)

### 138

Около 480 тонн.

(обратно)

### 139

21 августа 1854 года.

(обратно)

### 140

В настоящее время – Петропавловский маяк. Основан Витусом Берингом около 1735 года в виде костра на скале.

(обратно)

### 141

6,7 метра.

(обратно)

### 142

137 метров.

(обратно)

### 143

В ясную погоду.

(обратно)

### 144

Как вспоминал один из французов, это была «хитрость, часто употребляемая в море».

(обратно)

### 145

Кантонисты – дети солдат, родившиеся во время службы родителей и в силу своего происхождения обязанные служить в вооруженных силах.

(обратно)

### 146

Надворный советник Николай Клинген был морским врачом.

(обратно)

### 147

Георгий Завойко погибнет в 1858 году на Кавказе, будучи гардемарином Морского кадетского корпуса.

(обратно)

### 148

По другим данным – 112.

(обратно)

### 149

Что несколько странно, поскольку завтракали офицеры обычно в восемь часов утра.

(обратно)

### 150

То есть мимо батарей будут проходить неприятельские корабли.

(обратно)

### 151

В списках Российского флота корвета «Камчатка» никогда не было. Корабль под таким названием – пароходофрегат «Камчатка» – в то время служил на Балтике. Судя по всему, имеется в виду торговое судно, принадлежавшее Российско-Американской компании.

(обратно)

### 152

Цитата из 10-го номера «Морского сборника» за 1854 год.

(обратно)

### 153

«Оливуца».

(обратно)

### 154

См. примечание выше.

(обратно)

### 155

Современная Джакарта.

(обратно)

### 156

«Восток».

(обратно)

### 157

«Паллада».

(обратно)

### 158

Скорее всего, имеется в виду все та же «Оливуца».

(обратно)

### 159

Барк «Князь Меншиков» в списках российского флота не числился и принадлежал Российско-Американской компании.

(обратно)

### 160

Шанхая.

(обратно)

### 161

Паровая шхуна «Восток» использовалась для посыльной службы и особого военного значения не имела.

(обратно)

### 162

У русских было три фрегата.

(обратно)

### 163

Корвет на театре у русских был один.

(обратно)

### 164

Эта версия приведена в письме мичмана Николая Фесуна.

(обратно)

### 165

В рапорте Завойко – плашкоута.

(обратно)

### 166

По данным Александра Арбузова – боцмана.

(обратно)

### 167

По некоторым данным, это были матросы с транспорта «Двина».

(обратно)

### 168

Бот.

(обратно)

### 169

Верп – малый якорь, заводимый со шлюпок.

(обратно)

### 170

Имеются в виду стрелковые отряды.

(обратно)

### 171

Брюк – канат, удерживающий орудие во время отката после выстрела.

(обратно)

### 172

По свидетельству гардемарина Гавриила Токарева, ребенку было всего 11 лет.

(обратно)

### 173

Зарядный кокор – металлический (реже – полотняный) цилиндр для хранения и доставки на батарею порохового заряда. Аналог зарядного картуза.

(обратно)

### 174

То есть делая паузы.

(обратно)

### 175

Записку, впрочем, она получила только на следующий день.

(обратно)

### 176

Таль – устройство для подкатывания орудия к амбразуре либо откатывания его от амбразуры.

(обратно)

### 177

Банник – деревянный стержень с щеткой для чистки канала орудийного ствола.

(обратно)

### 178

Пробойник (прибойник) – штырь с цилиндром (реже – шаром) на конце, предназначенный для проталкивания в ствол дульнозарядного орудия заряда и снаряда.

(обратно)

### 179

Гандшпуг (вымбовка) – металлический или деревянный рычаг для вращения различных механизмов.

(обратно)

### 180

Так в тексте.

(обратно)

### 181

Лядунка – патронная сумка.

(обратно)

### 182

Протравка – металлическая шпилька (часто с буравом на конце) для прочистки затравочного канала гладкоствольного орудия.

(обратно)

### 183

Стоит сказать, что на совещании юнкер не был: «Это я слышал от товарища офицера, который был на совете. Отвечать за сообщаемое мною не могу, так как в качестве юнкера я на совете не присутствовал».

(обратно)

### 184

Депуант.

(обратно)

### 185

Николсон.

(обратно)

### 186

Так в тексте.

(обратно)

### 187

Так в тексте.

(обратно)

### 188

Скрещенные реи означали, что на судне есть покойник.

(обратно)

### 189

Сам бот, по свидетельству ряда офицеров, союзники использовали для наполнения бомб порохом.

(обратно)

### 190

Шестивесельная шлюпка.

(обратно)

### 191

Имеется в виду бой 21 августа.

(обратно)

### 192

«Рейд Авача, 1 сентября 1854 года. Господин губернатор! Случайностью войны досталось мне русское семейство. Имею честь отослать его обратно. Примите, господин губернатор, уверения в моем высоком почтении. Главнокомандующий, адмирал Ф. Депуант».

(обратно)

### 193

По новому стилю.

(обратно)

### 194

Как мы помним, именно на нем находился временно командующий британским отрядом.

(обратно)

### 195

Имеется в виду коса Кошка.

(обратно)

### 196

«Аврору».

(обратно)

### 197

Александр Максутов.

(обратно)

### 198

Гражданский чин, соответствовавший чину прапорщика.

(обратно)

### 199

Александра Максутова.

(обратно)

### 200

Кондуктор – промежуточный чин в корпусах Морского ведомства Российской империи, приблизительно равный гардемарину либо юнкеру; кандидат в офицеры.

(обратно)

### 201

Русские матросы были в красных нательных рубахах.

(обратно)

### 202

Капитан 1-го ранга Пьер Мари Поль де ла Грандьер был командиром французского десантного отряда.

(обратно)

### 203

«Положительно известно, что никто из наших офицеров на Никольской горе, никогда не кричал по французски: “Ne tirez pas, nous sommes des allies”, и, наверное, если бы тут была хотя тень правдоподобности, то столь интересный случай сделался бы давно известным», – возражал в своих воспоминаниях французу Фесун.

(обратно)

### 204

Отстраненного за саботирование приказаний Завойко капитана над Петропавловским портом. Деятельности Арбузова посвящена отдельная глава этой книги.

(обратно)

### 205

А пушка весила почти 15 пудов – около 250 килограммов!

(обратно)

### 206

В одной из последующих глав мы еще вернемся к истории Агафьи.

(обратно)

### 207

Судя по всему, здесь имеется в виду британский капитан Паркер.

(обратно)

### 208

Около 550 метров.

(обратно)

### 209

Ядро брига пробило мачту фрегата.

(обратно)

### 210

Так французы называли Сигнальную батарею.

(обратно)

### 211

Тарель – ободок на теле гладкоствольного орудия.

(обратно)

### 212

Сезень – тип мягкого каната.

(обратно)

### 213

Канаты, удерживающие грот-мачту – вторую мачту фрегата от носа или кормы.

(обратно)

### 214

Шкентель – трос с блоком для подъема шлюпок или груза. Стеньга – рангоутное дерево, продолжение мачты.

(обратно)

### 215

Рангоутное дерево, продолжающее стеньгу грот-мачты.

(обратно)

### 216

Рангоутное дерево, продолжающее стеньгу бизань-мачты – первой мачты от кормы.

(обратно)

### 217

Связи от вант фок-мачты (первой чаты от носа фрегата) из-под марса (площадки на вершине основной части мачты) к боковым кромкам, необходимы для дополнительного крепления марса.

(обратно)

### 218

Снасть, крепящая стеньги.

(обратно)

### 219

Верхний такелаж мачт.

(обратно)

### 220

Продолжение киля в носовой оконечности.

(обратно)

### 221

Толстый трос, служащий для швартовки судна к берегу или к бочке.

(обратно)

### 222

Контр-адмирала Прайса.

(обратно)

### 223

То есть, согласно словарю Владимира Даля, был угрюм, мрачен, суров.

(обратно)

### 224

В британском роде чин мичмана соответствовал российскому гардемарину.

(обратно)

### 225

Включая судового хирурга.

(обратно)

### 226

Здесь, впрочем, возможна опечатка в отчете, поскольку имя офицера и его должность совпадают с раненым офицером с l’Eurydice, на котором погибших не было.

(обратно)

### 227

В отчете – 102 человека.

(обратно)

### 228

Статья была опубликована во французском журнале в 1858 году.

(обратно)

### 229

Ссылок на источник Богданович, увы, не приводит.

(обратно)

### 230

Рангоутное дерево, крепящееся к мачте или стеньге под наклоном. Предназначается для подъема косых парусов.

(обратно)

### 231

Рея на фок-мачте.

(обратно)

### 232

24 августа.

(обратно)

### 233

Князь Александр Максутов.

(обратно)

### 234

К числу его прозвищ добавилось тем временем выражение «old fogie», что означало «старый тупица».

(обратно)

### 235

В воспоминаниях Тревана – «Anna D».

(обратно)

### 236

Имеется в виду Петропавловский полицмейстер поручик ластовых экипажей Михаил Губарев.

(обратно)

### 237

Дело происходило на торжественном обеде по случаю победы.

(обратно)

### 238

У автора есть основания полагать, что речь идет о капитане 1-го ранга Арбузове, речь о котором подробно пойдет в следующей главе.

(обратно)

### 239

Считалось, видимо, что, находясь на «Авроре», он не принимал непосредственного участия в боях.

(обратно)

### 240

Кстати, произведенный, как и Колокольцов, в чин мичмана еще в апреле 1854 года – в Петропавловске об этом еще не было известно.

(обратно)

### 241

Имеется в виду пороховой погреб.

(обратно)

### 242

Старшинство в чине с 28 августа 1854 года.

(обратно)

### 243

Тендер – малый одномачтовый корабль, предназначенный для разведки, дозорной и посыльной службы и вооруженный 5–12 орудиями.

(обратно)

### 244

В тексте – именно матросов, а не солдат.

(обратно)

### 245

Карл Фрейганг занимал пост помощника военного губернатора Камчатской области, командира флотского экипажа и капитана над Петропавловским портом в 1850–1853 годах.

(обратно)

### 246

Выделено автором книги.

(обратно)

### 247

Мерлон – в данном случае зубец, ограничивающий орудийную амбразуру.

(обратно)

### 248

Складов.

(обратно)

### 249

Далее – зачеркнуто: «отправиться на Судах Камчатской флотилии и взять».

(обратно)

### 250

Далее – зачеркнуто: «или кто не желает ли остаться здесь сам или семейство составить списки».

(обратно)

### 251

То есть стоял без рангоута.

(обратно)

### 252

Около 1300 тонн.

(обратно)

### 253

Согласно рапорту Завойко – до двух саженей.

(обратно)

### 254

Возможно, речь идет об орудии, стоявшем на Дальнем маяке.

(обратно)

### 255

Капитан-лейтенантом Николаем Чихачевым.

(обратно)

### 256

Глава полицейской власти.

(обратно)

### 257

Имеются в виду нарезные охотничьи ружья – штуцеров в Петропавловске не было.

(обратно)

### 258

Неприятеля.

(обратно)

### 259

Джон Боуринг (по другой транскрипции – Бауринг) в 1854–1861 годах занимал пост губернатора Гонконга.

(обратно)

### 260

Конец 1856 года.

(обратно)

### 261

Гуанчжоу.

(обратно)

### 262

В этот момент шла Вторая опиумная война.

(обратно)

### 263

Коммодор Чарльз Эллиот командовал отрядом судов Ост-Индской и Китайской станции Британского флота.

(обратно)

### 264

36-орудийный парусный фрегат Sybille был спущен на воду в 1847 году.

(обратно)

### 265

Сушено-вяленая рыба.

(обратно)

### 266

Скорее всего, ошибка в источнике.

(обратно)

### 267

В других источниках – Энберг.

(обратно)

### 268

Блокшив – выведенное из эксплуатации и поставленное на прикол военное или коммерческое судно, используемое как склад или плавучая казарма.

(обратно)

### 269

Бабушкин маяк предположительно располагался на острове Бабушкин Камень в проливе, соединяющем Авачинский залив и Авачинскую губу. Он имел вид костра, рядом с которым построили деревянный домик для служителей.

(обратно)

### 270

В донесении Мартынова – «Энканто». Спущен на воду в 1846 году. Скорость под парами 10,2 узла. Вооружение: 12 32-фунтовых гладкоствольных орудий.

(обратно)

### 271

В донесении Мартынова – «Бриг». Спущен на воду в 1851 году. Водоизмещение 1500 тонн. Скорость под парами 7,4 узла. Вооружение: 2 68-фунтовых гладкоствольных орудия и 12 32-фунтовых гладкоствольных орудий. Заметим, что Brisk к тому моменту успел повоевать и на Русском Севере.

(обратно)

### 272

В донесении Мартынова – «Гидо». Спущен на воду в 1836 году. Водоизмещение 740 тонн. Вооружение: 18 32-фунтовых гладкоствольных орудий.

(обратно)

### 273

Спущен на воду в 1851 году. Водоизмещение 1700 тонн. Вооружение: 2 254-мм гладкоствольных поворотных орудия, 4 32-фунтовых гладкоствольных орудия.

(обратно)

### 274

Располагался, предположительно, на современном полуострове Завойко. Так же как и Бабушкин маяк, представлял собой костер, при котором имелся деревянный домик для служителей. При маяке имелась сигнальная мачта для передачи сообщений с Дальнего маяка в Петропавловск (через Бабушкин маяк).

(обратно)

### 275

Был ранее перестроен из фрегата.

(обратно)

### 276

Слабо, судя по всему, разбиравшийся в морской тематике и языках есаул назвал его корветом и переименовал в «Горидис». Фрегат был спущен в 1816 году.

(обратно)

### 277

Мартынов не конкретизирует, какой именно.

(обратно)

### 278

У Мартынова – «Тринкомалей».

(обратно)

### 279

Некоторые из них, правда, пишут, что он намеренно бросился за борт, а не прыгнул с мачты.

(обратно)

### 280

3 июня по старому стилю.

(обратно)

### 281

В донесении, опубликованном в «Морском сборнике», есть не слишком понятный фрагмент – «ушли отсюда вместе со льдом». Возможно, это ошибка переводчика.

(обратно)

### 282

Около 7,5 метра. Возможно, имеется в виду толщина брустверов.

(обратно)

### 283

Современная Джакарта (Индонезия).

(обратно)

### 284

Командиру «Двины» Николаю Чихачеву 17 апреля 1855 года исполнилось 25 лет.

(обратно)

### 285

Как мы помним, «Двина» и «Аврора» имели по три мачты.

(обратно)

### 286

Фрегат прежде должен был зайти в Императорскую (ныне – Советскую) Гавань.

(обратно)

### 287

Шкентель – короткий трос с блоком.

(обратно)

### 288

Подзор – нижняя часть корпуса судна, выступающая в корме позади оси руля.

(обратно)

### 289

Современное название – озера Большие и Малые Кизи.

(обратно)

### 290

По другим русским источникам – корвет или пароходофрегат. Отметим, что Hornet был винтовым кораблем, а пароходофрегатами по русской классификации могли быть только колесные пароходы.

(обратно)

### 291

В отчете Завойко о плавании – «Гоннет». Спущен на воду в 1854 году. Водоизмещение 1050 тонн. Скорость под парами 7,8 узла. Вооружение: одно 32-фунтовое поворотное гладкоствольное орудие, 16 32-фунтовых гладкоствольных орудий.

(обратно)

### 292

Пленным офицерам с погибшего фрегата «Диана».

(обратно)

### 293

Имеется в виду эскадра, составленная из кораблей, приписанных к Ост-Индской и Китайской станциям Британского флота.

(обратно)

### 294

Имеется в виду британский контр-адмирал Джеймс Стирлинг, командовавший Ост-Индской и Китайской станциями Британского флота в 1854–1856 годах.

(обратно)

### 295

Десятина – чуть меньше 1,1 гектара.

(обратно)

### 296

Современный Николаевск-на-Амуре.

(обратно)

### 297

Шхуна «Пурга» была куплена в 1857 году в США для Сибирской флотилии и имела на вооружении 4 орудия. Использовалась для грузоперевозок.

(обратно)

### 298

Юкола – сушено-вяленая рыба либо мясо. В ряде случаев – предварительно солится либо коптится.

(обратно)

### 299

По терминологии того времени – склады.

(обратно)

### 300

То есть мехов, полученных от тех самых «инородцев» в качестве натурального налога.

(обратно)

### 301

Южная оконечность Камчатки.

(обратно)

### 302

Согласно словарю Владимира Даля – «верхняя, круглая (непоротая, нераспашная, глухая) одежда, с кукулем (наголовником), для защиты от мокроты; шьется из ровдуги, с сивучьих горл и нерпичьих кишок».

(обратно)

### 303

«Мягкие оленьи сапоги; обувь коряков и камчадалов».

(обратно)

### 304

Младший брат императора, занимавший также пост председателя Комитета финансов и председателя Государственного совета.

(обратно)

### 305

Левый берег Амура от реки Аргунь до устья признавался собственностью Российской империи; а Уссурийский край от впадения Уссури в Амур становился общим владением до окончательной демаркации границы. Плавание по Амуру, Сунгари и Уссури разрешалось лишь российским и китайским судам.

(обратно)

### 306

Решение о разделении Восточно-Сибирского генерал-губернаторства будет принято императором Александром Третьим 6 июня 1884 года. В результате появится Иркутское генерал-губернаторство и Приамурское генерал-губернаторство.

(обратно)

### 307

Есть основания предполагать, что «Югорский» – это псевдоним.

(обратно)

### 308

Напомним, Завойко было 47 лет.

(обратно)

### 309

В размере жалования мичмана по состоянию на 1827 год.

(обратно)

### 310

Имеются в виду винтовые канонерские лодки.

(обратно)

### 311

С 1866 года.

(обратно)

### 312

Военно-морским атташе.

(обратно)

### 313

Заведующего припасами или смотрителя склада.

(обратно)

### 314

Транспорт в составе Сибирской флотилии Российского Императорского флота.

(обратно)

### 315

Петр Ошурков был начальником полицейского управления Камчатского округа в 1895–1903 годах.

(обратно)

### 316

То есть склонного к припадкам.

(обратно)

### 317

Кохинхина – юго-восточная часть современного Вьетнама.

(обратно)

### 318

Там корабль прошел необходимый доковый ремонт.

(обратно)

### 319

Блокшив – выведенное из боевого состава флота судно, поставленное на прикол в порту для размещения плавучей казармы, лазарета, тюрьмы, склада и т. д. Блокшивы не имеют рангоута и такелажа, а также машин и вооружения.

(обратно)

### 320

С 1955 года – вице-адмирал.

(обратно)

### 321

Надо сказать, что точность воспроизведения батареи вызывает вопросы как у историков, так и у местных краеведов.

(обратно)

### 322

Около пяти метров.

(обратно)

### 323

Современный Хабаровск.

(обратно)

### 324

Однотипный корабль был назван «Адмирал Невельской».

(обратно)

### Оглавление

- Предисловие автора
- Задворки империи
- Региональный центр и база снабжения
- Причины войны
- Армия и флот
- Генерал Муравьев и генерал Завойко
- Корабли идут на восток
- Известия и действия
- Союзники в Кальяо
- Исчезновение «Авроры»
- Большая стройка
- Восток – Запад
- 18 августа
- 19 августа
- 20 августа
- С 21 по 23 августа
- 24 августа – «Петропавловское чудо»
- После боя
- Таинственное знамя
- Командировка князя Максутова и ручеек наград
- Спаситель Петропавловска или русский Мюнхгаузен?
- Зимовка
- Эвакуация
- Союзники в Петропавловске
- Уход в неизвестность
- После войны
- Человеческие судьбы
- Судьбы кораблей
- Память
- Источники и литература

  Взято из Флибусты, flibusta.net