Николай Славнитский
Борьба за крепости и складывание системы обороны на Северо-Западе России в царствование Петра I

© Н. Р. Славнитский, 2018

© Издательство «Нестор-История», 2018

Введение

В начале XVIII в. Петр I предпринял очередную для России попытку закрепиться на Балтийском побережье и получить выход к морю. Для этого в 1698–1699 гг. были заключены союзные договоры с Данией и Саксонией против Швеции. Но начало Северной войны оказалось неудачным для союзных войск: Дания уже в августе 1700 г. была вынуждена заключить Травентальский мирный договор, саксонские войска безуспешно осаждали Ригу, а русская армия 19 ноября 1700 г. потерпела сокрушительное поражение под Нарвой, потеряв там всю артиллерию. После этого над Россией нависла угроза вторжения армии шведского короля Карла XII.

В этих условиях оборона крепостей на Северо-Западе страны приобрела первостепенное значение. В спешном порядке были укреплены новгородская и псковская крепости, в Москве делали новые пушки, формировались новые части. В Новгороде и Пскове вокруг старых каменных укреплений башенного типа в рекордно короткие сроки возвели земляные укрепления более совершенной бастионной системы.

Однако Карл XII решил повернуть в Польшу, что позволило российским войскам перейти к наступательным операциям. В 1702–1703 гг. были взяты Нотебург (переименованный Петром I в Шлиссельбург), Ниеншанц, Ям и Копорье; в 1704 г. – Дерпт, Нарва и Ивангород. Все эти крепости становились опорными пунктами для дальнейших наступательных действий, а также и для обороны страны. Правда, большинство из них оказались сильно повреждены в ходе осад, и их пришлось укреплять. Кроме того, 16 мая 1703 г. на Заячьем острове была заложена Санкт-Петербургская крепость, положившая начало основанию города, ставшего вскоре столицей Российской империи; а в следующем году – форт Кроншлот, защищавший Петербург с моря, и Адмиралтейская крепость в самом городе. Особенность укреплений этого периода заключалась в том, что они были построены преимущественно из такого материала, как земля и дерево. Эти материалы не требовали больших затрат, что было очень важно ввиду недостатка средств у страны, в течение многих лет находившейся в состоянии войны, и (что было не менее важно) допускали быструю постройку укреплений для приведения важных пунктов страны в оборонительное состояние в ходе самой войны^[1].

Нельзя также забывать и то, что крепости использовались и в качестве опорных пунктов для наступления русской армии. В то время в связи с возросшим значением сохранения складов снабжения их стали размещать в крепостях. Это давало возможность полевым войскам свободно маневрировать. В результате роль крепостей на театре военных действий значительно возросла, и борьба за них приобретала серьезное значение. С их потерей часто связывался успех или неуспех кампании^[2]. В годы Северной войны русское командование очень активно использовало крепости в качестве таких складов или же опорных пунктов для наступления на северо-западном направлении.

При этом Петр I и его приближенные по-разному смотрели на ту или иную крепость и на пригодность ее для обороны. Некоторые крепости использовались главным образом в качестве опорных пунктов для наступления или как склады оружия и боеприпасов.

В работе главным образом использованы материалы Архива Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАИВИВС). Интересующие автора документы – «ведомости» и «росписи» артиллерии в той или иной крепости – хранятся в фонде Приказа артиллерии (ф. 2). Кроме того, в феврале 1710 г. была составлена ведомость «что каких припасов отпущено с Москвы во все гарнизоны и в полевую артиллерию с 1704 по 1708 г.»^[3], представляющая большую ценность. Данная ведомость была опубликована Н. Е. Бранденбургом^[4], но он указал только общие цифры (сколько орудий и в каком году было отпущено), не вдаваясь в подробности и не показав, в какие гарнизоны отправлялись орудия. Не менее ценным источником является «Табель артиллерии в крепостях»^[5], составленный в 1713 г.: это единственный документ, в который включены все крепости, расположенные на Северо-Западе. Следует заметить, что данный документ был введен в научный оборот в 1958 г. Л. Г. Бескровным^[6], но и он ограничился общими цифрами, не указав, сколько орудий в каком гарнизоне в тот момент находилось. Среди материалов Российского государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ) сохранилась ведомость артиллерии в северо-западных крепостях в 1712 г., правда, в ней не указано количество снарядов^[7]. Ряд документов о состоянии артиллерии в приморских крепостях был опубликован в четвертом томе «Материалов для истории русского флота» (МИРФ)^[8]; а несколько документов о кронштадской и котлинской артиллерии опубликовал в начале XX в. А. В. Шелов^[9]. Кроме того, в 1727 г. секретарем Сената И. К. Кириловым было составлено описание Российской империи, в котором было описано состояние крепостей и указано количество орудий в них^[10]. Правда, его описание несколько выходит за хронологические рамки работы, но можно предположить, что количество орудий в крепостях и их состояние не сильно изменилось за это время.

Много информации о состоянии крепостей содержится среди материалов канцелярии А.Д. Меншикова, сохранившихся в Архиве Санкт-Петербургского института истории РАН^[11]. Здесь, в частности, следует выделить донесения к А.Д. Меншикову Р. В. Брюса (первого петербургского обер-коменданта), К. А. Нарышкина (коменданта Пскова, Нарвы и Дерпта), выборгского коменданта Г. П. Чернышева, шлиссельбургского коменданта В. И. Порошина и др.

Не менее ценным источником являются материалы переписки Петра I, которая в той или иной степени касается всех интересующих нас вопросов. Его письма до середины 1713 г. к настоящему времени опубликованы^[12], а более поздние документы можно обнаружить в Архиве Санкт-Петербургского института истории РАН^[13].

Следует также отметить и картографические материалы – проектные и фиксационные чертежи той или иной крепости, составлявшиеся в первой четверти XVIII в., а также гравюры, изображающие крепости, взятые русскими войсками. Эти источники неоднократно публиковались. Первой значительной публикацией гравюр, выполненных известными специалистами этого периода А. Ф. Зубовым, А. Шхонебеком и П. Пикартом, явилась «Книга Марсова» (1713 г.), переизданная в 1766 г. В дальнейшем они неоднократно приводились в различных исследованиях и публикациях^[14].

Различные проектные и фиксационные чертежи, посвященные состоянию той или иной крепости, публиковались в уже упоминавшихся работах исследователей, посвященных крепостям. В частности, А. Н. Кирпичниковым опубликованы проектные чертежи усиления Шлиссельбургской крепости осенью 1702 г., В.А. Бутми – проект постройки деревоземляной Санкт-Петербургской крепости в 1703 г. (подлинники этих чертежей хранятся в Отделе рукописей и редкой книги Библиотеки РАН). Большое количество планов крепостей было опубликовано Ф.Ф. Ласковским. В работе С. Д. Степанова опубликован ряд проектных и фиксационных чертежей Санкт-Петербургской крепости. Можно также отметить и шведские картографические материалы. В частности, О. Коченовским издан проект перестройки нарвских укреплений в 1697 г.

Определенный интерес представляют также и воспоминания, в частности записки датского посланника Ю. Юля^[15], находившегося в 1710 г. в Петербурге и фиксировавшего сообщения из осадных корпусов, а также составившего краткое описание некоторых крепостей, которые ему довелось осматривать. Кроме того, можно отметить и записки Г. П. Чернышева, являвшегося в 1710–1713 гг. комендантом Выборга^[16].

Военные действия и осадные операции достаточно подробно освещены в нескольких «журналах»: «Гистории Свейской войны», изданной впервые М. М. Щербатовым^[17], и в «Журнале барона Гизена»^[18]. Эти журналы составлялись на основе различных «экстрактов». В частности, события 1705 г. освещены в «Экстракте» К. И. Крюйса^[19], а оборона Петербурга в 1708 г. – в «Экстракте из журнала действия генерал-адмирала графа Апраксина»^[20]. Ряд документов по обороне Петербурга был опубликован Н.Г. Устряловым^[21]. Кроме того, много информации о событиях 1708 г. содержится в переписке Петра I и Ф.М. Апраксина, руководившего оборонительными действиями на Северо-Западе в 1708 г., и с комендантами гарнизонов – Р. В. Брюсом и К. А. Нарышкиным, опубликованной в седьмом и восьмом томах «Писем и бумаг императора Петра Великого» (ПБИПВ)^[22]. Часть документов, посвященных этим сюжетам, была опубликована А. З. Мышлаевским в конце XIX в.^[23] Для изучения событий 1708 г. можно также привлечь мемуарную литературу: записки генерал-квартирмейстера шведской армии А. Юлленкрука о походе Карла XII в Россию, составленные им во время нахождения в русском плену^[24], и записки дерптского пастора И. Г. Гротиана о выселении жителей Дерпта на Волгу^[25]. Среди материалов РГА ВМФ сохранились расспросные листы пленных и перебежчиков (в основном саксонцев), перебегавших на русскую сторону из шведского корпуса Г. Любеккера в 1708 г.^[26] От них русское командование получало ценные сведения о численности и намерениях шведских войск.

Завершая обзор источников, следует также отметить, что в царствование Петра I был переведен на русский язык ряд теоретических трудов по фортификации, в частности работа С. Вобана (Истинный способ укрепления городов, изданный от славного инженера Вобана… СПб., 1724), М. Кегорна (Новое крепостное строение на мокром и ниском горизонте. М., 1709), Г. Римплера (Книжица о фортификации. СПб., нач. XVIII в.), Л.-Х. Штурма (Архитектура воинская, гипотетическая и еклектическая. Перевод с нюрнбергского издания 1702 г.).

Часть 1
Закрепление российских войск на территории Ингрии

Глава 1
Состояние российских крепостей на Северо-Западе накануне Северной войны

На рубеже XVII–XVIII вв. система обороны северо-западных границ России состояла главным образом из трех древних русских крепостей: Новгорода, Пскова и Ладоги.

Оборонительные сооружения в Новгороде к началу Северной войны состояли из трех линий укреплений: Каменного города (Кремля, или Детинца), Малого (или Среднего) города и Большого (или Окольного) города. Каменный город состоял из стен и башен, сложенных в XIV–XV вв. из плитного и булыжного камня на известковом растворе. Высота стен равнялась 8-10 м до зубчатых бойниц, высота зубцов доходила до 1 м. Высота сохранившихся к этому времени 10 башен доходила до 25 м. Линия укреплений Детинца описывала замкнутую фигуру в виде неправильного эллипса. Вокруг стен Кремля находился ров, соединенный с Волховом и наполненный водой. Длина стен Кремля составляла 576 саженей. Малый (или Средний) город состоял из деревянных стен и 8 деревянных башен, расположенных по земляному валу, и повторял линию кремлевских стен в небольшом от них расстоянии. Малый город также был окружен рвом. Длина его равнялась 984 саженям (около 2 км). Эти укрепления располагались на Софийской стороне, т. е. на левом берегу Волхова. Большой (или Окольный) город окружал обе стороны, на которые делился Новгород – Софийскую и Торговую. Деревянные стены и башни Окольного города были расположены по древнему земляному валу. Общая длина Большого города на обеих сторонах Волхова составляла 4532 сажени (около 9 км)^[27].

Так называемый Каменный город, расположенный на Софийской стороне, состоял из 11 башен (Пречистенской, Борисоглебской, Спасской, Покровской, Красной, Воскресенской, Владимирской, четырех безымянных) и соединявших их стен общей протяженностью 576,5 сажен (1228 м). Некоторые из башен были снабжены «шатрами». Ворота имелись в Пречистенской, Спасской, Воскресенской и Владимирской башнях^[28]. Кроме того, имелся каменный «роскат», расположенный между одной из безымянных и Покровской башней и соединенный с ними каменной стеной^[29].

Земляной город возник в 1582 г. Система его обороны состояла из рва, шести отводных быков-бастионов и соединяющих их куртин. По периметру всего сооружения, повторяя его изломанные контуры, шел вал с деревянной стеной, рубленой тарасами. Кроме того, на оконечности бастионов в линии стен были возведены башни. Укрепления Малого города представляли геометрическими по плану с равномерным распределением одинаковых бастионов, свойственных новоитальянской фортификационной системе второй половины XVI в. Вынос бастионов (около 50 м) за линию куртинного фронта равнялся половине длины их основания (горжи). Фас бастионов составлял 1/6 часть линии внутреннего полигона. Длина куртин равнялась удвоенному фасу. Бастионы были снабжены боковыми уступами, прикрытыми крыльями или орильонами. Благодаря этому фланки получили двухъярусную пушечную защиту (к этому прибавлялся и «высотный огонь» из башен). Малый земляной город полукольцом охватывал с напольной стороны каменные стены Новгородского детинца, представляя как бы первую линию их обороны^[30].

Псковские укрепления состояли из пяти оборонительных поясов, сложившихся постепенно: Кром, или Детинец (Псковский кремль), деревянные стены которого датированы VII–X вв., а каменные – X–XIII вв.; Довмонтов город, или Довмантова стена, – вторая половина XIII в.; стены посадника Бориса – 1309 г.; каменные стены Среднего города – 1375 г. (им предшествовала деревянная стена, известная в середине XIV в.); стена окольного города: деревянная – 1465 г., каменная 70-х гг. XV–XVI в.^[31] В 1400 г. была возведена мощная угловая башня Кутекрома, располагавшаяся возле слияния рек Великой и Псковы. В 1482–1484 гг. были построены каменные стены Запсковья, а в 1500 г. еще две башни в устье Псковы – Высокая и Плоская.

Таким образом, к началу Северной войны укрепления Пскова состояли из нескольких частей: Кремль-город, Довмонтов-город, Средний город, Крайний, или Окольный, город и Запсковье. Окольный город назывался также Большим городом. Каждый из этих «городов», составляющих часть Пскова, имел свои укрепления (которыми и отделялся от другого), состоявшие из окружающих эти города каменных стен и башен, сложенных из местного плитняка. В начале XVIII в. оборонное значение сохраняли стены и башни, окружавшие город с внешней стороны, т. е. стены и башни Окольного города и Запсковья, а также стены города по реке Великая и левому берегу реки Пскова. Внутренние же стены и башни Среднего и Довмонтова города практически потеряли свое значение как укрепления, хотя на них по-прежнему по традиции продолжали стоять артиллерийские орудия. Высота башен Псковской крепости, число которых достигало 40, доходила в некоторых случаях от 15 до 20 м. В стенах и башнях были «слухи» (подкопы в сторону противника). Длина наружных стен Окольного города вместе с Запсковьем и стенами Среднего города равнялась 3952 саженям (более 8 км). На вооружении крепости имелось более 200 орудий, но в основном это были пищали^[32].

Незадолго до Северной войны, в 1677 г. был сделан ремонт псковских укреплений, однако в мае 1682 г. «Псков выгорел и городовые ворота и башни все сгорели». Была составлена смета для восстановления крепости, однако сделать этого не удалось, к тому же стены постепенно разрушались. В 1694 г. П.М. Апраксин доносил, что «Околнего города городовая стена и башни многие сыплютца, многие башни розселись, рвы засохли, слухи засыпались»^[33].

Каменная крепость в Ладоге была возведена в начале XII в., ее стены первоначально имели высоту 8 м и толщину около 2 м. Естественно, что впоследствии она подвергалась неоднократным переделкам. Наиболее серьезная перестройка относится к концу XV в., когда здесь было по сути дела построено новое оборонительное сооружение, состоявшее из 5 башен высотой 16–19 м при ширине в основании 16–24,5 м, соединенных стенами высотой от 7 до 12 м^[34].

Стены и башни этого сооружения сложены из местного плитняка и подчас очень крупных ледниковых валунов. Из отесанного известняка выкладывались их внешние поверхности, а валуны использовались как материал для забутовки^[35].

В 1584–1585 гг. к югу от крепости было сооружено небольшое деревоземляное фортификационное сооружение, состоявшее из трех бастионов. Тогда же была несколько обновлена и модернизирована и сама каменная крепость.

В XVII в. общая протяженность фортификационных укреплений Ладоги достигала 154 саженей (332,64 м). В эту боевую линию входили три круглые башни – Климентовская (наиболее мощная), Стрелочная, Раскатная, полукруглая Тайничная башня (снабженная в первом ярусе колодцем) и прямоугольная Воротная башня. Все башни ладожской крепости были трехъярусными, в поперечнике достигали 6-10 сажен (12,96–21,6 м), немного превышали по высоте смежные участки стен и располагались более или менее равномерно по периметру крепостного мыса на расстоянии 18,5-30 сажен (39,96–64,8 м) друг от друга. Входы в башни (за исключением Воротной) находились во вторых ярусах, совпадавших по уровню с поверхностью крепостного двора. Сообщение осуществлялось по внутрибашенным лестницам. С юга укрепление ограничивали земляной вал высотой 5,5 сажен (11,88 м) и ров глубиной 2 сажени (4,32 м)^[36].

Однако со временем стены и башни ладожской крепости стали приходить в упадок, что вызывало тревогу местных властей.

В частности, в 1655 г. в донесении сообщалось: «от немецкого свейского рубежа город Ладога всего 30 верст, и ездят в государеву сторону мимо Ладоги немецкие посланники и гонцы и торговые люди приезжают почасту, и городовое нестроение видят»^[37].

Наиболее полная картина состояния Ладожской крепости содержится в донесении воеводы Кулубакина, составленном в 1665–1667 гг. Он, в частности, отмечал: ни на одной башне крыш уже нет, и все сверху начали обваливаться, а пятая, отделившись от стены, накренилась к Волхову и угрожает неминуемым падением. Стены также были без покрытий и сохранились еще почти полностью только в двух местах, на части северной половины западного фаса и на части восточного фаса, но они уже в это время осыпались; кроме того, в значительной степени оставалась еще сохранившаяся стена, составлявшая южную половину западного фаса, на которой только исчезли зубцы, замененные деревянными тарасами, по всему остальному протяжению ограды тянулись уже местами деревянные постройки из тарасов, взамен обвалившейся каменной кладки, местами же вновь возведенные целиком «деревянные рубленные стены» (южный фас и южная половина фаса восточного). Но и все эти пристройки в тот период были уже гнилыми и развалились^[38].

В 1672 г. на восточном фасе исчезла уже средняя башня, которую пришлось разобрать «по нижний свод», и заменена рубленной стеной, а к 1676 г. провалились все полы в остальных башнях и засыпался колодец в Тайничной башне. В тот период в донесении отмечалось, что «тот каменный город весь стоит без кровли и без починки многие лета и в башнях мост от мокроты от дождю и от снегу все огнили и провалились, а наряд пушки стоят в башенных окнах на каменной стене»^[39].

В 1685 г. бои в стенах ограды, а также потайной выход из юго-западной башни были уже завалены совершенно; еще держались три четверти стен на западном фасе и северная половина восточного, но к 1692 г. рухнули и они за исключением южной половины западного фаса^[40].

В 1699 г., когда Петр I затребовал выписку из Новгородских описных книг о состоянии ладожской крепости, ему было доложено: «Город Каменный, а в нем башни и прясла стоят без кровли и без починки многие годы, и на башнях кровлей и в башнях мостов нет, от дождя и снега все сгнило без остатку и провалилось», в Деревянном городе все башни, мосты и ворота также сгнили и «валились врозь»^[41].

Таким образом, состояние ладожской крепости к началу Северной войны следует назвать плачевным и признать, что данные укрепления вряд ли смогли бы выдержать правильную осаду.

Глава 2
Осада Нарвы и мероприятия по обороне Северо-Запада после нарвского поражения

Прежде чем говорить об осадных операциях, осуществлявшихся русской армией, следует сказать несколько слов о тактических принципах того времени, которые сформировались главным образом в ходе франко-нидерландских войн 1670-х гг. Именно там, при осаде Маастрихта в 1673 г., французский инженер С. Вобан (16331707) впервые применил метод постепенной атаки. В дальнейшем эти принципы были усовершенствованы и успешно применялись вплоть до начала XX в. Следует отметить, что многое из того, что было им высказано, уже применялось на практике и другими инженерами. С. Вобан же оказался единственным, кто систематизировал все наработанные идеи того времени и изложил их в совокупности со своими собственными мыслями в теоретическом труде. Поэтому и появился термин «осада Вобана».

Что же представляли собой новые принципы? В первую очередь следует сказать, что постепенная атака предусматривала методичное приближение атакующих к стенам осажденной крепости при помощи апрошей (подступов) – широких ходов сообщения, которые велись «зигзагами» (для защиты от продольного огня). Такая система позволяла приблизиться на близкое расстояние к стенам с минимальными потерями.

Основной мыслью, высказанной С. Вобаном, было сосредоточение артиллерийских орудий не по всему фронту атаки, а против наиболее уязвимых участков обороны противника для нанесения здесь массированного удара. Предлагалась установка одной «генеральной батареи» (или «брешь-батареи), а также одной-двух вспомогательных батарей. Кроме того, первоначально артиллерийский огонь следовало направлять не на разрушение укреплений, а на подавление артиллерии обороняющегося, а уже после этого приступать к разрушению стен крепости. Еще одним важным новшеством стало применение мортир – орудий для навесной стрельбы, при которой снаряды (бомбы) перелетали через стены укреплений и разрушали внутренние постройки. В связи с возросшей ролью артиллерии были унифицированы калибры пушек (для осад С. Вобан рекомендовал использовать пушки 24-фунтового калибра^[42]).

Укрепления Нарвы в начале XVIII в. состояли из 9 каменных бастионов, обнесенных рвами: на западе – Кристерваль, Триумф, Фам; на севере – Глория, Гонор, Виктория; на востоке по реке Нарове – Паск, Юстин, Спес; на юге располагался отдельный замок Длинный Герман^[43].

Взятие Нарвы, по мнению исследователей, обративших внимание на выбор направления первого похода, обеспечивало быстрое овладение Ингрией. Война Швеции была объявлена 19 августа, а уже 24 августа русская армия выступила в свой первый поход; целью его являлась крепость Нарва. Войско было разделено на три «генеральства» (дивизии): А.М. Головина (11 полков, 14726 человек), А.А. Вейде (10 полков, 11227 человек), А.И. Репнина (9 полков, 10834 человек). Отдельную часть составляло дворянское ополчение – 11533 человека. Кроме того, в Новгороде к армии должны были присоединиться 2 солдатских и 5 стрелецких полков (4700 человек), а с Украины ожидалось прибытие 10500 казаков. Всего под Нарву было собрано 63 520 человек^[44]. Вместе с армией была отправлена артиллерия. Однако точное количество орудий, бывших при осаде, установить трудно.

При этом следует иметь в виду, что в источниках встречаются расхождения. Одним из источников является ведомость, составленная в 1723 г. по требованию А. В. Макарова и опубликованная Н. Г. Устряловым^[45]. Судя по этой ведомости, из Москвы было взято 118 орудий (в том числе 61 мортира, 7 гаубиц и 50 3-фунтовых пушек), а в середине октября их количество возросло до 181 орудия: из Пскова 13 октября было привезено 17 пушек (2 пушки 40-фунтового калибра, 1 пушка 30-фунтового калибра, 1 пушка 25-фунтового калибра, 1 пушка 18-фунтового калибра, 1 пушка 13-фунтового калибра, 11 пушек 6-фунтового калибра), 16 40-фунтовых «картаунов» и 3 мортиры; а 21 октября из Новгорода прибыло 27 пушек (2 пушки 22-фунтового калибра, 1 пушка 21-фунтового калибра, 12 пушек 12-фунтового калибра, 6 пушек 10-фунтового калибра и 6 пушек 6-фунтового калибра). Всего, таким образом, по данным Н. Г. Устрялова, под Нарву было стянуто 64 мортиры, 7 гаубиц (1-пудовых) и 110 пушек (из них 50 полковых). Здесь следует отметить, что действительно в 1700 г. было отлито 100 мортир (из них 80 3-пудовых и 20 2-пудовых)^[46]. Возможно, 60 из них было приготовлено для похода под Нарву (403-пудовых и 20 2-пудовых). Что касается данных о количестве пушек, то их проверить не удается.

В Журнале Петра Великого указано, что было 63 больших пушки, привезенных из Новгорода и Пскова (в том числе «картаунов и 30-фунтовых – 4, 24 – и 18-фунтовых – 26, а достальные пушки были 12, 10 и 6-фунтовые»), 25 мортир, 7 гаубиц и 50 полковых 3-фунтовых пушек^[47]. Это же подтверждается и генералом Аллартом, руководившим осадными работами и отметившим в своем дневнике, что из Пскова было привезено 34 медных пушки различных калибров и 3 мортиры, а из Новгорода – 29 пушек разных калибров^[48].

Отсюда пошли и разногласия в отечественной историографии. Во-первых, здесь следует отметить точку зрения П. К. Гудим-Левковича, считавшего, что под Нарвой было сосредоточено 191 орудие^[49], но эта цифра, видимо, несколько завышена. На ведомость, опубликованную Н. Г. Устряловым (где показано, что было отправлено 181 орудие), опирались М.Д. Хмыров, К. В. Базилевич, Е. И. Порфирьев, Ю. Р. Клокман, В. Е. Шутой и Н. И. Павленко^[50]. Другие исследователи – Ф. Вольтер, Ф. Ф. Ласковский, В. Гиппиус, П. Потоцкий, А. Нилус, А. Сивков, И. С. Прочко, Д. В. Козловский, Л. Г. Бескровный и П. П. Епифанов^[51] – использовали «Журнал Петра Великого», где сообщалось, что при осаде было задействовано 145 орудий. К этой же «группе» следует отнести Д. Ф. Масловского и А. Баиова, сообщавших, что под Нарву было стянуто 95 орудий большого калибра^[52] (они просто не стали учитывать полковые орудия). Следует также отметить точку зрения Н. Г. Павленко, считавшего, что «для сражения под Нарвой было собрано 150 орудий, из них 50 сравнительно легких 3-фунтовых пушек»^[53] (скорее всего, автор просто «округлил» цифры, указанные в «Журнале Петра Великого»); а также мнение В. Плотицына, утверждавшего, что русские имели под Нарвой 150 пушек, «купленных до войны у тех же шведов и, очевидно, забракованных ими»^[54]. Кроме того, имеется «компромиссная» точка зрения, высказанная Г. И. Тимченко-Рубаном, полагавшим, что предполагалось отправить до 180 орудий, но в действительности их было доставлено гораздо меньше^[55].

Последняя точка зрения вполне возможна. При сравнении источников бросается в глаза, что основные расхождения касаются количества мортир (в «ведомости», опубликованной Н. Г. Устряловым, указано 64 мортиры, а в «Журнале Петра Великого» – 25 мортир). Поэтому можно предположить, что мортиры были приготовлены для похода, возможно, даже отправлены с войсками, но под Нарву по каким-то причинам они не прибыли.

В любом случае количество орудий (в том числе и тяжелых), стянутых под Нарву, следует признать достаточным (отметим, что оно превышало число орудий, сосредоточенных при будущих осадах крепостей вплоть до кампании 1710 г.); но их качество, по-видимому, очень сильно хромало. По меткому замечанию В. Ратча и А. Нилуса, «здесь отразился весь хаос, существовавший в русской артиллерии… тут были орудия всех времен и всех калибров»^[56]. Действительно, разнообразие калибров резко бросается в глаза, а это вызвало сильные затруднения с боеприпасами. Кроме того, большинство орудий устарело: среди них находились две пищали – «Лев» и «Медведь» (в ведомости 1723 г. они, видимо, названы пушками), отлитые в 1590 г. Помимо этих орудий имелись: пищали «Свисток» (40-фунтовая), «Скорпия» (28-фунтовая), «Соловей» (22-фунтовая), «Ракомышская» (20-фунтовая), «Барс» (17-фунтовая), «Соловей» (15-фунтовая), «Грановитая» (15-фунтовая), 10 пушек «ломовых» (20- и 28-фунтового калибра), 11 пушек от 24- до 18-фунтового калибра, 16 «голланок» 10-фунтовых, 17 пищалей 6-фунтовых^[57]. Что касается мортир, сделанных в 1700 г., то мы не знаем, в какой степени они соответствовали требованиям времени. Среди этой артиллерии также находились 50 пушек, подаренных нам шведами^[58], однако даже если они были новыми, их калибр (3-фунтовые) явно не подходил для осады крепости. При этом следует иметь в виду, что это был уже не первый опыт осады крепости Петром I, но под Азовом, по мнению В. Ратча, орудия были одинакового (24-фунтового) калибра^[59]. В данном случае пушки привозились из разных городов, что, скорее всего, и послужило причиной такого разнообразия калибров. В целом же следует признать, что русская артиллерия оказалась не готова к осаде Нарвы.

В данном случае причиной такого разнообразия калибров стало то, что орудия под Нарву доставляли в два этапа из трех городов: из Москвы было взято 118 орудий (в том числе 61 мортира, 7 гаубиц и 50 3-фунтовых пушек), а позже, когда осадный корпус уже находился под стенами Нарвы, туда были подвезены пищали и пушки из Новгорода и Пскова. Именно тогда и появились упомянутые старые орудия^[60]. Таким образом, причиной «хаоса» стало то, что русское командование, в первую очередь генерал-фельдцейхместер Александр Арчилович (имеретинский царевич, изучавший артиллерийское дело за границей в числе волонтеров, находившихся в 16971698 гг. в составе «Великого посольства» и назначенный на пост руководителя артиллерии незадолго до начала войны), не имело точных сведений о состоянии артиллерийского парка в стране.

Но это выяснилось уже в ходе осады крепости, к которой передовые части русской армии прибыли 22 сентября 1700 г., взяв по пути крепости Ям и Копорье, сдавшиеся добровольно^[61]. 2 октября приступили к сооружению батарей^[62], даже не дождавшись подвоза всех орудий; т. к. часть артиллерии была привезена из Новгорода и Пскова несколько позже (здесь мы снова встречаем расхождения: по «Журналу Петра Великого»^[63], 3 октября из Пскова привезли 34 пушки и 3 мортиры, а 11 октября из Новгорода 29 пушек и несколько мортир; по ведомости, опубликованной Н. Г. Устряловым^[64], – 13 октября из Пскова – 33 пушки и 3 мортиры, 21 октября из Новгорода – 27 пушек; а по мнению А. П. Карцова, орудия из Новгорода и Пскова были привезены в начале октября^[65]).

В ночь на 5 октября 1700 г. была заложена батарея № 1 на 16 пушек. В ночь на 6 октября сержант В. Корчмин заложил батарею № 2 на 8 орудий. 7 октября была заложена батарея № 3 на 10 орудий с целью тревожить неприятеля с тыла и бить по мосту, соединявшему оба берега, дабы прервать сообщение между Нарвой и Ивангородом. 8 октября Корчмин заложил в своей ивангородской атаке батарею № 4 на 18 четверных шланг у русской часовни на горе. Оттуда были видны разные места внутри города и мост, соединявший Ивангородский замок с городом. С этой батареи, с дистанции 560 саженей, выстрелы были направлены на мост и на каменную стену старого города. В ночь на 13 октября были заложены два кетеля № 5 и 6, каждый на 8 мортир, и с рассветом приступили к вооружению готовых батарей. 15 октября против бастиона Кристерваля и замка заложена батарея № 7 на 15 орудий большого и среднего калибров, а при ней другая батарея № 8 на 8 мортир. 17 октября царь собственноручно заложил батарею № 9 на 8 мортир, на расстоянии около 1800 шагов от города. 19 октября была заложена батарея № 10 на 12 орудий^[66]. На следующий день, в воскресенье, было готово и вооружено артиллерией 8 батарей, для которых требовалось 64 пушки и 24 мортиры, но, по мнению ряда исследователей, смогли выставить только 47 пушек и не более 7 мортир^[67]. Затем, уже в ходе обстрела, было сооружено еще 6 батарей (их общее количество было доведено до 16)^[68], но были ли они вооружены, сказать трудно. Д. П. Бутурлин считал, что огонь по Нарве был открыт из 91 орудия^[69], но на источник он не ссылался, поэтому эту точку зрения нельзя считать доказанной.

Как видим, осадные орудия были размещены довольно равномерно по всему периметру укреплений Нарвы, а это, естественно, привело к распылению сил. Тут хотелось бы отметить один интересный момент – осадными работами и установкой орудий на батареи руководил саксонский инженер Л. Н. Алларт (Галларт), перешедший на русскую службу в 1700 г. и получивший чин генерала. Это позволяет высказать предположение, что в то время мысль С. Вобана о массированном и сосредоточенном обстреле укреплений еще не была внедрена повсеместно.

Как бы то ни было, 20 октября начался обстрел крепости, продолжавшийся ровно две недели – ровно столько, на сколько хватило пороха, ядер и бомб^[70]. Правда, в «Журнале походов Петра I» указано, что «бомбардировать Нарву и делать брешь» начали в сентябре^[71], но это маловероятно, т. к. за столь короткий срок было невозможно подготовить батареи. Количество снарядов, имевшихся в распоряжении генерал-фельдцейхмейстера Александра Арчиловича и израсходованных за эти две недели, установить трудно. Исследователи приводят различные цифры, но все сходятся в том, что большинство снарядов не подходило к орудиям (по калибрам) и что результаты бомбардировки были ничтожны. Причины этому, видимо, в первую очередь следует искать в недостаточной подготовке русских артиллеристов. Кроме того, даже не все посланные снаряды достигали своей цели, т. к. батареи находились слишком далеко от крепости; да к тому же пришлось распылять силы: по версии А. В. Петрова, 40 орудий было поставлено со стороны поля, а против Ивангорода было сосредоточено 35 орудий^[72]. К сожалению, автор здесь не ссылается на источник, поэтому могут возникнуть сомнения относительно количества орудий, но сам факт следует признать вполне возможным. Л. Алларт утверждал, что под Ивангородом было установлено 34 пушки^[73].

Здесь хотелось бы отметить весьма своеобразную версию, изложенную одним из составителей «Журнала походов Петра I». По его мнению, от русской стрельбы жителям Нарвы «учинилась великая теснота и неудобное пребывание». Вскоре капитан бомбардирской роты Преображенского полка Гумерт отправил им тайное письмо, требуя 20 000 ефимков, «ежели обещают дать, то он метание бомб, и разрушение града удержит». Жители, доведенные до крайности, согласились на это, после чего Гумерт убедил Петра не разрушать столь красивого града, дождаться темных ночей и взять его приступом. Царь согласился с ним и велел прекратить метание бомб, а вскоре после этого Гумерт перебежал в Нарву и выдал неприятелю все секреты^[74]. Версия довольно интересная, но маловероятная. Капитан Гумерт – лицо действительно существовавшее, он в самом деле перебежал к шведам 10 ноября 1700 г.^[75]; однако, на наш взгляд, не следует делать из него главного виновника неудачи. Вряд ли он мог убедить Петра не разрушать города, тем более что по договору с Августом II Лифляндия должна была перейти к Польше, и царь в тот момент абсолютно не был заинтересован в сохранении красоты Нарвы.

Причина, по которой был приостановлен обстрел, состояла в нехватке боеприпасов – когда 6 ноября решили делать брешь, выяснилось, что в готовности имеется всего 3000 ядер и 1100 бомб (хотя здесь следует отметить, что ядер было немало, но, по-видимому, далеко не все из них подходили к орудиям), поэтому было решено дождаться подвоза ядер^[76]. Об этом же 11 ноября герцог де Круа, принятый под Нарвой на русскую службу и получивший чин фельдмаршала, писал Августу II: «.апроши все готовы, все батареи завтра могут открыть огонь; не достает только безделицы: ядер, бомб и других необходимых вещей; по рассказам здешних уже давно ожидают привоза, но напрасно. Как скоро они будут доставлены, тотчас сделаем брешь, если король шведский не помешает.»^[77]. Но подвоза припасов так и не дождались: шведский король Карл XII пришел к Нарве раньше.

При этом появление шведской армии не стало неожиданностью для царя и его окружения. Еще в конце октября были получены известия о высадке Карла XII в Пернове. На разведку был послан 5-тысячный отряд под командованием Б.П. Шереметева, который прошел 120 верст, разбил небольшую неприятельскую партию и вскоре вернулся обратно^[78], потеряв 46 человек убитыми и 72 ранеными^[79].

В отечественной историографии возникли также разногласия относительно численности русских и шведских войск под Нарвой. Численность русской армии Х.Э. Палли^[80] оценивает в 34500 человек, Н. И. Павленко – в 29 000 человек^[81], В. Е. Шутой – в 34 000 человек^[82]; В. Гиппиус и И. И. Феоктистов – в 35000 человек^[83]; В. Нечаев, С. М. Соловьев и В. В. Мавродин^[84] – в 35–40 тысяч человек; Н. Г. Устрялов, Б. С. Тельпуховский и Б. Б. Кафенгауз^[85] – в 40000 человек. Причиной этого также является недостаток информации, содержащейся в источниках. Л. Н. Алларт сообщал, что перед сражением армия насчитывала 20000 человек, но еще кто-то оставался в апрошах^[86]. Известно, что в поход было «наряжено» 63520 человек. Однако дивизия А. И. Репнина и казаки не успели подойти к тому времени. Поэтому списочный состав армии не превышал 40 000 человек^[87]. Но неизвестно, были ли полки укомплектованы полностью (скорее всего, нет, ибо комплектование было одной из самых слабых сторон армии в петровское, да и в более позднее время). Почти наверняка кто-то отстал во время марша, однако установить их число не представляется возможным. Наконец, люди погибали в ходе осады – по данным Л. Н. Алларта, потери составили 236 человек убитыми и 367 ранеными^[88]. Поэтому наиболее вероятно, что к моменту сражения армия насчитывала от 30 до 35 тысяч человек, но это не более чем приблизительные вычисления.

Аналогичные разногласия возникли относительно численности войск Карла XII. И. И. Феоктистов, В. Нечаев и В. В. Мавродин^[89] считали, что у шведского короля насчитывалось 8000 человек; Н. Г. Устрялов, С. М. Соловьев и Н. И. Павленко утверждали, что в шведской армии было 8500 человек^[90]; Х.Э. Палли говорил о 10 537 человек^[91]; Е. И. Порфирьев доводит эту цифру до 15 000 человек^[92], а В. Е. Шутой – до 23 000 человек^[93].

Несомненно одно – численность российской армии превышала численность шведского войска. Но русские войска были построены в одну линию, боевой порядок не имел ни глубины, ни резерва, а связь с восточным берегом поддерживалась через единственный мост, располагавшийся на правом фланге^[94]. Такая расстановка сил позволила удачно завершиться несколько опрометчивой авантюре Карла XII, бросившего свои войска в атаку сразу после утомительного перехода.

Кроме того, по справедливому замечанию Е. В. Тарле, российский главнокомандующий оказался, мягко говоря, неважным стратегом, растянув войска в одну линию. «Распоряжений во время боя от него, по-видимому, не исходило, а если таковые им и делались, то их понимали только иноземцы, а никак не русские офицеры и уж подавно не солдаты, считавшие своего главнокомандующего и наемников-офицеров изменниками, которые выдадут их “своему” королю». Оружие было плохим, поставка провианта не выдерживала никакой критики (солдаты некоторых полков не ели целые сутки перед сражением), наконец, снег, бивший русским в лицо, затруднял видимость. Как отмечает Е. В. Тарле, при таких условиях странно не то, что русские потерпели урон, а то, что бой продолжался так долго: с утра до темной ночи. Это он объясняет храбростью и стойкостью нескольких отрядов и прежде всего двух гвардейских полков – Преображенского и Семеновского^[95].

А. П. Карцов, а вслед за ним и А. Ф. Погосский утверждали, что в тот момент ни один полк русской армии еще не положил оружия, и невозможность отступить могла породить в русских решимость напасть на неприятеля, и одновременный удар с двух сторон мог быть гибелен для шведской армии, поэтому шведский король согласился на переговоры. Не сумев сломить их сопротивление, Карл XII согласился на довольно почетные для русских условия сдачи: российская армия должна была свободно перейти на другой берег с оружием и знаменами, но без артиллерии. Однако после того, как перешла гвардия, шведы нарушили условия договора, разграбили солдат и многих захватили в плен^[96]. Но это вряд ли соответствует истине. Скорее всего, армия за исключением двух-трех полков уже не могла сопротивляться, да и часть ее успела к тому времени перебраться на другой берег.

Урон, понесенный российскими войсками, был очень велик: в руках шведов оказалась вся русская артиллерия; в плен попали фельдмаршал К. Е. де Круа, генерал-фельдцейхмейстер имеретинский царевич Александр Арчилович, генералы Я.Ф. Долгоруков, А. М. Головин, А. А. Вейде, И. И. Бутурлин, И. Ю. Трубецкой, Л.Н. Алларт, Ланген, Шахер; 10 полковников, 5 подполковников, 14 капитанов и 7 поручиков (не считая солдат)^[97]. Всего же, по русским источникам, было потеряно до 6000 человек^[98].

Таким образом, первая операция Северной войны окончилась неудачей, а первое сражение – крупным поражением. Основной причиной неудачи осады, по мнению Ф.Ф. Ласковского, являлось позднее время года, совершенно неблагоприятное для производства осадных работ. Он утверждал, что если даже предположить, что шведская армия не пришла бы на выручку крепости, то осаждавший, не успев до 19 ноября ни произвести обвала, ни подойти на более близкое расстояние к гласису, должен бы был еще многое сделать прежде, чем мог решиться на приступ. Между тем приближавшееся суровое время года значительно затрудняло работы, изнуряло войско в лагере и, наконец, могло само по себе, без всяких посторонних действий, заставить русских совершенно отказаться от осады^[99]. Но главной причиной, скорее всего, следует считать разнокалиберность русской артиллерии, приведшую к недостатку зарядов; а также недостаточную подготовку русских артиллеристов. Кроме того, М.Д. Хмыров отмечал, что при плохом состоянии русских артиллерийских средств не было единства в действиях батарей, которыми распоряжались исключительно царские бомбардиры, никому, кроме государя, не подчиненные^[100]. Неудачу сражения следует объяснить превосходством опытной шведской армии, считавшейся в то время одной из лучших в Европе, над русской. Тем не менее из этих неудач были сделаны выводы, и вскоре пришли первые победы.

После поражения российской армии под Нарвой 19 ноября 1700 г. над страной нависла угроза шведского вторжения. В этой ситуации Петру I и его окружению пришлось всерьез задуматься над системой обороны на Северо-Западе государства.

Из-под Нарвы в Новгород вернулось 23000 человек. Однако в начале декабря там, вместе с дивизией А. И. Репнина, не успевшей прибыть под Нарву, насчитывалось уже 34 967 человек^[101].

А. И. Репнину была прислана инструкция («статьи») Петра I от 2 декабря 1700 г. Исходя из нее, генерал должен был, прежде всего, заняться укреплением Новгорода и Пскова и формированием армии. Для лучшей защиты Новгорода ему было приказано также переписать посадских людей, имевших какое-либо огнестрельное оружие, распределить их по сотням и велеть быть во всякой готовности. Таким образом, с первых же дней после поражения под Нарвой российское командование начало создавать из жителей пограничных городов отряды местной самообороны. В инструкции были даны отдельные распоряжения и относительно формирования армии. А. И. Репнину поручалось призвать на службу к 27 января 1701 г. дворянскую конницу новгородских пятин и пополнить ею войско, находящееся в Новгороде. Недостающее вооружение для армии, говорилось в статьях, посылалось из Москвы в Новгород «немедленно»^[102].

Укрепляя Новгород и Псков, А. И. Репнин обязан был вместе с тем и зорко следить за состоянием границы. В инструкции на этот счет говорилось: «Естли где уведомится о неприятелском приходе, посылать проведывать немедленно, кого пристойно и, смотря по вестям, посылать во оборону служилых конных и пеших людей, чтоб оборонить. А того смотреть велеть накрепко, чтоб тех служилых не растерять такими посылки»^[103].

Часть российских сил была отправлена в Псков. По распоряжению Петра I от 2 декабря 1700 г. из Новгорода в Псков направлялось 12 полков солдат и драгун под командованием генерал-майора Гулица. 12 декабря эти полки были отпущены в Псков, и уже к середине декабря там было сосредоточено 22 207 человек. В это число входили 7290 украинских казаков под командованием Обидовского. В Псково-Печерском монастыре было оставлено 1118 стрельцов под командованием Челешева. В Новгороде во второй половине декабря в связи с переброской части войска в Псков и отправлением в Москву Преображенского и Семеновского полков оставалось 20 299 человек^[104]. Б. П. Шереметеву, командовавшему конницей, указом от 5 декабря 1700 г. предписывалось «ближних мест беречь и итить в даль для лучшего вреду неприятелю»^[105], т. е. уже тогда не исключались наступательные действия с русской стороны. Однако основное внимание все-таки уделялось укреплению крепостей.

Рабочие принялись за исправление старой ограды, на которой доделали бруствер из палисада с бойницами для действия ручным огнестрельным оружием; со стен и башен сняли крыши, а вместо них насыпали слой земли для предохранения от навесных выстрелов^[106].

И в то же время в основном работы заключались в насыпке вокруг кремля земляных бастионов. Эта новая земляная ограда состояла из пяти^[107] или шести^[108] бастионных фронтов. 6 декабря 1701 г. Я. В. Брюс доносил Петру: «Городовое дело столь далеко сделано, что огорожено кругом, а куртины и по них бруствер за морозами не успели дерном выложить. Место, которое было не сделано у реки, от болверка, которой ты, государь, изволил делать, заложено турами»^[109]. Таким образом, в конце 1701 г. Новгородская крепость была подготовлена к обороне. Попутно приступили к ее перевооружению. В 1703 г. из Москвы в Новгород было отпущено 37 тяжелых пушек, 3 гаубицы, 6 мортир и 5000 3-фунтовых ядер^[110]. Однако в том же году 20 чугунных пушек было взято Б. П. Шереметевым из Новгорода в Ямбург^[111].

Надо сказать, что в этот период Новгородская крепость была очень плохо оснащена артиллерией: 1 января 1704 г. в ней находилось 2 мортиры (к ним 10458 бомб) и 26 пушек, причем никаких указаний о наличии ядер в ведомости нет^[112]. Таким образом, орудий, отпущенных из Москвы в Новгород в 1703 г., там еще не находилось. В 1704 г. из Москвы было отправлено 11 пушек 24-фунтового калибра^[113], но, по-видимому, были и другие «привозы», т. к. в декабре того же года в Новгороде насчитывалось уже 89 пушек и 203484 ядра, однако 64650 ядер, не подходивших к имевшимся пушкам^[114].

Работы по приведению в порядок укреплений Новгорода продолжались и в следующие годы, для чего туда присылали работников из ближайших и отдаленных деревень. В частности, в 1702 г. Тихвинский монастырь направил 279 человек из своих вотчин на городовое дело в Новгороде^[115].

Гарнизоны Новгорода и Пскова в первые годы войны состояли из стрелецких полков. В частности, в 1701 г. из двух старых стрелецких полков был сформирован новый стрелецкий полк под командованием М. Г. Баишева. Правда, гарнизонную службу он нес не долго, и уже в следующем году был включен в состав корпуса П. М. Апраксина и принимал участие в «поисках» на территории Ингрии, позже входил в состав корпусов, осаждавших Нарву и Выборг, и лишь в 1710 г. переформирован в солдатский полк (и в том же году переведен в Новгород).

В 1702 г. гарнизон Новгорода был усилен драгунским полком майора И. А. Ознобишина (этот полк был переведен из Архангельска), но в 1703 г. он был расформирован. Комендантом крепости в 1703 г. был И. Ю. Татищев^[116].

Псковская крепость, несмотря на грозный и неприступный вид, также нуждалась в укреплении. 5 января Б.П. Шереметев писал Ф.А. Головину, что «Псков де город во многих местах обветшал и пушек по стене и в башнях во многих местах поставить невозможно, а около города рву и иных никаких крепостей нет». Поэтому в середине мая 1701 г. псковскому воеводе В. Б. Бухвостову были присланы две грамоты, в которых повелевалось: «городовых стен и башен и всяких городовых крепостей осмотреть накрепко тотчас. и в каких местах городовые стены и башни обветшали и развалились, и в тех местах починить, а где от большой ветхости починить невозможно будет, и в тех местах стену, также и рвы и подлазы и всякие крепости зделать вновь псковичи и псковских пригородов посадскими людьми и уездными дворцовыми, и архиерейскими и монастырскими и всяких чинов людей крестьяны и служилыми людьми»^[117].

Таким образом, для этой работы с самого начала предполагалось мобилизовать все категории населения Пскова и ближайшей округи – ситуация того требовала (как и в Новгороде). По расчетам воеводы требовалось до 10 000 работников, 30–40 надсмотрщиков, 8 плотников, 25–30 кузнецов. Инженер в то время осмотрел укрепления и пришел к выводу, что «стены в добром состоянии, что они могут быть к обороне от взятия и от осождения и набегающих разъездов», но против серьезной осады с применением артиллерии «не надежны»^[118].

Параллельно с этим еще в конце 1700 г. приступили к установке палисадов и возведению земляных бастионов силами военнослужащих, посадских и даже монастырских людей^[119]. В результате этого в короткое время – к лету 1701 г. – было насыпано 9 земляных бастионов, соединенных куртинами, которые были расположены параллельно каменной крепостной стене (эти бастионы прикрывали главным образом стены Окольного города, которые находились в наиболее удручающем состоянии^[120]). Крепостная артиллерия и стрелковая оборона были перенесены на новые укрепления. Так же как и в Новгороде, верки башен покрыли слоем земли для предохранения от навесных выстрелов^[121]. Для усиления вооружения псковских укреплений из Москвы было прислано 40 чугунных и железных пушек^[122]. Ф. М. Вольтер отмечает, что в 1701 г. в Псков были посланы 268 орудий, отлитых из переплавленных колоколов^[123], однако источниками это не подтверждается.

В Псков Петр I направил сразу двух инженеров – француза Ламота де Шампии, который в мае 1701 г. произвел осмотр существовавших укреплений города, и саксонца Вильгельма Адама Кирштенштейна^[124]. Но вполне возможен и такой вариант, что французский специалист занимался приведением в порядок каменных стен, а саксонский – насыпкой бастионов (это косвенно подтверждается тем, что первый из них с самого начала взялся за осмотр стен).

Любопытно тут то, что в одном месте оказались представители разных школ, хотя французская в то время уже впитала в себя лучшие черты итальянской и немецкой. Во многом по этой причине именно она (в первую очередь стараниями маршала С. Вобана) считалась в то время самой передовой.

Как бы то ни было, с задачей они справились. Высота земляных укреплений равнялась 14–15 м, длина по фронту – 150 м, на каждом бастионе была возможность устанавливать до 8 артиллерийских орудий^[125].

Гарнизонную службу в Пскове в 1701 г. нес рейтарский полк А. Казначеева (в следующем году он был расформирован). Кроме того, в состав псковского гарнизона входили стрелецкие полки Д. Загоскина и Ю. Вестова. Но в 1704 г. они были расформированы, а из личного состава сформирован солдатский полк М. Неклюдова, который был отправлен в Дерпт и нес там гарнизонную службу. Помимо указанных частей, в состав гарнизона Пскова входили стрелецкие полки Ю.Ю. Шкота (в 1705 г. переформирован в солдатский полк), Ф. Кара (расформирован в 1705 г.) и И. Анненкова (до 1707 г.). Некоторое время в составе псковского гарнизона были также солдатские полки С. В. Айгустова и Н. Ю. Инфланта.

В январе 1702 г., когда Б.П. Шереметев вернулся из «поиска» в Лифляндию, ему было приказано оставить в Пскове для прикрытия укреплений 7000 человек^[126], но это было именно временное размещение.

Ладога, расположенная в 12 км южнее береговой линии Ладожского озера, в цепи русских крепостей, оказавшихся на переднем крае войны, занимала тыловую позицию. Ее стены также требовали починки и укрепления. Еще в 1699 г. Петр I затребовал выписку из Новгородских описных книг о состоянии ладожской крепости: «Город Каменный, а в нем. башни и прясла стоят без кровли и без починки многие годы, и на башнях кровлей и в башнях мостов нет, от дождя и снега все сгнило без остатку и провалилось», в Деревянном городе все башни, мосты и ворота также сгнили и «валились врозь». В 1701 г. ладожский воевода И. Д. Чириков должен был подготовить Ладогу к боевым действиям. Каменные укрепления оснащались новой артиллерией, земляные бастионы были расширены и укреплены, здесь также сосредотачивались постепенно поступавшие войска, вооружения и боеприпасы. Стрельцы и казаки ладожского гарнизона в составе отряда князя Григория Путятина защищали пограничную Лавуйскую заставу (оставленную, однако, после осады шведами; отряд вернулся в Ладогу под защитой «Осадного креста», с тех пор сохранявшегося в Климентовской церкви)^[127].

Таким образом, в 1700–1701 гг. была найдена очень удачная и удобная форма быстрого усиления обороноспособности старых крепостей – возведение вокруг каменных оград земляных бастионов, что позволяло, к невыгоде нападающих, во-первых, выдвинуть вперед узлы артиллерийской обороны и тем самым расширить зону боя вокруг крепости, во-вторых, пользуясь изломанными линиями фронта обороны, более эффективно, чем раньше, вести заградительный огонь в нужных направлениях^[128]. В дальнейшем этот способ укреплений был развит при восстановительных работах в других крепостях.

Следует иметь в виду, что возведение земляных бастионов отнюдь не являлось чем-то новым в России – начало экспериментов с укреплениями бастионных форм можно связать с деятельностью Пьетра Антонио Солари, отстроившего в 1490–1492 гг. наиболее опасную напольную сторону Московского Кремля, и в дальнейшем такой способ прижился в России и оказался очень и очень жизнеспособным^[129].

Глава 3
Взятие Нотербурга и Ниеншанца, организация управления в Ингрии

Осада и взятие Нотебурга

В 1702 г., воспользовавшись тем, что Карл XII «увяз» в Польше, и оправившись от поражения под Нарвой, русская армия перешла к активным наступательным операциям, целью которых стало возвращение Ингрии. Наиболее серьезной операцией того года стала осада древней русской крепости Орешек, захваченной в начале XVII в. шведами и переименованной ими в Нотебург.

Прежде всего следует отметить высокую обороноспособность крепости. Ее обеспечивало и островное положение: у самого выхода Невы из Ладожского озера на небольшом острове возвышались огромной толщины стены высотой около двух саженей, возведенные у самой воды. Безопасность сравнительно малочисленному гарнизону создавали не только мощные стены, но и высокая оснащенность артиллерией – в распоряжении 450 солдат и офицеров находилось 142 орудия^[130].

Крепость, заложенная новгородцами в 1323 г. и перестроенная в начале XVI в., была снабжена семью наружными и тремя внутренними башнями. Они были круглыми; диаметр ствола внизу 16 м, толщина стен также внизу около 4,5 м. Лишь въездная Государева башня была в плане прямоугольной и отличалась усиленной защитой. В ней помещались двое ворот и две опускные решетки – герсы. Перед башней находился подъемный мост. Такой же мост и герса укрепляли вход в цитадель, дополнительно окруженную водяным рвом шириной 15 м. На стене цитадели сохранилась выемка для поднятого моста и щель для пропуска подъемного коромысла. Опускными решетками были снабжены еще два дополнительных выхода из крепости, находившиеся в пряслах между Королевской и Мельничной, также Мельничной и Флажной башнями. В отличие от выступающих наружу башен таковые же башни цитадели своими бойницами были нацелены исключительно внутрь крепостного двора; иными словами, это укрепление мыслилось последним рубежом защитников, второй и последней линией их обороны^[131]. Средняя высота стен крепости от подножия равнялась 12 м (цитадели 13–14 м), башен 14–16 м^[132].

Все башни (за исключением Воротной и Королевской, переложенной в конце XVII в.) первоначально членились на три яруса, причем нижний отделялся от двух верхних каменным сводом. Перекрытие второго и третьего этажей было деревянным. В каждом ярусе располагалось до шести отверстий для пушек; находившиеся в двух нижних этажах били вдоль стен^[133].

Правда, нельзя забывать и о том, что каменная крепость была построена в 1352 г. и к тому времени уже несколько устарела. Во второй половине XVII в. в военных планах Швеции Нотебургу уделяли пристальное внимание. Проекты следовали один за другим. В связи с усовершенствованием артиллерии и распространением бастионной системы крепость стала казаться шведским военным «устаревшей» и даже «с самого начала плохо сложенной». В 1659 г. возник план обнести крепость бастионами, но он не был приведен в исполнение. В целом фортификационные работы в Нотебурге шли, но медленно. Пока восстанавливалась одна часть крепости, другие разрушались. Шведский военный деятель, инженер и фортификатор Э. Дальберг, с 1674 г. назначенный генерал-квартирмейстером и укреплявший Ригу, Нарву и города Ингерманландии, не раз предостерегающе торопил шведское правительство с оборонными работами. В 1695 г. он писал королю, что русские в своем движении к Балтике «не встретят ничего, кроме Нотебурга, который благодаря своему расположению в прошлом был непобедимой крепостью, но вряд ли сумеет теперь выдержать атаки, как в старые времена, так как крепость тесна, ее старые башни и стены обветшали». Но его планы по укреплению башен и стен были реализованы лишь частично. Однако, по мнению А. Н. Кирпичникова^[134], не следует преувеличивать слабость шведского Орешка. Крепость по-прежнему являлась грозной преградой для неприятеля и могла держаться достаточно долго.

Считается, что Петр I принял решение об осаде Нотебурга в декабре 1701 или в январе 1702 г.^[135] Но в нашем распоряжении имеется инструкция царя Я. В. Брюсу, составленная в середине сентября 1701 г. В ней содержится указание «сделать сани под 6- и 3-фунтовые пушки, також на 12 мортиров…». Кроме того, следовало «изготовить 300 или 400 лестниц штормовых и сани, на чем весть, покрытые лубьем, чтоб было не знать их.»^[136]. Можно предположить, что мортиры и лестницы предназначались именно для зимнего похода под Нотебург, а легкие пушки – для лифляндского «поиска» Б. П. Шереметева, в задачу которого не входила осада крупных крепостей^[137]. Но это только предположение, требующее дальнейшего уточнения. Здесь же следует обратить внимание на обеспечение секретности задуманного предприятия – «сани, покрытые лубьем, чтоб не знать их». К тому же не исключено, что эти припасы готовились для зимнего похода, просто Петр I решил заранее дать указание Я. В. Брюсу^[138] (кстати говоря, именно при подготовке этой осады началась карьера Я. В. Брюса по артиллерийскому ведомству).

В январе 1702 г. была составлена инструкция Б.П. Шереметеву, в которой царь сообщил фельдмаршалу о намерении «по льду Орешек доставать» и приказал проведать, сколько людей в Канцах и в Орешке и покрыта ли Нева льдом^[139]. Однако зимний поход не состоялся. Причины этого точно неизвестны, на сей счет существует две версии. П. О. Бобровский^[140] и Д. Ф. Масловский^[141]утверждали, что поход сорвался из-за неудовлетворительного состояния русских войск, причем последний в качестве аргумента привел резолюции монарха на докладе Б. П. Шереметева, в котором тот указывал на недостатки драгунских полков. Такой доклад действительно существовал^[142], но в нем речь шла главным образом о коннице, поэтому, на наш взгляд, нет оснований считать, что из-за этого доклада поход был отменен. По другой точке зрения, высказанной А. С. Кротковым^[143], Г. И. Тимченко-Рубаном^[144], И. Н. Боже-ряновым^[145], М. М. Бородкиным^[146], Н. П. Волынским^[147], Н. И. Павленко^[148], а также уже упоминавшимся П. О. Бобровским в более поздней работе^[149], шведов выручили половодье и распутица, помешавшие доставить к крепости войско и припасы. Здесь имеется более веский «аргумент» – письмо Б.П. Шереметева Петру, в котором фельдмаршал сообщал царю об изменениях погоды^[150]. Поэтому вторая точка зрения выглядит более убедительной (видимо, не случайно П. О. Бобровский позже присоединился к ней).

Как бы то ни было, зимний поход не состоялся, но подготовка к осаде Нотебурга началась еще осенью 1701 г., когда Я. В. Брюс получил приказание изготовить 12 мортир. Надо сказать, что теперь был учтен опыт нарвской неудачи, когда орудия и снаряды подвозились по частям. Теперь все необходимое для осады сначала доставили в Ладогу, ставшую опорным пунктом экспедиции. Зимой там было приготовлено 10 мортир и 4500 бомб к ним, т. е. по 450 выстрелов на каждое орудие^[151]. Как уже отмечалось выше, в тот момент они не понадобились, но зато пригодились позже. Так, 8 июня 1702 г. Петр писал Т. Н. Стрешневу: «.изволь приказать Брюсу, чтоб которое изготовлено зимним путем, изготовил водою, и к ним 18-фунтовых, что есть, да 12 мортиров, и к ним по тысяче бомб, и ядер и пороху, также. мотыг и лопат втрое перед зимним»^[152]. Следовательно, в июне 1702 г. начался новый этап подготовки к походу, причем использовались припасы, заготовленные зимой. Я. В. Брюс обратился к царю за уточнениями: «к тем ли 10 мортирам две в прибавку или вновь 12 к посылке изготовить?», на что получил ответ: приготовить две мортиры^[153]. Параллельно с Я. В. Брюсом подготовкой артиллерии к походу, по-видимому, занимался А. А. Виниус, сообщивший Петру I 20 июля, что в Новгороде готовы к отпуску в Ладогу 41 пушка, более 56 000 ядер к ним, лопаток и заступов до 16 000, кирок до 15 000, пороху из Москвы 28 000 пудов^[154]. По мнению В. Е. Шутого^[155], в Ладогу была доставлена 91 пушка (правда, автор не ссылается на источник). Но, скорее всего, часть из этого (если не все) осталась в резерве, т. е. снова был учтен печальный опыт Нарвы, когда из-за несвоевременного подвоза припасов застопорился ход осады. Теперь резервы находились «под рукой». Уже 27 июля Я. В. Брюс начал отправлять к Нотебургу осадную артиллерию, в тот день было послано 27 пушек (12-фунтовых – 12 и 18-фунтовых – 15)^[156].

Естественно, приходилось учитывать и возможное противодействие шведов. В Ингрии и Лифляндии в первые годы Северной войны, помимо гарнизонов крепостей, находились также и достаточно крупные соединения полевых войск шведской армии. Кроме того, у шведов была возможность перебрасывать подкрепления из самой Швеции, да и король Карл XII с основными силами мог в любой момент оказаться в этих областях. Именно так он поступил в ноябре 1700 г., когда неожиданно для всех высадился в Прибалтике, форсированным маршем подошел к осажденной Петром I Нарве и разгромил русскую армию.

Нарвская операция Карла XII еще была свежа в памяти, поэтому Петр I постарался максимально замаскировать свои передвижения и летом отправился в Архангельск. Нельзя сказать, что это стремление стало основной целью визита в северный город. В Архангельске необходимо было проверить, как идет строительство новой крепости, осмотреть место недавней победы над шведами. Кроме того, он допускал вероятность повторения диверсии шведов на севере, хотя А. С. Кротков полагал, что «ожидавшееся прибытие шведского флота к Архангельску было придумано для объяснения, почему Петр находится с войском в Архангельске»^[157].

На северо-западном театре в те месяцы шли бои. В Ингрии П. М. Апраксин действовал против шведского корпуса под командованием генерала А. Крониорта, а генерал-фельдмаршал Б. П. Шереметев осуществлял «поиск» на территории Прибалтики, ему противодействовал шведский генерал Шлиппенбах.

В Архангельске в то время, по сути дела, образовался штаб – сюда присылали все донесения и данные разведки, и Петр I следил за событиями и одновременно наблюдал за международной обстановкой. 27 мая он писал фельдмаршалу, что имеются сведения о том, что шведы собираются перебросить «транспорт» с дополнительными силами из Померании в Лифляндию, а сам король Карл XII двигается к Варшаве. В связи с этим он предлагал Борису Петровичу осуществить диверсию к Веллингу или к Дерпту (совр. Тарту) в то время, пока к шведам не прибыло подкрепление^[158].

В то же время в июне 1702 г. писарь Преображенского полка И. К. Муханов и сержант Преображенского же полка М. Щепотев получили указание: «Ехати им от Архангелского города морем до реки Онеги и рекою Онегою вверх и иными местами, наскоро, для описии проведывания дорожного водяного и сухого путей, который бы имел быти от Города к Олонцу и до Великого Новагорода способной и блиской и мочно было бы тем путем проходить его, великого государя, служилым людям безо всякие остановки»^[159]. Тогда речь шла еще только о разведке пути.

5 августа царь сообщил фельдмаршалу, что полученные «подлинные вести» о движении шведского короля к Варшаве («и уже о своем прибытии писал явно к Варшавским жителям, и универсалы разослал, что он идет выбирать иного короля; войска с ним 8000 человек, да из Померании будут 6 полков»), а также о том, что «война у Голанцов и прочих с французом зачалась». Из этого Петр I сделал вывод, что Карл XII увяз в Польше (оказавшийся верным), и о том, что у российского командования окончательно развязаны руки, поэтому предлагал Борису Петровичу «итить на генерала» (В. А. Шлиппенбаха) и «землю их как возможно далее к Колывани (Ревелю) разорить». Другим вариантом было «добывание Юрьева Ливонского» (т. е. взятие Дерпта)^[160]. Б. П. Шереметев еще 18 июля разбил шведский корпус В. А. Шлиппенбаха при Гуммельсгофе.

Сам Петр I в этом же письме писал, «что мы к вам не зело поздно будем, но сие изволь держать тайно»^[161], и уже готовился выступить из Архангельска с небольшим отрядом (17 августа он уже находился в Нюхче^[162]). Здесь возникает резонный вопрос – с какими силами царь собирался осаждать Нотебург? Не исключено, что он рассчитывал главным образом на те полки, что находились при нем, а также в гарнизоне Новгорода, тогда как Б. П. Шереметев и П. М. Апраксин должны были «прикрывать» осадную операцию, сковывая полевые части шведов. В принципе, П. М. Апраксин находился значительно ближе Б. П. Шереметева и мог подойти к Орешку, но в переписке с Петром Матвеевичем о возможности такого варианта нет никаких упоминаний.

Борис Петрович к тому времени уже расправился со своим противником и мог двигаться к Нотебургу, тем не менее, как мы видели выше, ему было предложено оставаться в Лифляндии и продолжать «поиск», и лишь в конце августа он получил распоряжение идти на подмогу к царю. 3 сентября Петр I, подтвердив это, добавил: «зело время благополучно, не надобно упустить, а без вас не так будет, как надобно»^[163]. Следовательно, он понимал, что с небольшими силами взять мощную крепость не получится.

Интересно, что к тому времени – 28 августа – он уже получил донесение П. М. Апраксина о победе над А. Крониортом и написал Петру Матвеевичу, что «мы чаем немедленно быть в Ладогу»^[164]. Получается, что окончательное решение об атаке Нотебурга и том, какими силами это будет сделано, было принято лишь после того, как стало ясно, что шведские войска не смогут помешать этому. Сам же царь предпочитал двигаться скрытно, и этот маневр, вероятнее всего, был направлен главным образом на дезинформацию противника.

Б. П. Шереметев в спешном порядке двинулся к Ладоге, туда же были стянуты полки, имевшиеся в Новгороде. При выступлении из Ладоги у фельдмаршала было 16505 человек пехоты: полки Преображенский (2064 человека), Семеновский (1840 человек), Деидюта (993 человека), Гулица (820 человек), фон Вердена (816 человек), Р. Брюса (673 человека), Девгерина (803 человека), Романовского (669 человек), фон Буковена (811 человек), Бернера (805 человек), Апраксина (902 человека), Гурика (477 человек), Иглиса (561 человек), Гордона (454 человека), Баишева (651 человек), Трейдена (846 человек), Билса (759 человек), Островского (122 человека). Кроме того, в составе корпуса имелось до 4000 человек конницы^[165].

Российское войско подошло к Неве 27 сентября, после чего начались осадные работы, сопровождавшиеся постоянными мелкими стычками, а также вылазками и ружейной стрельбой неприятеля. Но это не остановило деятельность осаждавших, и уже 29 числа начали делать батареи и кетели, на которые 30 сентября (или в ночь 1 октября) была установлена артиллерия: 31 пушка (из них 19 18-фунтовых и 12 12-фунтовых) и 12 мортир^[166]. А несколько позже, 3 октября, на другой стороне Невы были установлены 6 пушек и 3 мортиры (калибр не указан)^[167]. Таким образом, против крепости было задействовано 51 орудие, в том числе 37 пушек и 14 мортир.

1 октября начался артиллерийский обстрел Нотебурга, продолжавшийся беспрерывно десять дней (пока запалы у большинства орудий не разгорелись и стрелять из них стало невозможно)^[168]. За это время по укреплениям было выпущено 10 725 зарядов, в том числе 2581 бомба (3-пудовые) и 8144 ядра (18-фунтовых – 3794, 12-фунтовых – 3850, 6-фунтовых – 500)^[169]. Правда, А. Н. Кирпичников указывает, что по крепости было выпущено свыше 15000 ядер и бомб^[170], но эта цифра не подтверждается источниками, поэтому ее следует признать завышенной. Основной удар был направлен на Церковную и Келарскую башни и стену между ними. В этой части было сделано три пролома (в двух башнях и в куртине на юго-западной стороне^[171]), но в верхней части стены, что сильно затруднило успех атаки^[172]. Более удачной оказалась стрельба из мортирных батарей: при помощи навесной стрельбы удалось вызвать в городе два сильных пожара (6 и 11 октября)^[173]. В целом Петр I остался доволен действиями артиллерии, отмечая в письме к А. А. Виниусу, что она «зело чудесно дело свое исправила»^[174]. Но при этом следует иметь в виду, что она не смогла до конца выполнить поставленной перед ней задачи, и нотебургскую крепость пришлось штурмовать при помощи лестниц.

При этом по ходу обстрела возникло несколько локальных стычек. Например, 1 октября 1000 человек из гвардейских полков было послано на другой берег Невы, где располагались неприятельские шанцы и окоп, которые они заняли практически без боя^[175]. На следующий день неприятельский отряд (400 человек с 4 пушками) атаковал наш караул, стоявший недалеко от взятого накануне шанца у пильной мельницы (100 человек), но был отбит благодаря присланному подкреплению, потеряв 64 человека убитыми, 8 – пленными, а также 3 пушки^[176].

Уже 7 октября, убедившись в безрезультатности обстрела крепости, Петр I приказал начать подготовку к штурму. В тот же день были собраны охотники, «которых немалое число записалось», а 9 октября раздали штурмовые лестницы^[177]. 11 октября эти охотники подъехали на лодках к острову с разных сторон, после чего начался штурм крепости, отличавшийся большим упорством. Осажденным помогало и то обстоятельство, что лестницы, заготовленные для приступа, оказались короткими. Кроме того, на острове было очень мало пространства для штурмующих, и у них не было возможности развернуться. Позже Петр I, старавшийся каждый год 11 октября приезжать на остров, если находился в России, вспоминал, что «под брешью вовсе не было пространства, на котором войска могли бы собраться и приготовиться к приступу, а между тем шведский гарнизон истреблял их гранатами и каменьями»^[178]. В какой-то момент даже было решено вернуть солдат назад. Существует легенда, что царь послал приказ об отступлении, но командовавший отрядом семеновцев подполковник М. М. Голицын, по праву считающийся одним из главных героев штурма, ответил, что «он уже не петров, а богов». Но это не более чем красивая легенда. Н. Г. Устрялов предположил, что посланный не смог добраться до М. М. Голицына из-за тесноты^[179], но и это не подтверждается источниками. В «Реляции осады Нотебурга» сказано, что отступить не смогли «ради быстрой воды»^[180].

В конце концов сказалось численное превосходство русских войск: к атакующим постоянно прибывали подкрепления, в то время как силы осажденных были ограничены. После 13-часового штурма гарнизон капитулировал, причем на почетных условиях: ему было разрешено покинуть крепость с четырьмя пушками, со знаменами, музыкой, полным вооружением и имуществом^[181]. Победителям достались богатые трофеи: 138 пушек, 11 114 ядер, 1117 фузей и др.^[182]

Следует отметить, что Нотебург достался довольно дорогой ценой: во время штурма российские войска потеряли 538 человек убитыми и 925 ранеными. Больше всего пострадала гвардия: в Семеновском полку насчитывалось 114 убитых и 198 раненых, в Преображенском полку – 102 убитых и 24 раненых^[183]. Но тем не менее, благодаря овладению этой древней русской крепостью, был сделан первый шаг к закреплению России на Балтийском побережье.

Естественно, она сильно пострадала в ходе осады. Основной огневой удар, как уже отмечалось, был направлен на юго-западную часть острова, где были пробиты три бреши. Кроме того, пожары уничтожили почти все деревянные постройки, находившиеся на крепостном дворе, покрытия башен и настенного хода. Трудности, испытанные русскими при взятии Орешка, наглядно показали, что крепость московской поры, несмотря на возросшую к началу XVIII в. мощь артиллерии, может служить надежной защитой в случае контрнаступления шведов, которого можно было ожидать в любой момент. Кроме того, ее удобно было использовать как хорошо укрепленную базу для последующих наступательных операций. Вероятно, учитывая все это, а также новую тактику ведения крепостной войны, Петр I принял решение не только восстановить ее старые стены и башни, но и возвести перед ними дополнительные укрепления^[184].

Поэтому немедленно приступили к постройке бастионов. Для строительства этих укреплений были «приставлены ради надзирания» Ф.А. Головин, Г. И. Головкин, А.Д. Меншиков, назначенный губернатором «новозавоеванной» области, Н. И. Зотов и К. А. Нарышкин^[185]. В связи с этим бастионы были названы их именами. Таким образом, Шлиссельбург, после усиленных в 1700–1701 гг. земляными валами Новгорода и Пскова, представлял собой еще один пример органичного сочетания почти полностью сохранившихся средневековых укреплений и новой бастионной линии обороны^[186]. Известь для стен Шлиссельбургской крепости осенью 1702 г. готовили на реке Сясь, а в следующем году также и на реке Шелони. 25 ноября 1702 г. А. Д. Меншиков распорядился, чтобы крестьяне и бобыли Софийского архиерейского дома, Валдайского, Иверского, Тихвинского Успенского и Александро-Свирского монастырей выжгли «в удобных местах пятьдесят печей»^[187].

Кроме того, крепость усиливалась артиллерией. В 1703 г. из Москвы в нее были доставлены 1 медная (3-фунтовая) и 7 чугунных (6- и 3-фунтовые) пушек, 1 гаубица и 5 мортир, а также 29 335 ядер и 9842 бомбы^[188]. Всего же в 1703 г. в Шлиссельбурге насчитывалось 127 орудий^[189]. Гарнизон же этой крепости первоначально состоял из трех пехотных полков, оставленных здесь после окончания осады с полковником Юнгором (остальные полки, за исключением гвардии, отправившейся вместе с царем в Москву, были отпущены на зимние квартиры в Псков и в Ладогу)^[190].

По мнению В. С. Воинова и Б. М. Кирикова, после взятия Орешка у Петра I возникла идея создания крепости на острове, запирающем вход в Неву со стороны ее устья. И реконструктивные работы в Шлиссельбурге явились «генеральной репетицией», предшествовавшей сооружению Санкт-Петербургской крепости^[191]. Кроме того, здесь принялись и за исправление каменных стен, поврежденных в ходе артиллерийского обстрела. Однако эта работа была завершена лишь летом 1704 г.^[192]

В январе 1704 г. в крепости находилось 102 пушки (причем 3 из них шведского производства), 28779 ядер, но к 2 пушкам 2-фунтового калибра не было подходящих ядер, а также 26 мортир^[193]. Правда, следует иметь в виду, что к пушкам 3-фунтового калибра зарядов было очень мало, и в случае нападения противника они не могли быть использованы полностью. Но за этот год артиллерийское вооружение Шлиссельбурга претерпело значительные изменения: к декабрю количество пушек возросло до 107, однако резко (до двух пушек) уменьшилось количество орудий 24-фунтового калибра^[194]. Столь резкое уменьшение количества осадных пушек можно легко объяснить, если обратиться к «Росписи артиллерийским припасам, взятым в поход под Нарву из городов», где отмечается, что из Шлиссельбурга было взято 26 осадных и 12 полевых пушек^[195]. То есть Шлиссельбургская крепость в 1704 г. использовалась главным образом в качестве базы для наступательных операций. При этом осадные орудия в ней были заменены полевыми, учитывая возможность нападения шведов на данную крепость.

Следует заметить, что гарнизон Шлиссельбурга не отличался многочисленностью, на что шлиссельбургский комендант В. И. Порошин в июле 1704 г. жаловался А.Д. Меншикову. Причем беспокоила его (и обер-коменданта Р. В. Брюса) не столько крепость, сколько пильная мельница, находившаяся, по-видимому, под Шлиссельбургом. В то время он получил от Р. В. Брюса сообщение о приходе к Санкт-Петербургу и предписание быть в готовности, а на пильной мельнице, по его словам, находилось всего 50 человек солдат и два офицера (капитан и поручик). Послать кого-либо им на помощь у него возможности не было^[196].

Осада Ниеншанца

Подготовка следующей операции проходила довольно вяло, и Петр I, прибывший в Шлиссельбург 19 марта, был очень недоволен этим, в частности, писал Ф. Ю. Ромодановскому, что «здесь великая недовозка артиллерии, (в том числе не довезено 3033 бомб 3-пудовых), а паче всего мастера, который зашрублевает запалы у пушек, от чего прошлогодние пушки ни одна к стрельбе негодна будут, без чего и починать нельзя»^[197]. Видимо, под «прошлогодними пушками» подразумевались пушки, которые испортились при осаде Нотебурга. Нам неизвестно, как поступили с орудиями (скорее всего, привезли новые, т. к. чинить старые было долго), а за бомбами обратились на Олонецкие заводы. Так, 31 марта А. Д. Меншиков приказал И. Я. Яковлеву отправлять в Шлиссельбург вылитые бомбы^[198] и повторил это указание 17 апреля, отмечая, что «у нас в них великая нужда»^[199]. Как бы то ни было, 14 апреля царь приказал Б.П. Шереметеву, вновь командовавшему осадным корпусом, выступать в поход^[200]; а 25 апреля русские войска подошли к крепости, после чего начались осадные работы под руководством инженера Ламберта. Шведы пытались помешать этим работам, «однако без великого вреда»^[201].

Сохранилось описание крепости: «город Канцы весь земляной. величина валу 9, ширина 6 сажен, около его ров глубокой и в него из рек пущена вода с дву сторон реки Невы и Охты.»^[202]. Артиллерийское вооружение Ниеншанца (да и сама крепость) значительно уступало нотебургскому и состояло из 75 пушек и 3 мортир^[203], хотя гарнизон насчитывал 500 человек^[204]. Комендантом крепости был полковник Опалев – новгородский дворянин из «Ижорской земли», ставший из-за территориальных уступок начала XVII в. подданным шведского короля^[205].

Тем не менее русский осадный корпус был более многочисленным, нежели при прошлогодней осаде Нотебурга, и насчитывал 16 000 человек^[206]. 22 апреля 1703 г. у Шлиссельбурга для похода к Ниеншанцу были сосредоточены следующие войска: два гвардейских полка, Преображенский и Семеновский, отряда генерала И. И. Чамберса численностью в 5040 человек; 11 полков дивизии князя Репнина численностью в 7571 человек; наконец, 5 полков отряда генерала Я. В. Брюса численностью 3414 человек; всего же 16 025 человек. Общее начальство над армией было вверено фельдмаршалу Б. П. Шереметеву^[207].

Известно, что 26 апреля к войскам прибыл сам Петр I, а с ним было привезено 16 мортир и 48 пушек^[208]. Сразу же привезенную артиллерию начали устанавливать на батареях. Однако задействованы были далеко не все орудия, часть из них осталась в резерве. Ряд исследователей утверждают, что на батареях было установлено 19 пушек и 13 мортир^[209]. Однако в источниках^[210] и в работах Д. П. Бутурлина^[211], П. Н. Петрова^[212] и А. И. Любимова^[213] указана несколько другая цифра – 20 пушек и 12 мортир. На наш взгляд, ее следует считать более достоверной.

Осадные батареи (а их было пять и шестая на правом берегу Невы, у самого устья Охты^[214]) были готовы к 30 апреля, после чего по устанавливающейся традиции коменданту крепости было предложено сдаться, на что он ответил отказом. Сразу после получения ответа начался артиллерийский обстрел крепости, продолжавшийся всю ночь. Однако были задействованы далеко не все орудия, установленные на батареях. Первоначально был сделан залп из 12 мортир и 20 пушек^[215], после чего 6 мортир «работали» всю ночь^[216]. Что же касается пушек, то они практически не были задействованы в обстреле: из них было сделано не то 9, не то 10 выстрелов^[217]. Правда, Д. Бутурлин утверждал, что до наступления темноты все пушки успели сделать по 9 выстрелов (т. е. всего было произведено 180 выстрелов из пушек)^[218], но эти данные не подтверждаются источниками. После наступления темноты из пушек уже не могли стрелять, т. к. не были видны цели. Из мортир же (не требовавших прицельной стрельбы) за ночь было выпушено 700 бомб^[219]. Первоначально шведы отвечали довольно живо, но вскоре их огонь стал стихать, а к утру затих совершенно^[220]. Утром 1 мая осажденные, не выдержав русского «презента», дали сигнал о сдаче.

Особо хотелось бы подчеркнуть, что никакого штурма Ниеншанца не было. Гарнизон крепости сдался после бомбардировки. Основную роль в этом сыграло превосходство русской артиллерии. Следует также обратить внимание на то, что крепость досталась русским войскам «без единой бреши»^[221], т. е. она оставалась вполне боеспособной.

По условиям капитуляции весь гарнизон был отпущен в Нарву с четырьмя пушками, амуницией, оружием, патронами и семьями. То же самое (по желанию) было разрешено сделать и гражданским лицам. Комендант со своей стороны обязался выдать победителям весь порох и показать все подкопы^[222]. Таким образом, русским войскам достались новые пушечные трофеи – 71 пушка и 3 мортиры.

2 мая в честь взятия крепости был произведен торжественный молебен, во время которого Семеновский и Преображенский полки были выставлены на городском валу, а полки Репнина на «большом старом валу в круг». После благодарственной молитвы «Тебе Бога хвалим» был трижды произведен залп из всех пушек и ружей. Затем у городских ворот комендант вручил фельдмаршалу Б. П. Шереметеву городские ключи на серебряной тарелке^[223].

Однако плененному гарнизону пришлось задержаться в крепости, ибо устье Невы еще не было окончательно очищено от шведов: на взморье появилась эскадра Нумерса. Шведский адмирал выслал на разведку два судна (8-пушечная шнява «Астрель» и 12-пушечный бот «Гедан»), которые вечером 5 мая вошли в устье Невы и встали там на якорь. С наступлением темноты Петр I и А. Д. Меншиков на лодках с солдатами гвардейских полков атаковали эти суда и захватили их. После этого Нумерс не решился атаковать новостроящийся город. В память этого события была также выбита медаль с надписью «Небываемое бывает».

Взятие крепости на Охте означало взятие Россией выхода к Балтийскому морю, что имело не только экономическое, но и важнейшее политическое значение^[224].

В сообщениях о взятии крепости, отправленных Петром I к разным лицам сразу после ее сдачи, Ниеншанц назван «заключительным местом». Этим царь стремился подчеркнуть завершение вековой борьбы России за выход к Балтийскому морю. В память о взятии Ниеншанца была отчеканена медаль с погрудным изображением Петра. На оборотной стороне медали был изображен воин, сидящий на берегу с ключом в правой руке и копьем в левой. В обрезе была отчеканена надпись: «Взят и разрушен 14 мая»^[225].

14 мая 1703 г. состоялся «воинский совет», на котором было принято решение строить новое укрепление, «понеже оной мал, далеко от моря и место не гораздо крепкое от натуры»^[226]. В тот же день Петр I, осматривая острова дельты Невы, остановил свой выбор на Заячьем острове. С этого момента участь укреплений Ниеншанца – Шотбурга была решена. 16 мая на берегах Невы была заложена крепость «Санкт-Питербурх», положившая начало будущей столице Российской империи. В дальнейшем Петр I неоднократно стремился подчеркнуть, что на берегах Невы возводится «новостроящейся город», отвергая тем самым всякую связь между Ниеншанцем и Санкт-Петербургом.

Последний документ, отправленный Петром I из Шлотбурга, датирован 25 июня 1703 г.^[227]

Следует заметить, что в источниках официозного характера (в первую очередь в «Журнале Гизена»^[228], а также в сочинении Феофана Прокоповича^[229]) отмечалось, что Ниеншанц был снесен уже в 1703 г. Это еще раз подтверждает версию о стремлении Петра стереть из памяти потомства любую связь между Ниеншанцем – Шлотбургом и Петербургом. Опираясь на данные источники, большинство исследователей^[230] также утверждали, что укрепления Шлотбурга перестали существовать уже в 1703 г.

Однако австрийский резидент при русском дворе Плейер отмечал в своей депеше к императору от 25 июня 1703 г., что «русские очень усердно укрепляют Ниеншанц и строят новую сильную крепость почти совсем вблизи.»^[231]. Кроме того, среди материалов Приказа Артиллерии сохранился документ, из которого следует, что летом 1703 г. в Шлотбурге (так был назван Ниеншанц) насчитывалось 68 пушек, хотя снарядов к ним было мало: на 33 тяжелых пушки приходилось лишь 357 ядер, на 6 6-фунтовых – 898 ядер, а к 19 пушкам их вообще не было^[232]. Тем не менее эта ведомость ясно говорит, что в 1703 г. крепость еще не была разрушена.

Празднование взятия Ниеншанца проводилось в Москве 1 января 1704 г. В честь этого события был устроен фейерверк. На гравюре, изображающей иллюминацию, в центре помещена огромная фигура двуглавого орла с девизом на груди «Сим через единаго», на его крыльях и в лапах изображения четырех морей, сенокос с девизом: «Расточенная собирает» и пустая клетка с девизом «Праздна будет егда прещение не поможет». Ниже планы осады Нотебурга и Ниеншанца. За левым щитом изображен Нептун. Надпись объясняет его роль в этой гравюре: «да в четвертое море великому орлу в когти тихо в сторону уходит»^[233].

В годовщину падения Ниеншанца, 1 мая 1704 г., в Москве был устроен еще один фейерверк, изображенный на гравюре. Здесь помещен план осады Ниеншанца с фигурами Марса и Беллоны, а также с аллегорическим изображением женщины с короной на голове, которая, упав на колени, протягивает ключи победителю. Еще на одной гравюре Шхонебека боги помогают русскому царю в штурме – Марс своим щитом, Афина «своим хитрым огненным оружием, а Юпитер молниею крепость Шанцы, а ныне Шлотбург принуждает под власть царского величества сдаться. Иде же видимо како крепость силою и бомбами приведена ключи вратные предати…»^[234].

Следует иметь в виду, что это празднование было посвящено не столько взятию данной крепости, сколько успехам кампании предыдущего года – начиная с 1703 г. новый год становился итоговым торжеством военных побед всей кампании, при этом выделялась самая крупная победа. Наиболее значимые успехи русских войск в ходе Северной войны ежегодно отмечались в Санкт-Петербурге пушечной пальбой с Санкт-Петербургской и Адмиралтейской крепостей. Такими днями стали победы под Калишем, Лесной и Полтавой, морские победы при Гангуте и Гренгаме (в конце петровского царствования они отмечались в Кронштадте), взятие Нотебурга и Нарвы. Однако день взятия Ниеншанца никогда не отмечался пушечной пальбой. Это, на наш взгляд, связано с тем, что Петр I не хотел вспоминать о существовании этой крепости и этого поселения, дабы ни у кого не возникало никаких ассоциаций между старым шведским поселением и новой русской столицей.

Показательно и то, что на карте бассейна реки Невы, датируемой августом – ноябрем 1704 г., названиями отмечены два объекта: в нижнем течении реки Невы можно прочесть название Санкт-Петербург (стрелкой показано, что надпись относится лишь к единственному пункту на маленьком острове), а в устье реки Охты – название Шлотбург^[235].

16 декабря 1709 г., как свидетельствует датский посланник Юст Юль, укрепления Ниеншанца были торжественно взорваны. Эта акция, по-видимому, носила пропагандистский характер и должна была подтвердить закрепление России на берегах Невы в результате Полтавской победы. Тогда же на этом месте были установлены четыре мачтовых дерева – символ четырех морей (отраженный также и на штандарте) – пояснение, что российский царь владеет четырьмя морями – Балтийским, Черным, Белым и Каспийским. Та же символика наличествовала и на большом новом адмиралтейском флаге с четырьмя синими якорями, соединенными лапами в середине полотнища и рымами, направленными к его углам. Можно также отметить четыре фрегата, расставленные на Неве во время праздника. Эта символика устанавливала преемственность с «портом четырех морей» древним Новгородом.

Иностранцы, осматривавшие укрепления Ниеншанца во втором десятилетии XVIII в.^[236], отмечали, что от старых укреплений ничего не осталось.

В середине XVIII в. крепостные сооружения еще сохраняли свои внешние формы, поэтому А. И. Богданов отнес это фортификационное сооружение «к весьма знатным и достопамятным вещам», которые могут считаться «древностию или какими старинными знаками» и «оной вид и поныне явственно зрится»^[237]. На протяжении всего XVIII в. место нахождения Ниеншанца отмечалось на всех картах Санкт-Петербурга значком в виде пентаграммы.

Взятие Яма и Копорья

Крепости Ям и Копорье издавна являлись форпостами новгородской земли. Крепость Копорье (деревянная) впервые была построена в 1240 г., затем она неоднократно перестраивалась, в последний раз – в начале XVI в. Укрепления возвышаются на вершине высокой известняковой скалы, имеют форму треугольника и состоят из четырех башен^[238]. Каменная крепость Ям была построена новгородцами в 1384 г., в 1448 г. она была перестроена^[239]. Укрепления состояли из двух частей – кремля (четыре башни), выполнявшего роль цитадели, и окольного города (десять башен)^[240]. В начале XVII в. обе крепости, как и вся территория Ингрии, оказались под властью шведской короны.

В 1658 г. русские войска предприняли попытку захватить Яму и даже ворвались в крепость, но шведы заперлись в «детинце» (кремле) и отбили атаки русских. Этот эпизод русско-шведской войны 1655–1660 гг. подтолкнул шведское командование к мысли о необходимости разрушения обветшавших стен, но сохранения кремля. В 1682 г. «Большой город» Ямы был взорван и перестал существовать. Но при этом уцелел 4-башенный кремль^[241].

Осадная операция против Ям проходила параллельно с осадой Ниеншанца. 11 апреля 1703 г. Петр I приказал «послать изо Пскова в свейскую землю к городу Ямам для взятья и осады той крепости генерала маеора Фон Вердена да генерала квартермистра Аргамакова». Осадный корпус состоял из одного драгунского и 13 пехотных полков (всего 9820 человек) при 23 полковых пушках, 9 гаубицах и 5 мортирах (к ним ядер и бомб по 100 выстрелов)^[242].

6 или 8 мая отряд Н. Г. фон Вердена подошел к Ямам и приступил к осадным работам. Осажденные пытались помешать им, даже сделали вылазку 11 мая, но безуспешно^[243]. 12 мая батареи были готовы, и на следующий день, после отказа коменданта сдаться, приступили к бомбардировке, в ходе которой было выпущено 600 бомб. 14 мая шведы сдались^[244]. Гарнизон Ям, по русским сведениям, насчитывал 80 человек при 4 чугунных орудиях^[245].

Параллельно с этим войска под командованием Б.П. Шереметева (около 2000 человек конницы и 4 пехотных полка при 5 пушках^[246], но позже отряд был усилен, в частности, подвезли мортиры, задействованные при осаде Ям, с ними прибыли бомбардиры и пушкари^[247]) двинулись к Копорью, к которому подошли 23-го числа. 26 мая приступили к обстрелу крепости. В ходе него по городу было выпущено 500 бомб^[248]. Это вынудило копорского коменданта Опалева (брата ниеншанцкого коменданта)^[249] сдаться 27 мая.

После взятия крепостей приступили к их укреплению. Главным образом это касалось Ямбурга. Уже 15 мая, накануне закладки деревоземляной Санкт-Петербургской крепости, началось возведение дополнительных земляных укреплений в Ямах. В «Военно-походном журнале Б.П. Шереметева» указывается, что еще при выступлении к Ямам Н. Г. фон Верден получил инструкцию строить земляную крепость по чертежу, который Петр I вручил Аргамакову в Шлиссельбурге^[250].

Инструкцией царя, составленной им в «Ямах» 5 июня 1703 г., предписывалось в первую очередь «отделывать» больверки, а уже после этого приступать к возведению куртин. Строить укрепления должны были солдаты пехотных полков, а драгунам поручалось возить припасы из леса, построить казармы «в каменном городе у той стены, что к Луге» и установить там же батарею, а также сделать три пороховых погреба^[251]. Земляная крепость состояла из трех бастионных фронтов, обращенных в поле и начертанных на сторонах неправильного четырехугольника; под куртинами этих фронтов находились деревянные казармы. Горжа по берегу реки Луги была сомкнута по прямому направлению валом, который доходил до старой каменной крепостцы, обращенной в цитадель^[252]. Здесь следует заметить, что земляные укрепления возводились именно на том месте, где раньше возвышались каменные стены^[253].

Этим занимался инженер Гольцман, приехавший в Россию из Бранденбурга^[254]. Там он, по всей видимости, оставался недолго, ибо в апреле следующего года П.М. Апраксин писал генерал-губернатору Ингерманландии А. Д. Меншикову, что «прежний инженер без меня зимою к Москве уехал и где ныне не знаю», и просил прислать туда фортификатора, поскольку многие места «требовали починки»^[255]. Осенью 1706 г. Гольцман находился в Дерпте^[256], куда, по всей видимости, был направлен после взятия той крепости.

С ямбургскими укреплениями дело двигалось не так быстро, как хотелось бы царю. 29 мая Б.П. Шереметев отмечал в письме к Петру I: «работа в Ямах, сказывают, зело трудна: все камень и делается медленно»^[257]. Но все же к концу лета укрепления были возведены. Переименование города, по данным Ф. П. Туманского, произошло 30 июня 1703 г., когда туда прибыл Петр I^[258].

Отряд Н. Г. фон Вердена, защищавший в тот момент Ямбург, насчитывал 8558 драгун (10 полков), 1158 человек иррегулярной конницы, 11 572 пехотинца (13 солдатских полков и 1 стрелецкий) и 206 артиллеристов, всего 21 494 человека^[259]. Артиллерия состояла из 5 мортир, 54 пушек (в том числе 20 12-фунтовых, 2 – 10-фунтовых, 28 – 6-фунтовых, 2 – 4-фунтовые, 2 – 3-фунтовые), 4 дробовиков и 50 шмаговниц^[260]. Из Москвы в Ямбург в 1703 г. было отпущено 4946 ядер, а в 1704 г. – 20 6-фунтовых пушек и 6 3-фунтовых^[261]. Причем, по мнению Н. П. Волынского, 20 чугунных пушек было взято Б. П. Шереметевым из Новгорода^[262]. Он, видимо, опирался на данные журнала Б.П. Шереметева, где указано, что генерал-майору Н. Г. фон Вердену было велено взять из Новгорода 20 пушек^[263]. Однако Петр I распорядился взять артиллерийские припасы из Пскова^[264]. Псковский комендант К. А. Нарышкин позже отмечал, что Б. П. Шереметев забрал в Ямбург 30 пушек «больших чугунных» и 2 мортиры^[265]. Следовательно, орудия, скорее всего, были взяты из Пскова, а не из Новгорода.

Однако вскоре численный состав защитников города уменьшился: конница под командованием Б.П. Шереметева двинулась к Ракобору, и пехота с Н. Г. фон Верденом – в Псков на зимние квартиры. Комендантом Ямбурга был назначен полковник Болобонов, с которым остался его полк (939 человек)^[266].

Весной 1704 г. Ямбург стал базой для наступательных действий против Нарвы. Там в то время находился отряд П.М. Апраксина. 4 апреля он писал А.Д. Меншикову, что в Ямбурге «без инженера быть не мочно, многие места требуют у города починки и прибавки, чего было неисправлено». Как уже отмечалось выше, это было связано с отъездом (и исчезнованием) инженера^[267]. Кроме того, ощущался и недостаток в артиллеристах^[268]. В конце апреля, когда отряд П. М. Апраксина передвинулся ближе к Нарве, он взял с собой из Ямбурга шесть 3-фунтовых чугунных пушек^[269].

После взятия Нарвы и Ивангорода в августе 1704 г. эта крепость стала терять свое оборонительное значение. В 1705 г. в ней оставалось 52 орудия (5 мортир и 47 пушек), но заряды имелись лишь к мортирам и к 45 пушкам, причем тяжелых пушек уже не было^[270]. К 1707 г. количество орудий сократилось до 34 (6 мортир, 28 пушек)^[271], в декабре 1709 г. в крепости имелось только 25 пушек^[272], а в 1713 г. – 17 пушек и 5 мортир^[273].

Что же касается Копорья, то о нем сведения крайне скудные. Комендантом крепости был назначен Ф. Ушаков, а гарнизон составила рота солдат^[274]. Первая известная нам ведомость артиллерии была составлена в декабре 1709 г. Тогда в этой крепости находилось всего 11 пушек, но лишь к двум из них имелось 6970 ядер^[275]. К 1713 г. запасы несколько пополнились и состояли из 21 пушки (но снаряды имелись только к 19 пушкам, да и то в ничтожно малом количестве – 1200 ядер) и 123 «мортирцев», к которым не было ни одной бомбы. Кроме того, здесь находилось 7070 ядер, которые не подходили к имевшимся пушкам^[276].

И в это же время встал вопрос об организации управления «новозавоеванными» территориями. Причем здесь управленческие структуры пришлось создавать с нуля, и именно это стало отправной точкой реформ в сфере военного и гражданского управления – в дальнейшем реформы местного управления начинались именно на Северо-Западе, и этот опыт использовали на всей территории России.

Так как в данном регионе продолжались боевые действия, то в первую очередь необходимо было наладить военное управление. Сразу после взятия Нотебурга губернатором был назначен один из ближайших сподвижников Петра I А. Д. Меншиков. В последующие годы территория, подведомственная Александру Даниловичу, стала расширяться. Точное название его должности указать сложно: в некоторых документах он именовался «генерал-губернатором», а порой – «губернатором»^[277]. Важно отметить другое – большую часть времени в 1703–1713 гг. он находился в действующей армии за переделами подчиненной ему территории.

В этой ситуации руководство войсками, сосредоточенными на территории Ингерманландии, было возложено на комендантов крепостей. Первым комендантом Санкт-Петербурга стал драгунский полковник К. Э. Ренн (Ренне), назначенный на эту должность в конце октября 1703 г., когда была уже возведена деревоземляная Санкт-Петербургская крепость. Именно он в течение зимы – весны 1703–1704 гг. руководил охраной, укреплением и обустройством крепости и прилегающих к ней территорий (это и был тогдашний Санкт-Петербург). В ходе подготовки к планировавшемуся в тот период наступлению на Кексгольм успешно осуществил ряд рекогносцировок на Карельском перешейке. В частности, 11 ноября 1704 г. комендант направил отряд численностью в 300 человек конницы и пехоты в район Новой Кирхи, где они разорили крепостцу, укрепленную окопом и рогатками, и захватили в плен 17 человек. В феврале большой отряд под командованием самого К. Э. Ренне совершил разведывательный рейд к Выборгу^[278].

Забегая вперед, отметим, что 20 мая 1704 г. он передал командование войсками санкт-петербургского гарнизона генерал-майору Р. В. Брюсу и отправился на театр боевых действий полевой армии. Роману Вилимовичу Брюсу, назначенному обер-комендантом, подчинялся также комендант Шлиссельбургской крепости В. И. Порошин. Со временем в его ведении оказались укрепления и гарнизоны Санкт-Петербурга, Котлина (форт Кроншлот, батареи, крепость Святого Александра), Шлиссельбурга, Ямбурга, Копорья, а позже Выборга и Кексгольма. Сам же обер-комендант, судя по всему, подчинялся губернатору. Об этом говорит переписка Романа Вадимовича: в 1704–1705 гг. все донесения об обороне новозавоеванной территории от шведского корпуса под командованием Г. Я. Майделя он отправлял А. Д. Меншикову^[279].

Нужно отметить, что в работах Е. А. Андреевой, вышедших в 2005–2006 гг., указано, что в мае 1704 г. была введена должность Ингерманландского обер-коменданта, на которую был назначен Р. В. Брюс, отвечавший не только за Санкт-Петербург, но и за все крепости Ингерманландской губернии^[280] (при обозначении должности автор опирается на письмо Р. В. Брюса шведскому генералу Г. Я. Майделю от 17 января 1705 г., где Роман Вилимович называет себя «поверенный обер-комендант над провинциями Ингерманланд и Эстланд»). Комендантом Санкт-Петербургской крепости, подчиненным обер-коменданту, в 1704 г., по ее мнению, стал полковник А. В. Шарф, в 1708 г. его сменил Д. В. Бильс, в 1710 г. – К. А. Нарышкин^[281].

В связи с этим хотелось бы обратить внимание, что в сохранившихся документах (чаще всего – собственноручных, что являлось редкостью для русского генералитета того времени) Р. В. Брюс не указывал свою должность, ограничиваясь подписью «Роман Брюс». И единственным указанием обозначения его должности является надгробная эпитафия, где указано, что он являлся «генерал-лейтенантом и обер-комендантом императорского города Санкт-Петербурга», поэтому в отечественной историографии, начиная с А. И. Богданова^[282], закрепилось наименование должности «петербургский обер-комендант» (в дальнейшем, начиная с Ю. Фаминицына и до конца XVIII в., эта должность именно так и именовалась). Указа о назначении Р. В. Брюса обер-комендантом не сохранилось (скорее всего, и не было, т. к. Петр I очень часто отдавал устные приказания, которые получали силу закона, но не отражались на бумаге), а штатных расписаний должностей до издания «Табели о рангах» 1718 г. не существовало. На наш взгляд, оба наименования (т. е. «петербургский обер-комендант» и «ингерманландский обер-комендант») применительно к обозначению должности Р. В. Брюса имеют право на существование: ему подчинялись коменданты крепостей в окрестностях Санкт-Петербурга, который являлся его основным «местом службы» (причем Е.А. Андреевой отмечено, что он в основном занимался наблюдением за возведением Санкт-Петербургской крепости, Адмиралтейства и других военных построек в Санкт-Петербурге)^[283].

Что же касается упомянутых Е.А. Андреевой комендантов, то об их деятельности известно мало. Полковники А. В. Шарф и Д. Бильс участвовали в обороне Санкт-Петербурга от шведов в 1705 г., при этом Андрей Вилимович Шарф командовал полком, действовавшим на этой территории^[284]. Сведения о том, что он являлся комендантом Санкт-Петербургской крепости, обнаружены Е.А. Андреевой в Национальном архиве Стокгольма. В донесении Р. В. Брюса А. Д. Меншикову в начале августа 1704 г. упоминается, что «Шарфу с полком я велел быть к Санкт-Питербурху»^[285]. Вполне возможно, что в этот период в ходе переписки со шведами А. Шарф, оставшийся прикрывать крепость (сам Роман Вилимович в августе находился с основной частью вверенных ему войск в окрестностях Ниеншанца), и подписался «комендантом санкт-петербургской крепости». В дальнейшем Андрей Шарф продолжал командовать полком и вместе с ним был позже переведен в армию Б. П. Шереметева, принимал участие в Полтавском сражении.

Д. В. Билс также командовал полком, находившимся в составе войск Р. В. Брюса (21 июня 1705 г. Брюс сообщил А. Д. Меншикову, что «Билсу с полком велено быть к Санкт-Питербурху»^[286]), и с 1708 г. именовался «полковник и комендант», а в 1710 г. руководил строительными работами в кронверке Санкт-Петербургской крепости^[287]. Вполне возможно, что в период 1708–1710 гг. он действительно считался комендантом города (или крепости), т. к. Р. В. Брюс в то время находился за пределами города (хотя в 1708 г. занимался надзором за строительством крепости), а в 1710 г. участвовал в походе русских войск к Выборгу. Это подтверждается сведениями А. И. Богданова, который указывал, что М. О. Чемесов (о нем будет сказано ниже) пожалован в коменданты на место Д. В. Билца^[288]. О дальнейшей судьбе этого офицера ничего не известно.

Помимо этого, в 1703 г. была учреждена Канцелярия городовых дел, которая заведовала строительством или восстановлением каменных крепостей Ингерманландской губернии. Первоначально канцелярия находилась в Шлиссельбурге, поскольку ее глава комиссар (с 1705 г. – обер-комиссар) У. А. Сенявин в 1703–1704 гг. занимался восстановлением Шлиссельбургской крепости. 9 августа 1704 г. была взята Нарва, и 14 августа А. Д. Меншиков приказал У.А. Сенявину прибыть в Нарву и привести с собой каменщиков и обжигальщиков извести. С сентября 1704 г. до конца 1705 г. глава Канцелярии городовых дел ведал восстановлением Нарвской крепости. Весной 1706 г. У.А. Сенявин появился в дельте Невы, где его основной задачей на долгие годы стало возведение каменной Санкт-Петербургской крепости^[289].

Глава 4
Строительство укреплений Санкт-Петербурга и Кроншлота, реформирование системы обороны северо-западных рубежей

В Санкт-Петербургской крепости первым 16 мая 1703 г. был заложен бастион Петра I (Государев бастион), вторым (в тот же день) бастион Меншикова^[290]. Всего же новая крепость имела шесть бастионов – помимо двух названных еще бастионы Нарышкина, Трубецкого, Зотова и Головкина^[291]. Бастионы соединялись куртинами. В 1704 г. приступили к сооружению дополнительного укрепления – равелина^[292]. Внутри крепости был прорыт канал, устроенный, по мнению Г. И. Тимченко-Рубана, для облегчения выгрузки внутри крепости строительных материалов^[293].

Выбор шестиугольного плана деревоземляной крепости был обусловлен естественными очертаниями Заячьего острова. К примеру, крепостная ограда с четырьмя или даже пятью бастионами сократила бы площадь застройки, оставив для противника достаточно много свободного места вдоль береговых границ острова, и он мог бы в так называемых «мертвых зонах» перед шпицами бастионов почти безнаказанно вести осадные работы. Больше шести бастионов тоже нельзя было включить в ограду, т. к. это привело бы к тесноте в расположении крепостных верков и ослабило бы действенность фланкирующего огня гарнизонной артиллерии. На оставшихся свободными участках (на западе и на востоке острова) было решено построить равелины^[294]. Кроме того, брауншвейгский резидент Ф.-Х. Вебер позже отмечал, что в 1704 г. были пристроены кронверк и несколько редутов, вскоре срытые^[295]. Однако следует иметь в виду, что этот дипломат находился в Санкт-Петербурге уже во втором десятилетии XVIII в. и мог опираться лишь на чьи-то рассказы, поэтому к данной информации надо относиться очень осторожно.

Следует отметить, что еще до начала строительства были предприняты значительные работы по искусственному увеличению острова, т. к. для возведения крепости более мощной, чем Ниеншанц, он был мал и недостаточно широк. Поэтому возведению бастионов и куртин предшествовало увеличение площади острова примерно на 4000 кв. сажен (16 000 кв. м), главным образом со стороны Невы^[296]. Ф.-Х. Вебер также отмечал, что остров был несколько поднят и увеличен^[297].

Автор плана деревоземляной крепости неизвестен. Один из проектных планов был составлен саксонским инженером В. А. Кирштенштейном, но его планы, скорее всего, использовали уже при строительстве каменной крепости в 1706 г. Автором проекта деревоземляной крепости, возможно, стал другой иностранный (французский) инженер на российской службе – Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн^[298]. При этом следует отметить, что В. А. Кирштенштейн до своей кончины в 1705 г. являлся непосредственным исполнителем работ^[299]. Несомненно и то, что все планы, а также ход строительных работ согласовывались с самим Петром I, которого можно считать своеобразным «соавтором и редактором» проектного плана крепости.

Здесь хотелось бы обратить внимание на отсутствие в России голландских инженеров. Дело в том, что возведение земляных укреплений – это в первую очередь голландский принцип, появившийся в период войны за независимость Нидерландов, когда не было возможности строить каменные долговременные укрепления, и они максимально быстро возводили земляные. Безусловно, Петр I в ходе Великого посольства 1697–1698 гг. узнал об этом и два года спустя успешно использовал эти принципы. Выскажем предположение, что во время своего первого визита в Западную Европу царь просто не предполагал (да и не мог предположить), что ему придется очень скоро вплотную думать о фортификационных укреплениях. Идея войны против Швеции, как известно, оформилась уже после возвращения в Россию, а разгром под Нарвой совсем не входил в его планы.

И в Санкт-Петербурге, как и в Пскове, работали два инженера, представлявшие разные школы. Ламбер появился на российской службе в 1700 г., вместе с Л. Н Аллартом (Галлартом)^[300], которого саксонский курфюрст и польский король Август II командировал в Россию (по другим данным, приехал в страну в 1701 г.). Возможно, он был под Нарвой, но тогда избежал плена. А в 1701 г. инженер оказался в свите царя, который тогда готовился к поездке в Архангельск и походу к Нотебургу. Он руководил осадными работами и под Нотебургом осенью 1702 г., и под Ниеншанцем весной 1703 г.^[301], поэтому не удивительно, что именно ему было поручено заниматься строительством деревоземляной крепости Санкт-Петербург, положившей начало столице Российской империи. В какой-то степени французский инженер-авантюрист оказался «в нужное время в нужном месте».

К слову, остается неясным, присутствовал ли царь при закладке крепости и основании города. В «Походном журнале» Петра I указано, что 15 мая (т. е. накануне закладки) он уехал в Лодейное поле. Некоторые исследователи считают, что такое серьезное событие, как закладка нового города, не могло произойти в его отсутствие, другие справедливо отмечают, что он мог успеть вернуться к этому времени. Где находился Петр I 16 мая, неизвестно, хотя есть источник, в котором указано, что закладка крепости производилась 16 мая 1703 г., но это сочинение было написано не в 1703 г., а позднее^[302]. По нашему мнению, этот вопрос не принципиален – 16 мая происходила всего лишь закладка одного из военных объектов страны (действительно, стратегически важного), осознание же того факта, что в тот день родилась новая столица империи, появилось значительно позднее.

Размещение крепости вблизи болотистой равнины позволило употреблять при возведении валов землю, считавшуюся наиболее пригодной для этой цели. Болотная земля давала большую осадку и, в отличие от сухой и песчаной земли, ложилась очень плотным слоем. Наружные склоны валов обычно одевались дерном. Укладка производилась дернинами, имевшими форму «как клин чем колет дрова». Эти «клинья» клали в лицевую поверхность вала «толстым краем наружу». Каждая дернина укреплялась к земле деревянной спицей. Нередко эскарпы обшивались тесом. Была ли сделана такая обшивка снаружи Петропавловской крепости, неизвестно. Но изнутри ее стены действительно были обшиты деревом^[303].

Строительство крепости шло быстрыми темпами (несмотря на наводнение 10 августа 1703 г., причинившее немалый ущерб земляным валам^[304]), и уже летом встал вопрос о снабжении крепости артиллерией. Так, 28 июля 1703 г. А. Д. Меншиков приказал коменданту Олонецкой верфи И.Я. Яковлеву «пушки медные, которые ныне на Олонце, прислать в Питербурх»^[305]. А 8 августа 1703 г. последовало новое указание: «пушки и ядра и всякие припасы, которые в привозе с заводов будут, присылать сюда. как мочно немедленно»^[306]. Этот приказ А.Д. Меншиков повторил 10 августа 1703 г.^[307] Уже в середине сентября, по мнению Г. И. Тимченко-Рубана, постройка крепости была закончена, а на ее валах установлена артиллерия – 300 медных и чугунных пушек, взятых у шведов и с верков упраздненной новгородской крепости^[308]. Эта цифра позже закрепилась в литературе^[309]. Между тем автор здесь не ссылается на источник, а его утверждение вызывает ряд сомнений. Среди материалов фонда А. Д. Меншикова обнаружилась ведомость петербургской артиллерии от 17 ноября 1703 г. за подписью майора К. Гаксфорта^[310]. Судя по этой ведомости, в Петербурге находилось 246 пушек, причем преобладали чугунные пушки (46 медных и 200 чугунных), а также 11 мортир, 2 гаубицы и 10 дробовиков; всего 269 орудий.

Следующая ведомость артиллерии в Санкт-Петербурге относится к январю 1704 г. В этот момент в крепости находилось 234 орудия, в том числе 221 пушка (46 медных и 175 чугунных), 11 мортир и 2 гаубицы^[311]. Однако ядра имелись лишь к 215 пушкам. Кроме того, к 6-фунтовым и 3-фунтовым пушкам снарядов было мало, и в случае нападения они вряд ли могли быть задействованы в полном объеме. Сравнив две таблицы, можно легко подсчитать, что в конце 1703 г. из Санкт-Петербурга увезли 11 пушек 12-фунтового калибра, 7 пушек 6-фунтового калибра и 4 3-фунтовых пушки. Но в целом Санкт-Петербургская крепость была очень хорошо обеспечена артиллерией.

В том же году крепость была усилена вспомогательными фортификационными укреплениями: кавальером (в бастионе Головкина), равелином (в восточной части острова) и кронверком (построен в 1705 г.). Кроме того, был наведен мост, соединивший Заячий остров с Березовым, где стали возникать первые городские постройки.

Кроме того, появились и первые постройки внутри крепости. 29 июня 1703 г. на Заячьем острове был заложен деревянный храм с колокольней в виде «остроконечной башни в голландском стиле» во имя святых апостолов Петра и Павла (именно эту дату некоторые исследователи считают днем основания города Санкт-Петербурга). Он был освящен 1 апреля 1704 г. новгородским митрополитом Иовом^[312], а через полтора месяца (14 мая) в этой церкви состоялся первый благодарственный молебен, сопровождавшийся первым артиллерийским салютом со стен Санкт-Петербургской крепости. Таким образом была отпразднована победа российской флотилии на реке Эмбах (один из притоков Чудского озера), сообщение о которой было доставлено в город на Неве 9 мая 1704 г. в письме Б. П. Шереметева^[313]. В 1708 г. состоялось первое захоронение в этой церкви – здесь была погребена малолетняя дочь Петра I Екатерина Петровна^[314]. С этого времени Петропавловский собор стал местом захоронения представителей династии Романовых. 27 июня 1710 г., в годовщину победы русских войск под Полтавой, сюда же были торжественно внесены трофейные знамена, взятые в шведской крепости Выборг^[315], сдавшейся 13 июня. Эта церемония также положила начало другой традиции – в XIX в. собор стал местом хранения знамен и других воинских трофеев российской армии.

В 1709–1710 гг. церковь Петра и Павла была расширена и стала крестообразной, «о трех шпицах», а стены были окрашены в цвет, имитирующий желтый мрамор. О том, как выглядел этот храм, можно узнать из описания, составленного в начале следующего десятилетия немецким путешественником Геркенсом: «Посреди крепости у самого канала стоит маленькая, но красивая русская церковь из дерева с красивой остроконечной башней в голландском стиле. Наверху в башне висит несколько колоколов, приводимых в движение вручную одним человеком; каждый час они на голландский манер благозвучно звонят, возвещая начало очередного часа. Затем этот человек, за неимением часового механизма, ударами в определенный колокол оповещает, который час»^[316].

Помимо этого, в крепости были возведены деревянные строения для коменданта и его канцелярии (1704 г.), а в 1705 г. провиантские магазины, гауптвахта, цейхгауз и дом для плац-майора (помощника коменданта). Как мы видим, первые постройки крепости имели сугубо военное значение (надо сказать, что строительство церкви внутри фортификационного укрепления соответствовало древним русским традициям). Кроме того, в 1704 г. на территории крепости была построена также и лютеранская церковь, названная во имя святой Анны. Скорее всего, она находилась рядом с Петропавловским собором между первоначальными Комендантским и Плац-майорским домами (в настоящее время на этом месте находится здание Великокняжеской усыпальницы). В 1710 г. церковь была вынесена за пределы крепости.

Дом для обер-коменданта и гарнизонной канцелярии был возведен на северном берегу канала, напротив северного входа в церковь Петра и Павла. Дом для плац-майора находился на этом же берегу канала, к востоку от дома коменданта, а дом для священнослужителей – севернее комендантского дома. Гауптвахта была построена на южном берегу канала (напротив бастиона Нарышкина). Провиантские магазины находились в восточной части крепости (возле Васильевской куртины) по обоим берегам канала.

Кроме того, с 1704 г. на территории Заячьего острова была возведена аптека (в 1709 г. она была перестроена). Первоначально аптека предназначалась для нужд гарнизона крепости (примерно с 1709 г. стала именоваться Главной рецептурной) и размещалась в небольшом деревянном домике, выстроенном внутри бастиона Меншикова. В 1720-е гг. она была переведена на Миллионную улицу^[317].

Возведение Кроншлота и Адмиралтейства

Для прикрытия занимаемой территории с моря в марте – начале мая 1704 г. был возведен форт Кроншлот, причем он был построен в воде: на фундаменте из ряжей, загруженных валунами, была установлена деревянная трехъярусная башня, рубленая из бревен по подобию русских деревянных острогов^[318]. Первоначально его вооружение состояло из 14 орудий, но впоследствии их число возросло до 30^[319].

Сделав промеры между островом и мелью, лежавшей к югу от него, Петр I решил построить на ней крепость. Подготовительные работы были выполнены солдатами в течение зимы 1703/1704 г. По становлении льда, рубленные бревенчатые ящики были перевезены на назначенное место, наполнены камнем и опущены на дно. На этом фундаменте в соответствии с моделью, собственноручно изготовленной Петром I во время пребывания в Воронеже в конце 1703 г., была построена деревянная 3-ярусная башня с земляными насыпями^[320].

7 мая 1704 г. состоялось освящение крепости, а 12 мая она получила имя Кроншлот^[321]. Кроме гарнизона форта, на острове Котлине находилось два пехотных полка Ф.С. Толбухина и П. И. Островского. Первым комендантом форта был назначен полковник Т. И. Трейден, командовавший полком, защищавшим Кроншлот.

Уже 3 мая 1704 г. он получил инструкцию^[322], составленную царем, в которой в первую очередь отмечалось: «Содержать сию ситадель, с Божьей помощью, аще случится, до последнего человека. И когда неприятель захочет пробится мимо оной, тогда стрелять, когда подойдет ближе, и не спешить стрельбою, но так стрелять, чтобы по выстрелении последней, первая паки была готова и чтоб ядер даром не терять». При этом в данном документе основное внимание уделялось порядку встречи и прохода нейтральных кораблей (которые, однако, предписывалось тщательно осматривать и пропускать лишь после того, как офицер, посланный на него с Кроншлота, мог убедиться, что на нем не спрятались неприятельские солдаты). Следовало также остерегаться неприятельских брандеров.

Как показали дальнейшие события, Кроншлот, представляя незначительную по размерам цель, оказался малоуязвимым для корабельной артиллерии противника^[323]. Кроме того, летом 1704 г. на острове Котлине, расположенном против Кроншлота, установили первую береговую батарею («Старая батарея»). Перед этой батареей стояли две задачи: защищать глубоководный фарватер, ведущий к Санкт-Петербургу, и восточную сторону Кроншлота^[324]. Затем была сооружена Ивановская батарея, находившаяся на мысе южного берега острова Котлин к северо-западу от Кроншлота, в непосредственной близости от фарватера, и имела задачи: воспрепятствовать проходу вражеских кораблей к Кроншлоту, вести обстрел рейда, если на нем появится противник, совместно с Кроншлотом и Старой батареей защищать фарватер, не позволять вражеским бомбардирским кораблям вести обстрел Кроншлота и кораблей, стоящих на рейде^[325]. Здесь можно заметить, что, по данным В. Андреева, на острове Котлине сразу же было установлено 60 пушек^[326].

Следует, однако, иметь в виду, что к лету 1704 г. форт Кроншлот еще не был готов полностью. Т. А. Базарова обратила внимание, что на выполненном в то время по приказу генерала Г. Я. Майделя небольшом акварельном рисунке трехъярусная восьмиугольная крепость изображена без высокой шатровой крыши. И то, что его возведение не удалось завершить к тому времени, подтверждает донесение санкт-петербургского обер-коменданта Р. В. Брюса А. Д. Меншикову о строительстве «верхних бойниц в начале августа того же года»^[327].

Помимо этого, строящаяся столица России была усилена еще одним фортификационным сооружением – Адмиралтейской крепостью. Это было поручено И.Я. Яковлеву. Деятельность Ивана Яковлевича Яковлева главным образом была связана с Олонецкой верфью и с Олонецкими заводами, однако в 1705 г. ему пришлось вплотную заниматься возведением Адмиралтейства в Санкт-Петербурге.

В. В. Мавродин справедливо отмечал, что «первоначальный проект застройки площади, отведенной Адмиралтейству (250x130 м), предусматривал создание лишь судостроительной верфи с сараями, амбарами и жилыми помещениями. Но появление шведских войск Г. Я. Майделя под Санкт-Петербургом заставило изменить и дополнить первоначальный проект. Адмиралтейство должно было стать одновременно и судостроительной верфью, и крепостью, причем в качестве последней на него возлагалась оборона левого берега Невы с юга, востока и севера против противника, который мог прорваться к Петербургу, наступая по левому берегу Невы. Кроме того, обращенное и к суше, и к Неве, оно могло открыть действенный огонь по неприятельскому флоту, если бы тому удалось пройти мимо Кроншлота и войти в Неву. При этом огонь с укреплений Адмиралтейства можно было начать еще до того, как откроют огонь пушки Петербургской крепости. Окруженное с трех сторон укреплениями, Адмиралтейство оставалось открытым со стороны Невы. Здесь должны были спускать корабли на воду. Строительством Адмиралтейства ведал губернатор А.Д. Меншиков и его помощники – обер-комендант Петербурга Р. В. Брюс и олонецкий комендант И. Я. Яковлев»^[328].

Еще 10 марта Р. Мещерский писал И. Я. Яковлеву: «На адмиралтейском дворе светлицы, нижние мосты и верхние потолки у многих намощены и последние домащивают, а лесные припасы бревна к адмиралтейскому хоромному строению непрестанно возят на подводах, которые приезжают великого государя с хлебными платежами. А в вывозке к адмиралтейскому хоромному строению бревенного лесу по смете тысячи три вывезено, и у того адмиралтейского хоромного строения в присмотре прапорщик Мокей Михайлов сын Гусев, а сказывает он Мокей как адмиралтейский двор заложен, с начатку ему приказано у строения быть и о всем строении адмиралтейского двора Роман Вилимович (Брюс) приказывает ему, да ему ж в помощь дано человек 10 из офицеров»^[329]. То есть речь в тот момент шла о строительных работах на верфи.

Однако 22 июня И. Я. Яковлев получил сообщение, что «в работе чинится остановка: Майдель по ведомостям в 8000 стал от нас близко и шведские полки разъезжают по берегу Невы реки по вся дни против дворов, на котором острове мы живем, такожде в лесах работных людей от работы разганивают, приезжают человек по 20 и по 30 с ружьем неведомо какие люди, и от того многие разбежались и без вести пропали, а иные от страха на делах быть опасны…»^[330].

И уже два дня спустя, 24 июня 1705 г., А. Д. Меншиков написал И. Я. Яковлеву: «А ныне, для прихода неприятельского, велено сделать около адмиралтйского двора полисад и вал земляной, против образца, каков послан к Роману Брюсу»^[331]. Как видно из описания, предполагалось построить небольшое земляное укрепление. Кто был автором проекта, точно не известно. В связи с этим Иван Яковлевич Яковлев во второй половине 1705 г. сосредоточился именно на адмиралтейских укреплениях. И документальные источники полностью подтверждают версию В. В. Мавродина о том, что толчком к строительству крепости стало нападение шведов.

В этот момент, естественно, заниматься строительством было невозможно – боевые действия были в разгаре, и 28 июня И. Я. Яковлеву доложили, что «лесов невозможно Невою сгонять, шведские полки подошли и стоят ниже Канец, от нас не подалеку, стрельба от них из пушек по вся дни, и с верховья ни кого ни с чем пропускать не велено, а плотников и работных людей у нас есть, можно бы управлять дела, да нечем, за лесом остановка»^[332]. Об этом же писал и упомянутый выше Р. Мещерский, занимавшийся заготовкой леса в устье реки Тосны^[333].

3 июля: «шведские полки перешли через Неву и на порогах кирпичные заводы и что было строения, все пожгли, и у нас ныне лесов ничего нет, в строении остановка»^[334]. Более того, за этот период с работы бежало 975 «новгородских подводчиков»^[335]. Отметим, что работники из других местностей (с Ростовской и Архангельской областей) оставались на месте, бежали только новгородцы, жившие относительно недалеко от Санкт-Петербурга.

26 августа 1705 г. И.Я. Яковлев сообщил губернатору, что к оборонительным работам еще не приступали, т. к. санкт-петербургский обер-комендант Р. В. Брюс не получил утвержденного чертежа^[336], а также доложил о доставке пушек с олонецких заводов в Санкт-Петербург и о прибытии построенных на верфи кораблей. Из этого документа видно, что И. Я. Яковлев в то время находился на берегах Невы.

Это, однако, не мешало ему заниматься и вопросами, связанными с верфями, в частности, с починкой кораблей, потрепанных в ходе боев под Кроншлотом летом того же года. Так, 9 сентября он писал А.Д. Меншикову: «Сего государь месяца 6 дня от Кроншлота господин вице-адмирал прислал корабль именованием Нарва для починки и по осмотру сего числа починивать начали. Да по его ж вице-адмирала приказанию на зимовье за городом велено поставить большой корабль и иные которые корабли которые не были на море.»^[337].

Чертеж адмиралтейских укреплений, по донесению Р. В. Брюса, был доставлен 17 сентября, и уже 20 числа люди начали возводить укрепление, причем «для поспешения из фашин станем строить, а дерном невозможно поспешить за опозданием времени»^[338]. Помимо этого, по словам Р. В. Брюса, «против чертежа около вышепомянутого двора вымеряли и по размеру два бастиона далеко в реке будут, где 3 Ц сажени глубины, которое нынешним поздним временем и за великими погодами строить зело трудно и поспешить невозможно, а как скоро замерзнет река, то зачнем немедленно строить, а до того времени как те два бастиона станем строить, будут сделаны два маленьких бастиона, как на чертеже показует, и буде благоволит ваша милость делать от реки посреди один бастион, как на чертеже написано, изволь о том отписать»^[339]. И. Я. Яковлев 24 сентября же написал, что «вокруг адмиралтейского двора вал делать начали сего месяца 20 числа.»^[340](т. е. уточнил сроки начала строительных работ).

В этом же письме И. Я. Яковлев сообщил: «В Питербурхе на Адмиралтейском дворе надлежащему всякие строения милостью божиею строятца, магазина и казенных анбаров половина дерном прикрыта.»^[341]. Следовательно, в его сферу ответственности входили на только крепость, но весь комплекс Адмиралтейства. Этим, скорее всего, и объясняется его назначение – у Ивана Яковлевича был уже опыт аналогичных работ в Карелии, поэтому именно ему и было поручено налаживать работу Адмиралтейства.

30 сентября он в очередном донесении губернатору еще раз перечислил выполненные работы в самом Адмиралтействе, а также сообщил, что «круг адмиралтейского двора крепость и бастионы строятца и к совершенству будут предбудущего месяца к 1 числу»^[342]. В этом же документе есть и другие интересные сведения. Во-первых, он сообщил о состоянии дел на Олонецкой верфи (следовательно, срочное поручение не отменяло его основных обязанностей), а во-вторых, указал, что «на адмиралтейском дворе по приказу виц-адмирала поставлены на карауле прежде бывшаго Шневенцева полку солдаты.»^[343]. Солдатский полк А. А. Шневенца в 1705 г. находился на Олонцкой верфи, а в следующем году был расформирован, хотя, судя по донесению И. Я. Яковлева, это произошло немного раньше, и любопытно, что солдаты были переведены не для охраны Адмиралтейства. А для защиты Олонца и окрестностей из Санкт-Петербурга в ноябре 1705 г. был отправлен полк П. Шмита^[344].

Состоянию дел на Олонецкой верфи посвящено и письмо от 12 октября^[345], но в то же время Иван Яковлевич сообщил и о наводнении, которое нанесло серьезный вред Адмиралтейству^[346].

Из донесения санкт-петербургского коменданта ясно, что в первую очередь старались прикрыть Адмиралтейство со стороны реки Невы, и бастионы (а также вал) возводились на берегу у самой реки.

7 ноября И. Я. Яковлев кратко сообщил А. Д. Меншикову, что «при Санкт-Питербурхе на адмиралтейском дворе всякое строение за божиею помощью в добром состоянии»^[347]. И там же упомянул о ситуации на Олонецкой верфи: «Господин генерал Роман Вилимович отпустил полк на Олонецкой верф, а имянно Петр Шмит да майор Мяскишин а с ними солдат 943 человек»^[348].

15 ноября он доложил губернатору: «При Санкт-Петербурге на адмиралтейском дворе милостью Божиею все хранимо и круг того двора крепость строением совсем совершилась и ворота подъемные построены и шпиц, и по бастионам по всем пушки поставлены и рогатками обнесено»^[349]. Таким образом, работы по возведению крепости были выполнены.

Крепостной вал бастионного начертания обнимал Адмиралтейство с трех сторон с сухопутной стороны. Перед валом был вырыт ров, а в нем установлены палисады. Укрепление состояло из пяти бастионов, при этом три из них находились по середине и по концам южного фаса, а два других – у самой реки. Снаружи бастионы были обнесены рогатками^[350]. Однако с вооружением новой крепости возникли проблемы, т. к. в тот момент на Адмиралтейском дворе пушек не имелось. Поэтому И.Я. Яковлев обратился за помощью к вице-адмиралу К. И. Крюйсу, попросив снять с кораблей и галер 6-фунтовые пушки, которые он обязался вернуть по первому требованию^[351]. Трудно сказать, выполнил ли К. И. Крюйс данную просьбу, но к 7 ноября на валах Адмиралтейства было установлено 100 пушек 12, 6 и 3-фунтового калибра^[352] (возможно, часть пушек взяли из Санкт-Петербургской крепости).

Еще в сентябре 1705 г. на Адмиралтейский двор с Олонецких заводов были привезены 83 пушки (12, 6 и 3-фунтовые), 14 из них разорвало при пробе^[353]. Можно предположить, что эти пушки отправили во флот, а затем поставили на валы Адмиралтейской крепости, но это не более чем предположение.

Гарнизон Адмиралтейской крепости первоначально состоял из экипажей судов, приведенных глубокой осенью 1705 г. из Кроншлота в Петербург на зимовку: офицеров и матросов разместили в избах, построенных на территории Адмиралтейства^[354].

На бастионах Адмиралтейской крепости в 1706 г. находилось 64 пушки (12-фунтовых – 2, 6-фунтовых – 9, 3-фунтовых – 53), на берегу стояло 10 пушек^[355].

После возведения Адмиралтейства в Санкт-Петербурге стала складываться «система фортеций». Санкт-Петербургская и Адмиралтейская крепости позволили полностью перекрыть артиллерийским огнем все главное пространство Невы. На дальних подступах к главным фортециям были возведены Кроншлот и система батарей на острове Котлин. Они перекрыли артиллерийским огнем Южный фарватер. Батареи и шанцы на Городском острове, на острове Кивисари, у Ниеншанца, вдоль северного и южного побережий залива позволили создать эшелонированную фортификационную оборону всей дельты Невы. Южный фарватер сохранялся судоходным, а Северный фарватер стали перекрывать ряжами и затапливать на нем старые корабли^[356].

Гарнизон Санкт-Петербурга несколько отличался от остальных, поскольку его укрепления стали ядром системы обороны северо-западных рубежей России, и именно здесь было место дислокации войск, назначавшихся для обороны Ингерманландии. Первыми частями, дислоцировавшимися в Санкт-Петербурге, являлась дивизия А.Н. Репнина, но осенью 1703 г. в строящемся городе оставлен был комендантом крепости полковник К. Э. Рен с 4 пехотными полками, а генерал Репнин «разложился зимовать» в Копорском уезде^[357].

Первые сведения о войсках, расположенных в пределах Санкт-Петербурга, относятся к 1704 г., когда в распоряжении обер-коменданта Санкт-Петербурга Р.В. Брюса имелось 7 полков, насчитывавших 5500 человек, и до 2000 человек иррегулярной конницы (подробнее об этом будет сказано ниже)^[358]. Эти соединения вполне можно считать петербургским гарнизоном, усиленным в условиях военного времени. В 1704–1705 гг. они отстояли будущую столицу Российской империи от нападений шведского корпуса под командованием Г. Я. Майделя. В работе М. Д. Рабиновича указано, что в этот период гарнизонную службу в Санкт-Петербурге несли: Полк Р.В. Брюса (называвшийся также Санкт-Петербургским обер-комендантским полком), Солдатский полк под командованием подполковника Федора Буларта, Солдатский полк М.И. Фливерка, Солдатский полк плац-майора М. О. Чемесова (сформирован в 1705 г.), Солдатский полк П. И. Островского (в 1704 г., с 1705 г. находился на острове Котлин), Конный полк М. Зажарского – в начале 1705 г. (весной этого же года вернулся в Астрахань), Стрелецкий полк Рауха (в 1706 г. переформирован в одноименный гарнизонный солдатский полк). Все полки русской армии до 1711 г. назывались по именам своих командиров.

Таким образом, система обороны северо-западных рубежей страны в первые годы войны основывалась на создании деревоземляных укреплений бастионного типа, позволявших более эффективно вести артиллерийский огонь. Возведение земляных укреплений обусловливалось в первую очередь быстротой их строительства – на это уходило всего несколько месяцев, что являлось очень важным фактором в тех условиях, когда постоянно приходилось ожидать нападения неприятеля. В результате сложилась система крепостей, центром (ядром) которой стала Санкт-Петербургская крепость. Эти крепости, достаточно хорошо оснащенные артиллерией, позволяли не только наладить оборону северо-западных рубежей, но и являлись опорными пунктами для дальнейших наступательных операций русской армии.

И это стало началом реформирования системы обороны северозападных рубежей в России. Если до начала войны она состояла из древних крепостей башенного типа, то в первые годы XVIII в. были в быстром темпе возведены принципиально новые укрепления.

Часть 2
Боевые действия на Северо-Западе России в 1704–1708 гг

Глава 1
Взятие Нарвы и Дерпта и включение их в систему обороны Северо-Запада

Осада Дерпта

Летом 1704 г. российская армия, уже приобретя опыт в борьбе с сильным противником, осаждала одновременно две крепости, причем обе успешно. Кроме того, тем же летом шведы предприняли попытку диверсии к Санкт-Петербургу, которая, как мы увидим ниже, была отражена без отвлечения сил из осадных корпусов.

Опорным пунктом для осадных операций в этом году стал Псков, и К.А. Нарышкин отправлял к осадным корпусам как провиант, так и артиллерию из Пскова^[359].

28 июля он писал губернатору: «Изволил ваша милость писать от 20 июля что в посылке моей псковского хлеба 680 четвертей муки ржаной у Степана Шулешникова у Нарвы принято и чтоб и впредь как возможно собрав такова ж хлеба к вашей милости в полки отпускать в судах немедленно и которые суды во Псков возвратились и те велел я в тотчас хлеб нагружать с поспешением и нагрузя отпущу тот хлеб вскоре к вашей милости в обоз.

Да в 23 числе июля послал я к вашей милости со псковским подъячим работных людей 1222 человек а ныне к тому числу из доимки собрано 401 человек и тех послал я сего числа с приставом а достальных сбирают а умедление в сборе работных людей за дальним расстоянием»^[360].

В следующем донесении два дня спустя он же отмечал: «С приезду моего во Псков велено отдать половину судов к Дерпту на чем бы можно было управить правиант в те полки, и в то время отдано 22 ладьи больших, в которые нагружаетца четвертей по 300 и по 400 и по 500, кроме шкут а что за тем осталось смудов и в тех отпускал я правиант же к Нарве о чем и к вашей милости писал а что ис того отпуску сыскано и починено и вновь сделано было судов к отпуску провианта к Нарве ж, июля во 12 числе в письме государевой руки от Дерпта во Псков ко мне писано велено собрать суды от больших до лодок и выслать к Дерпту, и по тому государеву письму те суды сколько в то число во Пскове было большие и малые отпущены к Дерпту, а сколько числом те суды и кто имяны офицеры в приеме расписались. И по се число тех судов ни одного ко мне не возвращено, а которые суды возвратились во Псков от Нарвы и я в то же число велел правиант нагружать, и нагружено в 39 судах 5754 четверти муки и отпущены к Нарве сего числа»^[361].

И в тот же день дополнил: «Сего июля в 30 день отпущено изо Пскова к вашей милости во обоз правианту в 39 судах 5748 четвертей муки ржаной а проводить послан Иван Степанов сын Ушаков, а с ним пригороцких стрельцов 218 человек»^[362].

То есть в его задачу входили сбор и отправка провианта на судах как к Дерпту, так и к Нарве, после чего суда возвращались обратно, а Кирилл Алексеевич тем временем готовил новую «партию». Забегая вперед, отметим, что после взятия этих городов ему было поручено командование над их гарнизонами^[363].

Первоначальный план Петра I, по-видимому, сводился к наступлению на двух направлениях: финляндском (на Кексгольм), которое он собирался возглавить сам, и лифляндском (на Дерпт), куда был направлен фельдмаршал Б. П. Шереметев. Но в мае этот план претерпел изменения: царь оставил намерение идти к Кексгольму и решил осадить Нарву^[364].

Изменение плана, скорее всего, было связано с тем, что шведское командование попыталось оказать помощь гарнизону Нарвы. П. М. Апраксин, находившийся с марта в Ямбурге, получил указание наблюдать за обстановкой в Нарве и вокруг нее. 25 марта он доложил А. Д. Меншикову, что «новых ведомостей от Ругодива и ниоткуды о неприятельских войсках и в Нарве все прежнее живут во многом страхе…»^[365]. Царю он сообщил 29 марта, что «по показанию пленных шведов (9 человек рейтар и солдат) в Нарве было 4 полка “и в тех померло более половины”, так что оставшихся в живых было менее 2000, считая и конницу; смертность в городе велика (“ежедневно мрут по 6 человек и более”); припасов мало»^[366]. Видимо, после получения этого письма Петр I и принял решение взять сначала Кексгольм, а Нарвой заняться после этого.

В апреле П.М. Апраксин посылал на территорию Лифляндии несколько партий, и в 20-х числах месяца получил сведения о том, что шведы отправляют подкрепления к Нарве из Ревеля. Поэтому он решил преградить им путь с теми силами, что у него имелись – три пехотных полка, однако укомплектованы они были не полностью (в одном насчитывалось всего 380 человек, в другом – 496 и лишь в третьем – 780), а также драгунские части (всего 2456 человек)^[367].

27 апреля он с этими силами пришел к устью реки Наровы и обнаружил там 9 кораблей и 4 шкуты. Два 18-пушечных судна попытались пройти к крепости, «и те корабли з божьей помощью и его государевым счастием из Наровы реки и из наровского и от росонского устья отбили и один корабль во многих местах из пушек разбили и отошли в море со многим страхом»^[368], т. е. П. М. Апраксин смог не допустить их к укреплениям, правда, при этом российские войска потеряли одну пушку, которую разорвало во время боя (всего у Петра Матвеевича имелось три 6-фунтовых и шесть 3-фунтовых орудий)^[369].

4 мая он сообщил А. Д. Меншикову о приходе к устью Наровы подкреплений^[370], 9 числа – о том, что шведы не предпринимают никаких действий, ограничившись выставлением караулов, то же самое происходило, по его словам, и в Нарве^[371].

Пользуясь пассивностью шведов, Петр Матвеевич все это время беспрепятственно посылал разъезды по всем направлениям, и от захваченных «языков» вскоре получил сведения, что шведы ждут прихода корпуса под командованием В. А. Шлиппенбаха из Ревеля с 7-тысячным войском, которое должно было подойти к Нарве в 20-х числах мая^[372].

Эти известия, по всей видимости, и вынудили Петра I отказаться от осады Кексгольма и двинуться к Нарве, о чем он сообщил Б. П. Шереметеву 20 мая^[373], причем войска, судя по письму Ф. А. Головина Г. Ф. Долгорукову^[374], к моменту получения сведений уже выступили в поход, а сам царь отъехал на две версты от Санкт-Петербурга. Фельдмаршалу в то же время было приказано поспешить с осадой Дерпта.

На первый взгляд действия Петра I летом 1704 г. были хаотичными. Однако тут необходимо учитывать, что шведы не сидели сложа руки и в то время предприняли первую попытку атаковать укрепления Санкт-Петербурга со стороны Финляндии, используя в качестве опорного пункта Выборг. Российское командование знало об этих планах, и стремление захватить Кексгольм в тот момент обусловливалось именно этим – в случае успеха можно было если не сорвать нападение шведов, то по крайней мере сильно осложнить им жизнь. В таком случае неприятельский корпус оказывался при наступлении на Санкт-Петербург под угрозой нападения с фланга, и его командование было бы вынуждено часть сил выделять на то, чтобы обезопасить фланг. Следовательно, план Петра I был очень даже логичным, однако реализовать его не удалось, т. к. сведения о возможном прибытии подкреплений к Нарве требовали сосредоточения основных сил под стенами данной крепости. Отметим также, что Петр I и его соратники при разработке планов на военных советах всегда рассматривали и продумывали несколько вариантов, в зависимости от того, что будет делать неприятель.

Надо сказать, что и план похода к Дерпту весной 1704 г. оказался под угрозой срыва: 23 марта Петр I писал Б. П. Шереметеву, что, может быть, ему нужно будет двигаться в Польшу. Это пока было приказано держать в тайне, но готовиться^[375]. Спустя месяц, 30 апреля, он все-таки приказал фельдмаршалу с пехотой выступать к Дерпту, а к литовской границе отправить один драгунский полк «во обнадеживание Литвы» (этот полк должен был выступать в качестве авангарда основных сил фельдмаршала, чтобы создать видимость подготовки похода в Польшу)^[376]. Видимо, Петр весной думал об оказании помощи союзникам, но не исключено, что это была просто демонстрация главного удара. 20 и 25 мая царь подтвердил приказание двигаться к Дерпту, недоумевая, почему Шереметев мешкает (о походе в Польшу речи уже не шло)^[377].

Борис Петрович, к слову, весьма скептически относился к вероятности похода В. А. Шлиппебаха и опирался при этом на свои «источники» – донесения Р. Х. Боура, который тоже (как и П. М. Апраксин) посылал разведывательные партии в Лифляндию. На основании допросов «языков», захваченных ближе к Ревелю, он пришел к выводу, что «никакова сикурсу ни откудова нет и сам Боур и полковники сказывали мне о том имянно, что сикурсу ниоткудова нечего чаять.», о чем сообщил 18 мая А. Д. Меншикову^[378].

Петр I тем не менее серьезно относился к возможной помощи шведов и 25 мая писал Б. П. Шереметеву о том, что он оставил поход под Корелу, повернул к Нарве, прибыл в Ямбург. «Шлипенбах», по его словам, «не бывал, и теперь, слава Богу, опасаться нечего» (это было связано с тем, что под Нарвой уже было собрано значительное количество войск). Борису Петровичу он указал держать сведения о прибытии царя под Нарву в тайне, а «когда Шлипенбах пойдет к Ругодеву, не пресекай ему пути, но когда к нам приблизится, а вас минует, изволь захватить его сзади, и так над ним с помощью божиею искать промыслу.»^[379]. Из этого документа видно, что Петр I ждал прихода В. А. Шлиппенбаха и готовил ему ловушку.

Основным источником по осаде Дерпта являются «Юрнал осады Юрьева», опубликованный в третьем томе «Писем и бумаг Петра Великого»^[380]. Именно на основании этого «юрнала» было составлено описание осады в «Журнале Петра Великого». Кроме того, среди материалов Отдела рукописей РНБ хранятся еще два интересных «журнала»: «Журнал Походов Петра I»^[381] и «Журнал боевых российских войск, главным образом флота, в царствование Петра Великого»^[382], причем описание последнего совпадает с описанием в «Журнале Петра Великого». Другим видом источников является переписка Б.П. Шереметева с Петром I, опубликованная в третьем томе «Писем и бумаг Петра Великого», и с А. Д. Меншиковым, хранящаяся среди материалов Архива Санкт-Петербургского института истории РАН^[383]. Не менее интересным источником является журнал обороны Дерпта, составленный шведским комендантом крепости полковником Скитте и опубликованный Ф. Ф. Ласковским^[384].

Ограда Дерпта в тот период была двойной. Внутренняя часть ограды состояла из старинной каменной стены с башнями. Наружная стена состояла из бастионных фронтов с двойными фланками и с прикрытым путем, обращенным к местности, удобной для ведения атаки, из реданных фронтов со рвом, но без прикрытого пути, обращенных к болотистой местности, и из реданных фронтов без рва, обращенных к реке^[385]. Гарнизон крепости состоял из 5000 человек, на вооружении которых находилось 84 пушки, 18 мортир, 6 гаубиц и 16 дробовиков^[386].

Корпус Б. П. Шереметева насчитывал 22 000 человек. Его главные силы расположились на правом берегу реки Эмбах, ниже крепости, около дороги на Псков. Остальные войска заняли левый берег реки, где проходила дорога из Нарвы. Несколько позже отсюда был послан отряд на правый берег, который занял позицию выше крепости^[387].

Сам Б. П. Шереметев прибыл к крепости 9 июня^[388]. Артиллерия осадного корпуса насчитывала 46 орудий: 24 пушки (в том числе 10 18-фунтовых, 12 12-фунтовых и 2 6-фунтовых), 15 мортир (10 3-пудовых и 5 1-пудовых) и 7 гаубиц (3 пудовых и 4 полпудовых)^[389]. Х. Э. Палли считал, что было сосредоточено около 50 орудий^[390], но, по-видимому, он просто «округлил» цифры. Запасы снарядов состояли из:

– бомб: 3-пудовых – 5200, пудовых – 837, полпудовых – 500;

– ядер: 18-фунтовых – 1250, 12-фунтовых – 880, 5-фунтовых – 500, 3-фунтовых – 200^[391].

До нас дошли очень скупые сведения русских источников относительно первого этапа осады (в июне 1704 г., до прибытия царя). В «Юрнале…» отмечаются лишь работы по ведению апрошей и вылазка осажденного гарнизона 27 июня^[392]. Однако именно этот этап осады наиболее полно отражен в журнале полковника Скитте. В частности, он отмечал, что русские 18 июня открыли огонь из 8 мортир и в этот день выпустили 34 бомбы^[393]. На следующий день осаждающие выпустили 27 бомб и начали делать апроши перед Немецкими и Русскими воротами крепости^[394].

Российские войска первоначально вели траншейные работы в трех направлениях: 1) от лагеря близ Ратегофа, на нарвской дороге, с восточной стороны города, направляя апроши против куртины, соединяющей бастион Пинторн и Немецкие ворота; 2) на рижской дороге, к югу от города, направляя апроши к месту, называемому полковником Мистберг, действуя против 2, 3 и 4-го бастионов и стараясь приблизиться к новому контрэскарпу; 3) с северной части города, близ деревни Текелфер, направляя апроши к 5-му бастиону^[395]. В дальнейшем интенсивность бомбардировок возросла, и до приезда Петра I, по подсчетам Скитте, с русской стороны по Дерпту было выпущено 1652 бомбы^[396]. Х. Э.Палли, опираясь на шведские источники, утверждает, что с 12 по 23 июня в Дерпт попала 981 бомба, от которых пострадало 28 домов^[397].

Пушки на данном этапе осады были, по-видимому, задействованы очень слабо, если вообще использовались. В частности, 21 июня Б. П. Шереметев, сообщая А.Д. Меншикову о начале работ над шанцами по рижской дороге (шанцы Н. Балка), писал: «…будем тут делать батарею на пушки, которые привезены будут…»^[398], т. е. пушки к тому времени еще не прибыли.

Здесь же фельдмаршал отмечал, что шведы довольно интенсивно отвечают на бомбардирование стрельбой из пушек и мортир и испортили две русских пушки, одна из которых оказалась после этого непригодной к стрельбе^[399].

27 июня шведы решили совершить вылазку под начальством подполковника Бранта. Однако эта вылазка не имела успеха, причем Скитте считал, что причиной этого стало то, что его приказания не были надлежащим образом выполнены^[400]. Он же сообщал, что осаждавшие потеряли убитыми 400 человек^[401]. Однако эта цифра явно завышена. По русским источникам, было убито 2 офицера и 4 солдата и ранено 44 человека, в том числе 4 офицера^[402]. Шведы, по мнению Б. П. Шереметева, потеряли 50 человек убитыми и 7 человек пленными (в том числе два капитана)^[403]. Скитте же считал, что было убито 7 офицеров и 30 солдат^[404].

Итог деятельности Б. П. Шереметева подвел Петр I, прибывший к осадному корпусу 30 июня, в письме к А.Д. Меншикову: «…здесь обрели людей мы в добром порядке, но кроме дела: ибо двои апроши с батареями принуждены бросить за их неудобством, третью переделать и просто сказать: кроме заречной батареи и балковых шанец (которые недавно пред приездом нашим зачаты), все негодно. Зело жаль, что уже 2000 бомб выметаны беспутно…»^[405]. В целом действия артиллерии следует признать неудовлетворительными, т. к. из 2000 бомб в город попало лишь около половины.

Главным виновником Петр I считал Б. П. Шереметева. Но, по мнению Х. Э. Палли, фельдмаршал не был повинен в этой неудаче: со стороны реки Эмайги до городских стен тянулась болотистая местность, чрезвычайно затруднявшая осадные работы. Примерно за месяц до приезда царя дела обстояли еще хуже: последствия весеннего половодья давали знать о себе больше, и поэтому приступить к осаде с этого направления было труднее, чем месяц спустя. Надо принять во внимание и то, что еще до приезда царя осадные работы были начаты и в этом направлении (подразумеваются работы против Русских ворот, о которых упоминал Петр I. – Н. С.). Наконец, когда Б. П. Шереметев приступил к осаде, он не имел точных сведений о системе обороны города и был вынужден начинать осаду как бы вслепую. В связи с тем, что проведение работ со стороны реки Эмайги было из-за плохих природных условий сопряжено с большим риском, осторожный Б. П. Шереметев боялся брать на себя такую ответственность. Кроме того, Петр I больше опасался шведского «сикурса», чем генерал-фельдмаршал, который на своем опыте знал, что местные шведские власти преднамеренно распускают слухи, и не верил им^[406]. В целом доводы Х. Э. Палли выглядят убедительными; следует лишь заметить, что тот факт, что Шереметев не имел точных сведений о системе обороны Дерпта, говорит о плохо поставленной разведке, что можно поставить в вину фельдмаршалу. Кроме того, Петр I вряд ли опасался Шлиппенбаха (по крайней мере, он так писал Б. П. Шереметеву^[407]); скорее всего, царь просто хотел поторопить осаду Дерпта, чтобы потом повернуть все силы против Нарвы.

Также следует иметь в виду, что, по-видимому, не вся артиллерия была сразу привезена под Дерпт: 14 июня Б.П. Шереметев писал А. Д. Меншикову, что он взял из Пскова 20 пушек, а мортиры все (Псков, видимо, служил базой для похода; а в самом корпусе Б. П. Шереметева осадных орудий, скорее всего, не было, если он действительно собирался в Польшу). Здесь же фельдмаршал отмечал, что бомб и ядер у него немного, т. к. больше не смог взять из-за нехватки судов^[408]. Правда, в марте 1706 г. К. А. Нарышкин писал царю, что под Юрьев из Пскова было взято 15 пушек и 2 мортиры^[409]. Но псковский комендант писал Петру I почти два года спустя и вполне мог ошибиться (или иметь неверную информацию), поэтому данные, приводимые Б.П. Шереметевым, следует признать более вероятными. Исходя из этого, можно считать, что первоначально у него было от 22 до 35 орудий.

Скорее всего, остальные орудия были доставлены до приезда Петра, но следует признать, что с его прибытием осадные работы пошли гораздо быстрее: уже 30 июня он распорядился сделать батареи и кетели против Русских ворот (наиболее слабый участок обороны города), также на другой стороне к башне Пейсторн, расположенной близ Русских ворот (уже упоминавшийся «Балковый шанец» – здесь работами руководил полковник Н. Балк. – Н. С.); «а старые апроши только для виду содержать, понеже оные не в удобном месте, а именно не в том месте, где фортеция слабже, но где все место крепчее ведены были только для того, что сухо место»^[410].

Затем 4 и 5 июля пушки были поставлены на новые позиции, а 6 июля из них был открыт огонь по Русским воротам. Обстрел продолжался до 12 числа. Кроме того, 11 июля началась стрельба по башне Пейсторн^[411].

За это время по стенам было выпущено 9540 ядер, а в город выпущено 2310 бомб^[412] (мортиры, видимо, остались на старых местах: в «Юрнале осады Юрьева» их деятельность в эти дни не отмечается^[413]). Правда, возникла проблема с пушкарями: 7 июля Петр I приказал А. Д. Меншикову прислать под Дерпт 15–20 пушкарей^[414], что было исполнено на следующий день^[415], но когда они прибыли, неизвестно. В результате этого интенсивного обстрела в стенах крепости были сделаны три пролома (бреши): один в Русских воротах, другой в башне Пейсторн, третий между ними в куртине. А вечером 12 июля небольшой отряд был послан занять палисады перед Русскими воротами, шведы попытались вытеснить его оттуда. Разгорелась стычка, в ходе которой с обеих сторон несколько раз посылались подкрепления, в результате чего она переросла в крупное столкновение. После упорного боя русские одержали верх и ворвались в крепость, после чего неприятель стал бить «шамад»^[416]. Причем Скитте отмечал, что первоначально он собрался дать сигнал через барабанщика, но тот был убит, та же участь постигла и второго; и только после этого сигнал удалось дать с помощью трубача^[417]. По русским источникам (со ссылкой на слова шведского коменданта), было убито 4 барабанщика^[418].

По договору о капитуляции, заключенному 13 июля 1704 г., гарнизону позволялось отправиться в Ревель, но с оружием разрешили выйти только трем ротам, хотя офицерам было дозволено «удержать» свои шпаги (надо сказать, что шведы хотели выступить с 6 пушками, взяв на каждую по 24 заряда, со всем оружием и обозом). Всем подданным шведского короля разрешалось покинуть крепость, а пасторы и «мещане», оставшиеся в городе, сохраняли свои права и вольности^[419].

Таким образом, Дерпт был получен «нечаемым случаем», что, кстати говоря, признавал и сам Петр I^[420]. Но следует отметить, что этому случаю предшествовала плодотворная работа нашей артиллерии, в результате которой в крепостных стенах образовались три пролома, да и бомбы, видимо, нанесли ущерб городу.

Кроме того, в этой осаде, как и во всей кампании 1704 г., обращает на себя внимание энергичная и продуктивная деятельность Петра I, с приездом которого под стены крепости осада пошла намного быстрее. По-видимому, именно это обстоятельство хотел подчеркнуть Ц. Кюи, называя осаду Дерпта «образцом наших осад того времени»^[421]. И хотя здесь он, на наш взгляд, явно погорячился, тем не менее роль Петра I в успехе данной операции действительно следует признать весьма значительной.

Укрепления Дерпта практически сразу стали приводить в порядок. 14 сентября К. А. Нарышкин сообщил А. Д. Меншикову, что «болворок начали с наполной стороны окладывать дерном, а от реки на прибавочном месте подрубают»^[422]. Однако время уже было позднее, да и работники разбегались, поэтому многого сделать не успели^[423].

Осада Нарвы

Под Нарву еще в апреле 1704 г. был послан отряд П. М. Апраксина, перед которым была поставлена задача не допустить подвоза провианта к городу (причем еще в марте он начал высылать из Ямбурга разведывательные партии под Нарву^[424]). Надо сказать, что он успел вовремя: прибыв на реку Нарову 27 апреля, П.М. Апраксин увидел на взморье 9 шведских кораблей^[425]. В течение двух недель ему удавалось удерживать позиции (солдаты, предназначенные для десанта на шведских кораблях, опасались выходить на берег и ожидали подхода войск генерала Шлиппенбаха^[426]), но 11 мая к шведам прибыло подкрепление и число кораблей возросло до 40^[427].

Петр I тем временем собрался в поход на Кексгольм, войско, судя по письму Ф. А. Головина Г. Ф. Долгорукову^[428], уже выступило в поход, а сам царь отъехал на две версты от Санкт-Петербурга, когда были получены эти тревожные известия П. М. Апраксина. Сразу же было решено изменить направление похода и двигаться под Нарву.

Из Шлиссельбурга войско пошло к Нарве, куда прибыло 30 мая^[429]. Однако к осаде российская армия оказалась не подготовленной: не было осадной артиллерии, поэтому на первых порах пришлось ограничиться блокадой^[430]. Еще 29 мая Петр I приказал К. А. Нарышкину прислать из Пскова 12 пушек, в том числе 12-фунтовых – 7 и 8-фунтовых – 5^[431]. К. А. Нарышкин позже писал, что под Нарву из Пскова было взято 12 пушек «больших чугунных»^[432].

Нарвская крепость накануне Северной войны подверглась существенной перестройке по проекту шведского инженера-фортификатора Э. Дальберга. Она проектировалась им яйцеобразной формы с обращенной на север широкой частью. Было возведено пять бастионов – Виктория, Гонор, Глория, Фама и Триумф. Ранее построенный бастион Врангель (Пакс) намечалось расширить, но он сохранился в прежнем виде. Бастионы были одно- и двухэтажными, высотой 2 и 2,5–2,75 м при ширине 2–3,4 м. Протяженность фронта между ними (куртины) составляла 64–80 м. Перед Королевскими воротами был построен равелин. При этом сохранились и некоторые части старых средневековых укреплений, в частности башня Длинный Герман и часть стены^[433]. Шведский гарнизон Нарвы состоял из 4555 человек с 432 орудиями. В Ивангороде находился небольшой отряд при 128 орудиях^[434].

1 и 2 июня шведские отряды предпринимали вылазки из крепости, однако не достигли успеха^[435].

Кроме того, шведское командование попыталось оказать помощь осажденным. Эскадра адмирала Я. де Пруа подошла к Нарве. В ее задачу входила высадка десанта, но, встреченная сильным огнем русских батарей, она была вынуждена отступить и отойти к Ревелю. Вскоре Я. де Пруа с флотом из 52 вымпелов с десантом повторил попытку, но и на этот раз русские не дали ему возможности высадить десант^[436].

10 июня Петр I, уезжая в Санкт-Петербург, чтобы самому проследить за доставкой артиллерии, приказал оставшемуся старшим А. И. Репнину сделать кетели под 20 мортир и батареи под 30 пушек^[437]. Видимо, первоначально планировалось сосредоточить под Нарвой 50 орудий. Однако доставка сопровождалась трудностями, и 21 июня (письмо Ф.А. Головина Г. Ф. Долгорукову) ее только ожидали^[438]. Лишь 10 июля была доставлена артиллерия из Санкт-Петербурга^[439]. Остальных городов, из которых доставлялись орудия, журналы того времени не упоминают, хотя во всех утверждается, что артиллерия привезена из Санкт-Петербурга^[440]. Однако сохранилась «Роспись припасам, взятым в поход под Нарву из городов», составленная 10 августа 1704 г., из которой следует, что из Петербурга было привезено 17 пушек (в том числе 18-фунтовых – 11, 12-фунтовых – 6), а из Шлиссельбурга – 38 пушек (из них 24-фунтовых – 19, 18-фунтовых – 3, 12-фунтовых – 4, 3-фунтовых – 12), 4 мортиры (9-пудовая – 1, 3-пудовых – 3) и одна пудовая гаубица^[441]. Кроме того, часть орудий, как уже отмечалось выше, была доставлена из Пскова. Еще несколько орудий было привезено Б. П. Шереметевым из числа тех, что были при осаде Дерпта: 19 июля Петр приказал ему прислать под Нарву «18-фунтовые пушки и мортиры все»^[442] (сам фельдмаршал прибыл к осаде крепости 30 июля^[443]).

Всего же под Нарвой было сосредоточено 66 пушек (в том числе 24-фунтовых – 19, 18-фунтовых – 22, 12-фунтовых – 13, 3-фунтовых – 12), к ним 21 242 ядра; 26 мортир (из них 9-пудовых – 2, 3-пудовых – 24), к ним 7540 бомб; 1 гаубица пудовая (120 бомб) и 7 мортирцев 6-фунтовых (150 ядер); всего 100 орудий и к ним 28952 снаряда^[444]. Но надо иметь в виду, что часть орудий была малого калибра и в обстреле крепости практически не участвовала. Осадный корпус после прибытия войск Б. П. Шереметева состоял из 30 пехотных и 16 конных полков и насчитывал 45 000 человек^[445].

Установка орудий на батареи началась в середине июня, а в начале июля, судя по запискам жителей Нарвы, первые бомбы стали попадать в город^[446]. 14 июля русские возвели против бастиона Виктория батарею на 12 орудий; в следующий день соединили оба подступа перед равелином, прикрывавшим Королевские ворота и представляющим полевую постройку, и, несмотря на сильный огонь с крепости, вошли на гласис прикрытого пути. Осаждавший постоянно продвигался вперед^[447].

Траншейные работы в это время продолжались. 20 июля в них было задействовано 36 батальонов, 21 июля – 32 батальона, с 22 июля по 3 августа – 30 батальонов, 7 августа – 32 батальона^[448].

Командование войсками в то время уже осуществлял фельдмаршал О. Огильви. И отметим, что он сразу заметил ряд проблем с дисциплиной. 11 июля он отмечал в приказе, чтобы офицеры ходили в апроши при своих солдатах и чтобы солдаты и младшие офицеры слушались полковников, подполковников и майоров. Из приказа от 20 июля становится известно, что некоторые офицеры и солдаты в поле, в траншеях, на работах и посылках не оказывали своим начальникам «достойного послушания» и не исполняли данные им поручения. 31 июля людям было запрещено «без дела» ходить в траншеи, а также запрещался проход по наведенным мостам через Нарову^[449].

30 июля, когда под Нарву прибыли последние пехотные полки под командой Н. фон Вердена, по крепости был открыт огонь со всех орудий, установленных на батареях. По мнению Н. Г. Устрялова, А. В. Петрова и И. С. Прочко^[450], первоначально было задействовано 46 пушек и 15 мортир, а затем количество орудий было увеличено до 100; но эти факты не подтверждаются источниками, хотя первый возможен, а вот второй явно не соответствует истине: 6-фунтовые мортирцы не были задействованы, да и 3-фунтовые пушки почти не использовались^[451]. В записках жителей Нарвы отмечается, что первоначально был сделан залп из 50 пушек по исходящему углу бастиона Виктория, его обоим фасам, и вслед за тем неприятель (т. е. русские) бросал в город из 15 мортир бомбы^[452]. В дальнейшем, по этим же сведениям, против города было задействовано 88 пушек и 16 мортир^[453].

Следует заметить, что стрельба из пушек на сей раз велась целенаправленно: одна батарея была установлена против бастиона «Гонор», а другая – на ивангородской стороне против бастиона «Виктория». Одновременно работали и мортиры, причем они не умолкали и по ночам^[454]. С 30 июля по 5 августа в город было выброшено 2087 бомб, одна из которых попала в нарвский арсенал (в первую же ночь), 8 и 9 августа в город попало 1523 бомбы^[455]. Всего же в ходе обстрела, продолжавшегося до 9 августа, было истрачено 12 358 ядер (из них 24-фунтовых – 6098, 18-фунтовых – 5514, 12-фунтовых – 376, 3-фунтовых – 370, т. е. в основном были задействованы 24- и 18-фунтовые пушки) и 5714 бомб (9-пудовых – 648, 3-пудовых – 5051, 1-пудовых – 15)^[456].

Комендант крепости Р. Горн распорядился, чтобы все лица, не носящие оружие, ежедневно отправлялись на разрушенные бастионы и заделывали бреши^[457]. До поры до времени это помогало. Однако 6 августа с бастиона «Гонор» обвалился фас, а с ним земляной бруствер, в результате чего весь ров оказался засыпан и доступ к бастиону стал свободным. В то же время на бастионе «Виктория» были сделаны две бреши; затем в том направлении установлено несколько мортир, из которых стали метать бомбы на фланки бастиона, в результате чего фланки были разорены до основания, а из стоявших на них 70 пушек годной осталась лишь одна^[458]. Таким образом, артиллерия свое дело сделала. Коменданту несколько раз предлагали сдаться, но он отвечал отказом, поэтому было решено брать крепость штурмом, состоявшимся 9 августа, когда 4 колонны русских войск под командованием генералов И. И. Чамберса, Н. фон Вердена, А. В. Шарфа и А. А. Шенбека двинулись на стены. Еще накануне против бастиона «Виктория» была сделана батарея, на которую поставили 4 пушки, поддерживавшие приступ^[459] (видимо, именно тогда и было выпущено 150 ядер из 3-фунтовых пушек). Штурм, хотя и отличался упорством, но продолжался всего 45 минут, т. к. в результате стрельбы по стенам сопротивление защитников крепости было уже бесполезным. В итоге «Нарву, которая 4 года нарывала, ныне, прорвало.»^[460]. По шведским источникам, русские войска потеряли при штурме не более 100 человек^[461]. Но П. Потоцкий и А. В. Петров отмечали, что на приступе было побито 359 русских и ранено 1340^[462].

Спустя несколько дней сдался и гарнизон Ивангорода. Трофеи, доставшиеся русским в Нарве, состояли из 29 мортир (в том числе 4 медных), 2 гаубиц медных, 9 дробовиков, 392 пушек (в том числе 50 медных) и большого количества ручного огнестрельного и холодного оружия. Кроме того, в Ивангороде было найдено 7 мортир, 4 гаубицы, 22 дробовика, 95 пушек (в том числе 13 медных)^[463].

По условиям капитуляции гарнизон Ивангородской крепости покидал ее без знамен и без музыки, «также и без обнаженных шпаг, но с верхним и нижним оружием». Жены офицеров и солдат получили возможность свободного выхода со всем своим имуществом. Артиллерийские орудия, естественно, остались победителям^[464].

Таким образом, благодаря успешным действиям артиллерии, русские войска сделали еще один существенный шаг к достижению выхода к Балтийскому морю.

Обер-комендантом в Нарве был назначен К. А. Нарышкин. Нарвским комендантом был полковник В. Н. Зотов, вице-комендантом Ю.И. Буш. Дерптскими комендантами были с 1704 г. полковник Ф.Н. Балк, затем бригадир И. Л. Воейков. Воеводой вошедшей в том же 1704 г. в Ингерманландскую губернию Ржевы Володимеровой стал стольник П. С. Тимизярев^[465].

Несколько лет спустя, в 1709 г., в письме к А.Д. Меншикову Кирилл Алексеевич упоминал: «В прошлом 1704 г. его царское величество изволил мне приказать быть обер-комендантом над Псковом и Дерптом и в то время в данных мне пунктах его царского величества рукою написано набрать три полка бывшие стрелецкие а имянно два псковские и третей пригороцкой, а обер-офицеров чего не достанет писать в Нарву. И те полки указал царское величество писать салдацкими и полковником и афицером оклады учинены против других салдацких полков, також и солдатам оклад учинен против низовых салдат меньшой статьи. И набраны же полки изо всяких чинов а больше рекрутами. Салдаты и офицеры в те полки присланы из разных салдацких и драгунских полков, и окладом те три дерптские полка ведомы в военном приказе и при бытности оных в Дерпте обучены те салдаты экзертиции и всякому салдацкому обхождению довольно. И ныне в тех полках остались немногие из стрельцов больше из рекрутских»^[466]. Таким образом, первым поручением обер-коменданта стал набор новых полков. В дальнейшем ему пришлось постоянно заниматься и набором, и организацией гарнизонных полков в вверенных ему крепостях (а порой и отправлением их в полевую армию).

Кроме того, к числу неотложных задач относилось и восстановление как дерптских, так и нарвских укреплений, а также «перевооружение» их артиллерией. 14 сентября К. А. Нарышкин сообщил А. Д. Меншикову, что эскарповую часть бастиона начали окладывать дерном, но время идет, а работников становится все меньше и меньше, т. к. часть разбежалась, а другие заболели^[467]. О дальнейшей работе нам пока не известно, но можно отметить сообщение П. М. Апраксина тому же А. Д. Меншикову о том, что в середине октября выпал снег и ударили морозы^[468]. После этого, по-видимому, восстановительные работы были прекращены, а о том, что они продолжались в последующие годы, нам неизвестно.

Были приняты меры по возведению дополнительных укреплений, в частности, укрепления в тех местах, где в стене были пробиты бреши, были усилены рогатками^[469]. А. Щукин 1 сентября 1704 г. сообщал А.Д. Меншикову, что «брешт разобран и к починке то место готово, также и где стена отвалилась, дерном ведут». Но к каменным работам в то время еще не приступили^[470]. Петр Матвеевич Апраксин в то же время отвечал за приведение в порядок одного из равелинов, но и там ограничились в то время лишь земляными работами^[471].

Что касается брешей, то они долгое время оставались не заделанными, в частности, в апреле 1706 г. У. А. Сенявин доносил А. Д. Меншикову, что государь «изволил смотреть брешта и ворот и погребов, а брешт, которой ныне по приказу вашего сиятельства велено делать изволил приказать обождать»^[472]. Это означает, что в укреплениях Нарвы в то время еще оставались проломы, сделанные русской артиллерией в ходе ее осады.

Вскоре после взятия крепости (17 сентября) два полка из Нарвы были отправлены под командованием П.М. Апрасина в Ладогу^[473]. В состав гарнизона Нарвы в 1704 г. входили Московский стрелецкий полк С. М. Стрекалова (расформирован в 1706 г.), солдатские полки И.И. Трейдена (часть этого полка охраняла Ямбург), А.Ю. Инглиса (с 1708 г. им командовал С. Балабанов). В 1705–1708 гг. он состоял из полков Ю. И. Буша, являвшегося комендантом крепости, А. К. Болобонова и И. С. Фахтенгейма^[474], Ф. Скобельцина (с 1706 г.) Однако в сентябре 1708 г. полку Ю. И. Буша было приказано идти в Петербург.

Трофейная артиллерия из Нарвы и из Дерпта была отправлена в Москву и в Псков, следовательно, эти крепости вооружались другими орудиями. Первоначально они, по-видимому, были вооружены теми пушками, которые находились в русском лагере при их обстреле^[475]. Первая известная нам ведомость о состоянии артиллерии в этих крепостях была составлена в том же 1704 г., причем это единственный случай, когда артиллерия разделена по крепостям (во всех последующих составлялась одна ведомость на обе крепости). В тот момент в Нарве находилось 440 пушек, в том числе 245 тяжелых (24, 18 и 12-фунтового калибра), 91 полевых (от 10-фунтовых до 4-фунтовых) и 104 легких (3-фунтовых и ниже), причем 389 из них были шведского производства (среди них имелись и орудия, привезенные из Дерпта), а также 36 мортир и 3 гаубицы^[476]. В Ивангороде было 79 тяжелых, 17 полевых и 25 легких, всего 121 пушка; 16 мортир и 4 гаубицы^[477]. Таким образом, в Нарве и Ивангороде в 1704 г. насчитывалось 620 орудий (в том числе 561 пушка, 52 мортиры и 7 гаубиц). Однако в этой ведомости отсутствует указание на количество ядер и бомб (скорее всего, снаряды в крепостях были).

В 1705 г. из Москвы в Нарву было отправлено 11350 ядер и 5546 бомб различных калибров^[478], но количество орудий в рассматриваемых крепостях уменьшилось: 29 ноября в них находилось 333 пушки и 53 мортиры^[479]. Причем за это время количество шведских орудий не изменилось. Однако к 1 января 1706 г. количество пушек увеличилось до 35 1 ^[480]. Это произошло за счет того, что прибавилось 17 медных русских пушек 12-фунтового калибра.

К июню 1707 г. артиллерийское вооружение этих крепостей еще более увеличилось и состояло из 449 орудий – 406 пушек (333 из них являлись трофейными) и 43 мортир^[481]. Однако следует иметь в виду, что это увеличение связано с тем, что туда завезли 66 3-фунтовых шведских пушек. В то же время количество орудий 24, 18 и 12-фунтового калибров уменьшилось (было увезено 67 таких пушек). Тем не менее Нарва вместе с Ивангородом были хорошо обеспечены артиллерией и становились важным стратегическим узлом обороны Северо-Запада страны.

При этом К. А. Нарышкину периодически приходилось отражать небольшие набеги шведских партий. В декабре 1704 г. он получил известие о появлении в Юрьевском уезде небольшого шведского отряда (как выяснилось позже – из корпуса А. Л. Левенгаупта). Против него были высланы две драгунские роты под командой ротмистра А. Окунева, которые без особого труда и без потерь отогнали шведов и захватили 5 человек в плен. От пленных Кирилл Алексеевич получил некоторые сведения о состоянии корпуса А. Л. Левенгаупта: «А генерал их был в Литве и нынешней осени тот генерал Левенгоупт пришел из Литвы в Нитаву (Митаву. – Н. С.) на станцию и полковника их Шренфелта с полком послал он генерал из Нитавы в рижский уезд к городку Волмеру для набору драгунов в дополнку и для высылки хлеба в Ригу, а в том их полку 12 рот, а в роте по 40 и по 30 человек а при генерале их в Нитаве всего три полка, в том числе полк рейтар, полк драгун да полк пехоты. А сколко числом их то у тех полков полковники про то де он не знает. А Шлипембах де со своим генеральством стоит по сю сторону Риги на Адежи реке а с ним де конница и пехота а сколко полков того он не ведает.»^[482].

То, что единственный набег шведов был легко отбит, давало повод для некоторого благодушия, что видно из донесения К. А. Нарышкина А.Д. Меншикову в январе 1705 г.: «Благоволи милость твоя мой государь писать ко мне буде у нас здешних странах, а имянно в Дерпте свободная состоит безопасность и впредь чаят быть смирно и мне бы ехать к Москве приказав команду мою кому пригож и я милости твоей извествую ныне здесь от неприятеля нет опасения, а впредь что будет неведомо и я ныне не поехал»^[483].

Следующее появление шведских партий относится к ноябрю того же года, причем шведы занимались тем, что вербовали местных жителей («чухну») практически под Дерптом. Против них обер-комендант послал 8 рот рейтар, которые отогнали неприятеля^[484].

Глава 2
Оборонительные действия российских войск на территории Ингрии в 1704–1705 гг

В том же 1704 г. российским войскам на территории Ингрии пришлось столкнуться с противником. В то время, когда основные силы русской армии действовали в Лифляндии, осаждая Дерпт и Нарву, шведы предприняли первую попытку овладеть Санкт-Петербургом. Правда, по мнению Г. И. Тимченко-Рубана, эта диверсия была предпринята не для захвата крепости, а для того, чтобы облегчить участь Нарвы и Дерпта^[485].

Под Санкт-Петербургом в распоряжении обер-коменданта Р. В. Брюса в то время имелось 7 полков, насчитывавших 5500 человек, и до 2000 человек иррегулярной конницы^[486]. 9 июля петербургский комендант послал на разведку очередную конную партию, насчитывавшую 2000 человек «астраханцев, и яицких казаков, и татар, и запорожцев» под командованием Д. Бахметева и М. Зажарского^[487]. За рекой Сестрой эта партия наткнулась на шведский передовой отряд, который они разбили, взяв в плен 12 офицеров и несколько рядовых. Увлекшись погоней, конница наскочила на сам отряд шведского генерала Г. Я. Майделя, насчитывавший 8 или 9 тысяч человек, но сумела после небольшого боя оторваться от неприятеля и вовремя предупредить коменданта о приближении неприятеля^[488]. После этого Р. В. Брюс соорудил батареи на выборгской стороне, поставив на них пушки, взятые, по-видимому, из крепости, и приготовился к отпору^[489]. Кроме того, шлиссельбургскому коменданту В. И. Порошину было послано указание о том же^[490].

12 июля 1704 г. Г. Я. Майдель появился на выборгской стороне, установил пушки против позиций Р. В. Брюса и открыл артиллерийский огонь. Перестрелка продолжалась 4 часа, после чего шведы вынуждены были отступить^[491]. Журнал барона Гизена сообщает, что в этой перестрелке участвовали и пушки русских кораблей^[492], но в других источниках такого сообщения не встречается.

24 июля Р.В. Брюс сообщал А.Д. Меншикову, что неприятель отошел и стоит за рекой Сестрой и никаких активных действий не предпринимает^[493].

Одновременно с этим шведская эскадра под командованием вице-адмирала Я. де Пруа (1 линейный корабль, 5 фрегатов, 5 бригантин и 1 брандер) подошла к Кроншлоту^[494], который защищало 7 фрегатов и несколько галер^[495] (по первоначальным сведениям неприятельский флот насчитывал до 30 судов^[496]). Шведы попытались высадить десант на остров Котлин, но были отбиты с большими для них потерями. После этого они в течение двух дней бомбардировали Кроншлот, однако огонь оказался малоэффективным. Простояв около Кроншлота несколько суток и не добившись никаких результатов, шведская эскадра удалилась^[497].

В начале августа 1704 г. Г.Я. Майдель предпринял еще одну попытку атаковать город, на этот раз со стороны Охты. 6 августа Р. В. Брюс сообщил А. Д. Меншикову, что накануне неприятель строил мост через Охту «за тем бастионом, который не разорен, а генерал с войски стоит пониже Канец к лесу с версту»^[498]. Против них также были установлены батареи. 6 августа Г. Я. Майдель отправил Р. В. Брюсу письмо, в котором предложил ему сдаться^[499]. Санкт-Петербургский комендант на это попросил шведского генерала «в своей земле лежащие крепости и места отойтить. и впредь таким писанием ко мне и прочим меня да пощадить» (т. е. предложил убираться из этих мест)^[500].

На следующий день завязалась небольшая перестрелка, после которой, в ночь на 9 августа, шведы отступили. Р. В. Брюс, осмотрев Канцы на следующий день, пришел к выводу, что «от нашей стрельбы не без урону их людям было»^[501].

Осенью 1704 г. Г. Я. Майдель предпринял также набег на Олонецкий край, но был и оттуда отбит с уроном^[502]. В начале 1705 г. он же отправил к Котлину К. Арнфельта с 1000 человек из Финляндии через замерзший пролив, но тот заблудился из-за недогадливости проводника^[503].

По шведским данным, состоялось сражение, в ходе которого шведы рассеяли русскую кавалерию и пехоту, сожгли царский дворец, амбары, дома и корабли. А Кроншлот им не удалось захватить из-за широкой проруби, окружавшей его^[504]. Запасы муки, соли и овса были уничтожены, т. к. забрать продовольствие шведы не могли из-за отсутствия подвод. Генерал Г.Я. Майдель также докладывал о том, что уничтожен магазин с сеном, в котором сожжено до 3000 возов, и русским будет нечем прокормиться на острове^[505]. Эти сведения, скорее всего, далеки от реальности^[506], но российское командование этот рейд серьезно встревожил: И. И. Чамберс в те дни отправился из Нарвы с кавалерийскими частями на Котлин остров (и распорядился о том, чтобы туда же двинулись Преображенский, Семеновский и Ингерманландский полки). Кроме того, генерал-лейтенант А. А. фон Шенбек, располагавшийся в Пскове, получил приказание двигаться с бригадой к Ямбургу (но практически сразу к нему пришло распоряжение, отменявшее предыдущее)^[507].

Небольшие шведские партии при этом осуществляли более успешные нападения. В середине октября шлиссельбургский комендант В. И. Порошин сообщил губернатору, что 5 числа этого месяца 15 человек из его полка, которые «посыланы были из Шлиссельбурга в Петербурх для провожания судов и из Питербурха» и «не доезжая порогов верст за 6 с швецкой стороны из лесу вышед на берег великого государя работные люди, которые лес ронили и кричали солдатам что напали на них неприятельские люди шведы и те солдаты к той швецкой стороне пристали к берегу и побежали к тем работным людям для выручки и в шалаше их у работных людей застали одного шведа без ружья в строевом сером кафтане и в шляпе и кроме того иных шведов те солдаты не видали, а работных де людей возле тех их шалашей побито до смерти 20 человек живых же израненых 5 человек». Из допроса захваченного шведского солдата выяснилось, что небольшой отряд, состоявший из шведов и «чухонцев», численностью в 30 человек отправился из Выборга «по призыву чухны из розных деревень которые возле порогов живут для добычи и бранья русских языков» и смогли убить несколько десятков рабочих и захватить пленных^[508]. Серьезной угрозы такие партии, конечно, не представляли, однако жизнь в окрестностях Санкт-Петербурга, как видно, была небезопасной.

Из приведенных выше сведений можно сделать следующие выводы о той тактике, которой придерживался Р. В. Брюс в ходе обороны Санкт-Петербурга в 1704 г.: регулярно рассылал конные партии для разведки, и они полностью справились с задачей, вовремя обнаружили неприятеля и смогли организовать первый отпор. А сам обер-комендант с основными силами решил не дожидаться подхода неприятеля к какой-нибудь из крепостей, а предпочел организовать оборону на переправах через реки, используя при этом артиллерию. К сожалению, остается неясным, какие именно орудия он использовал – были ли это полковые пушки или же их брали из числа тех, что состояли на вооружении крепостей. Но обращает на себя внимание, что Г. Я. Майдель пытался атаковать город с разных сторон – сначала с выборгской, а затем, когда эта попытка не удалась, – со стороны Охты. А Роман Вилимивич успевал оперативно прикрыть сначала одно, затем другое направление. Это, во-первых, говорит о том, что разведка прекрасно справлялась со своими задачами, а во-вторых, позволяет сделать предположение, что использовалась та артиллерия, которая имелась непосредственно при полках, – оперативно забирать орудия из крепости было сложнее.

В 1705 г. шведы предприняли более серьезную атаку на территорию Ингрии с суши и моря. На сей раз они намеревались сначала занять остров Котлин и разорить Кроншлот, а затем общими силами двигаться к Санкт-Петербургу^[509]. На вооружении Санкт-Петербургской крепости в январе 1705 г. находилось 206 пушек (к ним имелось 91 968 ядер). В крепости было также 15 мортир и 2 гаубицы (к ним 7833 бомбы)^[510]. Кроме того, имелось 14 320 ядер, не подходивших к имевшимся пушкам. Но часть орудий периодически отправлялась в Кроншлот. Так, еще весной 1705 г. из гарнизона на корабли было отпущено 52 пушки, 22 124 ядра, 3640 гранат, 508 пудов пушечного пороху^[511]. Затем уже в ходе боев Р. В. Брюс отправил туда 42 орудия^[512]. В августе того же года из присланных с Олонецких заводов 12 пушек 8 по приказу К. И. Крюйса были отправлены во флот^[513]. Вообще следует заметить, что за 1704 г. артиллерийское вооружение Санкт-Петербургской крепости претерпело очень значительные изменения.

Шведский флот подошел к Кроншлоту 4 июня 1705 г. В нем насчитывалось 22 корабля, в том числе 7 линейных (от 64 до 54 пушек), 6 фрегатов (от 28 до 36 пушек), 2 шнявы, 2 бомбардирских корабля, 2 брандера, «2 судна по 40 пушек плоскодонные» и одно судно с провизией. Командовали флотом адмирал К. Г. Анкерштерн, вице-адмирал Депроу и шаутбенахт Шпар^[514]. Правда, в работе П.Н. Петрова содержится указание, что в состав шведского флота входило 8 линейных кораблей, 6 фрегатов, а всего был 21 вымпел^[515], а А. В. Невежин и Н. Г. Устрялов утверждали, что эскадра К. Г. Анкерштерна состояла из 8 кораблей, 6 фрегатов и 3 бомбардирских галиотов^[516], но это все не подтверждается имеющимися в нашем распоряжении источниками. Поэтому правильной следует признать точку зрения И. Г. Дурова, опирающегося на «Экстракт К. И. Крюйса из повседневного реестра корабля Дефам» и придерживающегося мнения, что в шведском флоте насчитывалось 7 линейных кораблей, 5 фрегатов и 10 малых военных судов^[517].

Российский флот, находившийся под командованием вице-адмирала К. И. Крюйса, состоял из фрегатов «Дефам» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 180 человек), «Триумф» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 150 человек), «Кроншлот» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 120 человек), «Штандарт» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 120 человек), «Нарва» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 120 человек), «Питербурх» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 120 человек), «Шлиссельбурх» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 120 человек), «Михаил Архангел» (24 пушки 6-фунтового калибра, экипаж – 120 человек); шняв «Дегас» (12 пушек 3-фунтового калибра, экипаж – 70 человек), «Яким» (12 пушек 3-фунтового калибра, экипаж – 70 человек), «Мункер» (12 пушек 3-фунтового калибра, экипаж – 70 человек), «Копорье» (12 пушек 3-фунтового калибра, экипаж – 70 человек). Всего, таким образом, в распоряжении К. И. Крюйса имелось 8 фрегатов и 4 шнявы, на которых было установлено 240 пушек (6-фунтовых – 192, 3-фунтовых – 48) и 1330 человек экипажа^[518]. Кроме того, имелось 7 галер^[519]. По сообщению А. В. Невежина, помимо этих судов, возле Кроншлота располагались 2 брандера и 30 мелких судов, поэтому вооружение эскадры состояло из 272 орудий, а команды насчитывали 2174 человека^[520]; но подтверждения этому в источниках мы также не находим.

В Кроншлоте 1 января 1705 г. находилось 49 пушек и 2 мортиры, однако ядра в тот момент отсутствовали^[521]. По данным А. В. Шелова, перед новым нападением шведов летом 1705 г. количество орудий в форте уменьшилось до 14. Но, помимо этого, 15 орудий находилось на батареях острова Котлина^[522] и 264 – на кораблях Балтийского флота. Таким образом, по данным А. В. Шелова, Кроншлот защищало 289 орудий^[523]. Остров Котлин защищали полки Ф.С. Толбухина и П. И. Островского, а в форте находился, как и в прошлом году, полк Т. И. Трейдена^[524].

Кроме того, в ходе боев лета 1705 г., практически под огнем неприятеля, на острове Котлине возникло еще несколько батарей: две батареи Толбухина, Ивановская и Лесная^[525]. Пушек для них не хватало. К. И. Крюйс, руководивший обороной, неоднократно обращался за ними к Р. В. Брюсу^[526], в результате чего к концу боевых действий количество орудий на батареях возросло до 62^[527].

Шведские корабли, не дойдя с милю до Кроншлота, встали на якорь, а 6 фрегатов решили подойти ближе, но были встречены артиллерийским огнем с галер и с батареи Святого Иоанна, вынудившим шведов повернуть назад^[528]. На следующий день неприятель подошел ближе и начал обстрел Котлинской косы, где находился полк полковника Ф. С. Толбухина, однако вреда причинить не смог, т. к. Ф. С. Толбухин приказал солдатам лечь на землю^[529]. Правда, К. И. Крюйс отмечал, что там находилось два полка – Ф. С. Толбухина и П. И. Островского^[530], но в «Гистории Свейской войны» указание о полке П. И. Островского отсутствует. После этого шведы попытались высадить десант на Котлине, но были встречены ружейным и пушечным огнем солдат, от которого они были вынуждены отступить, потеряв 40 человек убитыми и 31 пленными^[531].

6 июня неприятель попытался атаковать батарею Святого Иоанна (иначе говоря, Ивановскую батарею), но был отбит^[532]. 10 июня он начал артиллерийский обстрел русских кораблей и батареи, однако тоже без особого успеха: первая бомба перелетела на 200 сажен, вторая не долетела, третью разорвало, четвертая упала в воду недалеко от корабля «Дефам», пятая не долетела^[533]. Затем шведы попытались бомбардировать Кроншлот, но также неудачно. При этом у россиян было убито 13 человек и ранено 19^[534]. Правда, К. Г. Житков отмечает, что в ходе бомбардировок две шведских бомбы причинили вред: одна попала в галеру и взорвала бочонок с порохом, другая упала в Кроншлот^[535].

11 июня к Кроншлоту прибыли дополнительные орудия – одна гаубица и несколько мортир, которые К. И. Крюйс приказал тайно поставить против флагманского корабля адмирала К. Г. Анкерштерна^[536], а на следующий день он отправил в Петербург на помощь Р. В. Брюсу 2 шнявы и семь^[537] или десять^[538] галер (скорее всего, К. И. Крюйс несколько преувеличил и галер было семь).

15 июня шведы решили немного повеселиться на корабле шаутбенахта Шпара. Узнав об этом, К. И. Крюйс решил открыть огонь по этому кораблю. Сначала выстрелили орудия с батареи Святого Иоанна. Пушечное ядро до корабля не долетело, зато гаубичная бомба сильно повредила корабль. После этого заработали орудия лесной батареи, вынудившие неприятеля отбуксировать адмиральские корабли^[539].

21 июня к флоту прибыло подкрепление: 2 бомбардирских шмака из Петербурга, на которых находилось 12 пушек и 140 человек из двух экипажей^[540] (Ф. Ф. Веселаго утверждает, что это были бомбардирские судна, устроенные из буеров или флейтов, «Вейн-Драгер» и «Бир-Драгер»^[541]). К. И. Крюйс решил перейти в наступление и приказал галерам поднимать якоря. Шведы, увидев это, пошли в атаку, однако никаких результатов она им не дала: один фрегат выстрелил из обоих бортов по батареям Котлина острова, после чего повернул назад. После этого шведский флот отступил^[542].

Надо сказать, что вице-адмирал К. И. Крюйс в этот период неоднократно обращался к Р. В. Брюсу за помощью, требуя присылать пушки и высказывая недовольство задержкой артиллерийских орудий^[543]. Однако санкт-петербургский обер-комендант, будучи сам занят отражением нападения шведских войск, вряд ли мог оперативно отправлять орудия на Котлин. Тем не менее он смог выделить К. И. Крюйсу две мортиры и две 18-фунтовые пушки^[544]. Следует заметить, что взаимоотношения Р. В. Брюса и К. И Крюйса были далеко не гладкими, что, на наш взгляд, связано в первую очередь с некоторой заносчивостью вице-адмирала и его стремлением поставить петербургского обер-коменданта в подчиненное положение. Поэтому взаимодействие двух командиров в этот период оставляло желать лучшего, что в дальнейшем было учтено царем.

5 июля 1705 г. было получено известие, что неприятельский флот находится у Березовых островов, и русские корабли были приведены в боевую готовность^[545]. 10 и 12 июля неприятельские боты производили разведку и пытались измерить глубину, но им не позволили сделать этого^[546]. 14 июля основные силы шведского флота (20 кораблей^[547]) снова подошли к Кроншлоту и начали обстрел острова Котлина, на котором находилось 2200 солдат. Однако никто из них не пострадал, т. к. все они лежали на земле в прикрытом месте и на неприятельские выстрелы не отвечали. После артиллерийской подготовки шведы решили высадить десант на острове. Но когда шведские солдаты стали выходить на берег, они были встречены ружейным и пушечным огнем. При этом корабельная артиллерия ничем не могла помочь десантникам, опасаясь попасть в своих. Некоторым все же удалось выбраться на берег, но здесь они попали в плен^[548]. Всего в плену оказались 7 офицеров, 7 унтер-офицеров и 21 рядовой. Русские войска в тот день потеряли 29 человек убитыми и 50 ранеными^[549]. Всего же в ходе боев за остров Котлин русские войска потеряли убитыми и ранеными 914 человек^[550].

15 июля 1705 г. адмирал К. Г. Анкерштерн решил отступать, «а с нашего берега оных бомбами провожали.»^[551]. Таким образом, вторая попытка шведов атаковать Кроншлот была отбита. 16 июля К. И. Крюйс сообщил царю, что из моря выловили 420 потонувших неприятельских тел, из чего вице-адмирал высказал предположение, что из бывших на лодках шведов погибло более половины. Поэтому, заключил он, «памятен будет этот день шведам»^[552].

Шведы попытались атаковать также и Петербург с суши. 19 июня генерал Г. Я. Майдель подошел к Неве. Р.В. Брюс приготовил батареи, поставил на них пушки и привел войска в боевую готовность^[553]. По берегу реки Невы на Ингерманландской стороне были поставлены батареи, эту линию заняли 3 полка под командованием А. В. Шарфа и Д. В. Бильса, усиленные 1000 человек из гарнизона, 400 драгун и выборной ротой; а майор Дедют и Д. Бахметев с остальными драгунами заняли позицию против Канец^[554].

23 июня Г. Я. Майдель, переправившись на Каменный остров, подошел к Малой Неве для переправы на Аптекарский остров, но увидел окопы на противоположном берегу. Завязалась артиллерийская и ружейная перестрелка. Затем шведы начали переправу на плотах на другой берег, но были отбиты с большим уроном; после чего отступили к Ниеншанцу^[555]. Все, что шведы смогли сделать на Каменном острове, – сожгли две нежилые деревни^[556]. Отступив от Каменного острова к Ниеншанцу, Г. Я. Майдель оставил часть сил в Канцах, а сам двинулся к Шлиссельбургу^[557]. При этом войска, оставленные в Канцах, были усилены артиллерийскими орудиями на нескольких батареях^[558].

Затем 8-тысячный отряд шведов из числа оставшихся в Канцах переправился через Неву, но им навстречу были высланы конница Д. Бахметева, казаки М. Зажарского и три полка пехоты. Р. В. Брюс сам сбил неприятельский окоп на левом берегу Невы, переправившись на Карельскую сторону при поддержке двух шняв, присланных К. И. Крюйсом^[559]. Причем, как отмечал Р. В. Брюс в письме к А. Д. Меншикову, не последнюю роль в этом сыграла артиллерия^[560].

Г. Я. Майдель, двигаясь к Шлиссельбургу, у Пильной мельницы на Черной речке наткнулся на «малый транжемент», где находилось 200 человек русских с двумя капитанами. Сначала шведы предложили им сдаться, но получили отказ. После этого они принялись бомбардировать русские укрепления, после чего пошли на штурм. Наши вытерпели два жестоких приступа, однако третий оказался тяжелее: шведы вошли «на бруствер» и начали забрасывать русских гранатами, от которых взорвался порох. Но это только обозлило русских: «то видя наши отвсюду себя беспомошных, так против их жестоко пошли, что из третьего штюрму оных сбили и чрез малую речку Черную с такою честию их проводили, что доволная часть из них у той мелницы и в речке вечным сном уснули»^[561]. После этого Г. Я. Майдель отступил окончательно к Выборгу^[562].

Таким образом, первые две попытки шведов овладеть Санкт-Петербургом окончились для них ничем, кроме довольно больших потерь.

В ходе обороны будущей столицы Российской империи в 1705 г. Р. В. Брюс, как видно, применил ту же тактику, что и в предыдущем – активную оборону на переправах. При этом, возможно, использовался прошлогодний опыт – пушки (а также команды, охранявшие их) были расставлены на разных направлениях практически сразу, как стало известно о появлении неприятеля. Возможно, наиболее вероятные направления ударов Г. Я. Майделя были просчитаны заранее (хотя это не более чем предположение).

В 1706 г. для усиления войск, находившихся в распоряжении Р. В. Брюса, из Пскова был откомандирован полк Стрекалова, что вызвало некоторые опасения у К. А. Нарышкина, отмечавшего в письме к царю, что «в Дерпт правиант и артиллерию кем проводить, прикажи указ учинить, понеже от набегу неприятельского не без опасения: в 30 верстах стоят от Дерпта и ведомости им о всем состоянии от чухнов бывают. И рекрутские салдаты изо Пскова в Дерпт не отпущены за тем же опасением»^[563]. Получается, что сил, находившихся в распоряжении псковского обер-коменданта, действительно хватало лишь на оборону непосредственно крепостей и не хватало даже для действий против небольших шведских партий. Правда, здесь следует иметь в виду, что высылать крупные подразделения против таких партий, тесно связанных с местным населением, было бессмысленно. И тактика использования небольшого мобильного отряда, скорее всего, была наиболее подходящей и отвечавшей требованиям обстановки.

Р. В. Брюс в то же время, располагая значительно большими силами, стал предпринимать и более серьезные вылазки (точнее, отправлять войска для этого). В частности, в июле 1707 г., как он сообщал своему брату Якову, «отправлен был в партию господин Шамбург, при нем четыре полка драгунских, да Бахметев с низовыми казаками, да пехоты три батальона на заставу швецкую, где стоял полковник Тизенгаузен, при нем конных тысячи с полторы. Которых с помощью божией розбили, и побито на той потребе шведов с 500 человек, в полон взято маиор да ротмистр, 30 человек рядовых, одно знамя»^[564].

Глава 3
Состояние остальных крепостей в 1705–1707 гг

Ямбургская крепость после взятия Нарвы и Ивангорода стала терять свое оборонительное значение. В 1705 г. в ней оставалось 49 орудий (2 мортиры и 47 пушек), но заряды имелись лишь к мортирам и к 45 пушкам^[565]. К 1707 г. количество орудий сократилось до 33, в том числе 4 мортир и 28 пушек^[566].

В Шлиссельбургской крепости в декабре 1705 г. насчитывалось 102 пушки (43258 ядер), причем среди них преобладали трофейные орудия 6-фунтового и 3-фунтового калибров; а также 17 мортир и 2 гаубицы^[567]. Следовательно, в артиллерийском вооружении крепости снова произошли довольно серьезные изменения: увезли большинство русских пушек, заменив их шведскими. К январю 1706 г. количество пушек несколько увеличилось (до 114), главным образом за счет того, что в крепость завезли еще 10 трофейных пушек 3-фунтового калибра. При этом число ядер уменьшилось до 37 858^[568]. К июлю следующего, 1707 г. количество пушек практически не изменилось – 112 пушек и 37 858 ядер, а также неизменные 17 мортир и 2 гаубицы^[569].

В Старой Ладоге в декабре 1705 г. было всего 10 пушек (к ним 938 ядер), а также 12 378 ядер и 1232 бомбы, не подходивших к имевшимся орудиям^[570]. В ведомости, составленной 1 января 1706 г., указания о бомбах отсутствуют, а остальные данные совпадают с предыдущим документом^[571]. Но к июлю 1707 г. в Ладоге оставалось всего 4 пушки, а также 35 783 ядра, однако к данным пушкам они не подходили^[572]. Следовательно, на ладожские укрепления русское командование практически не рассчитывало.

В Новгороде в декабре 1705 г. находилась 91 пушка и 174 730 ядер, при этом 100659 зарядов (20231 бомба и 80428 ядер) не подходили к имевшимся орудиям^[573]. Таким образом, основные изменения артиллерии новгородских укреплений коснулись лишь зарядов, орудия же практически не трогали. Но гарнизон Новгорода, по сообщению голландского резидента Ван дер Гульста летом 1705 г., составляла только милиция^[574].

Российское командование осознавало уязвимость этого участка, и в то время в Новгород был направлен П.М. Апраксин, прибывший сюда 1 августа и сообщивший А. Д. Меншикову 19 августа:

«велено у меня в полку быть москвичам и городовым, также архиерейским и монастырским и пехотным новоприборным двум полкам к прежним в прибавку, и даточным сколко в сборе будет». То есть ему надлежало сформировать новый полк, кроме того, с ним было два полка: «один с Москвы, другой курского набору»^[575]. Комплектование, судя по его донесению, шло туго, однако Новгород уже не был беззащитным.

В упомянутой ведомости бросается в глаза большое количество ядер и бомб, не подходивших к орудиям, имевшимся в крепости. Но дальше произошло нечто совсем странное: 1 января 1706 г., т. е. спустя десять дней после составления последней ведомости, в Новгороде находилось уже 490 пушек, но ядра имелись только к пушкам двух калибров: 27790 18-фунтовых ядер (к 129 пушкам) и 3720 2-фунтовых ядер (к 9 пушкам). Можно еще отметить 6 24-фунтовых ядер (к 116 пушкам), но они, естественно, не играли бы никакой роли в случае нападения противника^[576]. Кроме того, в Новгороде появилось 55 мортир различных калибров. Следовательно, в течение 10 дней в Новгород было привезено более 400 пушек, но при этом из него увезли более 150 000 ядер и бомб. Это наводит на мысль, что Новгород использовался главным образом в качестве склада для боеприпасов.

Лишь в сентябре 1706 г., когда появилась угроза наступления шведских войск на территорию России и нападения на Новгород, фельдмаршал Б.П. Шереметев получил указание направить сюда в спешном порядке два полка из Астрахани^[577].

В дальнейшем ситуация с вооружением несколько «стабилизировалась». В феврале 1707 г. в крепости было 90 пушек (правда, к 4 из них не имелось подходящих ядер) и 6 мортир, к которым не было бомб, а также 100285 ядер (41508 из них не подходили к имевшимся орудиям)^[578]. До июня 1707 г., когда была составлена следующая ведомость, практически никаких изменений не произошло, только немного уменьшилось количество ядер к тяжелым пушкам (до 12 696) да добавилось 180 ядер, не подходивших к пушкам, а также 2 шведских пушки (впервые в Новгороде отмечается трофейная артиллерия)^[579].

К 27 сентября того же года в Новгород завезли 25 пушек 18-фунтового калибра. Таким образом, в конце 1707 г. артиллерийское вооружение новгородских укреплений состояло из 115 пушек и 8 мортир^[580]. Усиление артиллерийского вооружения, по-видимому, было вызвано приближавшимся шведским вторжением; но в целом количество орудий в Новгороде в данный период Северной войны, по сути дела, не превышало сотни, поэтому его вряд ли считали крепким оборонительным пунктом. Скорее всего, новгородские укрепления рассчитывали использовать лишь в качестве опорного пункта в случае возможного наступления.

К июлю 1705 г. относится первая известная ведомость псковской артиллерии. Из нее явствует, что в тот момент в крепости находилось 164 орудия, в том числе 161 пушка (однако ядер было немного – всего 29 405 ядер, из которых 5580 не подходили к имевшимся орудиям) и 3 мортиры, однако к 7 пушкам не было подходящих ядер^[581]. К декабрю 1705 г. в Псков завезли еще 2 пушки калибром полфунта^[582]. К 1 января 1706 г., когда была составлена следующая ведомость псковской артиллерии, ситуация не изменилась. Однако следует иметь в виду, что как минимум 2 пушки (1 50-фунтовая и 1 40-фунтовая) были устаревшего образца.

Среди материалов Приказа Артиллерии сохранились доклады нарвского обер-коменданта К. А. Нарышкина (в ведении которого находились и псковские укрепления), характеризующие состояние псковской артиллерии (эти документы были опубликованы Н. Е. Бранденбургом^[583]). В первом докладе, датированном 31 марта 1706 г., К. А. Нарышкин жаловался, что в Пскове очень мало орудий и снарядов, а те, которые были присланы в прошлые годы, Б. П. Шереметев забрал в Ямбург и под Юрьев, отмечал, что в случае нападения шведов отбиваться будет нечем, и просил прислать орудий «в добавку»^[584]. К докладу прилагалась «Роспись, что надобно артиллерии во Псков», составленная поручиком И. Дуганом, где также указывалось, какие пушки имеются в крепости. Судя по этой росписи, там находилось 79 пушек^[585]. Если верить этому документу, получается, что количество пушек в Пскове продолжало сокращаться и за три месяца из него забрали 58 пушек. И. Дуган запросил к каждой из вышеперечисленных пушек по 1000 ядер, а также 60 тяжелых пушек и 70 пушек полевых (к каждой по 1000 ядер)^[586]. 18 апреля следует новое письмо К. А. Нарышкина, где излагаются те же жалобы и опасения и указывается, что Приказ Артиллерии потребовал еще одну роспись, которую он и посылает^[587]. В этой росписи повторялись те же требования^[588], хотя Н. Е. Бранденбург отмечал, что К. А. Нарышкин сократил их^[589]. Чем закончилась эта история, сказать трудно, можно лишь отметить, что в мае 1706 г. из Москвы в Псков было прислано 6 мортир и 1120 бомб^[590], которых псковичи не просили.

В результате к 1 октября 1707 г. на вооружении Псковской крепости имелось 195 пушек и 3 мортиры, однако снаряды имелись лишь к 72 пушкам (9102 ядра) и к мортирам^[591]. Главным образом было увеличено количество 12-фунтовых пушек, однако при этом за указанный период в Пскове появилось еще 5 пушек 11-фунтового калибра. Возможно, что эти орудия были устаревшими (кстати говоря, те 2 пушки, которые упоминались в предыдущей ведомости, уже были увезены из Пскова).

В начале 1706 г. Псков снова принялись укреплять: в середине мая К. А. Нарышкин докладывал царю, что «во Пскове крепость починивать начали, а на работу грацких жителей посацких и всяких чинов, велел посылать против 701 году для поспешения»^[592]. Однако работы двигались, скорее всего, медленно, т. к., по мнению Петра I, высказанному им в письме к А. Д. Меншикову в следующем году, Псковская крепость была очень слабой^[593].

В этот период продолжалось строительство укреплений на Котлине. Один Кроншлот не удовлетворял тактическим требованиям обороны, поэтому в ходе боев летом 1705 г., практически под огнем неприятеля, на острове Котлине возникло еще несколько батарей: две батареи Толбухина, Ивановская и Лесная^[594]. Пушек для них не хватало. К. И. Крюйс, руководивший обороной, неоднократно обращался за ними к петербургскому коменданту Р. В. Брюсу^[595], в результате чего к концу боевых действий количество орудий на батареях возросло до 62^[596].

Всего же к концу лета 1705 г. на острове Котлин имелось 5 батарей: Александровская, Толбухина и Островского – в западной части острова, Ивановская (Святого Яна или Санта-Яна) и Лесная (позднее Петровская) – на южном берегу. Батареи эти были усилены орудиями, снятыми с кораблей^[597].

Ивановская батарея находилась на мысе южного берега острова Котлин к северо-западу от Кроншлота, в непосредственной близости от фарватера. Перед ней были поставлены следующие задачи: препятствовать проходу неприятельских кораблей к Кроншлоту, вести артиллерийский обстрел рейда, совместно с орудиями Кроншлота и Старой батареи защищать фарватер. Эта батарея имела деревянные и земляные сооружения и несколько возвышалась над уровнем воды. Первоначально на ней было установлено 4 пушки 6-фунтового калибра, но в дальнейшем ее артиллерийское вооружение было усилено и состояло из 10 пушек 24-фунтового калибра^[598].

Лесная батарея была сооружена на южном берегу Котлина, западнее Ивановской батареи. Ее вооружение состояло из 6 пушек 6-фунтового калибра, 2 мортир и 1 гаубицы^[599]. В ходе боев лета 1705 г. орудия этой батареи нанесли серьезный урон шведским кораблям.

Батарея Толбухина № 1 возникла после того, как полковник Ф.С. Толбухин приказал установить на выдающемся в море мысу западной оконечности южного берега Котлина 3 полковые 3-фунтовые пушки, которые были хорошо замаскированы. В ходе боев, когда стало ясно, что оборону западной оконечности острова необходимо усиливать, Ф. С. Толбухину было передано 12 пушек 6-фунтового калибра. 2 из них были установлены на уже имевшейся батарее, а остальные 10 пушек расположили на Котлинской косе. Так возникла батарея Толбухина № 2. Позже на ней было установлено еще 5 пушек 6-фунтового калибра^[600]. Обе этих батареи рассматривались русским командованием как противодесантные, и эти расчеты оправдались: когда шведы попытались высадить десант на остров, они попали под огонь этих батарей и понесли большие потери.

Таким образом, огневая мощь укреплений Кронштадта (т. е. острова Котлин и форта Кроншлот) в тот период основывалась на взаимодействии артиллерийских орудий форта Кроншлот, батарей, сооруженных на острове, а также артиллерии российских кораблей.

В сентябре 1705 г. К. И. Крюйс сообщал царю, что на острове находится 60 пушек, которые он предлагал оставить зимой на острове^[601]. Однако Петр I рассудил иначе: он приказал при наступлении первых заморозков перевезти в Кроншлот тяжелые пушки, а когда лед укрепится, тогда и все остальные, «а на острове отнюдь никаких пушек не покидать, ибо неприятелю зимою на оном острову укрепитись невозможно, токмо пушки потеряем напрасно, а дела ничего в них нет»^[602]. По мнению А. В. Шелова, Петр I не считал еще возможным иметь постоянный гарнизон на самом острове Котлине, опасаясь зимнего нападения шведов, при котором пушки принесли бы мало пользы и легко могли бы быть взяты с тыла^[603].

Здесь следует отметить, что К. И. Крюйс считал, что Кроншлот во время боев 1705 г. принес мало пользы, а основная заслуга в отражении неприятеля принадлежит флоту и батареям, построенным под его руководством. Он же писал о необходимости постройки еще одной крепости на острове, предлагая создать на Котлинской косе крепость с гарнизоном в 1500 человек, которая стала бы преградой неприятелю при попытке высадить десант в западной части острова и захватить батареи. Кроме того, она стала бы местом для постоянной дислокации гарнизона^[604].

Петр I не сразу одобрил идею возведения еще одного укрепления на острове, отметив, что «на Котлине можно справиться в будущее лето, а зимою неприятелю никакой крепости делать нельзя»^[605]. Опираясь на это высказывание, исследователи^[606] утверждают, что царь первоначально выступил против этого проекта и лишь в следующем году «в спешном порядке» приказал строить крепость. Однако внимательное изучение резолюции Петра позволяет сделать вывод, что он отнюдь не высказывался против идеи К. И. Крюйса, а лишь отложил работы до начала строительного сезона.

Новая крепость была построена к сентябрю 1706 г. и получила название «Крепость Святого Александра». Она представляла собой замкнутое укрепление бастионного типа, ее фронты были расположены на полигонах в 80 сажен (около 160 м), вал имел командование (возвышение. – Н. С.) над прилегающей местностью в 14 футов, рва сначала не было. Для гарнизона были построены казармы. Кроме того, на Олонецкой верфи была срублена деревянная церковь. 16 июня 1706 г. она была доставлена в крепость и освящена в присутствии царя. Первоначально это укрепление было вооружено 40 пушками крупного калибра^[607].

Кроме того, в 1707 г. на Котлине была сооружена (или перевооружена) батарея Святого Яна, на которой было установлено 16 пушек^[608]. Всего же в июне 1707 г. Кроншлот и Котлин защищало (в ведомости, по-видимому, подразумеваются как орудия крепостей, так и батарей. – Н. С.) 114 пушек и 1 мортира^[609].

Осенью 1706 г. Котлин был использован в качестве опорного пункта при осаде Выборга – туда было доставлено 30 пушек, 15 мортир и другие припасы^[610].

Наиболее серьезные изменения в этот период претерпела Санкт-Петербургская крепость: в мае 1706 г. началась ее перестройка в камне. В тот момент на вооружении крепости находилось 170 орудий, в том числе 151 пушка (среди них было 6 медных немецких пушек, а также 56 трофейных шведских пушек – и те, и другие типы орудий упоминаются впервые), 17 мортир и 2 гаубицы^[611].

Инструкцией Петра I Р. В. Брюсу от 14 декабря 1706 г. предписывалось с началом строительного сезона приступить к перестройке в камне бастионов Головкина и Зотова, а также куртины между бастионами Меншикова и Головкина. Кроме того, следовало поспешить со строительством кронверка и держать артиллерию в «добром порядке»^[612]. Следовательно, в первую очередь стремились укрепить северную («карельскую») сторону крепости, т. к. южная сторона была в более безопасном положении благодаря Неве и укреплениям Адмиралтейства. Но перестройка куртины шла, по-видимому, очень медленно, по поводу чего Петр I неоднократно высказывал недовольство в письмах к А. В. Кикину и Р. В. Брюсу^[613](куртина была готова, как и фланки бастионов Меншикова, Головкина и Зотова, лишь в сентябре 1708 г.^[614], хотя работы там продолжались и в следующем году^[615]).

Следует отметить, что в 1707–1708 гг. казематы правого фланка Зотова бастиона были построены без орильона. Возведение такого фортификационного сооружения приостановили в 1708 г., успев выполнить только часть забутовки фундамента. В следующем году его строительство было возобновлено, но уже по другому проекту. Размеры орильона стали больше, чем предполагалось проектом, и он закрыл собой амбразуры одного из казематов (№ 2), которые не успели облицевать, и они дошли до наших дней без переделок.

В августе 1707 г. Петр I поставил вопрос о перестройке в камне Трубецкого бастиона, приказав готовить сваи^[616]. Летом 1709 г. приступили к перестройке куртины между бастионами Зотова и Трубецкого (позже она получила название Васильевской)^[617].

К августу 1708 г. был почти готов кронверк, укрепления которого состояли из пяти бастионов и двух больших равелинов^[618], где также была установлена артиллерия: 71 пушка, 5 мортир и 2 гаубицы^[619].

Помимо этого, летом 1708 г. кронверк и те части крепостной ограды, которые перестраивались в тот момент, были обнесены деревянными рогатками, приспособленными к ружейной обороне на случай нападения шведских войск на Санкт-Петербург^[620]. Однако это были временные укрепления, которые были снесены вскоре после того, как непосредственная военная угроза миновала.

Кроме того, в 1708 г. по проекту Д. Трезини были построены Петровские ворота, ставшие парадным входом в крепость. О том, как выглядели эти ворота, также можно узнать из описания немецкого путешественника Геркенса. Следует отметить, что описание ворот, составленное Геркенсом, издано в России в двух переводах, в которых существуют весьма серьезные расхождения:

Первое издание^[621]

Второе издание^[622]

Как следует из приведенных текстов, в первом издании указывается, что ворота были деревянными, во втором же отмечается только деревянная резьба, а о том, из какого материала были сделаны сами ворота, здесь ничего не говорится. До недавнего времени было принято считать, что первоначально Петровские ворота были деревянными, и лишь в 1716–1717 гг. их перестроили в камне. Однако С.Д. Степанов высказал предположение, что эти ворота с самого начала были выстроены каменными^[623].

Можно также привести описание этих же ворот, оставленное чуть позже брауншвейгским резидентом Ф.Х. Вебером: «В крепости двое ворот, но нижние не вполне готовы. Верхние^[624] ворота теперь совершенно окончены, они украшены дорогой скульптурой. Снаружи наверху очень хорошо установлен св. Петр размером более чем в человеческий рост, с двумя ключами в руке. На плите можно по-русски прочесть об основании крепости, с датой: 1703. Внутри над воротами стоит большой черный русский орел с коронами на головах, держащий в правой лапе скипетр, а в левой – державу. Несколько ниже стоит святой Николай – самый большой покровитель русских»^[625]. В этом описании, в отличие то предыдущего, упомянуто изображение святого Николая на Петровских воротах. Д. Д. Зелов, проанализировав это описание, отметил, что образ святого Николая, покровителя и заступника моряков, символизировавшего образ «Петербург – морской порт», – это не что иное, как надвратная икона в городских крепостных воротах. По его мнению, в триумфальной арке, бывшей одновременно и крепостными воротами, произошло органичное сочетание новых архитектурных приемов с традиционной древнерусской чертой – приданием крепостным воротам охранно-религиозного статуса (по аналогии с Золотыми воротами в Киеве и Владимире)^[626].

Артиллерия Санкт-Петербургской крепости в эти годы главным образом пополнялась. Правда, в 1706 г. на остров Котлин было отпущено 28 пушек (к ним 1480 ядер), 7 мортир и 2600 пудов пушечного пороху^[627]. Но при этом из Нарвы в Санкт-Петербург было прислано 27 пушек, 16 мортир и 12 мортирцев 12-фунтовых^[628]. В том же году из Москвы было отпущено 10 пушек, 4 мортиры, 3 гаубицы, 250 бомб, 9000 ядер, 11 000 гранат^[629]. А с Олонецких заводов было привезено 25 пушек, 9900 ядер и другие припасы^[630]. Не исключено, что были и другие «поступления». В результате этого к июлю 1707 г. артиллерийское вооружение крепости резко возросло и насчитывало 322 пушки, 23 мортиры, 2 гаубицы, 98 малых мортирцев, всего 445 орудий, к которым имелось 16 575 бомб и 68 972 ядра. При этом количество трофейных орудий в Петербурге увеличилось до 73 пушек, а немецкие пушки более не упоминаются^[631]. Можно также отметить, что по сравнению с 1706 г. более всего увеличилось количество 12-фунтовых пушек. Таким образом, Санкт-Петербургская крепость продолжала оставаться центральным звеном системы обороны и была наилучшим образом обеспечена артиллерией.

Подводя итоги рассмотренного периода, основной особенностью системы обороны северо-западных границ России в 1704–1707 гг. стоит отметить переход от возведения деревоземляных укреплений бастионного типа к строительству и укреплению каменных крепостей бастионного типа. Кроме того, как уже отмечалось, она пополнилась двумя крепостями (Нарвой с Ивангородом и Дерптом), взятыми русским войсками летом 1704 г.

В этот же период русским войскам пришлось заниматься обороной данной территории, т. к. шведы предприняли две попытки захватить Петербург и Кроншлот. Однако Р. В. Брюс под Петербургом и К. И. Крюйс под Кроншлотом грамотно организовали оборону и не позволили шведам добиться успеха.

Глава 4
Инженерные мероприятия по обороне северо-западных рубежей в начале 1708 г

В конце 1707 г., когда стало ясно, что Карл XII вскоре двинется в Россию, перед русским командованием впервые встал вопрос, на каком направлении противник (в данном случае шведский король) нанесет главный удар? В конце февраля 1708 г. Петром I и его окружением было выдвинуто пять версий возможного действия шведов:

1. Главные усилия Карла XII будут направлены на отторжение Ингерманландии. Для этого, предоставив Г. И. Любеккеру действовать из Финляндии, король, маскируя свои передвижения из Литвы действиями конницы против русской полевой армии, переправится через Двину, соединится с А.Л. Левенгауптом и совместно с ним будет атаковать Петербург.

2. Предоставив Г. И. Любеккеру действовать из Финляндии и ограничиваясь в Лифляндии имеющимися там гарнизонами, король подтянет в Литву большую часть войска А. Л. Левенгаупта. После соединения с ним он обрушится на войска главной русской армии и в случае нашего отступления направится на Москву или на Украину.

3. Шведы могли оперировать одновременно и к стороне Петербурга, и внутрь наших рубежей, т. е. корпуса А. Л. Левенгаупта и Г. И. Любеккера будут наступать на Ингерманландию, а главные силы короля – на полевую армию.

4. Ограничиваясь на Лифляндском и Финляндском театрах обороной, Карл XII мог увлечься планом наступления через Волынь к Киеву.

5. Не исключалась и возможность движения шведского короля в Польшу против Августа II, вновь вступившего в переговоры с Петром I^[632].

Надо сказать, что Петр I в письме к А. Д. Меншикову 29 января 1708 г. высказал предположение, что Карл XII будет действовать по первому варианту: «.чаю, совершенно ко Пскову, и оставя оной вправе, а Дерпт и Нарву в левой, чрез Измену меж озерами вступит к Новугороду, дабы тем коммуникацию разрезать в Ингрии; и сие может лехко учинить, ежели мы не упредим; а когда, стоя там, дождется апреля, тогда будет морем получать себе провиянту сколько надобно, так и овса для лошадей.»^[633]. Это же предположение он высказал и в письме, написанном 18 февраля^[634].

В связи с этим русским командованием был предпринят ряд мер по укреплению северо-западных рубежей. Особенностью этого направления являлось то, что войска здесь могли опираться на целую группу крепостей – Санкт-Петербургскую, Псковскую, Шлиссельбургскую, Нарвскую. С моря подступы к Петербургу прикрывали Кроншлот и укрепления острова Котлин. Поэтому одной из основных задач стало приведение крепостей в надлежащее состояние. При этом русское командование не забывало и об остальных возможных направлениях наступления противника, и там также проводились различные мероприятия по усилению обороны.

Русские войска в феврале 1708 г. были разделены на три группы. Главная армия, насчитывавшая 57 500 человек, под командованием Б. П. Шереметева расположилась на восточном берегу рек Улла и Березина. Ингерманландский корпус адмирала Ф. М. Апраксина, состоявший главным образом из пехоты (17 полков численностью до 20000 человек), а также 4500 человек конницы (всего 24 500 человек), располагался в районе Нарвы и Петербурга. Кроме того, отдельный корпус генерала Р. Х. Боура должен был противодействовать А. Л. Левенгаупту, находившемуся в Риге. Точная численность корпуса Р. Х. Боура не установлена, по мнению А.З. Мышлаевского, в нем насчитывалось 5–6 тысяч человек конницы под непосредственным начальством самого Р.Х. Боура и 9-10 тысяч человек пехоты под командованием генерала Н. фон Вердена^[635]. С ним согласны Е. В. Тарле и Л. Г. Бескровный, считавшие, что у Р. Х. Боура было 16 тысяч человек, а у Ф. М. Апраксина – 24500 человек^[636]. П. К. Гудим-Левкович считал, что у Р. Х. Боура имелся 5-тысячный кавалерийский отряд, а у Ф. М. Апраксина имелось вместе с гарнизонами около 22 000 человек^[637]. В. И. Геништа писал, что армия Шереметева насчитывала 71 000 человек, драгунский отряд Р. Х. Боура – 7000 человек, а армия Ф. М. Апраксина – 50 000 человек^[638], но последние данные, как представляется, завышены. Ф. Плотицын утверждал, что главные силы русской армии насчитывали около 60 000 человек, 20 000 человек находилось в Санкт-Петербурге и 10 000 человек – в гарнизонах Новгорода, Пскова, Смоленска, Азова и т. д.^[639]Однако последняя точка зрения маловероятна, т. к. автор не учитывает корпус Р. Х. Боура.

На военном совете в Бешенковичах был выработан следующий план действий:

1. Если Карл XII двинется на соединение с А. Л. Левенгауптом для действий на Ингерманландском театре через Псков, то первым их должен встретить Р. Х. Боур. Туда же двинется и главная армия.

2. Если А. Л. Левенгаупт двинется на соединение с королем, то Р. Х. Боур должен двигаться вслед за ним и атаковать его с тыла.

3. Если шведы станут наступать в трех направлениях, то наличная группировка сил сохраняется.

4. Движение Карла XII к Киеву через Волынь было признано маловероятным.

5. Если Карл XII повернет против Августа II, то в тыл шведам должна быть направлена большая часть конницы, а все остальные силы должны действовать против А. Л. Левенгаупта и Г. Ю. Любеккера, стремясь овладеть Ригой и Выборгом^[640].

1 февраля 1708 г. в Вильну прибыл Ф.М. Апраксин^[641], а 3 февраля он получил указание: засечь все дороги от Пскова до Смоленска (кроме псковской, луцкой и смоленской, однако люди для зарубания должны были быть готовы), выслать нарвских жителей на Вологду; «из Дерпта артиллерию и прочее все вывезти во Псков, крепость подорвать и разорить, а жителей выслать вместе с нарвскими на Вологду»; в Петербурге все наскоро укрепить; «сказать под смертною казнью, чтоб все жители всех уездов свозили пожитки, провиант и фураж в крепости, а именно: в Смоленск, на Луки, во Псков, в Новгород, в Нарву, понеже под нужной час будут все жечь.»^[642]. Р. Х. Боуру было приказано располагаться в Лифляндии между Ригой и Дерптом и следить за А. Л. Левенгауптом. Если же А. Л. Левенгаупт двинется на соединение с королем, Р. Х. Боур должен был «ззади оному разврат чинить»^[643].

Прежде чем переходить к подробностям этих мероприятий, хотелось бы высказать несколько предположений, почему именно Ф. М. Апраксину было доверено руководить обороной северозападного театра. Дело в том, что боевые действия в этом районе предусматривали взаимодействие нескольких родов войск: сухопутного корпуса, гарнизонов крепостей (подчиненных губернатору Ингерманландии А. Д. Меншикову), корабельного и галерного флотов.

В данном случае возможными кандидатами на этот пост становились А.Д. Меншиков, которому следовало на время подчинить флот, или же Ф. М. Апраксин, которому было бы необходимо подчинить комендантов крепостей (в частности, К. А. Нарышкину 3 февраля был послан указ «исправлять» все по указам адмирала)^[644]. Из этих двоих Ф.М. Апраксин отличался гораздо большей осторожностью, кроме того, он уже имел опыт управления Азовской областью, очень схожей с Ингерманландией, – прибрежная территория, отдаленная от основного театра боевых действий. На данном примере хотелось еще раз обратить внимание на то, что Петр I не только умел подбирать себе соратников, но и давать им поручения, наиболее подходившие для них.

Здесь следует отметить, что еще в сентябре 1707 г. царь опасался диверсии А. Л. Левенгаупта к Пскову, поэтому приказал Ф. М. Апраксину отправить к Пскову два конных полка, «понеже Левенгопт намерен в приближении своего короля в тех местах чинить диверзию»^[645]. Не довольствуясь письмом к Ф.М. Апраксину, он написал также М. П. Гагарину, приказав ему со своим и Волконского полками отправится к Пскову^[646]. Но тревога оказалась ложной, и в начале ноября эти полки было приказано «поворотить» к Москве^[647].

22 января 1708 г. Петр I в письме К. А. Нарышкину, высказав предположение, что неприятель собирается идти через Ригу к Пскову, приказал хлеб и фураж немедленно из уездов забирать в город (по-видимому, в Псков или в Нарву)^[648]. 25 января было послано письмо к вице-губернатору Ингерманландии Я. Н. Римскому-Корсакову срочно разослать указы, дабы все новгородцы и псковичи собирались в Нарве, Пскове и Луках и везли в укрепленные города хлеб, фураж и пожитки (т. к. при приходе неприятеля все, что не увезено, будут жечь)^[649].

Петр I приказал К. А. Нарышкину подготовить Псков к обороне^[650], Я. Н. Римскому-Корсакову поручалось объявить псковичам собираться в трех местах: при Нарве, Пскове и Великих Луках; а А.Д. Меншиков должен был засечь все дороги (кроме псковской и смоленской)^[651]. Кроме того, в Псков было приказано передать всю артиллерию из Дерпта^[652]. После этого Псковская крепость, артиллерия которой была усилена примерно 143 орудиями, находившимися в Дерпте^[653], становилась одним из ключевых пунктов обороны страны на Северо-Западе. Тем не менее в конце февраля Петр I торопил Ф. М. Апраксина «крепить псковские болварки»^[654], а Ф.М. Апраксин, в свою очередь, жаловался, что их подмыло водой^[655].

Таким образом, Петр I был уверен, что из Гродно шведы пойдут к Пскову и Новгороду, чтобы перерезать русские коммуникации с Ингрией и обеспечить себе по морю связь со Швецией для получения продовольствия, фуража и лошадей. Чтобы предупредить это, он приказал засечь все дороги, оставив открытой только одну, идущую от Пскова на Смоленск и Киев (по-видимому, чтобы дать возможность главным силам русской армии в этом случае подойти к Пскову). Всем жителям северо-западных уездов было предложено со своим имуществом, продовольствием и фуражом уйти в крепости (Смоленскую, Великолуцкую, Псковскую, Новгородскую, Нарвскую), а крестьянам уйти в леса и крепкие места. При этом каждый комендант должен был знать, где будут находиться люди его уезда, для чего следовало выделить людей из дворян или из других сословий, хорошо знающих все дороги и проходы в лесах^[656].

В середине февраля 1708 г. Р. Х. Боур сообщил, что А. Л. Левенгаупт приготовился к походу, поэтому он хочет отступить к Себежу, чтобы неприятель не отрезал его от наших крепостей^[657]. В начале марта 1708 г. Р. Х. Боур сообщил, что А. Л. Левенгаупт собрался идти на соединение к королю^[658]. В середине июля, когда стало ясно, что шведский генерал пойдет на соединение к Карлу XII, Р. Х. Боуру было приказано отпустить два пехотных полка в Нарву, еще два драгунских полка оставить при Нарве и Пскове, а самому с остальными пехотными и конными полками спешить к главной армии^[659]. Однако несколько позже Петр I изменил решение и приказал оставить у Нарвы только один драгунский полк и два пехотных^[660]. Но Ф.М. Апраксин распорядился, чтобы Р. Х. Боур оставил только человек 600 на худых лошадях и один пехотный полк, а остальным идти с генерал-поручиком на соединение с войсками главной армии^[661] – по его мнению, они там были нужнее, а в случае, если бы А. Л. Левенгаупт повернул к Пскову или Нарве, тогда они все равно будут не нужны ввиду малочисленности.

Летом 1708 г. псковский гарнизон был усилен двумя полками: Мурзенкова и Тобольским; но в середине августа Ф. М. Апраксин приказал отправить в Санкт-Петербург, где складывалась опасная ситуация, 400 драгун, что было сразу же выполнено К. А. Нарышкиным^[662].

В Ладоге летом 1708 г. сделали новую крепость, в которую отправили 500 человек гарнизона, а также 40 пушек^[663]. Это была небольшая земляная крепость, куда были переселены все жители из Старой Ладоги (правда, И. К. Кирилов писал, что новая крепость была построена в 1703 г., но, скорее всего, он ошибся), в которой после этого никого не осталось^[664].

Кроме того, в начале 1708 г. были проделаны некоторые работы по усилению Санкт-Петербургской крепости. Прежде всего, разрушенная в местах производства каменных работ (а в то время производилась перестройка крепости из деревоземляной в каменную) крепостная ограда была заставлена палисадами, приспособленными к ружейной обороне. Перед ними были установлены рогатки. Помимо этого, вся крепость, как и кронверк, была обнесена системой рогаток^[665]. В кронверке шли интенсивные работы, начатые еще в начале 1707 г. и закончившиеся в сентябре 1708 г., когда он был «совсем отделан» и вооружен 71 пушкой, 6 мортирами и 2 гаубицами^[666].

Причины, по которым следовало разрушить Дерпт, в указе не объясняются (вероятно, Петр I сделал это устно во время беседы с Ф.М. Апраксиным и А.Д. Меншиковым). Из исследователей на это обратили внимание только А. З. Мышлаевский^[667] и английский историк М. С. Андерссон^[668], однако ни тот, ни другой не высказали своего мнения относительно причин разрушения Дерпта. Но по этому поводу можно высказать ряд предположений. Во-первых, во время осады крепости русскими войсками летом 1704 г. крепость была сильно повреждена, ее, как уже отмечалось, принялись укреплять, но довести работы до конца, судя по всему, не успели. Во-вторых, она располагалась слишком далеко от Санкт-Петербурга и Нарвы, где находилось место дислокации Ингерманландского корпуса. Поэтому оборона Дерпта могла вызвать много сложностей, а оставлять врагу крепость, пусть и не слишком хорошо укрепленную, конечно же, не следовало: в этом случае шведы могли легко занять ее и превратить в базу для своих наступательных действий.

Надо сказать, что указание подготовить Дерпт к взрыву было дано К. А. Нарышкину еще в июне 1707 г., когда Петр I распорядился под всеми болварками в Дерпте сделать подкопы, «дабы в нужное время возможно сию фортецию подорвать». При этом он предупредил, что подкоп надо сделать тайно, чтобы дерптские жители о том не проведали^[669]. В то же время А. И. Репнину было дано указание отправить к К. А. Нарышкину подкопщика^[670]. Кроме того, аналогичная участь постигла еще в 1706 г. и Митаву.

Причины выселения жителей Нарвы, по мнению А. В. Петрова (с которым вполне можно согласиться), состояли или в желании сделать этот город русским, или в боязни измены со стороны покоренных граждан, скорее всего и то, и другое вместе (это же относится и к жителям Дерпта). При этом жителям разрешалось взять с собой или продать все движимое имущество, а если это сделать не удастся, оставить в надежном месте^[671].

25 января Петр I приказал К. А. Нарышкину высылать всех дерптских жителей на Вологду, «а пожитки их, кроме денег, чем могут кормиться, с распискою возьми и поставь под ратушу»^[672]. 12 февраля указ о выселении был объявлен магистрату и жителям Дерпта, причем стал для них полной неожиданностью^[673]. 17 февраля К. А. Нарышкин сообщил, что дерптских жителей он выслал на Вологду^[674]. Это же подтвердил и Ф. М. Апраксин, отметив, что выселение прошло «с великим трудом за подводами». Здесь же он сообщил, что «мины в готовности и исправить в две недели возможно, толко артиллерии доволно и невозможно сим путем всею исправитца»^[675]. Из города было выселено на берега реки Вологды 806 жителей Дерпта, а кроме того, 657 чухонцев было выпущено «кто куда хочет идти»^[676]. Адмирал из Дерпта поехал в Нарву, где объявил указ о выселении нарвским жителям (1 марта 1708 г.) и дал 8 дней сроку, чтобы собраться^[677].

25 февраля 1708 г. Петр I в письме к Ф. М. Апраксину уточнил, каким образом следует вывозить артиллерию из Дерпта: «артиллерию надлежит всю вывезть и прочее, а ядры и бомбы, ежели тотчас вывезть будет невозможно, то хотя и в воду мочно бросить. Провиант, который в Дерпте, не хуже бы перевесть во Псков, хотя не весь»^[678]. При этом пехоту Н. фон Вердена следовало поставить за Дерптом, а конницу «перед ними в Лифляндах», чтобы пользоваться, сколько возможно, неприятельским хлебом и фуражом: «перво, что неприятелю в убыток, другое, чтоб тем свои магазейны поберечь»^[679].

Однако 2 марта Петр I приказал Ф. М. Апраксину подождать с разрушением Дерпта до его прибытия^[680]. При этом следует отметить, что адмирал и сам 6 марта в письме царю спрашивал, не подождать ли «до воды», чтобы ничего не оставить, т. к. все еще вывезти не успели^[681]. Петр прибыл в Дерпт 16 марта 1708 г.^[682], откуда, осмотрев ситуацию, писал Г. И. Головкину: «в Дерпте подкопы все готовы, толко до весны того учинить невозможно, понеже артиллерию магазейн нынешним зимним путем перевесть отнюдь невозможно, и для того отложили до разлития вод»^[683]. Следовательно, разрушение Дерпта было отложено до весны, когда появилась бы возможность вывезти артиллерию.

Но, судя по всему, дело затянулось, т. к. 21 мая Петр I приказывал К. А. Нарышкину поторопиться с вывозом артиллерии в Псков^[684]. К середине июня 1708 г. артиллерия, по всей видимости, была вывезена, но Р. Х. Боур предложил подождать с разрушением крепости, «для хлеба, который растет и может поспеть недели в две, который войскам государевым может пригодитца», а подорвать Дерпт можно в «полдни». Петр I оставил это на рассмотрение генерал-поручика^[685]. Кроме того, Р. Х. Боур использовал Дерпт в качестве опорного пункта для диверсий против войск А. Л. Левенгаупта (в частности, в начале мая несколько эскадронов русской кавалерии атаковали шведский полк в 10 милях от Риги и обратили его в бегство^[686]). Лишь 15 июля, когда стало ясно, что А. Л. Левенгаупт пойдет к королю, Р. Х. Боуру было приказано следовать за ним, а над Дерптом «учинить по указу»^[687]. 22 июля 1708 г. Ф. М. Апраксин сообщил царю, что «Дерпт подорван, и ни единого болварка и турма (башни. – Н. С.) не осталось»^[688]. Об этом же писал и Р. Х. Боур^[689]. В письме от 30 июля он уточнил дату, когда это было сделано – 15–16 июля 1708 г.^[690]

Надо сказать, что возникшая неразбериха – и с осуществлением замыслов, и с руководством операцией, а также перемещением полков – несколько нервировала К. А. Нарышкина, о чем свидетельствует его письмо царю в те дни:

«Извествую вашему величеству о здешнем состоянии. Сколко артиллерии и правианту маия от 30 по се число отпущено во Псков и затем в остатках в Дерпте, ведомость при сем писме. А о неприятеле никаких новых ведомостей нет. В прошлом апреле месяце именным вашего величества указом писал ко мне господин адмирал, чтоб отпустить в Нарву из Дерпта 2 полка салдацких, которые были в гварнизоне в Дерпте, а оставить ис трех гварнизонных 1 да Балков полк. И в тож время 2 полка отпущены, о которых и к вашему величеству я писал, и в Нарву оные полки прибыли маия в 16 числе. А ныне он же, господин адмирал, пишет, чтоб и Балков полк из Дерпта отпустить, а в Дерпте останетца один полк, и артиллерию и правиант отправлять. И по совершении в Дерпте дела, кем остатошные пушки весть, и мне с кем иттить и где быть? Буде с фон Вердиным иттить, кому быть командиром? Прошу вашего царского величества указу по милосердию вашему. Я уже в службе при вас, царского величества, 26 лет и здесь по указу вашего величества 4 года, и командирован семи полками, которые по указу вашего величества я набирал и строил сам.»^[691]. Однако никакого ответа на то не последовало, да и ситуация, с одной стороны, успокоилась – и Р.Х. Боур, и Ф.М. Апраксин вскоре отправились в другие области; с другой стороны, обстановка на театре боевых действий требовала максимальной отдачи от каждого из руководителей на своем месте.

Жители Нарвы в конечном счете были расселены в Москве, Казани, Новгороде, Астрахани и Вологде. В последнем из перечисленных городов поселилось около 1700 человек из Нарвы и около 700 семейств из Дерпта. В самой Нарве осталось только около 300 человек. В 1714 г. переселенцам было разрешено вернуться в Нарву^[692]. Тогда же домой вернулись и дерптские жители, причем они практически построили новый город^[693]. Большая же часть нарвских и дерптских жителей, по свидетельству Ф. Х. Вебера, не захотела покидать вновь приобретенные места и земли и добровольно осталась в тех местах, куда они были высланы^[694].

Относительно планов шведского командования по поводу того, на каком направлении наносить главный удар, то о них известно немного; но можно утверждать, что план нанесения главного удара на Санкт-Петербург не исключался. В частности, генерал-квартирмейстер шведской армии А. Юлленкрук еще в Альтранштадте составил проект похода армии через Польшу до Пскова^[695]. Он предлагал в 1707 г. перевезти всю «излишнюю пехоту» из Швеции в Ригу для усиления корпуса А. Л. Левенгаупта. Весной 1708 г. главная армия короля, соединившись с А. Л. Левенгауптом, должна вытеснить русские войска «из смоленского воеводства вглубь России». При этом следовало также собрать как можно больше пехоты в Эстляндии, Курляндии и Лифляндии, из которой сформировать дополнительные полки. Затем главные силы армии должны двинуться к Пскову и осадить его. «Литовская армия» должна была остановиться в «смоленском воеводстве», чтобы прикрывать эту осаду и не допустить подхода главных сил русской армии на помощь Пскову. Кроме того, часть войск должна была окружить Нарву, а финляндская армия (по-видимому, корпус Г. Ю. Любеккера) должна была выступить к Петербургу. 2000 кавалеристов он предлагал выделить для того, чтобы набрать в Ингрии всех годных в пехоту людей, а потом помогать королевскому флоту разорять «петербургскую гавань и тамошний флот». Осаду Пскова А. Юлленкрук предполагал закончить к 1709 г., если крепость не сдастся сразу после бомбардировки. После этого Нарва, по его мнению, должна была также сдаться; а чтобы принудить Нотебург к капитуляции, надлежало послать из Кексгольма корабли в Ладожское озеро. Если же после «очищения» Ингерманландии неприятель (т. е. Петр I) не согласится на мир, по плану А. Юлленкрука, следовало двигаться к Москве, правда, через Волгу^[696]. Плана наступления на Псков, Дерпт и Нарву придерживался и К. Пипер^[697].

Таким образом, в окружении шведского короля был составлен план наступления на северо-западную часть России, в основу которого был положен принцип совместного действия всеми силами сухопутных войск, а также флота. Кроме того, А. Юлленкрук рассчитывал (и не без оснований) на поддержку части местного населения Ингерманландии.

Что же касается планов самого Карла XII, то они, по сути дела, никому неизвестны. Н. П. Михневич писал, что «Карл XII намеревался двинуться к Пскову, выгнать русских из только что отвоеванных русских владений, соединиться с А. Л. Левенгауптом и Г. Ю. Любеккером, овладеть Нарвой, Псковом и Петербургом и принудить русскую армию к сражению между Псковом и Новгородом. Если бы царь не согласился на мир, то идти к Москве. Одновременно с Карлом XII литовская армия (польско-шведские войска) должна была вторгнуться в южную Россию и отделить казаков, заручившись содействием Мазепы»^[698]. Однако автор здесь ссылается на уже упоминавшееся письмо Петра I к А. Д. Меншикову от 4 февраля, т. е. выдает предположение российского царя за намерение шведского короля, добавив к ним свои домыслы (Петру I было неизвестно о сношениях Карла XII с Мазепой). Поэтому мы не можем принять эту точку зрения.

Шведский историк А. Стилле отмечал, что замкнутый и сдержанный Карл XII не допускал никого близко знакомиться со своими планами; не сохранилось никаких его собственноручных письменных заметок о том, что он собирался делать, кроме того, почти совершенно отсутствует то, что можно назвать полевым архивом королевской армии: приказы, донесения, журналы адъютантов и т. п. Поэтому точное представление о планах шведского короля в кампаниях 1707–1709 гг. получить невозможно^[699]. Е. В. Тарле прибавляет к этому интересный факт: в апреле 1708 г. А. Л. Левенгаупт специально приезжал к королю из Курляндии, чтобы получить точные сведения о ближайших планах Карла, но с чем приехал, с тем и уехал обратно. Он ничего решительно не добился от короля, кроме общих наставлений и указаний, ибо Карл не счел нужным ознакомить его с планом своих ближайших действий и программой похода. Поэтому А. Л. Левенгаупт шел буквально наобум и впервые осведомился точно о местопребывании главной королевской армии лишь после своего поражения под Лесной^[700]. Все это говорит о том, что о планах Карла XII можно только догадываться.

Уже упоминавшийся А. Стилле считал, что стратегия короля заключалась в решительном наступлении всеми силами на Москву^[701]. П. К. Гудим-Левкович заметил, что во всех предшествующих действиях Карл XII единственным предметом действий ставил себе армию противника, не задаваясь никакими другими целями; следовательно, он с самого начала собирался идти к Москве^[702]. С. Уредссон также считает, что само направление похода указывало на то, что целью была Москва^[703]. К этому можно добавить неумение армии Карла XII осаждать крепости (следовательно, скорее всего, он старался избегать крепостной войны), но это отчетливо проявилось лишь в 1709 г. на Украине (т. е. русское командование вряд ли знало об этой слабости в начале 1708 г.).

Лишь один отряд шведов (численностью до 300 человек) в конце сентября предпринял нападение на Псково-Печерский монастырь, но был отбит и вернулся обратно, «з бегством, так что и мосты на переправах рубили»^[704].

Исходя из этого, можно предположить, что Карл XII с самого начала собирался, соединившись с А. Л. Левенгауптом, наступать на Москву и действовать против главных сил русской армии, а Г. Ю. Любеккеру было приказано нанести вспомогательный удар на петербургском направлении. Но Петр I и его сподвижники не могли знать этого точно, поэтому старались предусмотреть все варианты и подготовились на случай наступления всех сил шведов на северо-западном направлении.

Глава 5
Оборона Санкт-Петербурга в 1708 г

Уже в конце января 1708 г. обер-комендант Санкт-Петербургской крепости Р. В. Брюс получил указание царя остерегаться диверсии из Выборга и укрепить кронверк^[705]. Р.В. Брюс 19 февраля сообщил Петру I о принятых мерах: «По морскому берегу от Сойкиной мызы и до Красной горы и до Бромцовской мызы поставлен драгунской Тоболской полк. Да в нынешних числах по указу явилось новгородских выборных рот дворян с 200 человек, которых я поставил в Стрелиной и около Поповой мыз». Для выяснения состояния о неприятеле он послал две партии на лыжах, которые захватили языков, сообщивших, что конницы по эту сторону Выборга нет и о походе к русским границам они ничего не слышали^[706].

В мае 1708 г. российское командование приступило к разного рода диверсиям, преследовавшим несколько целей: во-первых, разорить неприятельскую страну, а во-вторых, получить от языков сведения о планах и действиях противника. В начале мая полковник Ф. С. Толбухин разорил на Березовых островах три деревни, да на обратном пути сжег 37 деревень^[707]. При этом он захватил четырех пленных. Один из них, солдат Н. Коркин, сообщил, что в Выборге находится 7 полков (4 «саксонских» и 3 «чухонских»), в Выборгском уезде и на Березовых островах 4 «чухонских» полка (в каждом полку по 8 рот, в роте по 150 человек), кроме того, возле Або на станциях стоит 5 конных полков (в каждом по 1000 человек)^[708]. Солдат Коура показал, что в Выборге находится 4 чухонских и 4 саксонских полка. Третий из них, рейтар Я. Улов, сообщил, что в Выборге 2 чухонских полка, 4 «саксонских», да 4 «чухонских» полка кругом Выборга, а также 5 конных полков^[709]. Таким образом, показания пленных относительно численности шведских пехотных полков разошлись: по одним данным их было 11 (13200 человек), по другим – 10 полков. Но в данной ситуации важно подчеркнуть, что, несмотря на противоречивость информации, русское командование в начале мая 1708 г. получило сведения о концентрации шведских сил в районе Выборга.

В середине мая подполковник П.И. Островский и майор Шибин отправились на 7 лодках, имея 220 человек, к Березовым островам и к реке Хмелевой, где захватили бот с голландского корабля, а на нем шкипера, 4 матросов и «одного торгового знатного человека Г. Бесмана»^[710]. Шкипер сообщил, что в море находится шведский флот, состоящий из 15 кораблей, а всего ожидается 26 или 27 кораблей^[711].

Спустя месяц, 16 июня, подполковник Т. Путятин с конницей был послан к Выборгу «для проведывания неприятельских швецких воинских людей» и захватил двух пленных. В расспросе они показали, что в Выборге 6 пехотных и 5 драгунских полков, остальные полки ожидаются к 24 июня и им дано провианту на два месяца; кроме того, из Стокгольма должен прибыть генерал с пехотными полками^[712]. В конце июня были взяты двое кексгольмцев, сообщивших, что в Кексгольме скапливается конница^[713]. Таким образом, защитники Санкт-Петербурга были заранее осведомлены о предстоящей диверсии шведов и имели возможность подготовиться и принять необходимые меры.

В августе 1708 г. в самом Санкт-Петербурге и около него было сосредоточено 1800 драгун, 200 человек дворянского конного ополчения, 400 казаков и 6500 человек пехоты^[714]. В конце этого месяца на усиление петербургского гарнизона из Пскова прибыло 400 драгун^[715]. В середине сентября Петр I приказал царевичу Алексею Петровичу отправить в Петербург два пеших полка^[716]. Кроме того, у реки Мьи располагался шаутбенахт И. Ф. Боцис с 7 скампавеями, на Ижоре стоял капитан-поручик Гелма с 5 бригантинами; две шнявы стояли на реке Охте возле полуразрушенных укреплений Шлотбурга^[717]. Помимо этого, с юга спешил майор Ф. Н. Глебов с батальоном Преображенского полка, прибывший в Москву в середине сентября. Здесь он заменил лошадей и поспешил в Новгород, где был уже через две недели. Однако к тому времени положение Ф. М. Апраксина уже не вызывало опасений, и батальон преображенцев отправился на соединение со своим полком, который он настиг в середине ноября под Севском^[718].

29 июня 1708 г. Ф.М. Апраксин отправил казацкую партию численностью в 100 человек по Ревельской дороге. У реки Семы эта партия напала на неприятельскую заставу, где захватила 6 пленных. Среди них был один поручик, который сказал, что у Ракобора (шведский Везенбург. – Н. С.) находятся два полка (один рейтарский и один пехотный). Адмирал решил атаковать противника, для чего взял драгунский полк полковника В. Монастырева, три батальона пехоты и несколько сот казаков. На реке Семе русский отряд разбил шведский отряд, укрепившийся в небольшой крепости, захватив четырех пленных, от которых получили сведения, что вражеские войска стоят неподалеку. Узнав это, Ф. М. Апраксин с драгунами пошел вперед, приказав пехоте идти за ним. Когда драгуны подошли к неприятелям, те попытались ретироваться, однако этого им не позволили, перекрыв путь к отступлению. Подошедшая пехота разбила противника, «которых на месте перечтено 916 тел, также и из рейтар немногие ушли». Кроме того, 244 человека попали в плен. Русские потери: 16 убитых и 53 раненых^[719].

После окончания дела у Ракобора Ф. М. Апраксин прибыл в Нарву, где получил известие из Санкт-Петербурга, что неприятель идет от Выборга к Неве^[720]. Получив это известие, адмирал в первую очередь принял меры предосторожности: полковнику Митереву с драгунскими полками было приказано стоять на Ижоре, майору Жеребцову с тремя эскадронами драгун – на Тосне, майору Блеклову с батальоном пехоты – возле Шлиссельбурга^[721].

Относительно численности войск Г. Ю. Любеккера в отечественной историографии имеются разногласия: Е. В. Тарле отмечал, что в распоряжении Г. Ю. Любеккера было 12 000 человек^[722]; Л. Г. Бескровный^[723] и П. К. Гудим-Левкович^[724] считали, что он располагал корпусом в 14000 человек. По мнению Ф. Плотицына, у него было 15 000 человек^[725], но эта цифра, скорее всего, завышена. Современный норвежский историк Т. Титленстад также полагает, что корпус Г. Ю. Любеккера насчитывал 15 000 человек, в том числе 2400 насильно завербованных саксонцев^[726]. Т. А. Базарова оценивает численность выступившего из Выборга корпуса Любеккера в 11 600-13 000 человек^[727]. Ф. М. Апраксин, исходя из сведений, предоставленных ему перебежчиками, определял численность шведского корпуса в 12 560 человек^[728]. По показаниям другого перебежчика и пленного шведского квартирмейстера, у Г. Ю. Любеккера при выступлении было 12 000 человек^[729]. Один из пленных, захваченный Н.А. Сенявиным, показал, что «войска их счисляют с 13 000»^[730]. Более точных данных в нашем распоряжении нет, скорее всего, шведский корпус насчитывал от 12 до 13 тысяч человек. Кроме того, возле Кроншлота в тот период появилось 22 неприятельских корабля^[731]. Помимо этого, со стороны Эстляндии должен был наступать отряд генерала Штромберга, но он, как мы видели, был разбит Ф. М. Апраксиным у Ракобора^[732].

Сколько артиллерийских орудий имелось у шведского корпуса, также точно неизвестно. Вся информация об этом основывается на показаниях пленных и перебежчиков, а они были противоречивы: одни утверждали, что имеется 8 пушек и 2 гаубицы^[733], другие (Т. Аппель) – 9 пушек, а мортир и гаубиц нет^[734]. Ф.М. Апраксин, опираясь на показания Т. Аппеля, сообщил 22 августа царю, что у шведов 9 пушек^[735]. В любом случае для осады крепостей этого было явно недостаточно; кроме того, 4 пушки Г. Ю. Любеккеру пришлось оставить на «шведском» берегу для охраны обоза^[736]. Следовательно, можно согласиться с мнением Г.И. Тимченко-Рубана, считавшего, что основной задачей Г. Ю. Любеккера было отвлечь значительные силы русских, не допустив выделения с Северо-Запада подкреплений главной армии Петра I, располагавшейся близ Смоленска^[737].

Этого же мнения придерживается и Т. Титлестад. По его мнению, Г. Ю. Любеккер не только должен был связать часть сил русских, но и исчерпать ресурсы противника, вынудив русское население снабжать свои войска с территорий, которые он рассчитывал занять. В наступление шведский корпус должен был перейти лишь после того, как основные силы короля Карла XII одержали бы несколько побед^[738].

28 августа было получено сообщение И.Ф. Боциса, что против того места, где он стоит (на реке Мье) неприятель стал делать батареи. После этого основные силы русского корпуса стали стягиваться к Тосне. Однако Г. Ю. Любеккер решил переправиться через Неву ниже Тосны, где его не ждали. Узнав об этом, Ф. М. Апраксин приказал войскам спешить к месту настоящей переправы, но они находились слишком далеко. Правда, к месту переправы успел Н.А. Сенявин и поручик Локвенц с тремя бригантинами (по данным экстракта Ф. М. Апраксина – с двумя бригантинами). Огнем корабельных орудий он сумел заставить неприятеля отойти и на время прекратить переправу. Но шведы установили свои орудия против наших кораблей и начали стрельбу по ним. Выстрелы противника оказались удачными, т. к. Н. А. Сенявин вскоре был вынужден отступить, ибо его бригантина оказалась разбитой. После этого шведы на пяти понтонах переправились через реку и закрепились на южном берегу. К этому месту поспело только 400 драгун и пехотный батальон Волохова, которые попытались выбить неприятеля с берега, но силы были неравными; и после трехчасового боя, так и не дождавшись подкреплений, русские войска были вынуждены отступить^[739].

Сразу по горячим следам были составлены ведомости погибших и раненых, при этом в документах просто указывалось «на баталии». Однако то, что документы были составлены 29 августа, позволяет быть уверенным в том, что речь идет о потерях именно в ходе того сражения.

Наиболее подробные сведения содержатся в ведомости, составленной капитаном Ванковским, который заменил раненого майора Ивана Волохова^[740]. Батальон в этой ведомости назван «командированным», сейчас для таких соединений используется термин «сводный», поскольку в нем были части из нескольких полков. Численность этого батальона, к сожалению, установить не удалось, но, вполне возможно, что некоторые сведения из документов позволяют уточнить и этот момент.

Из гренадерского батальона майора Лутковского были убиты 1 капрал и 11 солдат. Ранено было 12 человек, все они были отправлены для лечения в Шлиссельбург, один из них к тому времени (т. е. на следующий день) явился в батальон, а всего в батальон «явилось гранодеров 31 человек».

Из «гварнизонного полку» погиб 1 солдат и еще 6 человек пропали без вести. В полк вернулись 4 урядника и 49 солдат, при этом на бригантинах (т. е. в распоряжении Н. А. Сенявина) был оставлен 1 каптенармус и 7 солдат (всего в этом подразделении в том году погибло 9 человек^[741]).

В полку П.М. Апраксина погибло 18 человек – 1 капрал и 17 рядовых. Ранено было 11 человек, они тоже были отправлены в Шлиссельбург, и один из них к тому времени явился в полк. Всего же из этой части вернулось 52 человека (всего в том году полк потерял убитыми 20 человек^[742], т. е. большинство из них погибло именно в тот день).

Из полка бригадира Фразера погибло 2 сержанта и 12 солдат. Ранено было 11 человек, в том числе капитан Гаврила Трубников и 10 рядовых. В полк явилось 59 человек.

Из полка Р. В. Брюса погибло 11 человек: 1 сержант, 1 капрал и 9 солдат. Раненых в этом подразделении оказалось 22 человека, из них капитан Петр Марселиос, один барабанщик и 14 рядовых были отправлены в Шлиссельбург, а 6 человек были привезены в полк. Кроме того, «здоровых явилось урядников и салдат 37, на брегантинах оставлено 8 человек». Всего же из этого полка в том году погибло 23 человека^[743].

В полку Абрамова потери оказались наиболее тяжелыми – погиб поручик Иван Томасов, прапорщик Иван Соколов, 1 сержант и 7 солдат. Ранены были – майор Иван Волохов, поручик Степан Гесмант и 22 солдата, которые были отправлены в Шлиссельбург. В полк явилось 44 человека.

Таким образом, в пехотном батальоне в ходе сражения погибло 66 человек, 10 человек пропало без вести, а раненых насчитывалось 80 человек, общие потери – 156 человек.

В свои части вернулось 276 человек и 16 человек осталось на бригантинах. Скорее всего, это были люди, участвовавшие в сражении в составе этого сводного батальона и оставшиеся целыми и невредимыми (что подтверждается формулировкой «здоровых явилось.»). Поэтому можно предположить, что всего батальон И. Волохова насчитывал 448 человек.

В драгунской части (она тоже была сводной из трех полков) потери были примерно такими же. По потерям в этом подразделении сохранилось два документа, к сожалению, не столь подробных. Первый из них – «Роспись убитых и раненых на баталии» от 29 августа 1708 г.^[744]

В ней указано, что в ходе сражения погибло 39 человек, в том числе: 1 полковник, 1 капитан, 1 капитан-поручик, 1 полковой квартермистр, 2 прапорщика и 33 рядовых. Еще 7 драгун пропали без вести.

Ранено было 175 человек: 1 подполковник, 1 майор, 3 капитана, 5 поручиков, 1 адъютант, 5 прапорщиков и 159 рядовых драгун.

Еще в одной ведомости погибших и раненых (этот документ не датирован) указаны фамилии погибших и раненых офицеров^[745]. Из нее становится известно, что погибли полковник Монастырев (он в ходе боя получил три раны, от которых скончался), капитан Жураковский, капитан-поручик Хлопов, полковой квартермистр Маслов, прапорщики Неболсин и Аракчеев (имена офицеров, к сожалению, в «росписи» не указаны).

Ранены были подполковник Грос, майор Голенищев, капитаны Карцов, Кокорин, Ковелин, поручики Лошаков, Вышдомской, Баранов, Хрущов и Муравьев, полковой адъютант Филатов, прапорщики Бутурлин, Бабарыкин, Ламанов, Бурков, Мещерский.

Кроме того, указано, что «драгун убито 33, ранено 159, безвестно пропало 7». То есть все данные совпадают с теми, что указаны в том документе, что приведен выше, поэтому можно утверждать, что речь идет об одном и том же сражении и что перечисленные офицеры погибли и были ранены именно в ходе переправы шведского корпуса через Неву.

Сохранилась также и ведомость раненым, находившимся в Шлиссельбурге 3 сентября 1708 г.^[746] В ней перечислены: майор Иван Волохов; капитаны Петр Марселиос, Гаврила Трубников; поручики Матвей Витвер (артиллерист), Степан Гесмант; рядовые: полку генерал-майора Брюса – 19 солдат, один скончался от ран; «гварнизонного полку» – 11 солдат, один скончался от ран; подполковника Порошина – 2 солдата (В. И. Порошин тогда являлся комендантом Шлиссельбурга. – Н. С.); Тимофеева полку Трейдена – 1 урядник, 16 солдат, один из них скончался от ран; Нарвского полку – 1 драгун; Куликова полку – 13 солдат, один скончался от ран; полку бригадира Фразера – 1 писарь, 7 солдат, один скончался от ран; Морского флота – 1 сержант, 7 солдат; Мекешина полку – 4 солдата; Иевлева полку – 21 солдат; Санкт-Петербургских пушкарей – 2 человека; и один драгун из полка Монастырева скончался от ран.

Как видим, здесь перечислены солдаты не только из тех частей, что принимали участие в сражении, кроме того, есть расхождения и по количеству рядовых из тех частей, что находились в том бою. Скорее всего, в Шлиссельбурге тогда находились и те, кто был ранен при переправе шведов, и те, кто получил ранения в других стычках (к примеру, в бою при Ракоборе).

Часть раненых в начале сентября находилась в Санкт-Петер-бурге^[747]. В основном это были люди из драгунских полков: из Вологодского полка – 1 офицер и 55 рядовых; из Луцкого полка – 4 офицера и 48 рядовых; из Нарвского полка – 1 офицер и 40 рядовых; из Тобольского полка – 3 офицера и из «Мурзского» – тоже 3 офицера. Кроме того, 8 человек из полка Шневенца, 1 человек из полка Мякишина и 1 матрос. Вполне возможно, что все эти драгуны были ранены в тот день, в таком случае мы можем предположительно назвать те драгунские части, что принимали участие в бою.

Отметим, что потери в этих полках в том году были следующими: в Луцком полку погибло 75 человек, в Нарвском – 43 человека, в Вологодском – 57 человек^[748]. Естественно, эти люди погибли не только в том сражении, но, судя по потерям, именно на драгун в той операции легла основная нагрузка.

В общем получается, что в ходе этого сражения российские войска потеряли убитыми 105 человек, ранеными 255 человек (4 из них позже скончались от ран) и еще 17 человек пропали без вести. Общие потери – 377 человек.

При этом в числе раненых, находившихся в Шлиссельбурге, упоминается артиллерийский поручик Матвей Витверт, не указанный в ведомости капитана Ванковского. Скорее всего, он тоже принимал участие в сражении (в экстракте Ф. М. Апраксина упоминается, что в батальоне И. Волохова была артиллерия) и там же был ранен. Возможно, среди артиллеристов были и еще потери, т. е. данные по потерям могут быть не совсем полные. Кроме того, нам не известно, сколько людей погибло на бригантинах. Возможно, находившиеся в Шлиссельбурге 8 человек «морского флоту» (а также 1 матрос, находившийся в Санкт-Петербурге) и санкт-петербургские пушкари тоже были ранены в том сражении.

Бросается в глаза, что драгунские части потеряли много офицеров, тогда как в пехотных подразделениях потери офицеров минимальные. Выскажем предположение, что это связано с тем, что драгунам пришлось вступать в бой в походном порядке, когда офицеры (включая полковника Монастырева) оказались впереди. А вот батальон И. Волохова, видимо, подошел чуть позже и успел развернуться в боевой порядок.

Правда, в экстракте Ф. М. Апраксина изложено следующим образом: «неприятель паки под своею пушечною стрельбою отправил к нашему берегу людей на 5 понтонах, на каждом человек по 300, и перешед начали делать малой транжамент, куды и с нашей стороны приспело только драгун человек с 400 и потом когда дождались батальон маеора Волохова с пушками спеша драгун пошли на неприятеля и по трехчасном жестоком с обоих сторон непрестанном огню, понеже неприятель чрез реку на понтонах часу от часу непрестанно прибавлялся и уже многою силою превосходил, а нашим сикурсу получить было невозможно принуждены отступить»^[749].

То есть получается, что драгуны дождались подхода пехоты и только тогда вступили в бой (в котором, скорее всего, принимал участие и полковник Монастырев), но не исключено, что первая стычка произошла, когда они только прибыли к месту сражения, и несколько офицеров погибли именно тогда. Разумеется, это только наше предположение.

В тот же период российское командование (в первую очередь Ф. М. Апраксин) пыталось выяснить, каковы были потери шведов. Практически каждому захваченному пленному или перебежчику (а таковых в последующие дни было немало, особенно саксонцев, – в шведском корпусе начался голод) задавали вопрос о потерях шведов в ходе переправы через Неву. Однако большинство из них не могли сообщить никаких сведений ни о количестве убитых, ни о числе раненых. Один из них только отметил, что видел много раненых да слышал от саксонцев, принимавших участие в операции, что финнов пропало больше, нежели русских^[750], а другой сказал, что «побито» до 300 солдат и офицеров^[751]. Мартин Козловский (поляк из Кракова), ссылаясь на то, что слышал, указал, что погибло 200 человек, а раненых 100 человек^[752].

Квартирмейстер Г. Врик, взятый в плен в середине сентября, привел более подробные данные. Он сообщил, что погибло 3 офицера, два прапорщика, 300 рядовых, а ранено 10 офицеров и более 200 рядовых^[753].

Этот вопрос, надо сказать, действительно интересовал Ф. М. Апраксина, поэтому 11 сентября для выяснения был выделен офицер – майор Савенков, – которому было поручено установить численность погибших шведских солдат и офицеров. Отправившись к месту переправы вместе с поручиком Дмитрием Лапиным, он обнаружил, что «на правой стороне вверх Невы реки промеж Ижоры и Тосны в разных ямах 285 человек, в том числе в гробницах 5 человек, да на левой стороне вверх Невы реки против того ж места 30 человек, всего перечтено швецких тел 315 человек»^[754].

Таким образом, получается, что потери шведов действительно превышали потери русского отряда. Поэтому следует признать, что хотя он и не смог полностью выполнить ту задачу, что ему пришлось решать, но солдаты и офицеры действовали храбро и умело и сделали все, что было в их силах.

Причина этой удачной переправы шведских войск, скорее всего, связана с принятием Ф. М. Апраксиным шведской демонстрации у Мьи за серьезное намерение противника произвести десант в этом месте; но немаловажным явилось и бездействие флотилии И. Ф. Боциса^[755].

После боя Г. Ю. Любеккер двинулся вверх по Неве с 7 полками пехоты и одним полком конницы, а остальную конницу отправил за Охту^[756]. По мнению одного из перебежчиков, он собирался соединиться с флотом, отправить конницу за провиантом и зимовать в Ингрии^[757]. 8 сентября, по сообщениям переметчиков, Г. Ю. Любеккер получил королевский указ идти к нему на соединение через Ригу^[758]. Но вскоре выяснилось, что эти данные оказались неверными: такой указ в войсках был объявлен специально, чтобы удержать саксонцев от побегов^[759]. На деле же шведский корпус двинулся к Копорью.

Однако в нем очень скоро возникли большие проблемы с провиантом, а Ф. М. Апраксин не принимал боя, предпочитая изматывать соперника. Правда, немного провианта шведы нашли на кирпичных заводах^[760], да кое-что получали от чухонцев^[761]; но этого было явно недостаточно. Очень скоро в войсках Г. Ю. Любеккера началось дезертирство. В частности, 31 августа к русскому войску вышли трое саксонцев, сказавшие, что они три дня ничего не ели, т. к. провиант из Выборга не везут, ибо рассчитывали найти его на месте^[762]. В. Е. Шутой, ссылаясь на доклад Ф. М. Апраксина царю, сообщает, что на 3 сентября 1708 г. у русских имелось уже 122 дезертира саксонца, причем 70 из них пришло в один день – 1 сентября^[763]. Однако это сообщение нуждается в уточнении: 2 сентября была составлена ведомость перебежчикам, в которой указано 108 саксонцев, 8 поляков, 3 шведа, 3 «цесарца», 2 «бранденбуржца», всего 124 человека^[764]. Кроме того, с 14 по 16 сентября прибыло еще 12 перебежчиков (3 шведа, 1 поляк и 8 саксонцев)^[765]. Здесь следует заметить, что первые случаи дезертирства из шведской армии имели место еще на территории Белоруссии, а после вторжения на территорию Украины и провала операционных планов Карла XII моральное состояние шведской армии еще более ухудшилось^[766]. Правда, имелись и обратные случаи – по показаниям одного из перебежчиков, в августе к шведам перешли 2 русских солдата^[767], сообщившие противнику, что при Петербурге насчитывается семь или восемь тысяч войска^[768].

Кроме того, российское командование, поняв ситуацию, решило обратиться к саксонцам с воззванием, в котором им было предложено переходить на сторону русских войск. При этом обещали, что те, кто захочет служить в русской армии, будут приняты с повышением в чине: из капралов в сержанты, из сержантов в прапорщики. Кто же захочет вернуться на родину, будет без промедления отпущен^[769]. Это, без сомнения, способствовало дезертирству из шведской армии. Шведы, правда, приняли некоторые меры против побегов: саксонцы были расписаны по шведским полкам^[770], во время походов впереди двигались два полка финнов, саксонцы в середине, а позади два полка шведов^[771]. Но эти меры мало помогали, да и убегали, как мы видели, не только саксонцы, но даже и сами шведы. В результате в середине сентября в корпусе Г. Ю. Любеккера оставалось только 7944 шведов и финнов, а также оставшиеся саксонцы (всего, по показаниям пленного шведского квартирмейстера, из Выборга вышло 2800 саксонцев, но многие бежали)^[772].

В корпусе Ф.М. Апрасина в то время (8 сентября 1708 г.), по сведениям, опубликованным А. З. Мышлаевским, насчитывалось^[773]:

В исторической литературе достаточно распространена версия о том, что Ф. М. Апраксин пустился на хитрость, написав донесение царю о своем намерении окружить шведов и приказав гонцу попасться в плен^[774]. По другой версии, адмирал (или вице-адмирал К. И. Крюйс) написал письмо начальнику небольшого отряда кавалерии Т. Т. Фразеру, что он спешит с большой армией на помощь^[775]. Это письмо якобы напугало Г.Ю. Любеккера, и он решил отступить к морю. Кроме того, об этом писал и Д. Ден^[776]. Однако письма этого никто не видел, и русскими источниками это не подтверждается, упоминание о нем имеется лишь в воспоминаниях Адлерфельда и переписке английского посланника Ч. Витвора. Г. И. Тимченко-Рубан полагал, что подобное письмо могло быть, но он сомневается, что Г. Ю. Любеккер ему поверил^[777]. На наш взгляд, эта история маловероятна, а главной причиной отступления шведов был недостаток провианта, вызвавший голод.

Получив известие, что Г. Ю. Любеккер отступает к морю, Ф. М. Апраксин, взяв батальон гренадеров, 200 драгун и несколько полков иррегулярной конницы, отправился в погоню. Но к месту посадки шведов он успел только тогда, когда на берегу оставалось только 5 батальонов противника, укрепившихся в транжементе. Адмирал приказал драгунам атаковать транжемент с фронта, а майор Греков и Н. А. Сенявин с гренадерами тем временем обошли неприятеля с тыла (морем вброд) и отрезали его от кораблей. В результате никто из шведов, остававшихся на берегу, не смог уйти (были убиты или взяты в плен)^[778]. С кораблей попытались поддержать своих стрельбой из пушек, но без особого успеха^[779]. При этом наши потеряли 57 человек убитыми (в том числе 7 офицеров) и 220 человек ранеными. В плен попало 209 шведов, в том числе 14 офицеров^[780].

И уже в конце ноября Ф.М. Апраксин получил распоряжение царя отправить часть полков из Ингрии ближе к полевой армии^[781] – там они в тот момент были нужнее. В следующем письме (3 декабря) Петр I пояснил причину данного решения: «взятие полков толикая есть вина тому, что вскоре то писано по Мазепиной измене, и чаяли не так, как господь бог милость свою явил; однакож не чаю, чтоб без генеральной баталии сия зима прошла (понеже к весне не без опасения есть) а сия игра в божьих руках есть, и хто ведает, кому счастья будет; того ради для всякого случая удобно я рассудил: сим полкам всем быть к Москве (которое место полдороги меж нами и Питербурхом) и потом увидим, куды удобнее к весне их поворотить, ибо здесь в генваре все окажется»^[782].

Строительные работы в Санкт-Петербургской крепости все это время не прекращались. Ими занимался У.А. Сенявин. 28 августа 1708 г. он сообщил царю: «Всемилостивый государь. Доношу вашему величеству: по куртине от фланка Александра Даниловича до погреба стена поднета до валу каменного, на казармах свод сведут в неделю. По той же куртине до Головкина фланка стена до валу не доведена 6 футов, и надеемся государь, во всей куртине в две недели вал положить. Казармы, государь, подняты до брусья, на которых будут полы верхних казарм. У погреба, государь, каменного, один свод сведен, другой сводят, который весь будет вверху 13 футов толщины. Фланк Никиты Моисеевича отделают и с орильоном недели в две. Казармы, государь, против фланков Головкина и Зотова выбучены выше воды, Трубецкого болварок выбутили с водою вровень и, сколько успеем, будем бутить»^[783].

В то время основные работы проводились по перестройке Кронверкской куртины (между бастионами Меншикова и Головкина на северном фронте крепости). 19 сентября он сообщил царю, что эта куртина, как и бастион Зотова (точнее, та часть, которую перестраивали в то время), практически готова^[784].

А 29 октября он писал Петру I: «Всемилостивый государь. По указу вашего величества велено бить сваи по другой фланк Трубецкого и по куртине к патриаршу болварку. И ныне я к вашему величеству з доносительным письмом и с чертежем, что чего зделано и что зимою повелено будет делать и откуды имать людей, послал до вашего величества Федора, брата»^[785]. То есть в то время началась перестройка бастиона Трубецкого, но интересно тут в первую очередь то, что У. А. Сенявин занимался и вопросами, связанными с организацией работных людей, что было для него естественным. А то, что чертеж он отправил напрямую к царю, говорит о том, что в тот момент он нес полную ответственность за возведение укреплений, хоть и не являлся военным инженером.

Г. Ю. Любеккер же после этого больше не пытался предпринимать диверсий, однако угроза Санкт-Петербургу до взятия российскими войсками Выборга все-таки оставалась. Поэтому 23 января Петр I приказал М. П. Гагарину отправить в Ингрию два полка из московского гарнизона: «а именно Грибоедова и другой, которой лучше»^[786]. Это же приказание он подтвердил 18 февраля^[787]. 8 марта царь отправил К. А. Нарышкину приказание усилить петербургский гарнизон из псковского и нарвского гарнизона солдатскими полками «Шкотова, Рухова, Карова, Болобонова и Бушева», причем псковские полки должны были прибыть на место не позднее 1 мая, а нарвские – 23 апреля^[788]. Ослабление нарвского и псковского гарнизонов, скорее всего, было связано с тем, что основная угроза теперь исходила со стороны Финляндии, а за Псков и Нарву в тот момент беспокоиться не приходилось.

В итоге все попытки шведских войск захватить вновь создаваемую столицу России не привели к успеху. Российское командование грамотно организовывало оборону, опираясь на крепостные укрепления, используя превосходство в артиллерии и не позволяя шведам переправляться через реки. Лишь один раз в 1708 г. шведским войскам удалось сделать это, однако это им также не помогло. В целом диверсии шведов не принесли российскому командованию серьезных хлопот и не вынудили подтягивать к Петербургу силы с других участков боевых действий.

Отметим, что в феврале 1709 г. шведские партии предпринимали набеги и на те территории, за оборону которых отвечал К. А. Нарышкин. От Пернова появился довольно крупный отряд численностью в 600 человек «для забирания провианта, фуража», однако был разбит высланным драгунским отрядом, потери шведов составили 30 человек (в русском отряде, по донесению Кирилла Алексеевича, было ранено три человека)^[789].

Спустя месяц другая шведская партия появилась под Копорьем – в Сойкиной мызе, – однако очень быстро удалилась, ограничившись грабежом^[790]. При этом в апреле того же года Кирилл Алексеевич должен был выделить часть сил для обороны Санкт-Петербурга^[791].

А осенью того же года К. А. Нарышкин сам стал отправлять отряды для разведки под Ригу – после победы под Полтавой русская армия перешла к наступательным операциям. Одна из таких партий в октябре 1709 г. захватила в плен 20 человек в 12 милях от Риги^[792]. А в следующем году ему снова пришлось заниматься заготовкой провианта для войск, осаждавших Выборг. Шведы же после этого практически не тревожили занятые русскими войсками территории, лишь в феврале 1711 г. небольшая шведская партия появилась недалеко от Нарвы и захватила в плен одного солдата, но быстро удалилась, не желая вступать в бой^[793].

Часть 3
Расширение системы обороны Северо-Запада в 1710 г. и ее состояние во втором десятилетии XVIII в.

Глава 1
Взятие российскими войсками Выборга и Кексгольма и их включение в состав Ингрии

Наступление в 1710 г. развивалось на двух направлениях: к югу и северу от Финского залива в Лифляндии и Эстляндии (где еще осенью 1709 г. была блокирована Рига) и на финляндском: Выборг и Кексгольм. Взятие этих крепостей и их последующее укрепление позволило еще более расширить географические границы системы обороны северо-западных рубежей России.

Решения об этих операциях были приняты еще осенью 1709 г., план похода Балтийского флота к Выборгу был составлен в декабре^[794].

Укрепления Выборга

«Главная крепость» Выборга в 1710 г. состояла из пяти бастионных фронтов: бастионов Гольц, Нюпорт (Нипорт), Клейн-Платформ, Вассерпорт и Элеонора, соединенных каменной стеной. Другая часть крепости, соединявшаяся с главной, состояла из трех земляных бастионных фронтов (Вальпорт, Панцерлакс и Эвроп). Перед куртиной, соединявшей два последних бастиона, располагался равелин Крон и два капонира, а перед куртиной, соединявшей бастионы Эвроп и Элеонора, – равелин Клейн. Оба равелина, по-видимому, были земляными. Внутри главной крепости все строения были каменные, а внутри другой крепости – деревянные, за исключением каменной круглой башни, называвшейся Петербургской. Отдельно от этих укреплений на островке располагался каменный замок Шлосс, соединявшийся с главной крепостью при помощи моста^[795].

Следует заметить, что к тому времени выборгские укрепления пришли в упадок, т. к. шведское командование вообще довольно мало внимания уделяло этим территориям, и средства на их ремонт отпускались очень незначительные. При этом укрепления Нотебурга и Ниеншанца считались достаточными для охраны границ, поэтому Выборгу доставались лишь жалкие крохи. Однако в 1702 г. в нем были произведены небольшие ремонтные работы под руководством капитана Л. Х. Стобекса^[796].

Планом 1703 г. предусматривалось: спрямление куртин, существующих стен и валов с обустройством аппарелей, перестройка бастионов Панцерлакс и Эуряппя (удлинение фасов бастиона Панцерлакс и постройка фланговых казематов в обоих бастионах), постройка равелина Каролус и демилюнов, снос рондели Кьяпортен, возведение четырех бастионов на приморском фронте крепости, забивка свай перед морским фронтом и двойного ряда вокруг замкового острова. Кроме того, на острове Линсаари предполагалось построить редут на оконечности мыса Сиканиеми и шанец севернее замка^[797]. Как видим, работы предстояли значительные и требовали большого количества людей, в том числе – солдат гарнизона. Г. Я. Майдель противился этому (и предлагал построить «быстрые верки»), тем не менее план с 1704 г. воплощался, и к 1706 г. был построен равелин Каролус, перестроен бастион Элеонора и возведены редут и шанец на мысе Сиканиеми. В 1708–1709 гг. были удлинены правый фас бастиона Эуряппя и левый фас бастиона Панцерлакс. Помимо этого, был сооружен равелин Крон и два капонира по краям, что не предусматривалось проектом (причем полностью он выполнен не был)^[798].

Гарнизон Выборга в 1710 г., по сведениям Ю. И. Мошник, насчитывал 6000 человек^[799], а по данным Б. Адамовича и А. И. Дубравина – 4000 человек^[800]. Более подробно этот вопрос исследовал А. В. Мельнов^[801], и по его расчетам в составе гарнизона перед началом осады было 5200 человек, включая как части регулярной армии (4411 человек), так и городского ополчения. Это были:

– «Тавастхуский пехотный полк полковника Густава Цюлиха» – 950 человек;

– «Ингерманландский вербованный пехотный полк полковника Хенрика Хастфера» – 950 человек;

– «Выборгский дублированный батальон полковника и коменданта М. Шернстроле» – 650 человек. Но к моменту подхода российских войск из этого батальона в городе находилась лишь одна рота, насчитывавшая 50 человек;

– «Саволакский батальон подполковника Й. Шерншанца» – 900 человек;

– «Нюландский дублированный батальон полковника Готарда Вильгельма фон Будберга» – 500 человек;

– «Бъернборгский дублированный батальон подполковника Йохана Шерншанца» – 400 человек;

– «бюргерская гвардия» – 193 человека под командованием 4 капитанов, 8 лейтенантов, 16 унтер-офицеров;

– «ополчение из жителей Выборгского лена» – 299 человек;

– фортификационная команда – 26 человек;

– артиллерийские служители – 107 человек^[802].

Комендантом крепости с 1702 г. являлся З. Аминоф, однако он был немолод и слаб здоровьем. Поэтому в феврале 1710 г. на должность командира второго пехотного губернского полка был назначен полковник М. Шернстролле, который и руководил обороной города^[803]. Крепость имела на вооружении 151 орудие^[804], однако артиллеристов для них, как видно из данных, представленных выше, не хватало.

Интересно, что незадолго до осады шведское командование распорядилось вывести из Выборга Саксонский полк и отправить его в Гетеборг^[805]. В данном случае был учтен опыт нападения шведов на Санкт-Петербург в 1708 г., когда произошло массовое дезертирство саксонцев, поэтому командование решилось даже на ослабление гарнизона, понимая, что эти части в случае своего присутствия его не усилят, а, наоборот, еще больше ослабят.

Подбор командного состава российского корпуса, предназначенного для осады Выборга, несколько удивляет. Главное начальство было поручено генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину, его помощниками были назначены генерал-майоры Р. В. Брюс и В. Берхгольц. Основная деятельность Ф. М. Апраксина и Р. В. Брюса в предшествовавший период была связана с оборонительными действиями, главным образом обороной Санкт-Петербурга. Кроме того, начальник осадного корпуса не отличался решительностью. Это тем более удивительно, что весь генералитет, имевший опыт осадных операций (Б. П. Шереметев, Я. В. Брюс, А. И. Репнин, А. Д. Меншиков), был сосредоточен под Ригой. Возможно, Петр I сам собирался присутствовать (а следовательно, и руководить) под Выборгом^[806] и при этом не хотел менять командиров, защищавших приневскую территорию в 17081709 гг. и хорошо знакомых с условиями местности.

Осада состояла из двух этапов. 2 марта Ф.М. Апраксин получил указ атаковать Выборг и собрался выступить 15 числа^[807]. Однако 16 марта он находился еще на острове Котлин, откуда писал Я. В. Брюсу, что отправляется «завтрашнего числа»^[808]. Но выступить он смог лишь 21 марта и в тот же день с кавалерией подошел к крепости, а пехота и артиллерия прибыли на следующий день^[809].

Состав осадного корпуса был детально разобран А. В. Мельновым. По его данным, с Котлина вышли пехотные полки: Инглисов (700 человек), Зотов (Азовский, 765 человек), Пермский (710 человек), Анненкова (Козодавлева, 600 человек), Шкотов (730 человек), Неклюдов (680 человек), Петербургский (700 человек), Троицкий (790 человек), Владимирский (870 человек), Ярославский (870 человек), Смоленский (760 человек), Гренадерский (910 человек), Юрлов (Порошина. – Н. С.; 710 человек), батальон Микешина (700 человек)^[810].

Это в целом совпадает с перечнем полков, которые, по донесению Р.В. Брюса, были собраны в сентябре 1709 г. в Нарве. В тот день обер-комендант писал А. Д. Меншикову:

«Всеподданнейше доношу вашему светлейшеству по указу его превосходительства господина генерала адмирала Федора Матвеевича Апраксина повелено мне со всеми пехотными полками из Питербурха идти к Нарве, по которому указу я с полками пришел к Нарве сентября 12 числа, а сколько при мне полков и батальонов и что при них урядников и рядовых солдат тому при сем посылаю до вашего светлейшества ведомость.

Петербургские полки.

Генерал маеора Брюса 886 человек

Полковника Порошина 914 человек

Подполковника Денисьева 833 человека

Каменданта Билса 895 человек

Брегадира Фразера батальон 674 человека

Полковника Стобинского 744 человека

Батальон маеора Савенкова 580 человек

Нарвские и Псковские полки.

Коменданта Зотова 800 человек

Полковника Буша 953 человека

Полковника Болобанова 953 человека

Полковника Шкота 800 человек.

Полковника Неклюдова 770 человек

Маеора Бранвицкого 950 человек

Всего 10765 человек

Из Новагорода повелено быть стрелецкому полковника Баишева 600 человек»^[811].

Кроме того, вместе с Ф. М. Апраксиным двинулись драгунские полки – Нарвский (800–900 человек), Вологодский (750 человек), Луцкий (800–900 человек), полк Хонева (500–600 человек). Всего же корпус в то время насчитывал около 16 000 человек^[812].

Относительно количества артиллерии, взятой под Выборг, возникли разногласия. В «Гистории Свейской войны»^[813], «Реляции о взятии Выборга»^[814] и в «Летописи Выборгской крепости»^[815] указывается, что в начале осады было 10 пушек 12-фунтового калибра и 3 мортиры. Н. Г. Устрялов считал, что имелось 10 пушек (12-фунтовых) и 5 мортир^[816], М. М. Бородкин – 24 пушки и 4 мортиры^[817], а М. В. Васильев – 12 пушек и 4 мортиры^[818] (ссылок на источники никто из этих исследователей не приводит).

В нашем распоряжении имеется еще один источник – письмо Ф. М. Апраксина Петру I от 2 апреля 1710 г.^[819], в котором он отмечал, что «неприятель выстроил против нас три батареи; стреляет зело жестоко и цельно: одну пушку у нас разбили, а другая раздулась от многой стрельбы; осталось у нас на ботареях 10 пушек.» (кстати говоря, это единственный известный нам случай при осадах крепостей, когда шведской артиллерии удалось вывести из строя русское орудие). Таким образом, в поход под Выборг первоначально было взято 12 пушек, но при стрельбе было задействовано только 10 (одиннадцатая пушка вышла из строя очень быстро – ко 2 апреля было сделано только 60 выстрелов из пушек^[820]). Следует признать, что Н. Г. Устрялов и М. В. Васильев были правы. Что же касается мортир, то их, скорее всего, было три.

Нужно заметить, что этой артиллерии было явно недостаточно, однако взять больше было невозможно, т. к. артиллерию везли по льду^[821], ибо сухим путем добираться было трудно. Видимо, на этом этапе в задачу Ф. М. Апраксина входило лишь блокировать крепость и постараться причинить ей как можно больше вреда.

Осадный корпус, как уже отмечалось, прибыл под Выборг 22 марта, при этом русские войска сразу овладели посадом, который шведы попытались сжечь, но были отогнаны в крепость^[822]. Появление российских войск для коменданта М. Шернстролле оказалось неожиданным – об этом, по мнению А. В. Мельнова, свительствует спешная (и неудачная) попытка сжечь посад Сисканиеми, где находились артиллерийские склады и провиантские амбары^[823]. Следовательно, переход по льду себя оправдал – именно с точки зрения внезапности (хотя шведы и получили сведения о движении Ф. М. Апраксина за четыре дня до этого).

Полки расположились на островах Замковый (Твердыш) и Сорвали (Гвардейский)^[824].

В тот же день, как сообщил царю Ф. М. Апраксин, «к оной крепости приближались апрошами, которые с великим трудом приводили, ибо в то время еще там были великие морозы, к тому ж и ситуация кругом той крепости камениста, от чего немалое было помешание; однако ж, хотя и с трудом, апроши привели к морскому проливу, который под самым городом в расстоянии мушкетной стрельбы, в чем много помогли мешки с шерстью, где голые каменья были. А на другую сторону, для приводу апрошев отправлен был генерал-майор Беркгольц с шестью полками, которые также апрошами к городу приближались»^[825]. К этому следует добавить, что работа проходила под огнем шведской артиллерии, начавшимся еще 21 марта, когда было сделано 250 выстрелов из пушек, а всего до 29 марта (когда, судя по ведомости, опубликованной А. З. Мышлаевским, начали стрелять российские орудия) шведы выпустили 66 бомб (но без вреда для осаждавших)^[826] и 1207 ядер^[827].

Батареи были установлены против самого слабого участка крепостных стен, и шведам приходилось латать его уже в ходе обстрелов, поэтому через некоторое время осажденные решили сделать тарасы высотой в три сажени^[828].

Не совсем ясна дата начала обстрела Выборга русской артиллерией. По данным «Реляции»^[829] и «Гистории Свейской войны»^[830], огонь был открыт 1 апреля. Однако Ф. М. Апраксин сообщал царю, что «бомбардировать Выборг и замок начал 30 марта, в первый день посадили в город и замок 130 бомб, в другой 90…»^[831]. Кроме того, А. З. Мышлаевским опубликована «Ведомость, сколько выстрелов из мортир и из пушек из Выборга марта с 21 числа апреля по 9 число, также что и от нас к ним в город выпалено». В ней указано, что стрельба началась 29 марта, когда было сделано 148 выстрелов из мортир и 60 – из пушек; а в следующие три дня действовали только мортиры, из которых выпускалось по 100 бомб ежедневно^[832]. Какому из источников следует доверять в этом случае, сказать трудно. Ясно только то, что с русской стороны стрельба началась в конце марта или в первый день апреля. Всего же за первый период осады атакующие сделали 2975 выстрелов из мортир и 1531 из пушек; шведы ответили 399 залпами из мортир и 7464 выстрелами из пушек, т. е. перевес осажденных был очевиден. При этом 5 апреля Ф. М. Апраксин отмечал, что «пушки наши нам мало помогают, понеже зело малы и легки; когда мы начнем стрелять, то неприятель противу одной из десяти стреляет»^[833] (т. е. артиллерия осажденных подавляла артиллерию осаждающих). Однако мортиры наносили ощутимый урон выборгским постройкам и живой силе противника (во время бомбардировок жители прятались в погреба, а солдаты, по словам перебежчиков, оставались на валах, опасаясь приступа со стороны атакующих)^[834].

Кроме того, уже в первые дни бомбардировки погиб начальник выборгской крепостной артиллерии капитан Горг Кюхн, а в ночь с 1 на 2 апреля в замке произошел пожар, перекинувшийся на пороховые запасы, в результате чего «горел порох, и рвало немалое число бомб и ручных гранат, и побило людей человек больши 30»^[835]. Были разрушения и в городе.

12 апреля комендант крепости, получивший от шпионов сведения о недостатке провианта в лагере осаждавших, решил предпринять вылазку, однако она оказалась безуспешной и не нанесла никакого серьезного урона^[836].

Тем временем в Санкт-Петербурге полным ходом шла подготовка к морскому походу под Выборг. Орудия для дальнейшей осады, по-видимому, взяли из Санкт-Петербургской крепости. Кроме того, 4 апреля последовал указ К. А. Нарышкину отправить под Выборг «зимним путем чрез гору или чрез море, который путь удобнее усмотришь» 20 пушек 18-фунтовых, присланных в Нарву в 1709 г. из Санкт-Петербурга, и к ним 9000 ядер^[837]. Но К. А. Нарышкин не сумел быстро собрать их и лишь 25 апреля отправил пушки на судах к острову Котлину, для чего к нему был прислан капитан-поручик Соловой^[838].

Относительно количества артиллерии, привезенной под Выборг морем, также существуют разногласия: в «Реляции» отмечается, что было привезено 80 пушек и 19 мортир^[839]; Ю. Юль писал, что «царь оставил под Выборгом 80 орудий для брешных батарей. и 50 больших мортир»^[840]; по мнению Н. Г. Устрялова, было оставлено 80 пушек (24- и 18-фунтовых) и 26 мортир^[841], а М. В. Васильева – 80 пушек и 28 мортир^[842], т. е. разногласия упираются в количество мортир. Также неясна судьба 20 пушек, отправленных К.А. Нарышкиным из Нарвы: 10 мая царь приказал К.И. Крюйсу, когда из Нарвы прибудет капитан-поручик Соловой с артиллерией, отправить его туда «не мешкав», если не будет опасения от неприятельских кораблей («ибо та артиллерия здесь зело нужна»)^[843]. Но что с ними произошло дальше – неизвестно, скорее всего, к Выборгу они так и не прибыли.

Сразу по прибытии Петр I осмотрел укрепления Выборга и составил «Инструкцию по подготовке к штурму Выборга»^[844]. По ней предписывалось сделать 2 батареи (первая – на 40 пушек, вторая – на 20) и 3 кетеля (один на 8 мортир, на двух других – по 5), т. е. против крепости было сосредоточено 60 пушек и 18 мортир. Также было приказано поставить 140 гантмортир (легкие мортиры), в задачу которых входило мешать по ночам устранять повреждения, а также во время штурма сгонять людей со стен. При этом Петр отметил, что в запасе остается 20 пушек, 10 мортир и 50 гант-мортир. Таким образом, в распоряжении Ф. М. Апраксина находилось 80 пушек, 18 мортир и 190 мортирцев; но при обстреле крепости были задействованы не все орудия. Кроме того, царь предлагал во время штурма использовать брандеры со стороны моря, однако этого не потребовалось.

Следует отметить интересную деталь – эта инструкция полностью включена в состав «Летописи Выборгской крепости»^[845], но там она разбита на три части: пункты 1–5 датируются 11 мая (после того как царь дважды осмотрел крепость), на следующий день, осмотрев крепость, Петр I составил еще два пункта (шестой и седьмой), а 13 мая, после четвертого осмотра, – два последних. Среди «Писем и бумаг.» эта инструкция датируется 14 мая 1710 г. и состоит из девяти пунктов^[846].

Работы по сооружению батарей начались 17 мая, часть из них была готова 24 мая^[847]. В ходе работ, по сообщению «Летописи Выборгской крепости», из Выборга был выслан парламентер с просьбой отправить курьера с письмами к генералу Г. Любеккеру, но ему было отказано. Кроме того, в летописи сообщается о приходе к Выборгу шведского флота, который был отбит в завязавшейся перестрелке^[848]. При этом в других источниках ни о парламентере, ни о прибытии флота не указано; причем Ф.М. Апраксин 29 мая писал царю, что он не представляет, как может шведский флот подойти к Выборгу, однако меры на этот случай он все же принял^[849]. Здесь следует отметить, что для полной блокады города под Выборгом был оставлен контр-адмирал И. Ф. Боцис с галерами, закрывшими доступ к нему со стороны моря^[850].

20 мая (по другим данным – 16 мая) дивизия под командованием генерал-майора В. Берхгольца перешла на сухопутную сторону и полностью блокировала Выборг с востока. В ее состав входили полки Инглиса (700 человек), Юрлова (Порошина, 820 человек), Зотов (Азовский, 720 человек), Неклюдов (690 человек), Желтухина (560 человек), всего она насчитывала 4300 человек^[851].

24 мая к Выборгу прибыли подкрепления: пехотные полки Желтухина (770 человек), Шерфединова (470 человек) Шаховского (около 630 человек), Арсеньева (около 630 человек), а также стрелецкие полки В. Батурина (560 человек, он подошел чуть раньше, т. к. 20 числа был уже в составе дивизии В. Берхгольца) и полковника Стубенского^[852].

В уже упоминавшемся письме 29 мая адмирал докладывал, что с его стороны батареи и кетели готовы, а со стороны В. Беркгольца поставлено 10 мортир, но батареи еще не готовы, т. к. «в работе великий труд: пришли великие болота и каменья». Поэтому он запрашивал Петра I, ждать ли ему до тех пор, пока у В. Беркгольца будут готовы батареи, или начинать без него; причем сам склонялся ко второму, т. к. можно было потерять время, да и крепость с той стороны была хорошо укреплена, что и 40 пушек не помогли бы^[853]. Царь согласился, что ждать незачем, и приказал начинать как можно скорее^[854]. Правда, возникла еще одна проблема: на каменистой местности было невозможно тихо возить орудия, а кроме того, начиналось лето, и в разгаре были белые ночи («ночи светлы как день»), поэтому шведы постоянно вели огонь, от которого гибли люди^[855].

Тем не менее 1 июня начался второй обстрел крепости, причем со стороны В. Беркгольца, помимо 10 мортир, успели поставить 13 пушек^[856]. Обстрел укреплений и бомбардировка продолжались до 6 июня, в результате чего «сделался великий брешь, что по сдаче города два батальона на нем строем стали»^[857]. За эти 6 дней по крепости было сделано 2975 выстрелов из мортир и 1539 – из пушек. Шведы ответили 7464 выстрелами из пушек и 394 – из мортир^[858].

Бросается в глаза совпадение количества снарядов, выпущенных на первом и на втором этапах, и разница в результатах. Но здесь следует учитывать два фактора: во-первых, на втором этапе действовали орудия более тяжелого калибра, а во-вторых, увеличилась интенсивность огня: если на первом этапе обстрел продолжался около месяца, то на втором – всего 6 дней.

6 июня было принято решение брать крепость штурмом. Следующие два дня прошли в подготовке к нему. Уже были назначены люди, командированные на штурм^[859], но 9 июня комендант осажденной крепости выслал парламентера, который сообщил, что он готов сдаться. 13 июня гарнизон Выборга сдался^[860], не дожидаясь штурма, т. к. разрушения, сделанные огнем русской артиллерии, не оставляли коменданту никаких шансов отстоять крепость.

Кроме того, в Выборге (и в гарнизоне) начинался голод. В осажденном городе с самого начала не хватало продовольствия, все перебежчики жаловались на скудное питание (по словам одного из них, «солдатам дают по 2 капы ржи, по 2 ячменя и по 2 овса в месяц, из-за чего в каждой роте болных человек по 20 и болше, и многие солдаты от голоду хотят бежать, только отнюдь за крепкими караулами уйти невозможно»). Причиной этого являлось плохое довольствие солдат в Финляндии (те годы были неурожайными, а постоянные призывы в армию усугубляли положение), а также поздно принятые комендантом меры по переносу продовольствия со складов, расположенных за пределами города, внутрь крепости^[861].

Сложности с провиантом стали также причиной того, что войска под командованием генерала Г. Ю. Любеккера весь период осады простояли на границе Нюландской и Выборгской областей, но так и не предприняли попыток деблокирования Выборга: у них катастрофически не хватало лошадей в кавалерии, провианта и фуража, необходимого для похода. Пленные сообщали, что «в провианте имеют великую нужду и для того мешкают, а когда хлебом удовлетворятся… хотели идти к Выборху»^[862].

Сдавшийся выборгский гарнизон состоял из 3880 человек, в том числе 156 офицеров и чиновников и 3274 нижних чинов. Потери шведов убитыми составили около 2500 человек^[863]. По данным А. И. Мельнова, через неделю после взятия Выборга в гарнизонных полках (т. е. без учета городского и сельского ополчения) насчитывалось 3755 человек, из них 2441 здоровых, 1008 больных и 308 раненых^[864].

Как уже отмечалось, в результате деятельности русской артиллерии крепостные стены Выборга очень сильно пострадали. Поэтому сразу после взятия крепости приступили к ее спешной починке. Уже 22 июня Петром I была составлена инструкция «что зделать в сей короткий час для укрепления города Выборга»^[865], которой предписывалось починить «разоренный» бастион и сделать два новых земляных бастиона. Имя адресата в ней не указано, Т. А. Базарова предполагает, что «царский указ предназначался оставшемуся на время в завоеванной крепости Ф. М. Апраксину», а непосредственное руководство ремонтными работами осуществлял Г. П. Чернышев, назначенный комендантом^[866].

В июне-июле работные люди рубили тарасы в бастионах^[867]. Кроме того, к строительным работам привлекались и солдаты гарнизона. За лето 1710 г. ими был вынесен кирпич, осыпавшийся в результате стрельбы ядрами, все бастионы были «выкладены» дерном а брешь заложена фашинами и землей^[868]. В конце октября работники-татары были отпущены из Выборга в Санкт-Петербург^[869]. Это, по-видимому, означало окончание ремонтных работ в 1710 г.

Возле Выборга было также установлено 3 артиллерийских батареи^[870], однако в конце сентября они были разоружены, а пушки перевезены в Выборг^[871].

Таким образом, русские войска получили и быстро привели в порядок достаточно мощное фортификационное укрепление, надежно прикрывшее всю русскую границу с севера (со стороны Финляндии). Кроме того, вскоре Выборг стал опорным пунктом для дальнейших наступательных операций русских войск на территории Финляндии.

Однако в первые годы Выборг, являвшийся в какой-то мере приморской крепостью, постоянно подвергался угрозе нападения шведского флота, да и сухопутные шведские войска находились летом 1710 г. под самым Выборгом^[872]. В начале сентября майор Юшков в 4 милях от Выборга столкнулся с передовым шведским отрядом^[873].

28 сентября с шведских кораблей был высажен десант, напавший на российские караулы^[874]. А 1 октября Выборг был блокирован корпусом Г. Ю. Любеккера и шведским флотом. 7 декабря комендант Выборга Г. П. Чернышев сообщил губернатору А. Д. Меншикову: «Доношу вашему высокосветлейшеству из партии от Лаперанде посланный от нас поручик с казаками приехал а чухна был посылан к шведским полкам пришед сказал стоят половину полков у кирки Лумегель которая от Лаперанды 5 миль а другая половина у кирки Каипият от Лаперанды 11 миль а сколько полков о том не ведает, а партия от них была в Лаперандах и за две мили от Елчинской кирки сего декабря 2 числа»^[875].

Однако активных действий шведы не предпринимали, и боевые действия ограничивались мелкими стычками. Блокада продолжалась до середины декабря – сухопутные войска шведов отступили 10 декабря, а флот – 15 декабря 1710 г.^[876] В начале декабря, правда, блокада уже была не такой опасной: три корабля стояли на взморье, а сухопутные полки находились у Лапеланда^[877].

То же самое повторилось в следующем году: 22 мая 1711 г. И.Ф. Боцис сообщил А.Д. Меншикову, что в окрестностях Выборга появился шведский отряд численностью в 1500 человек, а остальное войско двигается из Финляндии^[878]. 19 июня возле Выборга появился шведский флот, состоящий из 7 кораблей и 7 шняв^[879]. Р. В. Брюс предложил сжечь их при помощи двух брандеров, но морские офицеры выступили против этого, хотя и вынуждены были подчиниться^[880]. Однако отправлять брандеры к шведскому флоту они наотрез отказались^[881]. По запискам тогдашнего коменданта Выборгской крепости Г. П. Чернышева, шведские войска блокировали крепость 4 сентября 1710 г. Однако деятельность неприятеля снова была пассивной и закончилась так же, как и в предыдущем году: сухопутные войска отступили 3 декабря, а корабельный флот – 8 декабря 1711 г.^[882] Летом 1712 г. возле Выборга снова появились шведские корабли, но никаких активных действий не предпринимали^[883]. Когда же в 1712 г. русские войска сами перешли к наступательным действиям в Финляндии, которая в течение последующих кампаний 1713 и 1714 гг. оказалась занятой ими, угроза нападений на Выборг отпала.

Помимо этого, много неприятностей, причем еще в то время, когда проходила осада Выборга, доставлял отряд шведского партизана Кивика. Осенью и зимой 1710 г. его действия (до российских постов он добирался лесами и болотами) являлись постоянной головной болью для Г. П. Чернышева^[884].

Гарнизон Выборга первоначально состоял из 6 полков^[885], 19 августа в них насчитывалось 4245 человек, а с больными и находящимися в отлучках – 5299 человек («болных и в отлучках – 1054 человек»)^[886]. Однако к концу августа 1710 г. количество полков увеличилось до 12 (Гренадерский, Апраксин, Троицкий, Смоленский, Азовский, Зотов, Юрлов, Шкетов, Неклюдов, Козодавлев, Желтухин, Батурин)^[887] или до 15 полков (все указанные, а также Драгунский и Пермский), в которых насчитывалось 6344 человека^[888]. Однако Пермский полк в конце мая 1711 г. был отправлен в Петербург и прибыл туда 4 июня^[889].

А Ф. М. Апраксин, прибывший в Выборг во время похода в Финляндию 1 августа 1712 г., обнаружил, что гарнизон состоит из трех полков, в которых (во всех вместе) насчитывается всего 1400 человек^[890]. Ситуацию на тот момент можно было назвать катастрофической, и он просил Военную коллегию срочно прислать рекрутов для пополнения гарнизона.

Кроме того, летом 1713 г. часть солдат выборгского гарнизона была отправлена на работы по строительству оборонительных сооружений на рейде Гельсингфоргской гавани^[891].

Артиллерийское вооружение Выборга в первые годы после взятия крепости колебалось. Сразу после вступления туда российского гарнизона находилось 167 «годных» и 55 «негодных» пушек, а также 12 мортир. Это же количество орудий состояло на вооружении выборгских укреплений и в конце ноября 1710 г.^[892]В 1712 г. там находилось 155 пушек, 15 мортир и 5 гаубиц^[893]. При этом орудия, захваченные у шведов, по-видимому, были увезены из Выборга. Относительно оснащения этой крепости орудиями в 1713 г. сохранились две ведомости. Одна из них, датированная 30 сентября того года, была опубликована А. З. Мышлаевским^[894]. В ней указаны 150 пушек. А в неопубликованной (и недатированной) ведомости, которая, по-видимому, относится к тому же времени, сказано, что в крепости находилось 116 пушек и 6 мортир^[895]. Какая из двух указанных ведомостей более точная, сказать трудно, но не исключено, что вторая (неопубликованная) составлялась в конце года, после того как часть орудий из Выборга увезли. Кроме того, возле Выборга еще в 1710–1711 гг. были сооружены батареи^[896], но сколько их было и каким было их вооружение, неизвестно.

При этом постоянно производились работы по укреплению стен Выборга. В 1710–1725 гг. ограда крепости от бастиона Виктория до ворот Рынка, состоявшая из каменной стены, была разобрана и заменена земляным валом, частично с каменными, а частично с земляными эскарповыми стенами, причем вместо прежних выступов были сделаны бастионы с орильонами; кроме того, крепость со всех сторон была окружена палисадом. На фронте, обращенном к сухому пути, этот палисад был расположен у гребня прикрытого пути, а в остальных частях ограды, окруженных водами морского пролива и озера Соменовеси, был помещен в весьма близком расстоянии от подошвы эскарповых стен^[897].

Большой проблемой для российского командования являлось обеспечение Выборга провиантом. При этом уместно вспомнить, что из-за этого под угрозой срыва в 1710 г. оказалась осада этой крепости Ф. М. Апраксиным. Обеспечение Выборга различными припасами шло, по-видимому, несколькими путями: водой из Кексгольма в летнее время (в первые годы)^[898], затем его доставляли из Санкт-Петербурга (летом на судах, зимой по сухому пути). Доставка сухопутным путем осложнялась еще и действиями упомянутого выше Кивика, который нередко появлялся на дорогах, «которыми ездят от Санктпитербурха в Выборг и Корелу», поэтому для охраны дорог (да и грузов) приходилось регулярно высылать отдельные отряды в 300–350 человек^[899]. Это продолжалось и в следующем году, в частности, 12 августа 1711 г. близ Выборга на российский обоз, «пропустя нашу конницу и пехоту», из леса напала значительная партия в 300 человек во главе с Кивиком, правда, эту атаку успешно отбили (а сам командир отряда попал в плен)^[900].

В сентябре 1710 г. Р. В. Брюс отправил 600 четвертей хлеба по воде из Кексгольма^[901]. Для того, чтобы его разгружать, естественно, использовали солдат гарнизона. А следующие партии стали прибывать, по сообщению Г.П. Чернышева А.Д. Меншикову, только в начале декабря 1710 г.^[902]; хотя в его же записках указано, что провиант прибыл на шкутах от Кроншлота 23 декабря^[903].

В сентябре Г. П. Чернышев опасался, что привезенного хлеба надолго не хватит: «Правианту у нас на сей месяц на первую половину выдано а на другую половину будут несполна опасаюсь чтоб не принять в правианте нужды из выборгского уезду по се число привезено ржи и ячменю бочек с 50 что с нуждою»^[904]. При этом непосредственно в Выборгском уезде, как видим, продовольствия не было совсем. Опасения коменданта во многом были связаны с тем, что, помимо гарнизона, ему необходимо было обеспечивать питание для людей, работавших на починке укреплений Выборга. В связи с этим А. Д. Меншиков 13 сентября попросил Ф. М. Апраксина: «Также пишет ко мне из Выборха господин Чернышов что шаутбенахт принимает провиянту на морских судах разным служителям 1577 человекам. А на работе у них каторжных 144 человека. И вашему превосходителству не в указ предлагаю я дабы изволили вы к нему шаутбенахту от своего лица кого русского отправить и приказать осмотреть куда оной провиянт идет, понеже какая в том провиянте в Выборхе нужда о том самим вам известно»^[905].

В конце ноября выборгский комендант писал губернатору: «Правиянту салдатам и другим служителям кои ныне обретаютца в Выборхе в предь будущей декабрь правиантом коли ныне в Муле а из Мулои и в Выборхе содержать можем однакож просим вашего милосердия как скоро будет путь чтоб прислать правианту из Санкт-Питербурха…»^[906]. То есть в тот момент проблем с продовольствием еще не было, но об этом постоянно думали.

10 декабря 1710 г. он доложил А. Д. Меншикову: «Для проведывания посланные от нас о швецких кораблях к нам прибыли, сказали, что швецкие 3 корабля стоят от наших батарей которая на взморье верстах в 5 к Алантову острову.

Правианту привезено на подводах муки 296 кулей неполные, сухарей 59 чет со сминою да недовезши оставлено в муле с умерших лошадей муки 30 кулей, сухарей 10 кулей всего привезено в Выборх и в Муле муки и сухарей 395 кулей со сминою»^[907].

Из этого сообщения видно, что шведские корабли в декабре еще могли блокировать доставку провианта по воде, однако уже была возможность привозить его по сухому пути, на подводах.

За три дня до того он писал, что «правиянт к нам на подводах Гаврилы Ивановича, Федора Матвеевича и господина Кикина на траке едва привезли 4 дня сего декабря вчерашнея и сего числа привозят и другие»^[908]. Здесь интересно то, что заготовкой и отправкой продовольствия в Санкт-Петербурге занимались Ф. М. Апраксин, А. В. Кикин – руководители военно-морского ведомства, а также и Г. И. Головкин, который ведал дипломатическими делами, но в случае необходимости занимался и вопросами такого рода. Очевидно, что снабжение выборгского гарнизона в тот момент считалось одной из основных задач, и Петр I распорядился, чтобы этим занимались все, кто может быть задействован. Кроме того, из документов видно, что привозить провиант в Выборг начали лишь в конце первой декады декабря – до того времени не позволяла погода и осенняя распутица. И завозили его в большом количестве сразу, очевидно, принимая во внимание, что зимой снабжение тоже может быть осложнено шведскими партиями.

Грубо говоря, у российского командования было лишь небольшое «окно», предоставленное погодой, на то, чтобы обеспечить выборгский гарнизон в необходимом количестве, и оно максимально эффективно использовало ту возможность, которая имелась, причем все делали в быстром темпе и с напряжением всех имевшихся сил.

Для хранения продуктов возле мызы Мулы, находившейся в 35 верстах от Выборга, еще в сентябре 1710 г. был построен «транжемент»^[909], естественно, обеспеченный соответствующей охраной. Следовательно, все сложности Петр I и его окружение понимали с самого начала и сразу стали принимать соответствующие меры, что и позволило выборгскому гарнизону спокойно пережить первую зиму.

Осенняя погода в том году, надо сказать, затянулась очень сильно. Из письма Г. П. Чернышева 22 декабря известно, что в те дни в Выборге разгружали шкуты с провизией, а на суда грузили артиллерийские орудия, дабы отправить их в Санкт-Петербург^[910]. Следовательно, в те дни водный путь еще функционировал. И, как видно, опасения Г. П. Чернышева, высказанные им в сентябре, оказались напрасными.

Более того, снабжение зимним путем шло бесперебойно, шведы ему помешать не смогли. Осуществлялось оно, судя по донесениям Р. В. Брюса А. Д. Меншикову, как напрямую, так и через остров Котлин (по льду, таким образом в предыдущем году корпус Ф. М. Апраксина двигался осаждать Выборг). О подготовке доставки через Котлин Роман Вилимович писал губернатору 21 февраля 1711 г.^[911], а 27 числа он доложил: «Правианту отправлено из Санкт-Питербурха на 500 подводах по выборгской дороге, такожде сего числа с Котлина острова пойдет господин полковник Чемесов с ним правианту отправлено на 700 подводах, и впредь как возможно во отправлении онаго правианту с прилежанием старатца будем.»^[912].

А из его сообщения от 5 марта можно получить примерное представление о том, какое количество провианта было отправлено в тот период: «Сего марта 2 дня писал я до вашего светлейшества. что отправлено от нас с Котлина острова и с Питербурха правианту в разных числех муки, сухарей и круп на подводах 4167 кулей. А ныне сверх того еще отправлено от нас в Выборх правианту ис Питербурха на 363 подводах с Котлина острова на 100 подводах всего онаго правианту по нижеписанное число в Выборх послано на 1951 подводе»^[913].

Правда, осенью, по словам Г. П. Чернышева, снова возникли сложности, и когда хлеб был доставлен «по зимнему пути», продовольственных запасов в крепости оставалось очень мало (всего на несколько дней)^[914]. Но мы на примере предыдущего года видим, что комендант Выборга несколько преувеличивал проблему.

В 1712 г. весна началась «своевременно» – 8 апреля на Неве сошел лед, и уже с 5 апреля, по сообщению Р. В. Брюса своему брату Я. В. Брюсу, в Санкт-Петербурге стали нагружать суда с провиантом для отправления в Выборг^[915].

В июне того года, как писал английский посланник Ч. Витворт своему правительству, выборгские магазины были снабжены «27000 мешками муки и прочим провиантом в соответствующей пропорции, артиллерийским обозом и всем необходимым для какой-либо экспедиции»^[916].

Летом 1712 г. провиант в Выборг был отправлен на 22 судах, которые сопровождало несколько вооруженных скампавей (для охраны их от неприятельского флота)^[917]. Но он уже предназначался не только для выборгского гарнизона, но и для корпуса Ф. М. Апраксина, собиравшегося наступать в Финляндию, опираясь на Выборг. По крайней мере, часть провианта Г. П. Чернышеву было приказано отдать на эскадру И. Ф. Боциса^[918], прикрывавшую наступление со стороны финских шхер.

В это время Выборг уже из передового форпоста в Финляндии превратился в опорный пункт для наступательных действий, и проблемы его снабжения были полностью решены. Во многом благодаря мерам, разработанным осенью 1710 г., практически сразу после взятия крепости.

В целом Выборг, ставший русским форпостом в Финляндии, был неплохо оснащен артиллерией и мог в случае необходимости выдержать первый удар неприятельских войск.

Укрепления Кексгольма

Расположены на одном из островов реки Вуоксы. Его оборонительная ограда во время осады состояла из бастионных фронтов, с весьма малыми бастионами «неправильной формы». Для фронтов крепости, обращенных к левому берегу, рукав реки служил рвом, а на берегу против южного фронта находился небольшой редан, являвшийся своеобразным равелином и прикрывавший мост, при помощи которого крепость сообщалась с левым берегом. Северные фронты крепости, по своему географическому расположению, более других могли подвергаться разрушительному действию пушечных батарей и приступу, поэтому были снабжены временными ретрашаментами, расположенными в горже трех бастионов. Все верки крепости имели невысокий каменный эскарп; внутренняя отлогость вала на некоторую высоту была также поддержана каменной одеждой. Другой остров был занят отдельной крепостцой, которая составляла цитадель и соединялась с крепостью при помощи моста. Ограда цитадели состояла из каменной стены, имевшей по углам башни и угловые выступы. Три еще меньшие острова были заняты люнетами; они, по-видимому, имели целью заграждать неприятелю доступ к обоим берегам и таким образом прикрывать сообщение по мосту между крепостью и цитаделью^[919]. Таким образом, укрепления Кексгольма представляли собой сочетание бастионных и башенных фронтов.

Э. Дальберг в отчете, составленном в 1681 г., отмечал, что крепость расположена «довольно хорошо», но укрепления считал скверными: замок, по его мнению, был тесен и не вмещал большого гарнизона и магазина, стены крепости были не прочными, как и укрепления города. Небольшие ремонтные работы проводились и в конце XVII в., и в первые годы войны, однако нельзя сказать, что крепость «была готова к осаде»^[920]. К тому же городские стены состояли в основном из песчаного торфа и валунов и были малоустойчивы к пробитию бреши.

Комендант Кексгольма Й. Шнерншанц, назначенный на эту должность в марте 1710 г., сразу принял некоторые меры по усилению обороноспособности: перевел солдат из обширного посада в крепость (правда, домов для них не хватало, и пришлось срочно возводить деревянные бараки), построил два равелина, форштадт Сиканием сожгли при приближении российских войск, на островах вокруг замка были установлены батареи^[921].

Осада данной крепости началась сразу после сдачи Выборга, когда санкт-петербургский обер-комендант Р. В. Брюс получил приказание идти осаждать Кексгольм с тремя драгунскими и двумя пехотными полками (позже к нему прибыли подкрепления), куда он отправился 30 июня 1710 г.^[922] Но крепость была хорошо укреплена географически, а помощи шведам ждать было неоткуда; поэтому ему было приказано не чинить формальной атаки, а ограничиться блокадой, чтобы зря не губить людей. Он подошел к Кексгольму 8 июля, а 15 июля русские артиллеристы начали бомбардировать город из нескольких малых мортирцев, которые были при полках, но это, естественно, не приносило никаких результатов.

Полноценная осада крепости началась лишь в августе, когда из Шлиссельбурга привезли осадную артиллерию, состоявшую из 25 чугунных пушек (24-фунтовых – 5, 18-фунтовых – 14, 12-фунтовых – 6), 5 мортир (3-пудовых – 3, 2-пудовая – 1, пудовая – 1) и одной гаубицы, т. е. 31 орудия^[923]. Правда, Н.Г. Устрялов считал, что при осаде было употреблено 8 пушек 24-фунтовых, 14 – 18-фунтовых, 6 – 12-фунтовых; 3 мортиры 3-пудовые, одна пудовая и 2 гаубицы^[924].

7 августа началась бомбардировка, продолжавшаяся до 2 сентября, когда комендант выслал барабанщика. 7^[925] или 8^[926] сентября эта крепость сдалась русским войскам. Что же касается количества снарядов, выпущенных по Кексгольму, то оно, к сожалению, неизвестно.

Таким образом Кексгольм был включен в состав системы обороны северо-западных рубежей России, ядром которой являлась Санкт-Петербургская крепость. Комендант Кексгольма первоначально подчинялся санкт-петербургскому обер-коменданту (позже – выборгскому обер-коменданту).

Следует отметить, что в результате бомбардировки укрепления Кексгольма, по-видимому, не пострадали, т. к. при обстреле главным образом были задействованы мортиры, и в известных нам источниках не отмечено серьезных восстановительных работ в этой крепости.

В 1712 г. в Кексгольме насчитывалось 56 пушек, 6 мортир и 15 гаубиц^[927]. В 1713 г. количество пушек увеличилось до 61 (однако ядра имелись не ко всем), количество мортир увеличилось до 22, а число гаубиц уменьшилось до 4^[928]. Комендантом крепости был назначен Лутковский^[929]. Но в 1713 г., после занятия русскими войсками при помощи флота южной части Финляндии, Кексгольм оказался в глубоком тылу. Правда, летом 1714 г. под Кексгольмом появилась небольшая шведская партия, однако она не стала предпринимать никаких активных действий^[930].

Следует также отметить, что Кексгольм использовался в качестве перевалочного пункта для снабжения Выборга провиантом, что являлось довольно большой проблемой. Обеспечение Выборга припасами шло, по-видимому, несколькими путями: водой из Кексгольма в летнее время (в первые годы)^[931], затем его доставляли из Санкт-Петербурга (летом на судах, зимой по сухому пути). В частности, после того, как Р. В. Брюс отправил хлеб в сентябре из Кексгольма, следующая партия стала прибывать, по сообщению Г. П. Чернышева А.Д. Меншикову, только в начале декабря 1710 г.^[932]

Глава 2
Боевые действия в Прибалтике в 1710 г

Осада Риги

После победы под Полтавой российские войска приступили к продолжению наступательных операций на территории Прибалтики, прерванные вторжением шведской армии, и уже осенью 1709 г. осадили укрепления Риги.

Данная крепость в начале XVIII в. также состояла из нескольких частей: городской ограды, собственно города-крепости, соединенного с укреплениями замка, цитадели (в плане они представляли собой три отдельных укрепления: цитадель, город-крепость, замок между ними; и все укрепления были обведены стеной), укреплений форштадтов, а также укрепления Кобершанец (предмостное укрепление, сооруженное в ходе осады Риги шведами в 1621 г. под руководством полковника Коброна) на западном берегу Двины, соединенного с городом плавучим мостом. В 1706 г. впереди гласиса по всему обводу крепости и цитадели был прорыт водяной ров^[933].

Крепостные верки города-крепости (основного рижского укрепления) в 1671 г. были перестроены в соответствии с так называемой «первой системой С. Вобана». Каменная ограда состояла из 5 бастионных фронтов, а также была снабжена дополнительными укреплениями: 2 равелинами и 2 шанцами. Внутри крепостной ограды еще сохранялась старая стена с башнями, однако в 1706 г. она была разломана в 4 местах. В крепости имелось 9 ворот.

Укрепления замка, соединявшегося мостом с крепостью, состояли из двух небольших бастионов и одного полубастиона. Сам замок, построенный в 1515 г., состоял из 5 флигелей и 5 башен с бойницами^[934].

Цитадель, частично перестроенная в 1670 г., имела форму продолговатого шестиугольника, ее укрепления состояли из 6 бастионов, 2 равелинов и 2 контр-гардов. В контр-гарде Принцесс помещался сводчатый проезд. Часть бастионов цитадели была старого «нидерландского» начертания, другая часть была перестроена в соответствии с системой С. Вобана. Цитадель соединялась с замком подъемным мостом^[935].

Таким образом, Рига являлась первоклассным фортификационным сооружением и при этом хорошо оснащенным артиллерией. Артиллерийское вооружение крепости доходило до 544 орудий, в том числе 478 пушек, 59 мортир и 7 гаубиц^[936].

Передовые российские отряды подошли к Риге в начале октября 1709 г., а уже 28 октября генерал-майор И. М. Головин с 1000 человек пехоты без всякого сопротивления занял Кобершанец (позже переименованный в Петершанц)^[937]. Это было крупным успехом русских войск. Они получили серьезное преимущество, т. к. прочно утверждались на западном берегу Двины, имели сильное укрепление, из которого было удобно обстреливать город. Суда, которые попытались бы подойти к Риге со стороны Динаминда, также подвергались бы огню из этого укрепления^[938].

Подойдя к стенам этого города, Б. П. Шереметев писал генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину 24 октября 1709 г.: «.я из нынешнего походу чрез великий труд под Ригу всерашнего дня прибыл слава богу в добром здоровье и от того маршу всех своих лошадей разорил и на дороге розметал. А и под Ригу мое прибытие не зело к порадованию но к пущей печали что ныне при армии правианту толко на один месяц, чем прокормить не ведаю и надежды толко откуда бы получить в скором времени не имею, везде места опустелые и моровые. Я прежде сего писал до его царского величества за доволное время чтоб в правианте нужды не принять и в том способу не подано а ныне получил я указ от его царского величества дабы конечно здесь обретающуюся армию мне правиантом доволствовать чему уже надлежащее время миновало и хотя я всеми мерами в том буду трудится, токмо в скором времени управить невозможно и не чаю чтоб на тот сбор который мы расположим надежды иметь за пустотою и за мором, в чем великую себе и неутешную печаль восприял…»^[939].

Как видим, сразу возникла проблема обеспечения войск провиантом. Реквизиции на территории Лифляндии были запрещены, да и край был уже сильно разорен как контрибуциями шведов, так и набегами российских войск в предшествовавшие годы. Не менее важным вопросом стала и доставка осадных орудий к Риге – в полевой армии, естественно, не было необходимого количества пушек и мортир больших калибров, и из Полтавы Б. П. Шереметев двигался «налегке».

9 ноября к Риге прибыл сам Петр I; а 14 ноября он выпустил три первые бомбы: одна из них попала в кирку, другая на больверк, третья в частный купеческий дом^[940]. Правда, В. Г. Болдырев приводит воспоминания одного из очевидцев осады, учителя И. Гельмса (видимо, рижского жителя), который утверждал, что первые русские бомбы не долетели до города^[941], но это маловероятно. Здесь следует также отметить, что царь, сообщая А. Д. Меншикову о начале бомбардировки Риги, писал: «…о чем благодарю Бога, что сему проклятому месту сподобил мне самому отмщения начала учинить»^[942]. Здесь он явно намекал на оскорбление, нанесенное ему во время Великого посольства, которое стало одним из поводов к Северной войне. Судя по всему, Петр Алексеевич действительно затаил обиду на рижского губернатора (если, конечно, не лукавил).

Однако никакого развития в то время эта деятельность не получила – в тот период было принято решение, что формальной атакой город добывать не следует, т. к. время было позднее, гарнизон сильный, крепость хорошо укреплена, а подкреплений ей ждать неоткуда. Поэтому русское командование ограничилось блокадой Риги, соорудив лишь одну батарею на 7 пушек (12- и 8-фунтовых)^[943]. После этого Петр I и Б. П. Шереметев уехали из лагеря.

Под Ригой был оставлен отряд в 6000 человек, распределенных следующим образом: на позиции при Юнфергофе – 2000 человек, в Кобершанце – 1000 человек, в Киршгольме – 500 человек, близ Юнфергофа в виде резерва – 2500 человек. Главное начальство над блокадой было вверено генералу А. И. Репнину^[944].

Из установленных на батареях пушек за первый период осады по Риге было сделано 1418 выстрелов^[945]. Кроме того, из Кобершанца город обстреливали из мортир, количество которых остается неизвестным.

Сначала перевес в перестрелке был на стороне шведов, главным образом из-за того, что русские пушки молчали: с 4 по 20 декабря в Ригу была выпущена всего 301 бомба, на что шведы ответили 814 выстрелами (378 из мортир и 436 из пушек)^[946]. С 24 декабря по 18 января по Риге было выпущено 560 снарядов (302 ядра, 258 бомб), а по Петершанцу – 546 снарядов (252 бомбы, 294 ядра)^[947], т. е. артиллерийская дуэль велась довольно лениво. Всего же за первый период осады (с 14 ноября по 17 марта) русская артиллерия сделала 2543 выстрела (1125 из мортир и 1418 из пушек), а шведская – 2113 (1187 бомб и 926 ядер)^[948], т. е. на нашей стороне небольшой перевес. Но при этом надо помнить, что шведы значительно превосходили русских по количеству артиллерии. Русские бомбы тем не менее причинили осажденным значительный ущерб: 12 декабря (выпущена 41 бомба) взорвало пороховой погреб, от чего погибло много людей; в ночь на 4 января (5 бомб) в Риге «учинился пожар» и уведано, что сгорела генеральная аптека и четыре дома знатных купцов; 20 января учинился другой пожар^[949]. Урон российских войск с ноября 1709 г. по март 1710 г. составлял 12 убитых и 21 раненый^[950].

14 января гарнизон в числе 4000 пехоты и кавалерии под начальством генерал-майора Клота вышел из крепости с целью атаковать Юнфергоф, но, дойдя до форпостов осаждавших, вернулся назад^[951].

К 22 марта русские построили ниже Риги, на обеих берегах Двины, три батареи и вооружили их 32 пушками 18, 12, 8 и 6-фунтового калибров; они имели целью затруднять плавание по Двине на тот случай, если бы неприятель попытался оказать помощь осажденным с моря. Главное начальство над этими батареями было поручено полковнику Ласси^[952].

Тем временем в Москве под руководством Я. В. Брюса шла подготовка к отправлению новых орудий. Для осады планировалось сосредоточить 162 орудия (в том числе пушек: 24-фунтовых – 80, 18-фунтовых – 40; мортир: 9-пудовых – 5, 3-пудовых – 35, гаубиц – 2) ^[953]; но, забегая вперед, отметим, что этот план не был выполнен. Еще в октябре 1709 г. для похода было приказано изготовить 70 пушек и 33 мортиры; часть из них (10 пушек) сразу приготовили к отправке, но в 1710 г. вылили только 49 орудий^[954]. 9 января 1710 г. было приказано отправить в местечко Сурож на Западной Двине (откуда орудия и припасы доставлялись к Риге) 30 24-фунтовых пушек (к ним 18000 ядер), три 9-пудовые мортиры, две гаубицы, а также 18-фунтовые ядра и 3-пудовые бомбы^[955].

Здесь мы встречаем первое упоминание о линии коммуникации – она должна была проходить через Сурож – небольшое поселение на берегу реки Западной Двины (современное название – Сураж, Витебская область), на территории, принадлежавшей тогда Речи Посполитой. Очевидно, этот вопрос был согласован с польским королем Августом II. Оттуда все необходимое можно было доставить по реке прямо к Риге. Ближайшим крупным российским городом к этой базе снабжения являлся Смоленск, поэтому на смоленского воеводу П. С. Салтыкова была возложена подготовка судов, найм работников и прочие организационные моменты (из Смоленской области орудия, припасы и провизию к Западной Двине можно было доставлять по реке Каспле). Таким образом, Смоленск становился одной из промежуточных баз (еще одной такой базой стал Полоцк, на этом мы остановимся ниже). Естественно, для отправления всего необходимого требовалось дождаться того времени, когда реки освободились ото льда.

Но весной в первую очередь пришлось отправлять не пушки, а провиант – именно так распорядился фельдмаршал А.Д. Меншиков, получивший от Б. П. Шереметева сообщение о том, что с питанием по-прежнему дело обстоит скудно, и отдавший 24 марта 1710 г. Я. В. Брюсу распоряжение «артиллерию оставить те суды, кои не готовы, а которые готовы и те, также старые суды все взять под провиант полковнику Левашову, который оттуды нарочно для того сюда прислан.»^[956]. Яков Вилимович в ответном письме сообщил, что так и будет поступать, только просил «отписать к господину боярину Петру Самойловичу Салтыкову, на сколько месяцев оного провианта изволит брать»^[957]. Здесь речь шла именно о том, что расчетами, касавшимися провизии, занимался смоленский воевода П. С. Салтыков.

7 апреля А.Д. Меншиков, который в то время сам ехал к осадному корпусу, находился в Полоцке и лично убедился в том, что льда на Западной Двине нет, приказал Я. В. Брюсу спешно отправлять туда как можно скорее провиант «на всю армию» на два месяца, а затем отпускать артиллерийские орудия. Однако в тот же день он написал генерал-лейтенанту, что в пушках тоже «великая нужда»: «Того ради провианту надлежит отправлять на месяц на всю армию, а как тот провиант отправлен будет, тогда извольте на достальных судах те пушки с надлежащими к ним станками ядрами и прочими припасами отправить немедленно. А как те пушки отправлены будут, потом паки провиант отправлять на достальных судах.»^[958]. То есть под Ригой в тот момент не хватало всего необходимого, поэтому присылать требовалось «все и сразу» (что было не так просто), и планы менялись на ходу.

Я. В. Брюс получил оба письма одновременно и тут же сообщил, что он может отправить только часть провианта, а пушки пришлет позднее – стругов для всего не хватало^[959]. 29 апреля он сам приехал в Смоленск, где в те дни приступили к погрузке орудий: 30 пушек 24-фунтовых, 3 мортиры 9-пудовых, 4 Й пудовых и боеприпасов. Оттуда он сообщил, что как только все будет приготовлено, сам поедет с орудиями к Риге, а Г. И. Головин будет принимать пушки, мортиры, гаубицы, порох и ядра, которые разметаны по дороги от Москвы до Смоленска^[960]. То же самое он написал и Б. П. Шереметеву, добавив, что «токмо Бог знает, когда они в привозе будут»^[961]. Хотя на тот момент до Сурожи не довезли всего 10 пушек (24-фунтовых – 6, 18-фунтовых – 4) и 6 мортир^[962].

30 апреля Я. В. Брюс писал смоленскому воеводе П. С. Салтыкову, что многие работники и кормщики разбежались (тот, правда, сумел быстро найти им замену^[963]); в другом письме он же отмечал, что часть стругов, присланных под артиллерию, не годились^[964].

Как видно из документов, снабжение осадного корпуса оказалось очень непростой задачей, в первую очередь из-за дальнего расстояния. То, что отправлялось по сухому пути, постоянно застревало по дороге, а вот водные артерии функционировали исправно. В этой ситуации в первую очередь старались отправлять провиант, понимая, что без пищи солдаты обойтись не могут, тогда как с доставкой орудий можно не спешить – Рига была надежно блокирована, а попытки шведов доставить помощь осажденным пресекались (именно этим занимался А.Д. Меншиков, тогда как Б.П. Шереметев осуществлял общее руководство). Но главные трудности, ставшие непредвиденными, были еще впереди.

Под Ригой тем временем продолжались ленивые перестрелки. В осажденном городе уже в середине января стал ощущаться недостаток в провианте^[965]: там находились не только гарнизон и рижские жители, но и большое количество крестьян, сбежавших из окрестных деревень. 22 марта 1710 г. были готовы три батареи, которые начали делать еще 14 декабря, и на них были поставлены 32 пушки, привезенные из Смоленска^[966]. Этот день можно считать началом второго периода осады.

Осадные работы шли своим чередом. 13 апреля 1710 г. ниже Риги были сооружены две батареи, чтобы окончательно прервать сообщение Риги с Динамюндем, и на них было поставлено 11 пушек, а к 30 апреля там же была сооружена крепость, названная «Александршанц». 10 мая к лагерю прибыл Я.В. Брюс с артиллерией и начал готовить бомбы^[967]. Но 14 мая в лагере началось моровое поветрие, от которого умерло 9800 человек. Поэтому формальную атаку окончательно пришлось отложить и ограничиться блокадой^[968]. Собственно говоря, этим и было вызвано предложение царя не посылать больше артиллерии к Риге.

Получив это письмо, генерал-фельдмаршал 28 мая приказал Я. В. Брюсу остановить артиллерию в Полоцке, а если она его уже миновала – вернуть обратно^[969]. Я.В. Брюс в тот же день отправил письмо С. Яковцову с указанием остановить артиллерию и прислать только 81 бомбу и 59 977 ядер^[970], что и было сделано (причем артиллерию действительно пришлось останавливать и возвращать в Полоцк – к тому времени она уже была доставлена)^[971].

Тех орудий, что доставили к тому времени, действительно, оказалось достаточно. 31 мая были захвачены форштадты, в них было установлено 14 мортир, из которых 14 июня был открыт огонь (правда, Я. В. Брюс писал, что собирается начать бомбардировку из 22 мортир 12 июня^[972]). В первые пять дней в Ригу было выпущено 1723 бомбы^[973], а всего с 14 по 26 июня было выпущено, по ведомости, составленной Я. В. Брюсом 26 июня, 3257 бомб^[974], и этого оказалось достаточно для того, чтобы рижский гарнизон сдался.

Вообще, следует заметить, что Петр I в период осады Выборга не слишком внимательно следил за операцией под Ригой, видимо, полагаясь на опыт находившихся там Б. П. Шереметева, А. Д. Меншикова (правда, лишь некоторое время), А. И. Репнина и Я. В. Брюса; чего не скажешь о Ф. М. Апраксине и бывших с ним В. Берхгольце и Р. В. Брюсе. После взятия Выборга Петр I сам собрался идти к Риге, о чем сообщил Б. П. Шереметеву 16 июня, когда также строго приказал «апрошами к крепости не приближаться (но только утеснять бомбардированьем)» и беречь людей, что было, по мнению царя, в тот момент главной задачей^[975].

Однако Петр I не успел, да и не мог успеть под Ригу. Как уже отмечалось выше, 31 мая начался интенсивный обстрел укреплений. Правда, есть известие, что бомбардировка продолжалась до 21 июня и что было выпущено 3389 бомб^[976], но оно более позднего происхождения. Интересно, что Петр I, скорее всего, не знал о начавшейся бомбардировке, т. к. 29 июня (т. е. когда уже шли переговоры о сдаче крепости) он приказал Б. П. Шереметеву отпустить от себя артиллерию, оставив лишь 10 пушек 12-фунтовых и мортир «сколько пристойно». Здесь же он сообщал, что скоро отправится под Ригу. Но это указание было получено 4 июля, «как стали с войском в Ригу входить» (помета на письме)^[977], и, естественно, не было выполнено.

Таким образом, Рига также была взята с помощью артиллерии, хотя в ней тоже свирепствовала эпидемия: от чумы и голода погибло более 70 000 человек^[978], что также сыграло свою роль в исходе осады.

Взятие российскими войсками Динамюнда, Пернова и Ревеля

Сразу после взятия Риги приступили к осаде Динамюнда – небольшого укрепления, находившегося неподалеку. Уже 7 июля Б. П. Шереметев приказал Я. В. Брюсу отправить к генерал-майору Буку (который должен был осаждать крепость) 2 полевых мортиры и 3 пушки 8-фунтовые^[979]. Количество орудий было небольшим, но его хватило – 8 августа Динамюнд сдался.

14 августа сдался Пернов, куда был отправлен генерал-лейтенант Р. Х. Боур, которому фельдмаршал приказал выдать 7 пушек (три 12-фунтовые и четыре 8-фунтовые). Но мы не знаем, были ли они задействованы: Ю. Юль писал, что у Р. Х. Боура было всего несколько драгунских полков^[980], а Петр I отмечал, что Пернов взят бескровно^[981]. Не исключено, что там дело обошлось вообще без пушечных выстрелов.

Затем настала очередь ревельской крепости. Проект укрепления Ревеля шведским фортификатором Э. Дальбергом, составленный в 1683 г., предусматривал возведение 11 бастионов с типичными для Э. Дальберга двойными фланками. В отличие от системы С. Вобана, бастионы Э. Дальберга не имели орильонов, что увеличивало площадь для установки орудий и улучшало вентиляцию (что в то время было немаловажно), но зато позволяло противнику анфилировать фланки. Бастионы Больших Морских ворот, Малых Морских ворот, Новых Вируских ворот были построены до того, поэтому имели одноярусные фланки. К 1710 г. было возведено еще несколько бастионов: Ингерманландский, Шведский и бастион Скооне. При этом в Ревеле сохранялись и остатки старых средневековых башенных укреплений.

Подготовка к походу на Ревель также началась почти сразу после взятия Риги. 26 июля Петр приказал Я. В. Брюсу отправить к Ревелю всю артиллерию, которая завезена к Риге^[982]. А 1 августа Б. П. Шереметеву был послан указ отправить туда 4 драгунских полка, чтобы те не дали возможности свозить хлеб в город (приближалось время жатвы)^[983]. Командовать этими полками было поручено полковнику В. Зотову, а после взятия Пернова к нему присоединился Р. Х. Боур^[984]. Тем временем Я. В. Брюс сообщил А. Д. Меншикову, что у него нет лошадей под осадную артиллерию, а волов всего 400. Попытки собрать лошадей в Лифляндии и Курляндии ни к чему не привели: обе этих области были опустошены эпидемией^[985]. Поэтому 10 сентября Петр I приказал отправить к Ревелю «пушек 10 или 12 18-фунтовых и 5 мортир 3-пудовых»^[986]. Но скорее всего, и это не было сделано: 12 октября А. Д. Меншиков писал Я. В. Брюсу, что артиллерию никуда отправлять не нужно, т. к. Ревель 29 сентября сдался «на акорд» (так назывались случаи, когда между осождавшими и осажденными заключался договор о сдаче)^[987]. Судя по всему, там действительно обошлись без помощи артиллерии: придя к городу, В. Зотов приказал закрыть канал, соединявший его с озером, в результате чего жители остались без воды, в городе начались эпидемии^[988].

Таким образом, покорение прибалтийских крепостей (за исключением осады Риги) не доставило русской армии особых сложностей. Ю. Юль вообще отмечал, что «в 1710 г. при взятии всех крепостей было меньше растрачено пороху, чем в ознаменование радости по случаю этих побед»^[989].

Глава 3
Состояние российских крепостей и крепостной артиллерии во втором десятилетии XVIII в.

Выборг, являвшийся в какой-то мере приморской крепостью, в первые годы после его взятия постоянно подвергался угрозе нападения шведского флота, да и сухопутные шведские войска находились летом 1710 г. под самым Выборгом^[990]. В начале сентября майор Юшков в 4 милях от Выборга столкнулся с передовым шведским отрядом^[991].

28 сентября с шведских кораблей был высажен десант, напавший на русские караулы^[992]. А 1 октября Выборг был блокирован корпусом Г. Любеккера и шведским флотом. О том, как развивались события, мы уже писали выше, здесь отметим лишь, что в рассматриваемый период стены Выборга старались еще укрепить.

В 1710–1725 гг. ограда крепости от бастиона Виктория до ворот Рынка, состоявшая из каменной стены, была разобрана и заменена земляным валом, частично с каменными, а частично с земляными эскарповыми стенами, причем вместо прежних выступов были сделаны бастионы с орильонами; кроме того, крепость со всех сторон была окружена палисадом. На фронте, обращенном к сухому пути, этот палисад был расположен у гребня прикрытого пути, а в остальных частях ограды, окруженных водами морского пролива и озера Соменовеси, был помещен в весьма близком расстоянии от подошвы эскарповых стен^[993].

В целом Выборг, ставший российским форпостом в Финляндии, был неплохо оснащен артиллерией и мог в случае необходимости выдержать первый удар неприятельских войск.

В Кексгольме в 1712 г. насчитывалось 56 пушек, 6 мортир и 15 гаубиц^[994]. В 1713 г. количество пушек увеличилось до 61 (однако ядра имелись не ко всем), количество мортир увеличилось до 22, а число гаубиц уменьшилось до 4^[995]. Комендантом крепости был назначен Лутковский^[996]. Но в 1713 г., после занятия русскими войсками при помощи флота южной части Финляндии, Кексгольм оказался в глубоком тылу. Правда, летом 1714 г. под Кексгольмом появилась небольшая шведская партия, однако она не стала предпринимать никаких активных действий^[997].

Рижские укрепления все-таки пострадали в ходе осады, и их предполагалось подвергнуть небольшим перестройкам, в частности планировалось перестроить Питершанцы и заделать повреждения в цитадели; однако эти проекты не удалось осуществить, т. к. каменщиков в Риге и во всей Лифляндии не нашлось^[998].

Одной из основных особенностей рижской крепости являлась некоторая двойственность управления данной территорией. Еще с середины XIV в. следует различать: собственно крепость, находившуюся в городском ведомстве, и укрепления замка, который последовательно занимали рыцарский, польский, шведский и русский гарнизоны^[999]. Поэтому при капитуляции Риги в июле 1710 г. шведский гарнизон покинул ее, но остались все лифляндские офицеры и рядовые^[1000].

4 июля 1710 г., когда капитулировал рижский гарнизон, был заключен договор с магистратом Риги, утвержденный Петром I^[1001]. По этому договору, в Риге сохранялось аугсбургское вероисповедание. За городом сохранялись все прежние доходы и привилегии (это пошло еще с польских королей, затем было подтверждено шведскими монархами). Что до строения вала и до всей находящейся в городе артиллерии, «… чтобы все сие со служителями артиллерии и фортификации, с небольшою городскою пехотою осталось под управлением магистрата без всякой перемены».

Б.П. Шереметев согласился на это требование с тем условием, «чтоб магистрат крайнее предлагал радение, все показанное в сем пункте завсегда в таком состоянии содержать, дабы в нужном случае оное в действие употребить было можно». Кроме того, было оговорено, что город, по возможности, будет освобожден от постоев и контрибуций.

Надо сказать, что это разделение приводило к различным трениям, нередко вредившим делу. В частности, в феврале 1720 г. Петр I в письме к рижскому магистрату отмечал, что «от несогласия в делах. а особливо в строении и починке фортеции и в содержании гарнизона, артиллерии, оружейных дворов, амуниции и магазейнов, також артиллерийских и фортификации служителей и городской пехоты, происходят многие непорядки». В связи с этим царь подчеркнул, что все указанные дела руководители города должны «чинить по диспозиции генерала от инфантерии генерал-губернатора нашего князя Репнина»^[1002].

В тот же день, когда сдался гарнизон Риги, Б. П. Шереметевым был также заключен договор с «шляхетством и земством княжества Лифлянского»^[1003]. В этом договоре также сохранялось прежнее вероисповедание, все права и привилегии местного дворянства, а также все немецкие школы. Б.П. Шереметев согласился и с тем, чтобы во всех органах местного управления оставались «заслуженные персоны немецкой нации». Правда, оговаривалось, что это не касается шведов, которым разрешалось покинуть Прибалтику вместе с гарнизонами крепостей. Был и еще один пункт: «шляхетные маетности впредь никому, кроме лифляндских шляхтичей, покупать не вольно будет, и которые уже противно сему проданы, шляхтичам же выкупать».

Лифляндских жителей также волновало и присутствие на их территории российских войск: «земли и города лишнею милициею не отягощать, а особливо казаков и татаров хорошим порядком из земли поспешественно вывесть». Однако тут фельдмаршал занял жесткую позицию: «пока война имеется не можно полки вывесть», при этом пообещал, что казаков и татар будут вводить только в случае крайней необходимости.

9 июля 1710 г., т. е. спустя пять дней после сдачи крепости, была составлена «Ведомость орудиям, находящимся в городе Риге, на стенах, на раскатах и в цитадели». Скорее всего, все эти орудия были трофейными, хотя утверждать этого с полной уверенностью нельзя. По этой ведомости в Риге насчитывалось 83 медных пушки (из них 25 тяжелых 24, 18 и 12-фунтового калибра, 42 пушки от 10-до 4-фунтового калибра и 16 легких), 224 чугунных пушки (из них 61 тяжелая, 143 полевых и 18 легких), 65 мортир и 8 гаубиц; всего 380 орудий^[1004]. Но количество орудий сильно колебалось: в 1712 г. в Риге было 607 пушек, 49 мортир и 6 гаубиц^[1005], а к 1713 г. осталось 514 пушек (из них 511 являлись шведскими), а также 47 мортир, 6 гаубиц и 39 малых мортирцев^[1006]. Следовательно, в период 17101713 гг. в Ригу доставлялись трофейные орудия.

В феврале 1711 г., при подготовке Прутского похода, полки, находящиеся в Риге и Лифляндии, были на случай диверсии шведов усилены 5459 рекрутами, а в Ригу было послано, кроме того, 8513 человек^[1007]; однако эта мера оказалась ненужной: шведы не предпринимали попыток перейти в наступление.

В следующем году, по сведениям английского посланника Ч. Витворта, гарнизон Риги насчитывал около 2000 человек, и по его словам, собрать со всех окрестностей отсюда до Выборга в случае нечаянного нападения шведов из Карелии едва ли удалось бы тысяч шесть^[1008]. Территория, которую требовалось прикрывать войскам, сосредоточенным в Риге, действительно была значительной, однако эта проблема, по сути дела, была решена после того, как корпус под командованием Ф. М. Апраксина занял Финляндию и угроза нападения оттуда отпала. Оставалась опасность с другой стороны, и ее обер-комендант Я. Полонский решал следующим образом: «.в Померании есть ведомость о обращении на море швецкого транспорта, который якобы намерен пристать в здешних краях и вступить в Курляндию чего ради велено иметь немалую острожность. Я како принадлежит исполнять по моей рабской должности весма тщуся и напредь сего по морскому берегу для опасения учреждены на кумоникацяих драгуны, который от Пернова до Динамондшанец, а от динаминта и до Митавы непрестанные имеют разъезды, а ныне и еще ради оного случая на комуникации более драгун употребить приказал и всемерно имеем превеликую острожность.»^[1009].

В 1714 г. под Ригой периодически появлялись шведские каперы^[1010], но и они не причинили серьезного беспокойства гарнизону крепости.

Практически сразу после сдачи рижского гарнизона это же пришлось сделать и гарнизону другой крепости – Дюнамюнде. Уже 7 июля Б.П. Шереметев приказал Я. В. Брюсу отправить к генерал-майору Буку (который должен был осаждать крепость) 2 полевых мортиры и 3 пушки 8-фунтовые^[1011]. Количество орудий было небольшим, но его хватило – 8 августа гарнизон Дюнамюнде сдался. Таким образом, эта крепость была взята русскими войсками практически без сопротивления и не пострадала в ходе осады. Следовательно, больших работ по ее починке производить не пришлось.

В Дюнамюнде русским войскам досталась 181 пушка, в том числе 71 пушка 24, 18 и 12-фунтового калибра, 91 – калибром от 10 до 6 фунтов и 19 легких (калибром в 3 фунта и ниже), а также 6 мортир и 6 гаубиц, всего 193 орудия^[1012]. Первоначально они, по-видимому, и составляли вооружение крепости. Но, скорее всего, вскоре туда стали доставлять новые орудия, ибо в 1712 г. здесь находилось 244 пушки, 8 мортир и 19 гаубиц, всего 271 орудие^[1013]. Примерно то же количество сохранялось и в 1713 г.: 244 пушки, 7 мортир и 13 гаубиц. Следует заметить, что здесь трофейная артиллерия, как и в Риге, тоже доминировала: из 244 пушек 183 были шведского производства^[1014].

В целом Рига и Дюнамюнде были хорошо оснащены артиллерией и являлись важными пунктам обороны страны.

14 августа 1710 г. Пернов сдался российским войскам практически без сопротивления. Для осады этой крепости был отправлен генерал-лейтенант Р.Х. Боур, которому фельдмаршал приказал выдать 7 пушек (3 12-фунтовые и 4 8-фунтовые). Но не известно, были ли они задействованы: Ю. Юль писал, что у Р. Х. Боура было всего несколько драгунских полков^[1015], а Петр I в письме Ф. Ю. Ромодановскому отмечал, что Пернов взят бескровно^[1016]. Не исключено, что там дело обошлось вообще без пушечных выстрелов.

5 шведских кораблей уже после взятия крепости русскими войсками, 16 августа 1710 г., подошли к Пернову и дали условный сигнал выстрелами из пушек. В ответ российские пушкари выпалили «шведский лозунг», после чего с кораблей на лодках были отправлены солдаты с провиантом, тут же оказавшиеся в русском плену^[1017]. Атаковать укрепления Пернова шведы не решились и удалились от крепости.

12 августа генерал-поручик Р.Х. Боур подписал договор с комендантом Пернова^[1018], где также подтверждались права и привилегии жителей этого города.

В Пернове было захвачено 184 пушки, в том числе 82 орудия 24, 18 и 12-фунтового калибра, 21 пушка калибром от 10 до 4 фунтов и 81 полевая (3-фунтовые и ниже), 68 мортир и 4 гаубицы^[1019]. В январе 1711 г. в крепости насчитывалось уже 189 пушек, 12 мортир и 4 гаубицы^[1020].

К 1713 г. число орудий увеличилось и составляло 207 пушек (к которым имелось 32985 ядер) и 17 мортир; причем здесь, как и в Риге, трофейная артиллерия явно доминировала: из русских орудий было добавлено только 7 мортир^[1021].

С магистратом Ревеля тоже был заключен договор^[1022], очень похожий на договор, заключенный с магистратом Риги: также гарантировалось сохранение евангелического вероисповедания, оставление самоуправления, в том числе и при сборе пошлин, неотягощение постоями и т. д. В него был внесен и пункт, в котором магистрат просил назначить в Ревель губернатора, хорошо знающего немецкий язык, и велел бы содержать немецкую канцелярию. Ответ Боура: «Понеже Ревель и княжество Эстляндия все в немецких жителях состоит, того ради справедливо есть, чтобы не токмо немецкий губернатор сею землею управлял, но чтоб и немецкая канцелярия сохранена была; и надеюся, что его царское величество, которого о сем особливо просить обещаю, сие всемилостивейше позволит».

Городская артиллерия, по этому договору, также оставалась в распоряжении городских властей. Правда, Петр I утвердил этот документ лишь в марте 1712 г.^[1023], но часть артиллерии, по-видимому, находилась в подчинении магистрату.

В тот же день, 29 сентября, был заключен и договор с «шляхетством и земством герцогства Эстляндского», по которому также подтверждались все прежние права и привилегии^[1024]. Подчеркивалось также, «чтобы в верхних, так и в нижних судах никаких иных судей, кроме существовавших поныне, а в канцелярии и других местах иного языка, кроме доселе употребляемого немецкого, введено не было». Оговаривалось также и то, что жители Нарвы также имеют право пользоваться теми же привилегиями и являются подсудными ревельским органам.

30 сентября жалованной грамотой городу Риге подтверждались все права и привилегии, оговоренные договором с Б. П. Шереметевым^[1025], а 12 октября были утверждены (с небольшими поправками) договорные пункты с Лифляндским шляхетством и земством^[1026].

Таким образом, в Прибалтике имперская политика строилась на основании принципов сохранения местного самоуправления, местных законов и учреждений, языка, верования, культуры^[1027].

Первые ведомости российской артиллерии в Ревеле были составлены 6 октября 1710 г., т. е. спустя неделю после взятия крепости русскими войсками. Ведомостей было две. Одна описывала количество орудий в Ревеле, где указаны 232 пушки, 6 мортир и 4 гаубицы^[1028]. Во второй ведомости было зафиксировано число орудий «возле города Ревеля в крепости в королевской думе»: 187 пушек, 16 мортир и 8 гаубиц^[1029]. Таким образом, в октябре 1710 г. в Ревеле и возле него находилось 453 орудия, причем из 437 пушек 378 были трофейными. Руководителем ревельской артиллерии с 1711 г. являлся майор Гревс^[1030].

Относительно численности ревельского гарнизона точных данных не имеется, можно только отметить, что в октябре 1710 г. в Ревеле было 6 драгунских полков (Киевский, Троицкий, Вятский, Невский, Новгородский и Ямбургский), в которых насчитывалось 3736 человек^[1031], но были ли там еще пехотные полки, неизвестно. В июне 1711 г. в данный гарнизон было направлено 2 рекрутских полка, но на место прибыл только 1 полк^[1032]. Комендантом Ревеля первоначально был полковник В. Н. Зотов, но в октябре 1713 г. на его место было решено назначить бригадира В. В. фон Дельдена^[1033], который приступил к своим обязанностям уже в конце того же года (по крайней мере в середине ноября 1713 г. комендантом еще являлся В. Н. Зотов^[1034]).

Артиллерийское вооружение первое время несколько усиливалось, и в 1713 г. в Ревеле имелись 461 пушка (причем 362 трофейных), 24 мортиры и 15 гаубиц^[1035]. Интересно, что количество шведских орудий в Ревеле по сравнению с предыдущими годами уменьшилось, следовательно, туда стали завозить русские орудия и при этом увозить трофейные.

При этом Ревель, помимо всего прочего, становится одной из баз Балтийского флота. Поэтому для пополнения флота артиллерией нередко прибегали к орудиям ревельской крепости. Так, в марте 1712 г. ревельский комендант В. Н. Зотов уведомлял Ф. М. Апраксина, что «пушками в гарнизоне не токмо по фланкам и прочим надлежащим местам, но и на бастионах имеем недовольство; однако по повелению вашего сиятельства на лежащие при Ревеле. военные корабли пушки отправили.»^[1036]. Через несколько дней он же жаловался: «.с начала взятья сего города под державу царского величества в пополнку здешней артиллерии ни мало чего и доныне нет; о чем писал я до вашего сиятельства, до господина обер-коменданта Р. В. Брюса, вице-губернатора Я.М. Римского-Корсакова многажды и что в добовок в ревельскую артиллерию надлежит послал уже не одну ведомость, а из наличной здешней артиллерии во всякие приключающие расходы убывает непрестанно.»^[1037]. Действительно, среди материалов Канцелярии Ф. М. Апраксина сохранилась одна из таких ведомостей, датированная 1712 г., в которой указывалось, что в Ревель требуется вдобавок 30 пушек (20 тяжелых и 10 полевых), 6 гаубиц, 12 мортир и 26930 ядер разных калибров^[1038]. 10 июля Ф.М. Апраксин приказал отправить в Ревель немедленно все требуемые артиллерийские припасы^[1039].

Но в марте 1713 г. генерал-адмирал писал В. Н. Зотову, что «надобно на корабли, которые прибыли из Копенгагена, на карабль “Рундельф” 20 пушек 12-фунтовых, 4 – 6-фунтовых, 6 – 3-фунтовых», и приказал отдать необходимое количество орудий из ревельского гарнизона^[1040].

Поэтому в июле 1714 г. с аналогичными жалобами к Я. В. Брюсу обращался новый ревельский комендант В. В. фон Дельден^[1041].

Для пополнения артиллерийской команды в августе 1715 г. требовалось: «капитан – 1, поручиков – 2, штыкюнкеров – 4, сержант – 6, капралов – 12, бомбардиров – 16, канониров – 200, фузелеров – 200, писарь – 1, мастеровых: зелейной мастер з двемя ученики – 1, бочар – 1, столяр – 1, токарей – 2, кузнецов – 4, колесной мастер – 3»^[1042]. И из этой ведомости видно, что ее требовалось укомплектовать практически полностью, т. е. артиллеристов в крепости практически не было. Позже состав гарнизона было решено пополнять рекрутами^[1043].

В то же время занимались и усилением укреплений Ревеля. В январе 1714 г. инженер Люберас получил инструкцию царя, которой предписывалось:

«1. Цитадель делать против чертежа и на оную употребить 15 или 16 000 бревен и 600 сажен камню.

2. Достальной лес и камень употребить в прибавок гавану и се пораст каст вынеть и отнес к новой прибавке.

3. Цитадель делать прочно насыпая камень на низ (чрез клетку для того что камня не довольно), а гавань так делать как в прошлом году толко наверх каменья класть»^[1044].

В феврале 1716 г. в Ревель приехал А.Д. Меншиков, осмотревший вместе с Ф. М. Апраксиным ход работ в гавани и пробывший там больше месяца, ежедневно наблюдая за ее возведением^[1045].

В июне 1717 г. В. В. фон Дельден снова обратился с Я. В. Брюсу с просьбой добавить артиллерийских припасов, отмечая, что с этим дело обстоит совсем напряженно: «В ревелском гварнизоне артиллерии и амуниции ныне обретаетца весма скудность понеже, из гварнизона употреблено на морские (припасы) крепости и многое число (которые крепости гавон, цытадель и батареи к пушкам и мартирам.), а по фортификации толко и есть что мелкие пушки, коих зело мало, а 24-фунтовых и 18-фунтовых ни единой нет.»^[1046].

Вообще взаимоотношения между артиллерийским и военно-морским ведомствами в отношении обеспечения ревельского гарнизона четко определены не были, что хорошо видно из донесения Приказа Артиллерии Ф. М. Апраксину 3 марта 1720 г. Приведем его полностью: «Писмо вашего сиятелства от 1 сего марта я получил в котором изволите писать о пороху 3000 пудах которой велено отпустить из Нарвы в Ревель что по ведомости денегмейстера Отта на карабли ревелской эскадры в добавку оного ненадобно а ежели в гарнизон потребен и из адмиралтейской коллегии туда ставить ево не надлежит на что вашему сиятельству ответствую, что то число пороха определено отправить в ревелской гварнизон а не в шквадру морского флота для того что по присланной из Ревеля ведомости господина генерал-маеора фон Делдина требовано оного в тамошний гарнизон 12 000 пуд и хотя на содержание того гарнизона ниоткуда денег во артиллерию не определено но по нужде ради будущей компании за умалением оного во артиллерии вышеписаное число приказал я из Нарвы отпустить»^[1047]. Очевидно, Я. В. Брюс полагал, что средства на вооружение Ревеля должны выделять в военно-морское ведомство. Однако ввиду необходимости (в тот момент ожидали нападения англо-шведской эскадры) он готов был отправить необходимое число пороха.

В тот же период начались также работы по укреплению ревельской гавани. В частности, А. М. Девиеру в ноябре 1713 г. было приказано ехать в Ревель и заготовить для строительства гавани 500 кубических сажен (трехаршинных) камня^[1048].

В начале 1714 г. было решено приступить к строительству цитадели, для чего предполагалось использовать 16000 бревен и 600 кубических сажен камня^[1049]. По замыслу Петра I она должна была располагаться в восточной стороне бухты. Однако когда в 1715 г. стали бить сваи, выяснилось, что это место не подходит из-за илистого дна. Поэтому для постройки цитадели было выбрано другое место «напротив монастыря». Рядом с ней были сооружены артиллерийские батареи. В 1716 г. цитадель была вооружена 78 пушками, 2 гаубицами и 3 мортирами, а на батареях было установлено 15 пушек, 2 гаубицы и 1 мортира. Кроме того, 43 пушки предполагалось установить на моле^[1050]. В следующем году генерал Й. Гинтер занимался в Ревеле сооружением батарей для гавани^[1051].

Лес для строительства гавани Петр I приказал завозить из рижского, венденского и перновского уездов^[1052]. С этим, надо сказать, возникли сложности, и в январе 1716 г. царь приказал губернатору П. А. Голицыну, а также А. Д. Меншикову самим отправиться в Ревель, дабы организовать доставку и проследить за тем, чтобы это было сделано до весны – с этим необходимо было спешить, пока держались морозы^[1053].

Нельзя также забывать, что в период навигации Ревель находился под защитой кораблей Балтийского флота. В частности, в марте 1720 г. на 10 кораблях ревельской эскадры («Перл», «Уриил», «Вархаил», «Седафаил», «Ягудиил», «Британия», «Рандольф», «Эсперанс», «Самсон», «Лансдоу») имелось 448 пушек, в том числе 166 пушек 18- и 12-фунтового калибра^[1054]. В самой ревельской крепости находилось 593 пушки, 12 гаубиц и 26 мортир. Кроме того, в гавани имелось 136 пушек, на батареях – 74 пушки и 9 мортир, в цитадели – 46 пушек и 2 гаубицы, «на косе» – 75 пушек и 8 мортир^[1055]. Таким образом, Ревель в 1720 г. защищало 981 орудие, а с учетом корабельной артиллерии – 1429 орудий.

Однако само состояние ревельских укреплений оставляло желать лучшего. В частности, генерал-майор А. Де Кулонг, посланный осенью 1720 г. осматривать фортификационные укрепления Ревеля, пришел к выводу, что «цитадель и батарея совсем худы, понеже оные строены на ящиках и свай мало вбито, и каменья из-под ящиков вывалились…»^[1056], т. е. строительство новых укреплений оказалось неудачным проектом.

Тем не менее Ревель, являвшийся передовым морским форпостом России, был хорошо оснащен артиллерией и успешно (как будет показано ниже) справлялся с возложенными на него задачами. Его гарнизон в конце Северной войны, по сообщению французского посланника Кампредона, состоял из 7000 матросов, 6000 человек гарнизона, а в окрестностях города находилось более 15 000 человек^[1057].

Санкт-Петербургская крепость

После Полтавы, когда российская армия перешла в наступление в Прибалтике и Финляндии, для осады крепостей часть артиллерии брали в Санкт-Петербурге. В частности, в начале сентября 1709 г. Ф. М. Апраксин отправил из Санкт-Петербурга в Нарву (скорее всего, для осады Ревеля) 15 пушек 24-фунтового калибра и 20 пушек 18-фунтового калибра^[1058]. Вполне возможно, что эти 35 пушек были взяты из Санкт-Петербургской крепости. Во всяком случае в 1710 г. общее количество пушек в ней уменьшилось до 291 (к 4 пушкам не было зарядов, а всего было 63 160 ядер). Кроме этого, на вооружении состояло 29 мортир, 3 гаубицы (9937 бомб) и 78 мортирцев 6-фунтового калибра^[1059].

В 1711 г. санкт-петербургский генерал-губернатор А. Д. Меншиков потребовал усилить артиллерийское вооружение Санкт-Петербургской крепости. В запросе из Санкт-Петербурга, направленном в Приказ Артиллерии, просили отправить 58 медных пушек (в том числе 30 тяжелых), 44 чугунных (из них 24 тяжелых), 18 мортир, 2 гаубицы, 100 мортир 6-фунтового калибра изобретения В.Д. Корчмина, 2000 бомб, 50262 ядра, 50000 гранат, 7800 пудов пушечного пороху^[1060]. Вскоре Е. Зыбин сообщил Я. В. Брюсу, что «сего июня в 15 день, в Приказ Артиллерии писано, дабы, пушки и мортиры медные, которые есть налицо, отпустить немедленно, а которых припасов налицо нет, и то во артиллерии готовить с поспешением»^[1061]. Всего было приказано отправить в Петербург 8 пушек медных и 2547 пудов пушечного пороху, а также изготовить 20 пушек медных, 21 мортиру, 2 гаубицы, 50000 гранат, 27 пудов пушечного пороху^[1062]. Здесь, правда, отсутствует указание на тяжелые медные пушки, а за чугунными орудиями нужно было обращаться на Олонецкие заводы. Были ли эти орудия присланы в Петербург, пока остается неясным, однако в 1712 г. в крепости находилось 374 орудия (340 пушек и 34 мортиры)^[1063]. Но в следующем году количество пушек уменьшилось до 282 (к ним имелось 40 497 ядер). Кроме того, на вооружении крепости состояло 4 мортиры и 79 малых мортирцев^[1064].

В 1712 г., когда основные силы корпуса Ф. М. Апраксина отправились в финляндский поход, защита Санкт-Петербурга была возложена на генерал-майора И. И. Бутурлина. Тот выступил из Москвы 9 июня с тремя полками (Гренадерским, Московским и Вологодским), причем Федор Матвеевич просил «к нам отпустить полки, которые есть с тобою наперед, а имянно Гранодерский, и Московский и Вологодский без умедления, а сам изволь дожидатца Нижегороцкого»^[1065], однако И. И. Бутурлин не сделал этого, более того, сильно задержался в дороге.

11 июля адмирал писал генералу, что у него нет возможности ждать его прихода, и он выступает 15 числа, и требовал выслать к нему хотя бы два полка («а имянно Гранодерский и при нем один который справнее»). Тут же он пояснял, что вызывает у него основное беспокойство: «при Санкт-Питербурхе никакова командира не осталось понеже здесь остаютца великая царевна и великая княжна Наталия Алексеевна и благородные государыни царевны и великие княжны Анна Петровна и Елизавета Петровна.

Такожде крепость и магазейны безлюдны и ежели какой случай позоветца от неприятеля, то может учинить без людей великих диверзию и привесть всех в конфузию»^[1066]. Диверсии «кивиков», по всей видимости, были еще свежи в памяти, и этого опасались больше всего.

Из-за того, что полки И. И. Бутурлина задерживались, командир батальона Вейнерс получил указание: «По получении сего изволь с порученным вам батальоном быть при доме царского величества где ныне обретаютца благородные государыни цесаревны и великие княгини Наталия Алексеевна, Анна и Елизавета Петровны, и иметь всегда опасный караул и держать пекет сколко пристойно. Из оного же батальона развесть караулы в доме царского величества зимний и в Сарскую мызу великий дворик царевны и великой княгини Екатерины Алексеевны. И быть тебе всегда при доме царского величества неотлучно. И смотреть в караулех, что б как надлежит честному и поверенному командиру. И кругом дому царского величества велеть всегда быть патрули»^[1067]. Очевидно, что силы батальона приходилось распылять, обеспечивая одновременно и охрану дворцов в городе, и охрану Царского Села, но других вариантов в тот момент, по-видимому, не было.

15 июля Ф.М. Апраксин еще раз поторопил И. И. Бутурлина, подтвердив, что он является главнокомандующим в столичном городе^[1068], а на следующий день предупредил, что ландрихтеру необходимо будет произвести опись земель на выборгской стороне (видимо, в окрестностях Санкт-Петербурга) и ему необходимо будет выделить 300 солдат с надлежащим числом офицеров и унтер-офицеров под командой майора^[1069]. Столь внушительные силы, необходимые для охраны, также наводят на мысль, что опасения у российского командования были очень серьезными.

Сил, видимо, не хватало и у самого Федора Матвеевича, поскольку он в то время распорядился снять с караула у кирпичных заводов 30 человек (и И. И. Бутурлин должен был пополнить этот караул)^[1070]. Между тем генерал-майор по-прежнему задерживался.

17 июля он получил от генерал-адмирала письменную инструкцию, в которой было подробно изложено, как ему надлежит организовать оборону Санкт-Петербурга и окрестностей. Этот документ уже был опубликован А. З. Мышлаевским^[1071], тем не менее он весьма примечательный, поэтому процитируем его полностью:

«1. Иметь тебе над всеми здесь оставшими на сухом пути военными команды первую команду.

2. Которые полки отправлены с тобою из Москвы и из оных изволь прислать к нам два полка, которые справнее.

3. С полками, которые при тебе будут обретатца, изволь стать перешед реку Неву, где стояли при нас обретающиеся полки.

4. По Неве реке поставить в четырех местах или и болши для караулу порог салдат, а имянно… и поручить над оными команду подполковнику или маеору дав инструкцию, чтобы имел.

5. Ежели неприятель похотя учинить нам диверзию, приступит своим флотом к Котлину острову или пожелает где с оного высадить своих людей в Ингрию, тогда изволь оному весма препятие чинить и конечно не допускать до исполнения его намерения.

6. Ежели будет здесь в бытность вашу обретатца при Кронштадте или при Санкт-Питербурхе благородный господин вице-адмирал Крюйс, а от неприятеля будет показыватца какие действа, тогда изволь к нему писать и чинить с ним с общаго совета, а от меня о сем к нему писано.

7. Когда надлежит вам о чем писать ко мне, тогда изволь оные писма посылать морем или сухим путем смотря по состоянию времени, которым путем будет безопаснее.

8. В протчих делех изволишь исполнять как надлежит честному и военному и поверенному командиру к лутчей его царского величества службе».

Первые пункты лишь подтверждают более ранние указания отправить два полка в действующий в Финляндии корпус, а вот 4-й и 5-й очень интересны. То, что И. И. Бутурлину надлежало расставить караулы по реке Неве возле порогов, говорит о том, что Федор Матвеевич должным образом запомнил урок, полученный при обороне Санкт-Петербурга в 1708 г., когда Г. Ю. Любеккер переправился возле Ивановских порогов, и сделал соответствующие выводы. Особое внимание уделялось налаживанию взаимодействия с вице-адмиралом К. И. Крюйсом, который отвечал за оборону Кронштадта, и это тоже было не случайным, адмирал хорошо помнил о проблемах взаимоотношений Корнилия Ивановича с Р. В. Брюсом.

Однако И. И. Бутурлин 21 июля находился еще в Новгороде, и его медлительность очень сильно тревожила Ф.М. Апраксина, который в тот день уже вынес генерал-майору строгое предупреждение: «ежели за неприбытием от вас полков в повеленом нам деле учинится какое помешательство, то изволте ведать, что причтется вам и оное замедление взыщется на вас»^[1072].

В то же время в Санкт-Петербурге оставался полковник М. О. Чемесов, назначенный незадолго до того комендантом крепости. В его распоряжении, скорее всего, оставался один полк, который прикрывал именно крепость. Тем не менее 21 июля полковнику было направлено указание поставить заставы на Неве, поскольку из Финляндского корпуса в тот момент многие бежали. И тогда же были получены сведения, что шведы направили к Выборгу диверсионную партию в 200 человек, поэтому М. О. Чемесов должен был находиться в состоянии полной боевой готовности^[1073] (перехватывать эту партию, естественно, было поручено Г.П. Чернышеву^[1074]). Здесь отметим важный момент – упоминавшаяся выше охрана родственников царя была поручена не коменданту, а отдельному подразделению, которое ему не подчинялось, а действовало «автономно».

Адмиралтейскую крепость первоначально должен был охранять майор Озеров с Казанским полком^[1075], находившийся в тот момент тоже в Новгороде и опередивший И. И. Бутурлина (собственно, именно от него Ф.М. Апраксин получил сведения о том, где находится генерал с тремя полками). Однако затем было принято решение включить это подразделение в состав корпуса, вступившего в Финляндию^[1076]. По всей видимости, побеги серьезно ослабили войска.

И. И. Бутурлин, к слову, должен был заняться и отправкой провианта на остров Котлин (а оттуда – в корпус Ф. М. Апраксина), и 27 июля он получил указание «когда вы со врученными полками изволите прибыть к Санкт-Питербурху, тогда изволь приказать полковнику и каменданту Чемесову отправить на Котлин остров правианту 15000 четвертей на карбусах взяв от обер камиссара Синявина а от нас к нему о том писано.»^[1077].

Здесь отметим и то, что прошла почти неделя с момента, когда И. И. Бутурлин получил строгое предупреждение, но в Санкт-Петербурге его по-прежнему не было. Более того, 31 числа Ф. М. Апраксин писал А. В. Кикину, что у него нет никаких сведений о том, где находится генерал-майор, и он просил адмиралтейца разузнать об этом и поторопить полки^[1078]. Сам Федор Матвеевич тоже не очень торопился и только в этот день прибыл в Выборг.

Наконец, 4 августа Ф. М. Апраксин получил известия о том, что И. И. Бутурлин 2-го числа пришел к реке Мге (это один из притоков Невы) и в ближайшие дни должен прибыть в Санкт-Петербург. В связи с этим он просил А. В. Кикина проследить за тем, чтобы полковник Фливерк, находившийся при этих полках, «выбрав из оных полков лутчих солдат человек по 600 или по 700 и взяв на полк по одной пушке с принадлежащею амунициею следовал за нами немедлено, а досталных солдат и пушки и прочие полоковые тяготы велено покинуть при Санкт-Питербурхе с подполковникоми другими офицеры и быть оным оставшим афицерам до прибытия генерал маеора Бутурлина под командой полковника и каменданта Чемесова»^[1079].

То есть генерал-майор застрял в пути совсем безнадежно, и подразделением временно командовал один из полковников. Обращает на себя внимание и то, что Ф. М. Апраксин требовал уже прислать к нему не полки, а только их части «из лучших». Видимо, переход из Москвы в Санкт-Петербург очень сильно измотал эти три полка (и их командующего).

М. О. Чемесов в тот же день получил письмо, в котором Ф. М. Апраксин сообщил, что части этих полков, остающиеся в столице, временно поступают в его команду^[1080].

Наконец, 6 августа И. И. Бутурлин прибыл в Санкт-Петербург (о чем и доложил Ф. М. Апраксину)^[1081], и с этого беспокойство за состояние в тылу прекратилось. В конце сентября И. И. Бутурлин уже получил приказание выдвинуться с тремя полками (получается, что к Ф. М. Апраксину он никого не отправил) к Нарве, при этом нарвский обер-комендант К. А. Нарышкин получил письмо от адмирала, в котором он сообщал, что генерал-майор будет находиться отдельно от гарнизона, «во врученных ваших командах одному до другого ни до чего дела нет»^[1082]. Опасения, что шведы могут совершить диверсию, по всей видимости, уже не было.

После занятия русскими войсками Финляндии в 1713–1714 гг. непосредственная угроза Санкт-Петербургу отпала, и основное внимание российского командования было уделено приморским крепостям.

В этот период Санкт-Петербургская крепость стала одним из основных мест празднований побед российских войск. В новой столице России уже в первом десятилетии XVIII в. стала складываться новая традиция – пушечная пальба со стен Санкт-Петербургской и Адмиралтейской крепостей. Первый победный салют со стен Санкт-Петербургской крепости раздался 14 мая 1704 г., и традиция таких салютов из крепости сохранилась до наших дней^[1083]. Кроме того, пальба со стен крепости проводилась и в дни различных праздников. Салюты являлись неотъемлемой частью всех военных и «царских» (свадьбы Романовых, дни ангела (тезоименитства) царской четы и их детей, а также появившиеся в царствование Федора Алексеевича дни рождения^[1084]) праздников, проходивших в Петербурге. С. В. Ефимов отмечал, что в Санкт-Петербурге в первой четверти XVIII в. отмечали следующие дни самых значительных побед русского оружия в Северной войне: сражение при Лесной (с 1709 г.), Полтавская баталия (с 1710 г.), Калишская битва (с 1710 г.^[1085]), взятие крепостей Нотебург (с 1714 г.) и Нарвы (с 1718 г.^[1086]), морские виктории: Гангут (с 1714 г.) и Гренгам (с 1720 г.)^[1087].

К сожалению, мы имеем далеко не полную информацию, особенно о салютах в первые годы существования Петербурга. Это связано с отсутствием источников информации по данному вопросу. В основном сведения о салютах в первой четверти XVIII в. содержатся в записках иностранцев, посещавших Петербург; однако немногие из них оставили воспоминания, и далеко не всегда они отмечали подобное явление, как салюты. Кроме того, в нашем распоряжении имеется «Журнал Санкт-Петербургской крепости за 1718–1725 гг.», в котором фиксируются все салюты того времени; поэтому за период, приходящийся на конец петровского царствования, мы имеем полную информацию. Можно предположить, что порядок салютов сложился несколько ранее этого времени, и в означенные в «Журнале.» дни салюты происходили и до 1718 г.; но об этом можно говорить только предположительно.

О салютах в 1710 г. основные упоминания содержатся в записках датского посланника Юста Юля. Следует заметить, что это был славный год для русского оружия – тогда русские войска взяли ряд крепостей: Выборг, Кексгольм, Ригу, Динемент, Пернов, Ревель. Однако первое его упоминание о пушечной пальбе с крепости относится к 8 апреля – дню Светлого Христова Воскресения^[1088]. 14 июня было получено известие о капитуляции Выборга. «Из крепости тотчас было сделано три выстрела, сзывавшие народ в собор к обедне для вознесения богу благодарения по случаю успеха царского оружия. Когда обедня отошла, в крепости и на верфи (т. е. Адмиралтействе. – Н. С.) стали стрелять изо всех орудий»^[1089]. 25 июня из Выборга прибыл адмирал Ф. М. Апраксин. Крепость салютовала ему 25 выстрелами, а Адмиралтейство – 31^[1090]. Здесь следует отметить, что уже с первых дней существования крепости была установлена традиция салютовать адмиральским судам, проходящим мимо нее^[1091].

27 июня в Петербурге торжественно праздновалась годовщина Полтавской победы. Это празднование, ставшее традиционным и отмечавшееся также иногда и после смерти Петра^[1092], описывается в записках Ю. Юля: «Царь сам вышел к Преображенскому полку, построившемуся за крепостью Санкт-Петербургом и, сделав различные распоряжения относительно того, как Преображенский и Семеновский полки должны расположиться кругом на площади, пошел в собор. Когда обедня закончилась, царь со всею свитой вышел на площадь. Там была поставлена красная скамейка (обтянутый красным сукном амвон) и несколько аналоев с образами, книгами и свечами. На амвон взошел архимандрит Феофилакт Лопатинский, ректор патриаршей школы в Москве, и под открытым небом пред всем народом произнес проповедь, закончившуюся молебном. Затем раздался сигнальный выстрел, и открылась круговая пальба с крепостного вала, из верфи и четырех фрегатов, нарочно для этого случая расставленных накануне по Неве. Преображенский полк, которому сам царь подавал знак к стрельбе, заключил салют залпом. Повсюду выстрелы произведены были в три приема… Посреди круга воздвигнута была пирамида, на которой висело 59 взятых в Выборге знамен и штандартов»^[1093].

7 июля в Санкт-Петербург пришла весть о взятии Риги русскими войсками. Из Петербургской крепости тотчас был произведен 21 выстрел, чтобы созвать народ в собор. На следующий день в крепости подняли праздничный штандарт, а после молебна трижды выстрелили из всех орудий^[1094]. 14 августа по случаю взятия Динаминдской крепости после молебна было трижды сделано по выстрелу из всех орудий^[1095]. 19 августа было получено известие о сдаче Пернова. По этому поводу было сделано 13 выстрелов и поднят праздничный штандарт. На следующий день, когда праздновалось это событие, с крепости трижды выстрелили из всех орудий^[1096]. 9 сентября было произведено три же залпа из всех орудий по случаю взятия Кексгольма^[1097]. 14 сентября были получены сведения о взятии крепости Аренсбург на острове Эзель, по поводу чего сделано 9 выстрелов. Спустя два дня это событие было отмечено тремя залпами из всех орудий^[1098]. 16 октября пришло известие о сдаче Ревеля. «Хотя уже было 9 часов, и царствовала полная темнота, тем не менее в здешней крепости, по заведенному порядку, тотчас же сделано было 17 пушечных выстрелов»^[1099]. 19 октября, в ходе празднования счастливого окончания кампании, со стен крепости прозвучал последний воинский салют в 1710 г. Это было сделано в три приема по 151 выстрелу. А вечером колокольня Петропавловского собора и флагшток были увешаны фонарями^[1100].

Наконец, в записках датского посланника отмечена и стрельба в торжественные праздники: день св. Андрея, Рождество и Новый год^[1101]. Однако, скорее всего, он допустил небольшую неточность, отмечая, что стрельба производилась после молебна. В петровское время существовал регламентированный порядок подобных церемоний: первый залп производился во время молебна при чтении Евангелия, второй – после окончания молебна, третий – при выходе царя из церкви. Кроме того, в журнале осады Выборга указывается, что в 1710 г. при возвращении Петра I из-под Выборга он «с крепостей Санктпетербургской и Адмиралтейской поздравлен был благополучным прибытием многою пушечною пальбою»^[1102].

О салютах в последующие годы мы практически не имеем сведений. Лишь П. Г. Брюс отмечал стрельбу из крепостных орудий по случаю победы при Гангуте^[1103]. В работе А. Башуцкого отмечены салют с крепости в день годовщины Полтавской победы 27 июня 1713 г., отправление галер в поход к Кроншлоту из Петербурга 9 мая 1714 г. и празднование Гангутской победы 9 июля 1714 г.^[1104]С. В. Ефимов, опираясь на «Повседневные записки делам князя Меншикова», отмечал салют с крепости и Адмиралтейства 27 июня 1716 г. в день годовщины Полтавской победы^[1105].

С 1718 по 1725 г. мы имеем подробную информацию о пушечной стрельбе с Петербургской крепости, о которой постоянно упоминалось в «Журнале Санкт-Петербургской крепости»^[1106].

Первым праздником являлся Новый год. В этот день с крепости палили трижды: первый раз при чтении Евангелия на литургии (из 31 пушки), второй – в начале молебна (из 41 пушки), в третий раз – по окончании молебна (из 51 пушки)^[1107]. Следующим праздничным днем являлся праздник Богоявления Господня (Крещение). В этот день производилась церемония погружения в воду святого креста (освящения воды) при пушечной пальбе из 17 пушек^[1108]. Данные праздники отмечались во все указанные годы (скорее всего, эта традиция установилась еще раньше).

13 апреля 1718 г. торжественно праздновалась Пасха. В этот день состоялся молебен, в ходе которого (и по окончании его) раздалось три пушечных залпа: из 11, 15 и 21 пушки^[1109]. Этот праздник также являлся традиционным, но отмечался, естественно, в разные дни. Постоянными праздниками являлись, кроме того, день рождения царя (30 мая), когда палили из 31 пушки, и день его тезоименитства (29 июня), когда палили из 51 пушки^[1110]. Причем по замечанию Ф. В. Берхгольца, находившегося в Санкт-Петербурге в 1721–1725 гг. и также неоднократно упоминавшего о пушечной пальбе со стен Санкт-Петербургской крепости, тезоименитство царя «здесь почти более празднуется, чем день его рождения». В этот день (т. е. 29 июня 1721 г.) с крепости было дано три залпа^[1111]. Но здесь автор допустил неточность, ибо согласно «Журналу Санкт-Петербургской крепости» было просто выстрелено из 31 пушки^[1112].

Между этими днями торжественно отмечался один из самых главных «викториальных» праздников петровского времени – день Полтавской победы – 27 июня. Этот праздник сопровождался благодарственным молебном и трехкратной пушечной стрельбой: из 33, 43 и 53 пушек^[1113]. В сентябре праздновался еще один «викториальный» день – день победы при Лесной (состоявшейся 28 сентября 1708 г., когда был разбит шведский корпус генерала Левенгаупта), который также отмечался пушечной пальбой из 51 пушки^[1114]. В октябре состоялся следующий «викториальный» праздник – день Калишской победы, по случаю которого палили из 21 пушки^[1115]. С.В. Ефимов, опираясь на «Повседневные записки князя Меншикова», отмечал пушечную пальбу 9 августа 1718 г., в день взятия Нарвы^[1116]; однако в «Журнале Санкт-Петербургской крепости» мы таких указаний не встречаем.

В следующие годы наиболее торжественно (в присутствии Петра I) отмечали годовщину Полтавской победы. 27 июня 1720 г.: «В праздник Святого Самсона странноприимца его величесто изволил быть у обедни в церкви святой троицы и как на литоргии стали читать Евангелие палили с города из 33 пушек по окончании литоргии из 43 по благодарном молебне из 53 пушек, потом лейб гвардии палили из мелкаго ружья, беглым огнем три раза которые были в строю у Троицы на площади между оными залпами палили из полевых Преображенских пушек три ж раза переменяясь с бегучим огнем помянутой строй лейб гвардии, на городу стоял штандарт фрегат швецкой был убран на Неве разными флагами»^[1117]. Здесь следует отметить интересный момент – Е. А. Погосян пишет, что в 1720 г. Петр I снова перенес празднование Полтавы за пределы Петербурга, ссылаясь на его письмо к Екатерине от 26 июля, где тот сообщил о приезде к Красной Горке^[1118]. Однако в приведенном нами описании четко зафиксировано, что царь в тот день был у обедни в Троицкой церкви. Скорее всего, он на следующий день, в годовщину сражения вернулся в Санкт-Петербург, поэтому позволим себе не согласиться с мнением, что Петр «специально выехал к флоту, чтобы “брать” здесь годовщину Полтавы».

При этом Петр I нередко старался «подогнать» к этому празднику и въезд иностранных послов в столицу Российской империи. В частности, в 1713 г. «в 27 день июня то есть в день Полтавской баталии приехал в Питербурх посол Персицкой и с подарками; он был с купчиною на яхте, а прочие с зверми и птицами на других судах. Его величество и господа сенаторы и прочие жители Питербурхские встречали все, в буерах отъехав, близ Канец; а как доехали до города, тогда стреляли из пушек и оной посол перевезен на квартиру, а его величество изволил поехать на Петровский остров. Того ж числа в вечеру на площади был огненной фейверок и зажигали один план, потом пущали люст-кугели и ракеты»^[1119]. Выскажем предположение, что в данном случае это связано с намерением царя не только торжественно встретить иностранную делегацию, но и продемонстрировать мощь русского оружия.

В 1721 г. церемония оказалась еще более торжественной. Секретарь голштинского посольства Ф. Берхгольц описал ее следующим образом: «Шагах в пятидесяти от алтаря стоял его величество царь в том самом одеянии, которое было на нем в день Полтавского сражения, то есть в зеленом кафтане с небольшими красными отворотами, поверх которых была надета простая черная кожаная портупея. На ногах у него были зеленые чулки и старые изношенные башмаки. В правой руке он держал пику, как полковник гвардии, а левою придерживал под мышкой старую, очень простую шляпу. Позади его стояли подполковники гвардии: по правую сторону князь Меншиков, по левую – генерал Бутурлин, а за ними, в три или четыре ряда, большое число обер-офицеров, все с пиками в руках и шляпами под мышкой. Как в день празднования коронации, и теперь вся гвардия была в сборе и стояла в строю поодаль. Ее величество царица с вдовствующею царицею и всеми придворными дамами находилась в это время на небольшом балконе, устроенном перед входом в церковь. Богослужение, когда мы вошли, подходило уже к концу, и при нас продолжалось только несколько времени пение, из которого я ничего не мог понять. В продолжение этого чтения царь и все присутствовавшие (исключая иностранцев) стояли на коленях, и когда была пущена ракета, с крепости последовало три залпа изо всех пушек, которым отвечали орудия, стоявшие за палаткою, и вся гвардия – троекратным беглым огнем из ружей, исполненным со всевозможною точностью; наконец, стреляли также с галер, расположенных у берега. Когда все это кончилось и многочисленное духовенство, в великолепных облачениях, в предшествии распятия и восковых свеч, возвратилось в церковь, начался обратный марш гвардии под предводительством самого царя, как полковника, к реке, на которой стояли галеры, перевезшие его опять на другую сторону, где гвардия стояла лагерем»^[1120].

Осенью того же года был заключен мир со Швецией, и, естественно, по этому поводу состоялись грандиозные празднества, центром коих снова стала крепость. Ф. В. Берхгольц писал, что в этот день около 10 часов началась пушечная пальба в крепости и Адмиралтействе и спустя час продолжилась снова^[1121]. В «Журнале Санкт-Петербургской крепости» также отмечается этот факт: «Пополудни в 1-м часу прибыла с моря малая галера и того ж часа пришед в гварнизон его сиятельства князя Ивана Федоровича Ромодановского служитель Федор Марков и объявил по повелениям его высококняжей светлости, чтоб выпалили с города из 21 пушки, а какой ради причины того не объявил которая стрелба и учинена. В 5-м часу его величество изволил прибыть в церковь святыя Троицы и при собрании всех министров и сенаторов и всенародного множества объявлена чрез преосвященного митрополита резанского, что всемогущий господь бог даровал между его царским величеством и короною швецкою вечный мир, и при том объявлении выстрелено с города из 21 пушки, потом было у Троицы благодарение и при чтении Евангелия палили с города в другой раз из 31 пушки а по окончании благодарения палили с города третий раз из 51 пушки и поднят был на городу штандарт»^[1122]. О стрельбе со стен крепости в этот день писал в одной из своих депеш и французский консул Лави^[1123]. Пальба с крепости раздавалась и 22 октября, в день торжественного празднования этого события^[1124], а также 30 ноября, в день святого Андрея (в тот день Ф.В. Берхгольц отметил, что пальба из пушек при здешних праздниках возвещает об окончании обедни^[1125]).

Заключение мира праздновалось также 28 января 1722 г.: «Была виктория о состоянии вечного миру коронами его императорского величества всероссийского також и швецкою чего ради во время святыя литоргии, как стали читать Евангелие, палили с города из 91 пушки а по окончании литоргии и по начале благодарного молебна палили из 51 пушки а по благодарном молебне из 71 пушки, на городу поднят был штандарт и стоял даже во всю сырную неделю и был у всех церквей звон февраля по 4 число.»^[1126].

В 1723 г. в церемонии празднования годовщины победы под Полтавой вновь принимали участие гвардейские полки, а также и полки санкт-петербургского гарнизона: «В 27 день июня палили за Полтавскую баталию три раза: по начале молебна из 21 пушки потом со Адмиралтейства из транспорта, потом во чтение святого Евангелия из 27 по окончании молебна из 31 пушки також и со Адмиралтейства и с транспорта а потом со стоящих на площади полковых от гвардии пушек, палили один раз а после их гвардия и протчих наполных полков салдаты беглым огнем один же залп из мелкова ружья.»^[1127]. Ф. Бергольц в своем дневнике отметил, что «день Полтавского сражения праздновался обыкновенным и уже описанным мною порядком», а также и то, что на Петре I в тот день снова был мундир, в котором он сражался под Полтавой^[1128].

А вот в следующем году Петра I в день годовщины победы не было в Санкт-Петербурге, поэтому и празднование было скромным – молебствие и пушечная пальба, а вечером фейерверк^[1129].

Продолжалась и застройка Санкт-Петербургской крепости. Еще 8 июня 1712 г. была заложена каменная церковь^[1130] и началось строительство ныне существующего Петропавловского собора. При этом старая деревянная церковь несколько лет продолжала оставаться на своем старом месте. Еще несколько лет именно она, а не строящийся собор, считалась «соборной церковью». Об этом свидетельствует запись в «Походном журнале Петра I» 1715 г.: «Преставися государыня царевна Наталия Петровна, и того ж дня погребена в соборной церкви Петра и Павла.»^[1131]. Лишь 29 июля 1718 г.^[1132] церковь стали разбирать, а затем она была перенесена в солдатские слободы, где располагались Санкт-Петербургский и Копорский гарнизонные полки, и освящена там 31 января 1720 г. во имя святого апостола Матвея^[1133], в память взятия Нарвы в 1704 г. (по сути, она стала первым полковым храмом Санкт-Петербурга).

Следует заметить, что Петр I особенно торопил со строительством колокольни, даже в ущерб самому зданию собора – в годы формирования архитектурного облика новой столицы России ее основателю прежде всего нужна была высокая городская башня как высотный организующий символ города. Поэтому строительство каменного собора начали именно с колокольни. Однако заготовка материалов по какой-то причине затянулась, и к возведению колокольни приступили лишь в 1715 г., а завершено это было в 1716 г. (именно под колокольней в 1716–1718 гг. были погребены принцесса Шарлота, царевич Алексей Петрович и царица Марфа Матвеевна). В 1719 г. на колокольне были установлены голландские часы с курантами, купленные царем в Нидерландах и доставленные в Санкт-Петербург. Каждый из 35 колоколов игрального механизма имел по два молотка и по одному языку. Молотки раз в полчаса приводились в движение «большою железною машиною с медным валом», а языки соединялись с ручными клавикордами, на которых исполнял различные мелодии специально приставленный к часам «колокольный игратель»^[1134].

Возведение самого здания собора началось в 1716 г. и продолжалось до 1722 г., после чего приступили к оформлению внутреннего убранства. Однако эти работы затянулись более чем на 10 лет. К 1719 г. под руководством голландского мастера Германа ван Болеса была закончена сборка деревянных конструкций шпиля. Но обивка шпиля и малого купола колокольни вызолоченными медными листами затянулась до 1724 г. Кроме того, по рисунку Д. Трезини был сделан и установлен над яблоком шпиля медный крест с фигурой Ангела, летящего параллельно земле.

В то же время не забывали и о фортификационных сооружениях. В 1717–1719 гг. под наблюдением Д. Трезини была перестроена в камне куртина, соединявшая Государев и Меншиков бастионы и получившая название Петровской. В ней насчитывалось 20 двухэтажных охранительных казематов. Оконные и дверные проемы с лучковыми перемычками, расположенные в два яруса, выходили на валганговый фасад. Под третьим с севера казематом проходило русло крепостного канала, над которым были выведены две арки стрельчатой формы.

Одновременно подверглись перестройке и Петровские ворота – парадный вход в крепость. В нишах ворот были поставлены скульптуры, олицетворяющие Благоразумие и Храбрость, выполненные (предположительно) по рисункам французского скульптора Н. Пино, а по бокам от них на отдельных постаментах – фигуры Марса и Нептуна. В 1720 г. французским литейщиком Ф.П. Вассу отлит и установлен над аркой свинцовый двуглавый орел весом 1096 кг – герб Российского государства. В 1722 г. «крашение и золочение» фигуры орла исполнил художник А. Захаров. Кроме того, в 1730 г. на фасаде нижнего яруса ворот над нишами были помещены рельефы с изображением воинских доспехов, выполненные резчиком П. Федоровым.

В 1717 г. приступили к перестройке Государева бастиона, который чуть позже стал именоваться «болверком (т. е. бастионом. – Н. С.) Петра I». В левом фасе этого бастиона был сделан потайной проход со сводами (так называемая «потерна»), предназначенный для безопасного сообщения внутри сооружения. Кроме того, в ходе строительства бастиона на его углах были установлены «подзорные» каменные пятиугольные будки для часовых. Работы по возведению этого бастиона также затянулись и были завершены лишь в 1732 г.

К тому времени был перестроен и бастион Нарышкина. В декабре 1720 г. Д. Трезини составил смету материалов на «строение

Санкт-Петербургской фортификации болверка Нарышкина», для которого было затребовано более 5 млн штук кирпича (на кладку крепостной стены и примыкающего к ней здания)^[1135]. Однако затем работы были приостановлены, и торжественная закладка бастиона произошла уже после смерти Петра I, 13 июня 1726 г. в присутствии императрицы Екатерины I, которая сама положила первый камень^[1136] (причем еще в мае того же года бастион был переименован и стал называться «бастионом Екатерины»^[1137]). Правда, в «реестре» о строительных работах в крепости, составленном Д. Трезини, указано, что бастион «каменным строением построен в 725 и 726 годех а нутренняя отделка и насыпка земли в 727 и 728 годех»^[1138]. Сложности при его постройке в первую очередь заключались в том, что бастион находился практически у самой Невы, поэтому очень тяжело было делать свайное основание под фундамент. Поднять фундамент бастиона выше ординарной воды удалось только в 1726 г.

Надо сказать, что этот бастион не имел вооружения и изнутри крепости производил впечатление обычной рядовой постройки с регулярным чередованием окон и дверей благодаря светлым «казармам и казематам» в два этажа, а также из-за каменного забора, изолировавшего просторный двор от внешней суеты^[1139]. В отличие от других бастионов он имел только «охранительные» казематы. В нем предполагалось разместить Монетный двор, который, однако, в том же году был переведен в Москву.

Значение Шлиссельбургской крепости после событий 1708 г. стало падать. В августе 1709 г. в этой крепости насчитывалось всего 34 пушки, к которым имелось 28804 ядра (причем к 4 пушкам ядер не было), а также 1 гаубица^[1140]. Эти цифры красноречиво говорят о том, что русское командование уже не рассматривало тыловой Шлиссельбург как важный оборонительный рубеж. Правда, позднее ситуация несколько улучшилась, и количество орудий немного увеличилось. Так, в 1712 г. здесь находилось 110 пушек, 5 мортир и 1 гаубица^[1141]. Однако к следующему году в крепости осталось только 95 пушек (причем на сей раз 74 шведского производства, т. е. за период 1710–1713 гг. в артиллерийском вооружении этой крепости снова произошли серьезные изменения), однако к 12 пушкам снарядов не было; а также 3 мортиры, к которым не имелось зарядов^[1142].

При этом в августе 1710 г. для осады Кексгольма из Шлиссельбурга было привезено 25 чугунных пушек (24-фунтовых – 5, 18-фунтовых – 14, 12-фунтовых – 6). Датский посланник Юст Юль, побывавший здесь летом 1710 г. и отметивший, что эта крепость, по его мнению, является одной из неприступнейших в мире, указал, что на ее вооружении находилось 200 пушек^[1143], но это маловероятно.

Численность гарнизона Шлиссельбургской крепости в этот период нам не известна, можно лишь отметить, что в ноябре 1710 г. он был усилен батальоном Апраксина, переведенным сюда из Кексгольма^[1144].

Фортификационные работы в Шлиссельбурге в этот период ограничивались периодическими ремонтами земляных бастионов, подвергавшихся разрушениям в результате наводнений. В частности, 19 сентября 1710 г. наводнением попортило земляные бастионы Головкина и Головина. Сообщая об этом губернатору, А. Ртищев отмечал, что починить «тех болворок некем а бес починки быть невозможно салдат в гварнизоне малое число и те непрестанно на работе выгружают привозную из Новой Ладоги и изо Твери рожь»^[1145].

Работы по исправлению крепостных стен возлагались на гарнизонных солдат и в дальнейшем. В частности, в августе 1720 г. в донесении коменданта крепости Бухолца отмечалось, что «в шлютельбургском де гарнизонном батальоне в работах имеет немалую нужду понеже надобно в добавку кузнецов 4 и слесарей 4, итого 8 человек»^[1146] (и лишь в декабре того же года последовало распоряжение военной коллегии об отправке необходимых людей в Шлиссельбург^[1147]).

К концу царствования Петра I гарнизон действительно состоял из одного пехотного батальона (683 человека) и 34 артиллерийских служителей. Артиллерийское вооружение Шлиссельбурга насчитывало 106 пушек и 3 мортиры^[1148]. Кроме того, крепость начала разрушаться. Осматривавший ее в сентябре 1725 г. сотрудник голштинского посольства Ф.В. Берхгольц отмечал, что она стала уже немного ветшать, особенно в деревянных своих частях^[1149].

В августе 1720 г. отмечалось, что «около крепости бастионы все осыпались и подрубы сгнили и обвалились и пушкам стоять на них невозможно, опасно, чтоб пушки в воду не повалились, того ради оные надлежит починить, также по всей городовой каменной стене и на башнях кровли все погнили и обвалились, надобно оные крепости зделать новые и для того надлежит послать туды инженера, который бы помянутую крепость всю осмотрел и учинил подлинную опись, какой починки оная требует и что к той починке каких материалов требует»^[1150]. То есть деревянные части, упоминавшиеся позже Ф. В. Берхгольцем, прогнили уже к тому времени. В этом донесении бросается в глаза и то, что в крепости не было никаких инженеров, поскольку для осмотра укреплений необходимо было прислать таковых из Санкт-Петербурга.

Однако в Приказе Артиллерии в декабре того же года сообщили, что «из инженеров послать некого, понеже которые в артиллерии ведомы и те разосланы се по разным местам, а ныне де в Санкт-Питербурхе обретается и живут без дела полковники Люберас с братьем, которые ведомы в военной коллегии и возможно бы из них кому для того туда съездить..»^[1151]. Что на это ответили из военной коллегии, не известно, но, скорее всего, в Шлиссельбург так никто и не отправился.

Прапорщик И. Гурик, осматривавший шлиссельбургские укрепления в декабре 1726 г., отмечал, что фундаменты бастионов Головкина и Зотова подмыло водой, а у бастионов Меншикова и Нарышкина сгнили обрубы, и все эти бастионы нуждаются в починке^[1152]. Однако никаких серьезных работ по их починке тогда не было начато.

В целом, по верному замечанию В. Ф. Шперка, уже после основания Петербурга Шлиссельбург превратился в крепость-склад, где были сосредоточены продовольственные и артиллерийские запасы^[1153].

Кронштадт продолжали укреплять и застраивать новыми укреплениями. В августе 1709 г. в Кроншлоте находилось 50 пушек, причем среди них преобладали трофейные орудия, коих было 47, а также 1 мортира^[1154]. В данной ведомости, скорее всего, указаны только орудия форта. Кроме того, в крепости Святого Александра имелось 72 пушки (13 тяжелых, 42 полевых, 18 легких)^[1155].

В июле 1710 г. в крепости Святого Александра, по ведомости подполковника Шебека, насчитывалось 57 пушек, в том числе 2 пушки 18-фунтового калибра (к ним 220 ядер), 7 пушек 12-фунтового калибра (1140 ядер), 31 пушка 6-фунтового калибра (1010 ядер), 15 пушек 3-фунтовых (612 ядер), 2 пушки 2-фунтовых и 1 медная 3-пудовая мортира^[1156].

На Сергиевской батарее тогда же находилось 11 пушек (12-фунтового и 6-фунтового калибра) и 1 мортира; а на пристани – 3 пушки 6-фунтового калибра^[1157].

После Полтавской победы остров Котлин постепенно становится не только военным, но и торговым пунктом. По распоряжению Петра в ноябре 1709 г. приступили к строительству на острове пристани и магазинов. К следующему году пристань была готова. Но она имела серьезный недостаток – не далеко выдавалась в море. Поэтому к ней могли подойти лишь небольшие корабли с малой осадкой^[1158].

Однако военное значение Котлина – Кроншлота по-прежнему оставалось очень значительным. В частности, в марте 1710 г. остров снова стал опорным пунктом для наступления корпуса Ф.М. Апраксина к Выборгу. 21 марта отряд под командованием генерал-адмирала выступил под Выборг, имея при себе 12 пушек 12-фунтового калибра и 3 мортиры. А 30 апреля того же года от Котлина под фактическим руководством Петра I выступил русский флот, отправившийся с остальными припасами, необходимыми для осады шведской крепости.

В этом же году комендантом Котлина был назначен бригадир В. И. Порошин^[1159]. На Кроншлот, вместо переведенного Т. Трейдена, был назначен полковник Ф. С. Толбухин, а в крепость Святого Александра – полковник П. И. Островский. Оба последних коменданта подчинялись В. И. Порошину, состоявшему под командой санкт-петербургского обер-коменданта генерал-лейтенанта Р. В. Брюса^[1160].

В феврале 1711 г. укрепления Котлина – Кроншлота немного пострадали от наводнения: «болшую батарею от воды малое число попортило, а меншая батарея совсем разорена, около Кроншлота большую половину быков выломало и рознесло»^[1161]. Под руководством петербургского обер-коменданта Р. В. Брюса солдаты полков Ф. С. Толбухина и П. И. Островского сразу приступили к починке повреждений, а работы у крепости Святого Александра было решено отложить на лето, «понеже все дерновая работа»^[1162].

Тогда же Р. В. Брюс вместе с капитаном Э. Лейном осматривал пристань и составил смету бревнам, необходимым для ее постройки (в тот период требовалось 3290 бревен)^[1163].

Постепенно строительные работы на острове стали приобретать все больший размах. В середине января 1712 г. был обнародован именной указ Петра о выделении из шести губерний 3000 человек для «строения на Котлине острове фортеции и жилья». По этому указу Московская губерний должна была выделить 1163 человека, Архангелогородская – 485, Азовская – 197, Киевская – 132, Смоленская – 237, Казанская – 550, Сибирская – 236^[1164]. К осени на работу прибыло 1840 человек^[1165].

Из военных сооружений 1712 г. особое внимание уделялось усилению гавани с севера. К. И. Крюйс отмечал в письме к Ф. М. Апраксину 1 июля 1712 г.: «Чертеж новому шанцу, кругом новопостроенных каменных палат, мню, что по мысли его царского величества определен. Сию работу лучше зачать в нынешнее сухое время, я. с господином капитаном Лейном разсудил, что надобно нам к сей работе 500 человек работных людей, 500 средней руки бревен на рогатки и на мост под пушки, 3000 досок в 3 и 4 сажени длиною, толщиною в 2 и 3 дюйма. На оную крепость можно будет поставить 40 или 48 пушек, около может быть ров шириною в 12 и 14 футов, глубиною в 5 и в 6 футов, впрочем как надлежит утвердим, что за Божиею помощью можно стоять от 10000 человек от неприятелей отпор чинить»^[1166]. К этому можно добавить, что в этом году кронштадская артиллерия насчитывала 72 пушки, 3 мортиры и 1 гаубицу^[1167]. Всего же Котлин и Кроншлот, по данным А. А. Раздолгина и Ю. А. Скорикова, защищало 237 орудий (234 пушки и 3 мортиры)^[1168]. Правда, авторы здесь не ссылаются на источник.

Относительно оснащенности Кронштадта артиллерией в следующем году полной ясности нет. А. В. Шелов, ссылаясь на ведомость, обнаруженную им среди дел Морского министерства, отмечал, что на Кроншлоте (с учетом батарей) было 159 пушек^[1169]. Однако в ведомости, находящейся среди материалов Приказа Артиллерии, приводятся несколько иные цифры: 160 пушек и 14 мортир^[1170]. Какой из этих двух ведомостей следует отдать предпочтение, сказать трудно.

В начале 1714 г. на Котлин стали интенсивно завозить артиллерийские орудия. 27 февраля капитан Э. Лейн доносил А. Д. Меншикову, что «в прошлой недели» привезено пушек чугунных 169, да сей недели 68 (в том числе 18-фунтовых 53, 12-фунтовых 10, 8-фунтовых 6), всего и с прежними неделями в привозе 237 (в том числе 18-фунтовых 124, 12-фунтовых 67, 8-фунтовых 46)^[1171]. Спустя две недели, 13 марта 1714 г., он сообщил губернатору, что «прошлых недель привезено пушек 251, да сей недели 29 (в том числе 18-фунтовых 21, 12-фунтовых 3, 8-фунтовых 5), всего прошлых и нынешних недель в привозе 280 пушек (в том числе 18-фунтовых 159, 12-фунтовых 70, 8-фунтовых 51)»^[1172]. 20 марта он же писал: «прошлых недель привезено пушек 280, да сей недели 18-фунтовых 10, 12-фунтовая 1, 6-фунтовых 20, итого сей недели 31, всего прошлых и нынешней недель в привозе пушек 312 (в том числе 18-фунтовых 169, 12-фунтовых 71, 8-фунтовых 51, 6-фунтоых 20)»^[1173].

Возможно, эти орудия предназначались для вооружения строящейся гавани (на этих работах были задействованы солдаты Чемесова и Белозерского полков, причем ежедневно работало от 302 до 314 человек^[1174]), но не исключено, что они были предназначены для вооружения корабельного и галерного флота. Следует также обратить внимание на разночтения, встречающиеся в расчетах Э. Лейна.

К этому же периоду относится распоряжение Петра I относительно приморских крепостей, данное им 2 июня 1714 г. В первую очередь оно касалось именно Кроншлота. В нем подчеркивалось, что главная особенность приморских крепостей состоит в том, что «на сухом пути стоящие крепости всегда заранее могут о неприятельском приходе ведать, понеже довольно времени войску маршировать, а на море так безизвестно есть, как человеку о своей смерти, ибо получа ветр способный (неприятель. – Н. С.), без всякого ведения может придти, и все свое намерение исполнит, когда неготовых застанет»^[1175]. Это требовало от защитников этих крепостей повышенного внимания и бдительности. Поэтому инструкцией предусматривалось «непрестанно готовыми быть, а особливо батареи всегда в добром осмотрении, то есть людей часть с их офицеры при пушках, из которой надлежит некоторой части день и ночь набитым ядрами (обвязанными веревочками, дабы для салютации вынять было мочно) и оной порох понеделно выветривать и сушить, все так иметь в готовности, что который час увидят какой парус или парусы тотчас люди с их инструменты в пораде стать должны и ожидать повеления. Кроме того, один фрегат всегда против крепости Святого Александра в готовости, а имянно от взломания вешнего льду до совершенного начатия осеннего, который имеет все идущие х Кроншлоту суды останавливать и их осматривать толко того, что не неприятельские ли и не гораздо ли многолюдны и не брандеры лит, и в сем накрепко смотреть, а до товаров ничем не касаться, а когда осмотрит, тогда его или их отпустит, буде же увидит что неприятельский, то оное судно арестовывать при себе и дать знать, буде же не под силу будет, тогда красный флаг з гротентага распустить и стрелять пушка за пушкой идучи х Кроншлоту, а в Кроншлоте поднять красный же флаг (на батареи, а не наверху) и выстрелить из трех пушек, тогда всем воинским людем не только в Кроншлоте, но во всем острову тотчас стать на своих местах с ружьем, а между купецкого гавана и Кроншлота пловучими рогатками или бомбы задернуть вдвое»^[1176].

В декабре 1715 г. под руководством уже упоминавшегося капитана Э. Лейна приступили к постройке еще одного форта на территории Котлина. 7 января следующего года он был заложен и стал называться «Новый Кроншлот». Докладывая об этом Ф. М. Апраксину, Э. Лейн, в частности, отмечал: «Нового Кроншлота срублено выше воды аршин и ныне оные срубы всеми людьми и лошадьми возят на лед»^[1177]. Это укрепление, возведение которого было закончено в 1719 г., представляло собой каменную стену бастионного начертания с гаванью посередине. Орудия, установленные на нем, могли вести перекрестный обстрел фарватера и таким образом защищали не только форт, но и проход^[1178].

22 июля 1717 г. на расстоянии 1,5 км от крепости Святого Александра был заложен новый редут «мерою в 30 сажен, а в вышину от земли в 1 с четвертью аршин»^[1179].

В этот период (в апреле 1717 г.) кроншлотская артиллерия состояла из 275 пушек, в том числе 101 24- и 18-фунтового калибра, 76 12-фунтового калибра, 53 пушки калибром от 10 до 4 фунтов и 44 легких 3-фунтовых и ниже; а также 19 мортир. Эти силы распределялись следующим образом. В Старом Кроншлоте находилось 42 пушки (16 тяжелых, 6 12-фунтовых, 10 полевых и 14 легких) и 7 мортир; в Новом Кроншлоте 76 пушек (24-фунтовых – 66, 12-фунтовых – 10), в крепости Святого Александра – 39 пушек и 6 мортир; на батареях – 31 пушка и 3 мортиры, на бастионе – 49 пушек, на гавани 36 пушек 12-фунтовых^[1180]. Однако в апреле следующего года на батареях на гавани насчитывалось уже 44 пушки (добавилось 2 пушки 12-фунтового калибра и 6 пушек 4-фунтовых)^[1181]. Всего же в 1718 г. в крепостях и на батареях насчитывалось 294 орудия, защищавших главным образом южный проход^[1182].

В этот же период на острове начали возникать новые гавани: Корабельная, Купеческая и несколько позже Военная гавань.

Первое упоминание о Купеческой гавани относится к 27 февраля 1718 г., когда Петр I сообщал А. Д. Меншикову: «.о строении при Котлине острове. что ныне оных сделано також и в каком действии состоят. доношу: Корабельной гавани губерниями сделано. срублено сверх воды на 5 фут и камень возят, а також и косые сваи, за что крепить корабли, бить зачали, из Купеческой гавани срублено сверх воды одной половины три венца, а на другой один, и камень возят, и, как я уповаю, что оная работа. в будущем марте, конечно, ко окончанию придет»^[1183].

1 мая 1718 г. была составлена инструкция В. И. Порошину и другим комендантам Кроншлота^[1184]. Однако она, по сути дела, повторяла пункты и положения уже упоминавшегося распоряжения Петра I о приморских крепостях 1714 г.

В 1719 г., когда России стала угрожать война с Англией, по распоряжению Петра I из Москвы на Котлин было доставлено 156 орудий, в результате чего артиллерийское вооружение Кронштадта возросло до 450 орудий^[1185]. В том же году на Котлин и Кроншлот были направлены из полевой артиллерии 120 артиллеристов, а для усиления гарнизона – еще 930 человек^[1186]. Но после того, как угроза миновала, часть из них, по-видимому, перевели в другое место.

В 1720 г. достраивались Купеческая и Военная гавани, были возведены соединяющие их стенки. В результате этого образовалась Средняя гавань. На Военной гавани в 1719 и 1720 гг. было установлено 72 орудия (24-фунтовых пушек 24, 18-фунтовых – 48)^[1187]. А на молах Купеческой гавани в тот период находилась 41 пушка^[1188].

25 апреля 1720 г. Петр I побывал на стенках гаваней. После осмотра он приказал установить на стенках Купеческой гавани 100, а на стенках Военной гавани – 80 орудий. Их установка была поручена шаутбенахту Сиверсу, который сразу приступил к претворению в жизнь указаний царя. Прежде всего он распорядился расширить батарею, расположенную в юго-восточном углу Военной гавани, разместить на новых местах орудия, закончить укрепления двух новых батарей у восточных ворот гавани. Уже 6 мая 1720 г. Сиверс доложил Петру I: «По ныне по тем батареям поставлено 80 пушек, а на торговом гавану 41»^[1189].

18 мая 1720 г. майору гвардии Матюшкину, назначенному старшим по обороне Кроншлота, было приказано привести галеры в боевую готовность, а также приготовить к затоплению старые корабли («Михаил», «Гавриил», «Пернов»)^[1190].

Французский дипломат А. Лави в июне 1720 г. доносил своему правительству: «Кроншлот продолжают укреплять со всех сторон и теперь насчитывается не менее 2000 пушек, расположенных у входов, которые все укреплены. Кроме того, имеется 20 линейных кораблей, не считая фрегатов, так что, по-видимому, здесь не боятся шведов, хотя бы они вместе с англичанами вздумали попытать высадку; приняты также меры предосторожности по всему протяжению морских границ, и войска, в количестве 70000 человек, расположены так, чтобы их можно было стянуть туда, где потребуется вступить в борьбу с врагами»^[1191].

Таким образом, в 1720 г. Кронштадт представлял собой мощное фортификационное сооружение, которое в совокупности с Кронштадской эскадрой русского флота было готово встретить неприятеля. Однако объединенный англо-шведский флот под командованием адмирала Норриса ограничился лишь небольшими военными демонстрациями возле Ревеля, о чем подробнее будет сказано ниже.

Адмиралтейство. Считается, что в 1716 г. было принято решение перестроить земляную Адмиралтейскую крепость в долговременную, с каменными эскарпами и надлежащим образом устроенными водяными рвами. Однако из документальных материалов видно, что это не совсем верно. Непосредственным распорядителем работ был вновь назначен А. Д. Меншиков, постоянно получавший детальные указы от самого Петра I. 11 января царь распорядился очистить каналы, «а землю употребить на валы по данному чертежу»^[1192]. К середине сентября было сделано следующее:

«Сентября по 15 число вокруг Адмиралтейской крепости сделано:

Щиты с обоих концов от реки Невы запущены к сваям для заплоты в 2 ряда, между которыми сыпана земля, мерою в обоих концах 1100 сажен.

Под каменными болверками побито свай в 4 рядах, а имянно по 648 под больверком, итого под оба больверка 1296 свай, на которые кладены брусья в длину во все сваи, а поперег местами, а на брусья помощены мосты. 2 каменные больверка мерою в 80 сажен больверок вышиною 8 футов, толщиною 5 футов, покрыт лещадью.

От тех больверков биты сваи в один ряд кругом всей фортефикации, а имянно числом 920 свай.

За сваи как от воды под каменные больверки и кругом 2 наугольных больверков опущены щиты во обоих концах.

От воды с обоих концов у бедектевега побиты по рву тесаных по 110 свай.

От каменных же больверков выкладено дерном от верхнего больверка куртина и большая половина наугольного больверка вышиною 8 футов, длиною по каналу и с наугольным больверком 122 сажени.

От нижнего каменного больверка выкладено дерном куртина и половина наугольного больверка вышиною 8 футов, длиною и с наугольным больверком 73 сажени.

На каменном нижнем больверке выкладено дерном во весь больверк вышиною 4 фута.

От реки в верхнем конце вынесено земли в длину по каналу 57 сажен, а в глубину против намерения осталось выносить 2 фута»^[1193].

Работа шла тяжело – осенью, по сообщению А. Д. Меншикова, штормами несколько раз прорывало плотины, и при этом оказался поврежден один из бастионов^[1194]. Действительно, наводнения в том году были частыми – сильный ветер, сопровождавшийся подъемом воды в реке Неве, отмечается в «Повседневных записках делам князя А. Д. Меншикова» 31 июля, 8 октября, 23 октября, 9 и 10 ноября (подробно эти сведения, а также и влияние непогоды на работы в Адмиралтействе, разобрал Ю. Н. Беспятых)^[1195].

К лету 1717 г. два земляных «больварка» были готовы, и еще один доделывали, и все три бастиона вместе с валом обкладывали дерном^[1196]. То есть речь шла не о возведении каменных укреплений, а о перестройке деревоземляной крепости.

В 1718 г. перестроенная крепость была вооружена артиллерией. На крепостные верки поставили 75 пушек, в их числе 20 12-фунтовых и 55 3-фунтовых^[1197].

Положение Новгородской крепости после Полтавы практически не изменилось. В декабре 1709 г. в ней находилось 89 пушек и 171039 ядер (при этом 81263 ядра не подходили к имевшимся пушкам, а к 2 пушкам не имелось ядер)^[1198]. К 1713 г. орудий стало еще меньше: осталось всего 58 пушек и 189 555 ядер^[1199]. Следует отметить, что по сравнению с 1709 г. несколько увеличилось количество легких пушек 3-фунтового калибра. Кроме того, 32 пушки были шведского производства. Следовательно, орудия в Новгород все-таки завозили. Но все же, скорее всего, и в эти годы русское командование рассматривало новгородскую крепость не как серьезный пункт обороны, а как склад оружия или базу для дальнейших наступательных операций.

11 мая 1720 г. по именному указу велено «новгородскую крепость оставить и гарнизону там не быть»^[1200].

Псков после событий 1708 г. был гораздо лучше оснащен артиллерией, нежели в предшествовавший период. 1 января 1709 г. там находилось 366 пушек (из них 67 пушек 12-фунтового калибра). Правда, ядрами были снабжены лишь 164 пушки (к ним имелось 39 142 ядра). Количество мортир и бомб осталось неизменным – 3 мортиры, 500 бомб^[1201]. Следует заметить, что такая ситуация сложилась несмотря на то, что в 1708 г. в город было завезено 27400 ядер различных калибров^[1202]. Однако к ноябрю того же года ситуация с орудиями и снарядами нормализовалась – увезли часть пушек (в том числе 15 медных пушек 12-фунтового калибра, завезенные, скорее всего, в 1708 г.) и привезли ядра к оставшимся. В результате на вооружении крепости находилось 300 пушек, к которым имелось 135973 ядра. Кроме того, имелось 18 мортир, к которым не было бомб, и 6405 бомб, не подходившим к имевшимся орудиям^[1203]. Увоз пушек из Пскова, возможно, связан с тем, что Петр I собрался после победы под Полтавой начать наступательные действия в Лифляндии, в частности осадить Ревель^[1204]. Скорее всего, именно с этим связано распоряжение царя царевичу Алексею Петровичу отправить в Псков 1000 ядер 18-фунтового калибра и 2837 ядер 12-фунтового калибра, сделанное 17 июля 1709 г.^[1205]Правда, в распоряжении Ф. М. Апраксину сосредоточить войска и осадную артиллерию в Нарве ничего не говорилось о том, что артиллерию следует брать из Пскова; поэтому это лишь предположение. В том же распоряжении в Пскове, как и в Новгороде, было приказано никаких войск не оставлять^[1206].

В 1710 г. псковская артиллерия состояла из 330 пушек (146287 ядер), 25 мортир и 289 60-фунтовых гаубиц, однако не все из них были боеспособными. В документе по этому поводу отмечалось: «всего медных пушек к стрелбе годных 63, чугунных 283. Всего медных и чугунных к стрелбе годных 346 пушек, в том числе с станки и колесы 271, к ним больших и малых 192 680 ядер, 12 693 картечи. Да к стрельбе негодных – 31 пушка, в том числе 3 чугунных, 28 медных (по калибрам: 18-фунтовых – 1, 12-фунтовых – 4, 6-фунтовых – 2, 4-фунтовых – 3 и т. д.). Гаубиц: 5-фунтовых – 3, 15-фунтовых – 4. 65 дробовиков чугунных к стрельбе малогодных. Мортир не годных к стрельбе – 9»^[1207].

К 1712 г. количество пушек в Пскове еще более увеличилось, поэтому, скорее всего, оттуда орудия, за исключением гаубиц, не забирали (или после несостоявшегося похода вернули обратно). В то время псковская артиллерия состояла из 324 пушек, 21 мортиры и 7 гаубиц; всего 352 орудия. Кроме того, имелось 27 орудий (21 пушка и 7 мортир), негодных к стрельбе^[1208]. Правда, в данной ведомости отсутствует указание о количестве ядер, поэтому нельзя утверждать с уверенностью, что из всех орудий можно было стрелять в случае нападения (из предыдущих ведомостей нам известно о частом несоответствии между калибрами орудий и снарядов).

В следующем году в Пскове находилось уже только 332 пушки и 151 423 ядра (но к 19 пушкам не было подходящих снарядов), а также 26 мортир^[1209]. Интересно, что к этому году очень резко возросло количество трофейных пушек – до 207. В целом же укрепления Пскова постепенно стали терять свое значение, и крепость стала превращаться в склад боеприпасов.

Аналогично обстояло дело и с ладожскими укреплениями, где в августе 1709 г. находилось всего 2 пушки, 8551 ядро, не подходившее к имевшимся орудиям, и 1275 таких же бомб^[1210]. К 1713 г. количество орудий возросло до 30, но ядра имелись лишь к 5 пушкам 6-фунтового калибра (4000 ядер). Кроме того, было 7595 ядер и 2517 бомб, не подходивших к орудиям. Следует также отметить интересную деталь: из 30 пушек, находившихся в тот момент в Ладоге, 25 были трофейными^[1211]. В целом эти укрепления вряд ли могли оказать серьезное сопротивление неприятелю в случае необходимости, и артиллерийские орудия там содержались, скорее всего, в декоративных целях.

В Нарве и Ивангороде после 1708 г. количество орудий стало уменьшаться. Правда, в сентябре 1709 г. сюда доставили 35 осадных пушек и 6 мортир^[1212], но они предназначались не для обороны этих крепостей, а для осады Ревеля. В 1710 г. там оставалось только 376 пушек и 14 мортир^[1213]. Правда, к 1712 г. количество орудий несколько увеличилось и составляло 385 пушек, 41 мортиру и 5 гаубиц^[1214].

Однако в следующем году в указанных крепостях оставалось лишь 377 пушек, 7 гаубиц и 35 мортир^[1215]. Но в целом Нарва и Ивангород были хорошо оснащены артиллерией и, скорее всего, рассматривались в качестве основных пунктов обороны Лифляндии и прикрытия Петербурга. При этом следует отметить, что они были вооружены преимущественно трофейными орудиями.

А вот гарнизон этих крепостей был слабым. В ноябре 1712 г. К. А. Нарышкин писал Ф. М. Апраксину, что «Нарвский и Ивангородский гварнизоны содержатся одним моим полком». Соответственно, солдатам и офицерам приходилось бессменно нести караульную службу, что, конечно, их выматывало. Более того, такая ситуация способствовала побегам (и в октябре бежало 9 человек)^[1216].

В сентябре 1717 г. обрушилась часть стены укреплений Ивангорода, которая и до того не была прочной: «от брусовой башни, которая каменная стена утверждена была железными прутами, оная упала против фланку в равелин, в длину 10 сажен и ревелина в вышину на пол 3 сажени, на том упалом месте железа сыскано 8 прутов»^[1217].

К числу основных и наиболее важных работ, сделанных во втором десятилетии XVIII в., относятся: 1) возведение равелина перед бастионами Виктория и Гонор; 2) окончательная постройка равелинов на остальных четырех фронтах, а также прикрытие бастиона Виктория со стороны реки земляной насыпью^[1218].

В августе 1720 г. нарвский комендант подполковник Сухотин обратился в военную коллегию с рапортом, в котором отмечал, что укрепления Нарвы и Ивангорода находятся не в лучшем состоянии, и в начале сентября последовало указание заняться приведенем их в порядок, для чего прислать инженера «из артиллерии» и 500 человек работников «из дерптского дистрикта»^[1219]. Однако в конце концов вместо инженера туда отправили трех кондукторов^[1220].

Глава 4
Функции комендантов и обер-комендантов крепостей в годы Северной войны

Выше мы неоднократно упоминали о действиях комендантов и обер-комендантов в ходе боевых действий, а также в связи с различными мероприятиями по организации обороны Северо-Запада. Теперь остановимся на их функциях.

В XVII в. военное управление на местах осуществляли воеводы. В первые годы Северной войны появляются губернаторы (Архангельский губернатор Ф. М. Апраксин и Новгородский губернатор Я. В. Брюс), в то же время оставались и воеводы (ладожский воевода П. М. Апраксин). А примерно с 1702–1704 гг. появились коменданты и обер-коменданты. Следует сказать, что структура местного военного управления в первой четверти XVIII в. зависела от условий военного времени и постоянно изменялась. Кроме того, при рассмотрении этого вопроса нельзя не учитывать человеческий фактор.

Данный вопрос затрагивался исследователями в XIX и начале XX в., на функциях комендантов и обер-комендантов останавливались М. Мрочек-Дроздовский и М. М. Богословский, однако специального разбора этого аспекта в отечественной историографии еще не было.

Первый из упомянутых историков полагал, что «обер-коменданты и коменданты были начальниками провинций, уездов и командующими местных гарнизонов, первые были старшими, но отношения между этими двумя членами мало выяснены», и при этом «будучи командующими местных гарнизонов, они были и правителями тех уездов, в городах которых эти гарнизоны находились, но первоначально это не было необходимым условием, т. е. коменданты были уездными правителями не в качестве гарнизонных командиров: всякий уездный правитель назывался безразлично воеводой или комендантом»^[1221]. Должности действительно первоначально назывались по-разному, это подтверждается приведенными выше данными. В то время система местного военного управления только формировалась.

Также верно и утверждение исследователя о том, что комендантам порой приходилось вникать в вопросы, связанные с гражданским управлением, в частности в Москве (автор упоминает несколько именных указов, адресованных коменданту этого города). Следует отметить, что М. Мрочек-Дроздовский опирался главным образом на сведения, касающиеся Москвы и Московской губернии, в других же областях ситуация была несколько иной.

В северо-западных областях эксперименты в первые годы Северной войны носили перманентный характер, поскольку управленческие структуры пришлось создавать с нуля, и именно это стало отправной точкой реформ в сфере военного и гражданского управления – в дальнейшем реформы местного управления начинались именно на Северо-Западе, и затем этот опыт использовали на всей территории России.

Как уже отмечалось выше, с мая 1704 г. появилась дожность санкт-петербургского обер-коменданта, и на эту должность был назначен Р. В. Брюс. Ему подчинялся также комендант Шлиссельбургской крепости В. И. Порошин. Со временем в его ведении оказались укрепления и гарнизоны Санкт-Петербурга, Котлина (форт Кроншлот, батареи, крепость Святого Александра), Шлиссельбурга, Ямбурга, Копорья, а позже Выборга и Кексгольма.

Еще одним обер-комендантом на Северо-Западе стал К. А. Нарышкин – бывший псковский воевода, которому подчинялись гарнизоны Нарвы, Пскова и Дерпта. Нарвским комендантом был полковник В. Н. Зотов, вице-комендантом Ю.И. Буш. Дерптскими комендантами были с 1704 г. полковник Ф.Н. Балк, затем бригадир И. Л. Воейков^[1222]. Интересно, что первой задачей К. А. Нарышкина стала реорганизация стрелецких полков в солдатские и прием рекрутов в эти части^[1223]. Кирилл Алексеевич также подчинялся А. Д. Меншикову (и отправлял донесения к губернатору).

Функции обер-комендантов и комендантов четко определены не были. Более того, не совсем ясно, с какой целью вообще вводились должности обер-комендантов. Так как никаких документов на сей счет в нашем распоряжении не имеется, остается лишь высказывать предположения. Их сфера деятельности оказалась весьма широкой. В первую очередь обер-коменданты отвечали за оборону вверенной им территории. Соответственно, их обязанностью стал надзор за строительными и ремонтными работами в крепостях. С гарнизонами дело обстояло сложнее, т. к. постоянных гарнизонных полков в первом десятилетии XVIII в. на территории Северо-Запада не было. Части, оказывавшиеся в подчинении того или иного коменданта или обер-коменданта, могли тасоваться в зависимости от обстановки. Санкт-Петербург, в частности, постоянно находился под угрозой нападения со стороны Финляндии, и шведы трижды (в 1704, 1705 и 1708 гг.) предпринимали такие попытки, поэтому там обстановка требовала держать значительные силы. Некоторые полки постоянно находились в какой-либо из крепостей, другие выдвигались при необходимости навстречу неприятелю, а какие-то части и вовсе включались при возможности в состав осадных корпусов, которые осуществляли наступательные операции. Более того, одна из таких операций – осада Кексгольма в 1710 г. – была поручена санкт-петербургскому обер-коменданту Р. В. Брюсу (а перед этим он в составе корпуса Ф. М. Апраксина принимал участие в осаде Выборга).

К. А. Нарышкин находился в схожем положении, хотя действовал несколько иначе, что тоже диктовалось обстановкой. Шведы не предпринимали нападений крупными силами на те территории, которые находились в зоне его ответственности, ограниваясь небольшими, но регулярными набегами незначительными группами. Поэтому Кирилл Алексеевич рассредоточил вверенные ему полки по крепостям, но в то же время постоянно формировал «мобильные группы», которые высылались против таких шведских партий. При этом К. А. Нарышкину пришлось самому заниматься реорганизацией полков, т. е. его функции оказались в чем-то куда более широкими, нежели у Р. В. Брюса.

На функции обер-комендантов обратил внимание также и М. М. Богословский, писавший в своей фундаментальной работе, посвященной реформе местного управления: «За весь период, когда функционировала губерния, то есть с 1710 по 1719 г., сменяется два рода занимавших среднее положение областных единиц, стоявших между уездами и губернским центром. С 1710 по 1715 г. такое значение имела обер-комендантская провинция. Как известно, около 1710 г. прежние уездные воеводы переименовываются в комендантов, причем эта новость была не простой переменой имен. Между воеводским и комендантским управлениями можно отметить значительную разницу в том, что в последнем иерархические отношения получили гораздо большее развитие. Выработанный XVII в. принцип приписки второстепенных городов к главному и подчинения воевод этих второстепенных воеводе главного и лег в основу обер-комендантской провинции. К городу, которым правит обер-комендант, приписываются несколько городов близлежащих, которыми правят коменданты, подчиненные первому. Именно такая иерархически связанная система городов с уездами и называлась в конце XVII в. и в начале XVIII в. “провинцией”. Но не следует думать, чтобы обер-комендантские провинции были явлением повсеместным. Общего указа о введении такого областного деления издано не было, и было бы неверным предположение, что на такие провинции были правильно разделены восемь петровских губерний»^[1224].

Таким образом, исследователь считал, что принципы военного управления основывались на традиции, сложившейся в предыдущем столетии, и в то же время он подчеркивал, что в царствование Петра I происходило дальнейшее развитие этих принципов. На наш взгляд, дело не только в этом. При детальном рассмотрении становится очевидным, что функции обер-комендантов в тот период были несколько шире, нежели задачи воевод.

Рассмотрим теперь известные нам инструкции комендантам. Первым нормативным документом стала инструкция коменданту Кроншлота, составленная Петром I 3 мая 1704 г.^[1225] В ней в первую очередь отмечалось: «Содержать сию ситадель, с Божьей помощью, аще случится, до последнего человека. И когда неприятель захочет пробится мимо оной, тогда стрелять, когда подойдет ближе, и не спешить стрельбою, но так стрелять, чтобы по выстрелении последней, первая паки была готова и чтоб ядер даром не терять». При этом в данном документе основное внимание уделялось порядку встречи и прохода нейтральных кораблей (которые, однако предписывалось тщательно осматривать и пропускать лишь после того, как офицер, посланный на него с Кроншлота, мог убедиться, что на нем не спрятались неприятельские солдаты). Следовало также остерегаться неприятельских брандеров. Эта инструкция в более развернутом виде была продублирована в июне 1714 г.^[1226]

Здесь ситуация понятна, инструкция была разработана в связи с тем, что Кроншлот являлся уникальным укреплением, так, форт был построен непосредственно в Финском заливе, да и вообще приморские крепости были в особом положении.

В 1705–1706 гг. сохранилось несколько инструкций Петра I Р. В. Брюсу. Они касаются вопросов, связанных с возведением крепостей на территории Санкт-Петербурга. В частности, летом и осенью 1705 г. Роман Вилимович «курировал» строительство укреплений Адмиралтейства (вплотную этим занимался олонецкий комендант И. Я. Яковлев)^[1227], а в декабре 1706 г. он получил предписание царя о порядке строительства укреплений Санкт-Петербургской крепости^[1228]. Это частные вопросы, связанные с текущей обстановкой.

15 февраля 1712 г. был издан царский указ, регламентировавший подчинение комендантов губернаторам: «в губерниях генерал-губернаторам и губернаторам в городы комендантов выбирать, по своему рассмотрению, годных и умных людей»^[1229]. При этом списки комендантов предписывалось отправлять в Сенат, а в случае жалобы на действия комендантов губернаторам надлежало «чинить кригс-рехт» «с виц-губернаторами, обер-комендантами и ландрихтерами обще, а без них одним им губернаторам и генерал-губернаторам кригс-рехта не чинить»^[1230].

Как видим, здесь вскользь оговаривались и функции обер-комендантов, и в то же время получается, что коменданты были выведены из их подчинения.

Санкт-петербургский обер-комендант Р. В. Брюс весной того же года был назначен в состав корпуса Ф. М. Апраксина, который в 1712–1714 гг. вел боевые действия на территории Финляндии. В связи с этим санкт-петербургским комендантом был назначен М.О. Чемесов, в ведении которого находились исключительно укрепления Санкт-Петербурга. В этой связи очень интересно упоминание Л. Ю. Эренмальма, который отмечал, что гарнизон в 1712 г. состоял всего лишь из нескольких тысяч человек, т. к. остальных отправили с войсками, которые должны были идти в Финляндию^[1231]. Скорее всего, именно к этому времени относится выделение полков, находившихся в подчинении М. О. Чемесова (именно о них писал Л. Ю. Эренмальм), в постоянный гарнизон Санкт-Петербурга. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что именно в это время на Городском острове началось строительство солдатских слобод^[1232].

Р. В. Брюс формально оставался обер-комендантом и в следующие годы. Однако с 1715 г. в столичном городе практически постоянно находился его губернатор А.Д. Меншиков. В «Повседневных записках делам князя А.Д. Меншикова» в основном упоминается М. О. Чемезов, регулярно приезжавший с докладами к светлейшему князю (при этом в его ведении была не только крепость, но и городские дела), а после его смерти в декабре 1717 г. (17 декабря он был погребен «в городе»^[1233]) комендантом был назначен Я. Х. Бахмиотов, который также часто появлялся у А.Д. Меншикова. Р.В. Брюс же практически не упоминается. С чем это связано, сказать трудно, можно лишь высказать предположение, что в период отсутствия Романа Вилимовича в управлении Санкт-Петербургом сложилась новая команда, в которой он оказался ненужным. Здесь, по всей видимости, сказался человеческий фактор.

К. А. Нарышкин же по-прежнему оставался обер-комендантом и в январе 1714 г. занимался сбором провианта для частей, следовавших через вверенную ему территорию в действующую армию^[1234].

Интересно, что в его подчинении были и вице-коменданты, что видно из его письма к А. Д. Меншикову в марте 1709 г.: «Извествую, государь, вашему светлейшеству, писал ко мне из Нарвы фиц комендант господин Буш марта во 12 числе копорской де фиц комендант Назимов писал к нему Бушу в Нарву что в Сойкину мызу пришло шведов пехоты многое число и ему де ис Копорья послать некого и чтоб он Буш для недопущения к разорению копорского уезду и над оными неприятели для поиску послал из Нарвы пехоты а из Санкт-Питербурха де на них посылка хотя и будет от господина Брюса то де вскоре поспеть не мочно и он Буш послал до тех урочищ для взятья подлинной ведомости 40 человек казаков и я о сем не дождався от него подлинной ведомости до вашего светлейшества не писал, а ныне он Буш писал ко мне, что посланные казаки возвратились и ездили до Сойкиной мызы и в тех местах неприятельских людей не застали а жители той мызы чухны сказали им прибегали де в деревне Кривой ручей на лыжах швецкие чухны 25 человек и пограбили у них 12 лошадей.»^[1235].

В начале апреля того же года он же писал царю о том, что отправил несколько полков из псковского и нарвского гарнизонов в Санкт-Петербург, и именно нарвский вице-комендант Ю. И. Буш занимался отправкой полков из Нарвы^[1236].

Еще одним обер-комендантом стал бригадир Я. В. Полонский, в введении которого оказались Рига и другие укрепления Лифляндии. В то же время в Ревеле с 1714 г. также имелся обер-комендант (им являлся В. В. фон Делдин)^[1237], хотя его предшественник В. Н. Зотов являлся комендантом^[1238].

Назначение комендантов и в данной местности после упоминавшегося выше указа 1712 г. проходило через генерал-губернатора. Именно П.А. Голицину (генерал-губернатору Рижской губернии) царь в декабре 1714 г. направил предписание о смене комендантов в Пернове^[1239]. То есть практика назначения обер-комендантов продолжалась и в 1710-е гг.

Кроме того, в 1714 г. в Выборг был назначен обер-комендант И. М. Шувалов^[1240] (до того там был комендант, подчинявшийся Р.В. Брюсу). Это было связано с тем, что российские войска в то время заняли территорию Финляндии, и командующий гарнизоном Выборга теперь отвечал за оборону всей этой территории.

В других областях это дело было еще более запутанным. М. Мрочек-Дроздовский отмечал, что в 1712 г. во всех провинциях Московской губернии были обер-коменданты, а в уездах коменданты, тогда как в Азовской губернии даже не во всех городах были коменданты, вследствие чего один комендант заведывал несколькими городами, иногда провинциями управляли не только коменданты, но и ландраты, так что провинциальное управление сливалось с уездным^[1241]. Исследователь на основании этих данных сделал вывод о том, что обер-комендантская должность не была строго определена, и обер-коменданты были помощниками губернаторов, управлявшими вместе с вице-губернаторами в качестве военных администраторов, тогда как коменданты являлись их помощниками. Правда, этот вывод сделан на основе анализа управления исключительно Московской губернии (где обер-коменданты появились в 1712 г.), в других областях ситуация несколько отличалась.

Подводя итоги, выскажем предположение, что появление такой должности, по всей видимости, диктовалось условиями военной обстановки, требовавшей наличия руководителей, которые могли наладить оборону на обширной территории, используя несколько крепостей в качестве «узлов обороны», и в то же время выполнять более широкие функции, включая надзор за строительством укреплений, формирование новых полков и т. д. А один из обер-комедантов – Роман Вилимович Брюс – и вовсе принимал деятельное участие в наступательных (осадных) операциях. Должность, задуманная в качестве временной меры, оказалась удачной находкой и получила распространение в годы Северной войны, особенно в тех областях, которые находились в зоне боевых действий или под угрозой нападения неприятеля, хотя обер-коменданты имелись и во внутренних областях.

Функции комендантов не были четко прописаны ни в одной инструкции, и, вероятно, подразумевалось, что в общих чертах их задачи были понятны, а частности регулировались отдельными указами. Если сформулировать эти должности в общих чертах, то коменданты являлись начальниками гарнизонов крепостей, а обер-коменданты – военачальниками и администраторами, в подчинении которых находились как гарнизонные, так и армейские полки.

Глава 5
Попытки шведского (1715) и англо-шведского (1720) флотов подойти к Ревелю

Ревель, являвшийся приморской крепостью, неоднократно подвергался угрозе нападения шведского флота. В частности, 26 апреля 1711 г. ревельский комендант В.Н. Зотов доносил А. Д. Меншикову, что недалеко от Ревеля появилось 32 шведских военных корабля. Однако, произведя разведку, они удалились к берегам Финляндии^[1242]. В июне они снова оказались вблизи ревельских укреплений, простояв на сей раз до середины июля, но снова не стали предпринимать никаких активных действий^[1243]. Видимо, в связи с этим в начале августа 1711 г. ревельский гарнизон был усилен 17 офицерами (2 майора, 8 капитанов, 3 поручика, 4 прапорщика), присланными из Риги^[1244]. Но шведы в том году так и не решились атаковать его укрепления.

29 мая 1715 г. Ревель был атакован шведской эскадрой, состоящей из 12 кораблей^[1245]. Пушки шведских кораблей открыли огонь по батареям и судам, стоящим в гавани. В ответ раздались выстрелы с русских батарей. Ревельский комендант В. В. фон Делдин отмечал в донесении, что «по шведским кораблям как с старого и нового гаваней, так и с раскатов (бастионов. – Н. С.) и с редутов, что на косе, равно и с прамов стреляли довольно»^[1246]. После трехчасовой перестрелки шведы отступили, не причинив оборонявшимся практически никакого вреда: только 5 человек было убито и 1 ранен^[1247].

В апреле 1717 г. шведский флот вновь появился вблизи ревельских берегов^[1248], однако на сей раз шведы не стали предпринимать никаких действий.

В конце августа 1719 г. военно-политическое положение в Балтийском регионе резко изменилось. 18 августа Швеция заключила предварительный мирный договор с Англией, предусматривавший морскую помощь со стороны последней, а также выплату английским кабинетом Швеции 300 000 талеров ежегодных субсидий для продолжения войны с Россией и 4 000 000 талеров в возмещение военных расходов^[1249]. За три дня до этого в Балтийском море появилась английская эскадра под командованием адмирала Д. Норриса, состоявшая из 16 линейных кораблей, на вооружении которых имелось 990 пушек. 29 августа в море появилась шведская эскадра под командованием верховного адмирала К. Спарре, насчитывавшая 10 линейных кораблей, вооруженных 648 пушками. В ее состав входили также и более мелкие суда. 5 сентября две эскадры соединились у северной части острова Эланд, а на следующий день объединенный англо-шведский флот прибыл к Стокгольму. Там английская эскадра простояла до 27 октября, после чего отправилась в обратный путь^[1250].

В связи с этим русское командование заблаговременно приняло меры предосторожности, чтобы приход английской эскадры не застал русский флот и крепость врасплох. Еще 8 июня 1719 г. генерал-майору Матюшкину был дан указ ехать в Ревель и привести все находившиеся там корабли в готовность, а также послать несколько фрегатов крейсировать между Дагерортом (западная оконечность острова Даго, ныне Хийумаа. – Н. С.) и Финляндией. На один из этих фрегатов следовало посадить поручика Н. Ф. Головина с письмом к английскому адмиралу Д. Норрису. С приближением английской эскадры русским кораблям следовало разойтись на расстояние видимости, чтобы в случае выяснения враждебных намерений англичан известить об этом друг друга и затем ревельскую эскадру. Н. Ф. Головин должен был переправиться в шлюпке на корабль Д. Норриса, вручить ему письмо и требовать ответа. В это время фрегат Н. Ф. Головина, подготовленный к бою, должен был, если бы англичане попытались захватить его, обороняться и стрелять из пушек, в частности и с той целью, чтобы предупредить остальные русские суда. В случае враждебных действий со стороны англичан, русской эскадре предлагалось укрыться в ревельской гавани под защитой крепостной артиллерии. В письме, отправленном с Н. Головиным, говорилось, что т. к. от английского двора не поступило никаких сведений о задаче эскадры, то Д. Норрис должен был по приближении к флоту и землям российским письменно сообщить, с какой целью он с эскадрой послан на Балтику и не имеет ли он каких-либо поручений, которые были бы враждебны русским землям и флоту. Петр I предупреждал Норриса, что если английская эскадра без письменного ответа на этот запрос приблизится к русскому флоту или землям, то это будет сочтено за знак враждебности, и он вынужден будет принять меры для соблюдения безопасности «по воинскому резону»^[1251].

Английское правительство настаивало на возвращении Швеции Ревеля и заявляло, что в противоположном случае окажет Швеции помощь. Но поскольку Петр I не соглашался на уступку Ревеля, можно было ожидать, что весной 1720 г. английская эскадра вновь появится в Балтийском море^[1252]. В марте 1720 г. на 10 кораблях ревельской эскадры («Перл», «Уриил», «Варахаил», «Седафаил», «Ягудиил», «Британия», «Рандольф», «Эсперанс», «Самсон», «Лансдоу») имелось 448 пушек, в том числе 166 пушек 18- и 12-фунтового калибра^[1253]. В самой ревельской крепости в тот период находилось 593 пушки, 12 гаубиц и 26 мортир. Кроме того, в гавани имелось 136 пушек, на батареях – 74 пушки и 9 мортир, в цитадели – 46 пушек и 2 гаубицы, «на косе» – 75 пушек и 8 мортир^[1254]. Таким образом, Ревель в 1720 г. защищало 981 орудие, а с учетом корабельной артиллерии – 1429 орудий. Кроме того, ряд мер был принят и для обороны Кронштадта^[1255].

Надо сказать, что российское командование еще в апреле 1720 г. получило от Б.И. Куракина сведения об отплытии английской эскадры в Балтийское море^[1256], а в мае эти сведения подтвердились^[1257]. В связи с этим последовало указание царя укрепить Гостиный двор палисадами^[1258].

Был также принят ряд мер по усилению численного состава защитников Ревеля. Цитадель и батареи было приказано укомплектовать гарнизонной командой, в гавани должен был находиться Киевский полк, а остальные части гарнизона и Ростовский полк расположились на береговом фронте. Астраханский и Ингерманландский полки были расположены на берегу и должны были, в зависимости от обстановки, либо действовать на берегу, либо на галерах в море. По всему берегу были поставлены наблюдательные посты^[1259].

В конце мая 1720 г. объединенный англо-шведский флот появился у Ревеля. В состав этого флота, по данным Ф.Ф. Веселаго и Л. А. Никифорова, входили 25 линейных кораблей (18 английских и 7 шведских), 3 фрегата и другие более мелкие суда^[1260]. А. Соколов считал, что англо-шведская эскадра насчитывала 33 корабля^[1261]. Причем, по данным Г. Богуславского, первоначально английская эскадра, прибывшая в Стокгольм, состояла из 20 линейных кораблей, а шведская эскадра Шпарре состояла из 11 линейных кораблей, 8 фрегатов, 11 мелких судов и 13 галер. 6 кораблей остались для защиты Стокгольма, а остальные 25 отправились с мелкими судами в Балтийское море^[1262]. Однако в результате проведенной разведки адмирал Д. Норрис пришел к выводу, что нападение без помощи сухопутных войск неосуществимо^[1263].

Англо-шведский флот простоял у Ревеля пять дней, за это время шведы сожгли избу и баню на острове Нарген, построенные там для рабочих людей^[1264]. В это время английский адмирал также обменялся письмами с Ф. М. Апраксиным: русский адмирал запросил английского о причинах появления эскадры, на что англичанин ответил, что он прислан своим королем для мирного посредничества между Россией и Швецией. Однако такого посредничества принять не захотели, поэтому англичанам пришлось уходить ни с чем^[1265]. Причиной столь скорого ухода шведов и англичан, по мнению Петра I, стали успешные действия десантных операций в Швеции, осуществлявшиеся в тот период русским галерным флотом^[1266].

В результате все попытки (надо сказать, не слишком активные) шведского, а вслед за тем и английского флотов атаковать русские приморские крепости окончились полным провалом. Никаких успехов на суше шведам добиться также не удалось.

Подводя итоги состоянию системы обороны Северо-Запада России во втором десятилетии XVIII в., следует в первую очередь отметить, что с 1710 г. она расширилась географически и пополнилась новыми крепостями: Выборгом, Кексгольмом, Ригой, Дюнамюнде, Ревелем. Кроме того, в этот период несколько изменились и взгляды Петра I на функции крепостей: русская армия после Полтавы в основном осуществляла наступательные операции, и в этой ситуации крепости становились не столько узлами обороны, сколько опорными пунктами для наступательных операций. Тем не менее их продолжали ремонтировать и возводить дополнительные укрепления. В первую очередь это относилось к приморским крепостям – Кронштадту и Ревелю, т. к. Швеция продолжала оставаться достаточно сильной морской державой.

Кроме того, у крепостей постепенно стала появляться еще одна немаловажная функция: часть гарнизона той или иной крепости по мере необходимости пополняла войска действующей армии, а вместо них в гарнизон присылали рекрутов^[1267]. Таким образом гарнизоны крепостей становились не только опорными пунктами для наступательных операций, но и местом военной подготовки новобранцев перед их отправкой в действующую армию.

Часть 4
Состояние северо-западных крепостей в конце царствования Петра Великого

В конце 1720 г. военная коллегия получила распоряжение «все крепости а особливо Санкт-Питербурх, Кронверх с обретающимися на Котлине острову крепостми Выборх Нарву, Ревель, Пернов, Ригу и Динемент, також и протчие пограничные крепости чрез нынешнюю зиму всеконечно во всем удовольствовать, полки гарнизонные на артиллерийском штап, как людми, так и ружьем и протчими всякими вещми, а фартеции потребную амунициею и протчими припасы снабдить и во всем до будущей компании заблаговременно исправить, и чтоб как из артиллерии, так и из камиссариата надлежало отпуски всемерно отправляли исправно и нималого бы ничего упущено не было»^[1268]. Речь шла о том, чтобы полностью укомплектовать гарнизоны и находящиеся в них артиллерийские команды, а также обеспечить их всем необходимым. Распоряжение это, вероятнее всего, осталось нереализованным, но война уже подошла к концу, и особой необходимости в пополнении, как оказалось, уже не было.

Связано это приказание было как раз с тем, что Петр I в 1721 г. готовился нанести противнику завершающий удар и перед этим хотел обеспечить в должной мере тыл (а также опорные пункты). В то же время это распоряжение могло стать толчком к составлению и корректировке штатов в крепостях. Для этого предписывалось из всех приведенных выше крепостей прислать в военную коллегию «по доброму офицеру с подлинными ведомостями ко исправлению ганизонов крепостей артиллерии и протчего надобно»^[1269].

Система обороны северо-западных рубежей России, сложившаяся к концу 1710 г. и просуществовавшая до конца Северной войны, не претерпела никаких серьезных изменений и после ее окончания. Из мероприятий россйского правительства относительно крепостей в период 1721–1725 гг. следует в первую очередь отметить тот факт, что был принят ряд мер по централизации управления крепостями.

5 декабря 1722 г. была учреждена должность генерал-директора над фортификациями, им стал генерал-майор А. де Кулон^[1270].

В декабре 1724 г. Петр выделил «фортеции регулярные и готовые»: Санкт-Петербург, Нарва и Ивангород, Кексгольм, Рига, Динаминд^[1271], Пернов. Это в большинстве своем были крепости, составлявшие основу системы обороны Северо-Запада России. Тогда же были выделены крепости, «которые делаютца и делать надобно»: Шлиссельбург и «Выборх, который гораздо крепить надлежит»^[1272]. Особое внимание им было уделено приморским крепостям, которые продолжали серьезно усиливать новыми укреплениями и артиллерией.

Таким образом, в этот короткий период была упорядочена сложившаяся система обороны, намечены дальнейшие работы по ее усилению. Вместе с тем в крепостях производились и некоторые ремонтные работы.

Перестройка Санкт-Петербургской крепости в камне продолжалась, и она по-прежнему играла важную роль в системе обороны, являясь ее своеобразным ядром. К концу Северной войны были полностью перестроены в камне два бастиона (Трубецкой и Государев), пять куртин, а также Петровские ворота – парадный вход в крепость.

К концу царствования Петра I Петербург был обеспечен артиллерией в очень большом количестве: в гарнизоне имелось 424 пушки^[1273] (37 24-фунтовых и 18-фунтовых, 97 пушек 12-фунтового калибра, 72 пушек калибром от 10 до 6 фунтов и 218 полевых 3-фунтовых), 70 мортир, 3 гаубицы и 14 дробовиков; в Арсенале – 95 пушек (не считая негодных). Кроме того, в Петербурге располагался парк осадной артиллерии (47 пушек и 18 мортир), а в Адмиралтействе находилось 697 пушек и 92 мортиры (правда, большинство из них содержались в адмиралтейской крепости «для отпуску во флот», но они могли быть задействованы в Петербурге в случае опасности). Петербургский гарнизон состоял из 4 полков (5496 человек), не считая гвардии^[1274]. Всего же в Санкт-Петербурге находилось 1460 орудий, следовательно, Санкт-Петербургская крепость по-прежнему играла важную роль в системе обороны Северо-Запада России.

Значение Шлиссельбургской крепости к концу царствования Петра I совсем упало: ее гарнизон состоял из одного пехотного батальона (683 человека) и 34 артиллерийских служителей. Артиллерийское вооружение Шлиссельбурга насчитывало 106 пушек и 3 мортиры^[1275]. Кроме того, крепость начала разрушаться. Еще летом 1709 г. она сильно пострадала от наводнения, испортившего три бастиона – Нарышкина, Головкина и Головина^[1276]. Осматривавший ее в сентябре 1725 г. сотрудник голштинского посольства Ф. В. Берхгольц отмечал, что она стала уже немного ветшать, особенно в деревянных своих частях^[1277].

Прапорщик И. Гурик, осматривавший шлиссельбургские укрепления в декабре 1726 г., отмечал, что фундаменты бастионов Головкина и Зотова подмыло водой, а у бастионов Меншикова и Нарышкина сгнили обрубы, и все эти бастионы нуждаются в починке^[1278]. Однако никаких серьезных работ по их починке тогда не было начато.

Кронштадту после окончания Северной войны по-прежнему уделяли самое серьезное внимание. В октябре 1723 г. состоялась торжественная закладка Центральной крепости в присутствии самого царя (именно это укрепление в дальнейшем во всех официальных документах стало называться Кронштадтом)^[1279].

В 1724 г. район Котлин – Кроншлот защищало уже, по мнению Л. Фримана и А.П. Денисова, 359 орудий, в том числе 335 пушек, 19 мортир и 5 гаубиц^[1280]; а по мнению А.В. Шелова – 388 орудий, в том числе 358 пушек, 19 мортир и 11 гаубиц^[1281]. К сожалению, никто из указанных авторов в данном случае не ссылается на источник, поэтому трудно установить, какие сведения являются более точными. Но в любом случае, по мере того как расширялись оборонительные сооружения Кронштадта, увеличивалось и его артиллерийское вооружение. Это говорит о том, что русское командование уделяло данному пункту самое пристальное внимание.

Относительно Кронштадта Петр I в 1724 г. отмечал: «Кроншлот фартеция зело великая, в которой з 2000 пушек надобно, на содержание оной артиллерии и служители невеликого кошту требует, ибо канониров одной компании доволно, понеже когда флот в море никакого опасения нет, а когда дома то не одна тысяча добрых канониров из флота употребить мочно»^[1282].

В конце царствования Петра в Кронштадте находилось 335 пушек (212 тяжелых, 50 12-фунтового калибра, 46 полевых и 27 легких), 19 мортир и 11 гаубиц^[1283].

В целом оборона Кронштадта в конце царствования Петра, по мнению А. В. Шелова^[1284], основывалась:

1) на сильном пушечном огне с форта Кроншлот и с батарей, расположенных на молах гаваней и на берегу острова;

2) на линии укреплений и батарей, размещение которых предоставлялось на усмотрение начальствующих лиц;

3) на содействии кораблей, стоявших между Кроншлотом и Котлином и увеличивавших силу огня, направленного на рейд;

4) на содействии галер, которые должны были препятствовать приближению брандеров или обходному движению мелких судов;

5) на употреблении бонов и рогаток в качестве предохранительного средства от зажигания деревянных оборонительных построек.

Выборгские укрепления по-прежнему нуждались в починке. В частности, в распоряжении Верховного Тайного совета выборгскому коменданту генерал-майору Шувалову указывалось: «Крепость починивать и приводить, как скоро возможно, в доброе состояние, а на покупку материалов и других припасов деньги держать из выборгских доходов»^[1285].

Псковские средневековые укрепления, усиленные деревоземляными бастионами, к концу царствования Петра перестали играть серьезное значение в системе обороны северо-западных границ России. В Пскове к концу петровского царствования оставалось всего 194 пушки, 20 мортир и 7 гаубиц. Кроме того, имелась 141 затинная пищаль^[1286], но они вряд ли могли помочь гарнизону в случае возможной опасности.

Интересно, что орудия, привезенные сюда из Дерпта, оставались в Пскове практически до самого конца войны (скорее всего, не все, а часть их). В июне 1720 г. последовало распоряжение «пушки чугунные 24- и 18-фунтовые которые туда отвезены из Дерпта взять все ради будущей кампании на Котлин остров и отвезть их изо Пскова водою прежде до Нарвы а из Нарвы до Котлина острова»^[1287].

В Нарве и Ивангороде в конце царствования Петра имелось 419 пушек (160 24-фунтовых и 18-фунтовых, 68 пушек 12-фунтового калибра, 79 пушек калибром от 10 до 4 фунтов и 112 полевых пушек калибром в 3 фунта и ниже), 28 мортир и 5 гаубиц^[1288], следовательно за период 1713–1725 гг. артиллерия Нарвы и Ивангорода была усилена. Гарнизон состоял из 1 полка (1367 человек) и 43 артиллерийских служителей.

В Риге тогда же находилось 313 пушек (60 пушек 24-фунтового и 18-фунтового калибров, 87 12-фунтовых, 80 пушек калибром от 10 до 4 фунтов и 76 легких 3-фунтовых), 52 мортиры и 4 гаубицы; в Петершанце имелось 30 пушек и 3 гаубицы. Но здесь имелась также и городская артиллерия, которая содержалась из городской казны (количество пушек в ней нам неизвестно)^[1289].

Однако фортификационные укрепления Риги нуждались в починке. В частности, в инструкции, данной А.И. Репнину 18 марта 1725 г., отмечалось: «осмотреть фортификацию рижскую и цитадель, и где попортилось, в тех местах велеть починить; Питершанц надлежит снесть, а вместо того сделать транжамент на острову»^[1290].

Гарнизонная артиллерия Пернова состояла 216 пушек, 17 мортир и 4 гаубиц^[1291].

Артиллерийское вооружение Ревеля к концу царствования Петра возросло до 916 пушек (24- и 18-фунтовых – 231, 12-фунтовых – 172, калибром от 10 до 4 фунтов – 295, легких калибром от 3 фунтов и ниже – 218), 30 мортир, 22 гаубиц. Кроме того, на гаванях имелись батареи, вооруженные 289 пушками. Таким образом, в Ревеле имелось 1257 орудий, и по артиллерийскому вооружению он уступал только Петербургу. Гарнизон крепости состоял из 4 полков. Никаких артиллерийских орудий, состоящих в ведении магистрата, И. К. Кирилов здесь не упоминает^[1292]. Из этого можно предположить, что договор Р. Х. Боура с магистратом Ревеля, заключенный при сдаче этого города, остался на бумаге.

Тем не менее Петр I не слишком рассчитывал на ревельские укрепления, отметив в конце 1724 г.: «Ревель содержать, так как ныне есть, а между тем подумать, когда Рогорвик офортофикуется, нужна ли оная будет. Ныне же оная, за фартецию почестся не может, а ежели доделывать так, как зачата и три болверка зделаны, то ни в 20 лет не отделать, понеже шведы один болверок 17 лет делали; к тому ж ежели оные бастионы прямо людми осадить, то более 10 000 гарнизона надобно и несколко тысяч пушек»^[1293].

Кроме того, в сентябре 1724 г. ревельские укрепления (в первую очередь гавань, а также цитадель и батареи) очень сильно пострадали от разразившегося шторма, а одну пушку 24-фунтового калибра смыло в море^[1294].

К концу царствования Петра I относится и составление «аншальта крепостей». Это связано с его стремлением систематизировать или классифицировать фортификационные укрепления в стране. В целом система обороны северо-западных рубежей России к тому времени уже сложилась, и после завершения Северной войны у императора появилась возможность в спокойной обстановке проанализировать ее, а также определить, что делать в дальнейшем с той или иной крепостью.

Упоминание об этом «аншальте» содержится в протоколах Верховного Тайного совета за 1727 г.^[1295] Приведем выдержки из этого документа, касающиеся крепостей Ингерманландии и Финляндии.

«А в копии, присланной из Правительствующаго Сената в артиллерию декабря 9 дня 1724 г. с разсуждения его императорского величества о фартециях и цитаделях написано следующее:

Фартеции регулярные и готовые.

С-Питербурх

Кексгольм

Нарва и Иван город

Фартеции и цитадели которые делаютца и делать надобно.

Шлютельбурх

Выборх, который гораздо крепить надлежит».

Отметим, что указаны основные укрепления Финляндии, но не все крепости Ингерманландии – Ямбург и Копорье фактически прекратили свое существование в составе системы обороны (хотя сами укрепления сохранялись). Второй момент, который следует отметить, – Петр I разделил крепости по принципу «готовые» и «требующие ремонта». То есть «аншальт» все же в первую очередь имел сугубо практический характер. Отдельно были выделены укрепления Кронштадта.

Что же касается самого термина «аншальт», то он появился примерно тогда же. В том же упоминаемом протоколе Верховного Тайного совета указано: «Да декабря того ж 724 г. его императорское величество, будучи в доме генерала-фельдцейхмейстера кавалера и президента господина графа Брюса, между протчими ж разговорами изволил упоминать о сочинении артиллерийских аншталтов, чтоб во оных или в особливых ведомостях по намерению его величества для положения артиллерии и крепостей и протчаго ж учинить расположение такое: на содержание артиллерии всякими припасами и амунициею и на строение и починку крепостей, також и на жалованье служителям и на протчие ж расходы коликая принадлежит быть годовая денежная сумма с росписанием подробно, в том числе станки и роспуски с принадлежности батарей, мосты и протчее, что во сколко лет содержать или переменить надлежит, потому бы на содержание же их и сумму положить, и учиня бы оное, доложить его величеству. Но понеже оный генерал-фельд-цейхмейстер доносил его величеству о батареях и пушечных станках и о протчем, что во сколко лет содержать, а особливо в гарнизонах, хотя сделать и можно, токмо онаго, також о фортофикации коликое надлежит быть на строение и починку крепостей, припасов и денежной суммы, вскоре учинить не можно, того ради его императорское величество в сочинении онаго паки изволил упоминати объявлял свое намерение, и чтоб о том учинить следующее:

Каждую фартецию положить в таком основании, якобы уже оная во всем отделана или вновь таковую ж зделать (и на нее толикое иждивление положить, колико потребно быти имеет в совершенном окончании оной), росписав каждое строение сто во сколко лет содержатца может и сколко в котором строении имеет быть каких материалов и припасов, порознь с ценою и с работою единовремянною суммою и ис того на содержание и починку и на протчие расходы в каждый год»^[1296].

Таким образом, в этот период была упорядочена сложившаяся система обороны и намечены дальнейшие работы по ее усилению. И следует обратить внимание на то, что этот «аншальт» согласовывался с генерал-фельдцейхмейстером Я. В. Брюсом. То есть речь шла не только об инженерных работах, но и о гарнизонной артиллерии. При этом следует иметь в виду, что «официального статуса» этот аншальт так и не получил – в упомянутом протоколе Верховного Тайного совета отмечалось, что «в том же 1724 г. ноября 22 дня в поданном мемориале из артиллерии аншалте в военную коллегию для конфермации (которой еще не оконфермован)…»^[1297].

А дальнейшая систематизация укреплений Северо-Запада России была связана с деятельностью Б. Х. Миниха, который в 1729 г. представил Сенату на рассмотрение и утверждение новый штат крепостей. В нем 82 крепости были разделены на 7 департаментов.

Крепости первого департамента должны были защищать Ингерманландскую и Корельскую провинции. К прежним крепостям: Санкт-Петербургской, Кронштадской, Выборгской, Кексгольм-ской, Шлиссельбургской и Нарвской с Ивангородом – добавлены:

«Копорье для удержания во время войны неприятельских и для наших партий, и ради содержания коммуникации легкую фортецию.

Гаривалдайские шанцы для того, что там свободно кораблям и судам приставать и десант чинить.

Вокса с линиею и редутами, дабы со шведской стороны оною рекою не могли пройти до Кексгольма и оттуда сухим путем до Санкт-Петербурга.

Ладога ради прикрытия коммуникации из России провиантом, материалами и амунициею, и с прочим в Санкт-Петербург и Кронштадт.

Новгород для содержания генерального магазина.

Ямбург во время войны для удержания неприятельских и для защищения наших партий.

Крепость при устье реки Наровы, ради содержания коммуникации города Нарвы с морем».

Из этих вновь возводимых укрепленных пунктов Копорье, Ладога, Новгород и Ямбург имели уже довольно сильные оборонительные ограды; Б. Х. Миних предлагал при Копорье расположить усиленные полевые укрепления впереди тех частей каменной ограды, которые были более доступны для атаки; остальные же укрепленные пункты надлежало вновь возвести. Гаривалдайские шанцы должны были состоять преимущественно из временных приморских батарей. Вокса с линией, по ее значению и самому характеру расположения укреплений, должна была принадлежать к разряду линий, появившихся у нас в России на южных границах; здесь местность, пересеченная водами речек и небольших озер, могла весьма способствовать усилению обороны этой линии. Крепость при устье реки Наровы, вероятно, была предложена вследствие тех выгод, которые принес этот пункт русским при осаде Нарвы в 1704 г. Но здесь под словом крепость следует понимать земляной форт, достаточно сильно вооруженный для надлежащего противодействия неприятельскому флоту и притом с профилями значительных размеров, для оказания сухопутной атаке упорного сопротивления^[1298].

Крепости второго департамента имели назначение защищать западную приморскую границу^[1299].

То есть Б. Х. Миних предложил несколько иной принцип классификации, и, таким образом, можно говорить о том, что систематизация фортификационных укреплений, разработанная Петром Великим, просуществовала всего 5 лет. Однако именно создание «аншальта» положило начало принципу систематизации фортификационных укреплений в России.

Заключение

В первые годы Северной войны система обороны северо-западных рубежей страны основывалась на создании деревоземляных укреплений бастионного типа, позволявших более эффективно вести артиллерийский огонь. Возведение таких укреплений обусловливалось в первую очередь быстротой их возведения – на это уходило всего несколько месяцев, что являлось очень важным фактором в тех условиях, когда постоянно приходилось ожидать нападения неприятеля. В результате сложилась система крепостей, состоявшая первоначально из древних русских укрепленных пунктов – Новгорода и Пскова, где в 1700–1701 гг. вокруг каменных стен башенного типа были возведены деревоземляные укрепления бастионного типа. В 1702–1703 гг. аналогичные работы были проделаны в Шлиссельбурге и Ямбурге, которые были взяты русскими войсками. Кроме того, на приневской территории в этот период были возведены новые деревоземляные бастионные укрепления – Санкт-Петербургская крепость, форт Кроншлот, Адмиралтейство, а также Новодвинская крепость на севере. Эти крепости хорошо оснащались артиллерией, позволяли не только наладить оборону северо-западных рубежей, но и являлись опорными пунктами для дальнейших наступательных операций русской армии. Нельзя также забывать, что в систему обороны границ входили еще две старые русские крепости – Ладога и Копорье, которые не подвергались перестройкам, однако оснащались артиллерией и также могли в случае необходимости встретить неприятеля.

В результате боевых действий 1704 г. система обороны российских границ «пополнилась» еще двумя крепостями (Нарвой с Ивангородом и Дерптом) и стала географически выдвигаться на запад. Следует заметить, что это уже были каменные крепости бастионного типа. Поэтому основной особенностью системы обороны северо-западных границ России в 1704–1707 гг. является переход от возведения деревоземляных укреплений бастионного типа к строительству и укреплению каменных крепостей бастионного типа. В этой же связи следует рассматривать и перестройку санкт-петербургской крепости в камне, начавшуюся в мае 1706 г., когда был торжественно заложен бастион Меншикова.

В этот же период российским войскам пришлось заниматься обороной данной территории, т. к. шведы предприняли две попытки захватить Петербург и Кроншлот. Однако Р. В. Брюс под Санкт-Петербургом и К.И. Крюйс под Кроншлотом грамотно организовали оборону и не позволили шведам добиться успеха.

В 1708 г., когда перед российским командованием встал вопрос о направлении, на котором шведы нанесут главный удар, одним из возможных вариантов рассматривался именно Северо-Запад. Поэтому российское командование спешно приняло ряд мер: укрепление Пскова, разрушение Дерпта (и выселение жителей из него и из Нарвы), устройство засек на дорогах. И хотя шведы избрали другой путь для наступления, нельзя сказать, что оборонительные меры начала 1708 г. оказались ненужными.

В этот период русским войскам пришлось вести оборонительные сражения, в том числе и под Санкт-Петербургом, куда наступал корпус шведского генерала Г. Любеккера. Однако наступление шведов на Петербург было отбито силами корпуса Ф. М. Апраксина при помощи гарнизона петербургской крепости и при поддержке флота, а основные силы шведской армии были разгромлены под Полтавой 27 июня 1709 г. Это позволило вновь перейти в наступление на Северо-Западе.

В 1710 г. российской армией были взяты крепости Выборг, Кексгольм (на Финском побережье), Ревель, Рига, Пернов (на Балтийском побережье) – это были каменные крепости бастионного типа. Это еще более расширило границы системы обороны, которая с тех пор практически не изменилась вплоть до конца Северной войны.

Во втором десятилетии XVIII в. основное внимание уделялось уже строительным работам в приморских крепостях, главным образом в Кронштадте, а также строительству каменной Санкт-Петербургской крепости. В остальных крепостях ограничивались разного рода ремонтными работами (особенно в Выборге, который сильно пострадал в ходе осады от действия русской артиллерии) и возведением различных вспомогательных укреплений (чаще всего равелинов).

Подводя итоги, можно выделить ряд крепостей, на которые российское командование рассчитывало в первую очередь в случае обороны территории Северо-Запада: Санкт-Петербургская, Кроншлот, Ревель; далее Нарва и Ивангород. Именно эти крепости были в большом количестве оснащены артиллерией (а в Петербурге и в Ревеле в конце царствования Петра I находилось более 1000 орудий). Интересна судьба Псковской крепости. В тяжелые минуты, когда стране угрожало вторжение крупных неприятельских сил (1701 и 1708 гг.), ее начинали срочно укреплять и вооружать артиллерией. Кроме того, в 1701–1705 гг. в Пскове находилась главная квартира русской действующей армии. Но после того, как угроза шведского нападения на Северо-Запад миновала, о Псковской крепости забывали, и она превращалась в простой склад оружия. Таким же складом (или базами для походов) служили, по-видимому, и другие крепости: Новгородская, Ладожская, Шлиссельбургская, Ямбургская. Две крепости – Митава и Дерпт – были разрушены, т. к. защищать их было трудно, а оставлять их врагу русское командование не хотело. Кроме того, при наступательных действиях практически все указанные крепости использовались в качестве опорных пунктов.

Практически во всех крепостях широко использовалась трофейная артиллерия, причем в некоторых из них (Рига, Пернов, Динамюнде) она даже преобладала. Всего из 3486 пушек, находившихся в 1713 г. в северо-западных крепостях, 2138 были трофейными^[1300].

Особо следует выделить группу приморских крепостей: Кроншлот и Ревель, ставшие базами Балтийского флота, а также Выборг, являвшийся русским форпостом в Финляндии. Основная угроза этим укрепленным пунктам исходила с моря, но при этом они находились под защитой кораблей флота. Главная особенность приморских крепостей, по мнению Петра I, заключалась в том, что от защитников этих крепостей требовались повышенное внимание и бдительность. Кроме того, возле этих крепостей располагались и применялись для отражения врага береговые батареи.

Все вместе крепости Северо-Запада образовали систему, состоявшую из нескольких групп крепостей (крепости Ингерманландии, Прибалтики, Приладожья, Карелии). Опираясь на эти крепости, полевые войска русской армии при необходимости вели успешные боевые действия, в результате которых в ходе Северной войны была разгромлена Швеция, являвшаяся в то время сильной военной державой, а Россия получила очень нужный ей выход к Балтийскому морю.

Список использованных источников и литературы

I. Архивные фонды

I. Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. Ф. 2 (Приказ Артиллерии).

II. Архив Санкт-Петербургского Института истории РАН.

1. Ф. 83 (Походная канцелярия А. Д. Меншикова).

2. Ф. 270 (Комиссия по изданию писем и бумаг Петра Великого).

III. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки.

1. Ф. 359 (Колобов Н. Я.)

2. Ф. 885 (Эрмитажное собрание).

3. Ф. 1000 (Собрание отдельных поступлений)

IV. Российский государственный архив Военно-морского флота.

1. Ф. 177 (Дела Приказа воинских морских дел).

2. Ф. 223 (Дела Адмиралтейств-Совета).

3. Ф. 233 (Дела графа Апраксина).

II. Опубликованные источники

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Ф. В. Берхгольца. Ч. IV. 1724 и 1725 гг. – М., 1903. – 148 с.

Бутурлин Д.П. Военная история походов россиян в XVIII столетии. Т. I. Ч. III. – СПб., 1821. – 411 с.

Вебер Ф.-Х. Преображенная Россия // БеспятыхЮ.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. – Л., 1991. – С. 102–138.

Ведомости времени Петра Великого. (К 200-летию первой русской газеты). Вып. II. 1708–1719 гг. – М., 1906. – 98, 373, XXIV с.

Военно-походный журнал с 3 июня 1701 г. по 12 сентября 1705 г. генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, посланного по высочайшему повелению в Новгород для охранения тех городов и иных тамошних мест от войск шведского короля // Материалы Военно-Ученого архива Главного Штаба. Т. 1. – СПб., 1871.

Гельмс И. А. Достоверное описание замечательных событий при осаде города Риги и того, что случилось со дня ее блокады, а также во время жестокой бомбардировки и обстреливания ее в 1709 г. до сдачи ее в 1710 г., изо дня в день, составленное И. А. Гельмсом // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. II. – Рига, 1879. – С. 409–440.

Гилленкрок А. Современное сказание о походе Карла XII в Россию // Военный журнал. – 1844. – № 6. – С. 1–105.

Гистория Свейской войны. – М., 2004.

Гротиан И. Г. Выселение жителей Дерпта в 1708 г. // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. II. – Рига, 1879. – С. 478–490.

Ден Д. История Российского флота в царствование Петра Великого / пер. с англ. Е. Е. Путятина; Вступительная статья и научная редакция и уточнение перевода, примечания П. А. Кротова. – СПб., 1999.

Желябужский И. А. Записки И. А. Желябужского // Записки русских людей. События времени Петра Великого. – СПб., 1841.

Журнал государя Петра I, сочиненный бароном Гизеном // Туманский Ф. О. Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого. Ч. III. – СПб., 1787.

Записки графа Г. П. Чернышева. 1672–1738 / сообщ. Ф. К. Опочинин // Русская старина. – 1872. Июнь. – С. 791–802.

Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709–1711). – М., 1900.

Извлечение из городовой сметы города Пскова. Январь 1699 г. // Сборник Московского архива Министерства Юстиции. Т. 6. – М., 1914.

Кирилов И. К. Цветущее состояние Всеросийского государства. – М.: Наука, 1977. – 443 с.

Материалы для истории русского флота. Ч. I. – СПб.: Тип. Мор. Мин-ва, 1865. – IX, 725 с.

Материалы для истории русского флота. Ч. III. – СПб.: Тип. Мор. Мин-ва, 1866. – 726 с.

Материалы для истории русского флота. Ч. IV. – СПб.: Тип. Мор. Мин-ва, 1867. – XXII, 741 с.

Мышлаевский А. З. Северная война на Ингерманландском и Финляндском театрах в 1708–1714 гг.: Документы Гос. Архива // Сборник военно-исторических материалов. Вып. 5. – СПб.: Воен-учен. Ком. Глав. Штаба, 1894. – 524 с.

Новгород Великий в XVII веке. Документы по истории градостроительства / сост. А. Н. Медушевский. Вып. 2. – М., 1986.

Описание Санктпетербурга и Кроншлота в 1710–1711 гг. – СПб, 1860.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I (16881701). – СПб., 1887. – XXIII, XXXII, 888, II с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. II (1702

1703). – СПб., 1889. – XXIII, 722, LXII с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IV (1706). – СПб., 1900. – XXXIV, 1260, CXVI с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. V (январь – июнь 1707). – СПб., 1907. – XXVI, 764, LXXXII с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. VI (июль – декабрь 1707). – СПб., 1912. – XXVIII, 634, LXXXII с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. VII. Вып. 1 (январь – июнь 1708). – Пг., 1918. – 640 с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. VII. Вып. 2. – Пг., 1923. – V(2) 641–933 с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. VIII. Вып. 1 (июль – декабрь 1708). – М.; Л., 1948. – 407 с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. VIII. Вып. 2. – М., 1951. – 409-1180 с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX. Вып. 1. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. – 527 с.

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. XIII. Вып. 2. – М., 2003.

Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. 1716

1720, 1726–1727 гг. // Российский архив. Вып. 10. – М., 2000.

Походный журнал 1712 г. – СПб., 1912.

Походный журнал 1715 г. – СПб., 1913.

Походный журнал 1720 г. – СПб., 1913.

Сборник Русского Исторического Общества. Т. 40. – СПб., 1884.

Сборник Русского Исторического Общества. Т. 63. – СПб., 1888.

Точное известие о. крепости и городе Санкт-Петербург, о крепостце Кроншлот и их окрестностях // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. – Л., 1991. С. 48–71.

Тревожные годы Архангельска: 1700–1721: Документы по истории Беломорья в эпоху Петра Великого / изд. подготовили Ю.Н. Беспятых, В. В. Брызгалов, П.А. Кротов. – Архангельск, 1993. – 431 с.

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. Приложения. – СПб., 1863.

Юль Ю. Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709–1711). – М., 1900. – IX, 599 с.

Литература

Адамович Б. Осада Выборга. 1710 год // Военный сборник. – 1903. – № 9. – С. 25–49.

Агеева О. Г. Официальные праздники петровского Петербурга // Петербургские чтения. Вып. 1. Культура Санкт-Петербурга. – СПб., 1993.

Андерсон М. С. Петр Великий. – М.; Ростов на Дону: Фекникс, 1997.

Андреев! В. Создание русского флота на Балтийском море и его боевые действия в Северную войну // Морской сборник. – 1938. – № 9. – С. 36–57.

Андреева Е. А. А.Д. Меншиков и образование Ингерманландской губернии: территория и административное устройство // Петровское время в лицах. – 2005. – СПб., 2005. – С. 19–23.

Арбузов! Л. А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. – СПб., 1912. – 296 с.

Бабич М. В, Бабич И. В. Потерявши. помним: к истории небоевых потерь частей, дислоцированных в Ингерманландии в 1711 году // Война и оружие. Ч. 1. – СПб., 2012. – С. 45–66.

Базарова Т. А. Планы петровского Петербурга: Источниковедческое исследование. – СПб., 2003. – 310 с.

Базарова Т. А. Крепость Кроншлот в 1704–1705 годах // Культурные инициативы Петра Великого: Материалы II Международного конгресса петровских городов. – СПб., 2011. – С. 116–125.

Базарова Т. А. Создание «Парадиза»: Санкт-Петербург и Ингерманландия в эпоху Петра Великого. Очерки. – СПб, 2014.

Базарова Т. А. «За кивиковою станицею лесами и болотами.» Первый русский комендант Выборга Г. П. Чернышев и борьба с «кивиками» // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы шестнадцатой ежегодной научной конференции / ред. В. Н. Барышников, П.А. Кротов. – СПб., 2015. – С. 12–19.

Балашова Ю. П. Из истории Великой Северной войны (Начало Малой войны – зима 1700–1701 гг.) // Ученые записки Московского областного педагогического института им. Н. К. Крупской. Т. 74. Вып. 5. – М., 1958. – С. 179–224.

Башуцкий А. Панорама Санктпетербурга. – СПб., 1834.

Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. Очерки. – М.: Воениздат, 1958. – 645 с.

Бескровный Л. Г. Полтавская победа (К 250-летию Полтавского сражения) // Вопросы истории. – 1959. – № 12. – С. 41–57.

Бескровный Л. Г. Стратегия и тактика русской армии в полтавский период Северной войны // Полтава. К 250-летию Полтавского сражения. – М., 1959. – С. 21–62.

БеспятыхЮ. Н. История знаменитого сражения: Шведская экспедиция в Архангельск в 1701 г. – Архангельск, 1990.

Беспятых Ю.Н. Наводнения в Петербурге Пера I. – СПб., 2013.

Бобровский П. О. История лейб-гвардии Преображенского полка. Т. II. – СПб., 1904. – 256 с.

Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала заведения его с 1703 по 1751 г. – СПб., 1779. – XIV, 528 с.

Богданов! А. И. Описание Санктпетербурга. – СПб., 1997.

Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719–1727. – М., 1902.

Богусевнч В. А. Военно-оборонительные сооружения Новгорода, Старой Ладоги, Порхова и Копорья. – Новгород, 1940. – 48 с.

Богуславский Г. А. Битва при Гренгаме (27 июля 1720 г.) // Исторический журнал. – 1940. – № 8. – С. 59–71.

Божерянов! И.Н. Санкт-Петербург в петрово время. Исторический очерк. Вып. 1. – СПб., 1901. – 200 с.

Болдырев В. Г. Осада и взятие Риги в 1709–1710 гг. (К 200-летнему юбилею). – Рига, 1910. – 101 с.

Бородкин М. М. Двухсотлетие взятия Выборга. – Выборг, 1993.

Бородкин М. М. История Финляндии. Время Петра Великого. – СПб., 1910. – 337 с.

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ Артиллерии (1701–1720). – СПб., 1876. – 571 с.

Бранденбург Н. Е. Старая Ладога. – СПб., 1896. – 323 с.

Бутми В. А. Начало строительства Петропавловской крепости // Научные сообщения Государственной инспекции по охране памятников. – Л., 1959. – С. 5–14.

Бутурлин Д.П. Военная история походов россиян в XVIII столетии. Ч. I. Т. I. – СПб., 1819. – 392 с.

Васильев! М. В. Осада и взятие Выборга русскими войсками и флотом в 1710 г. – М.,1953. – 100 с.

Веселаго Ф. Ф. Очерк русской морской истории. Ч. I. – СПб., 1875. – 652 с.

Воинов! В. С, Кириков! Б. М. Там, где начинался город // Строительство и архитектура Ленинграда. – 1975. – № 2. – С. 38–41.

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра с самым подробным описанием участия ее в Северной войне. Вып. 1. Кн. 1. – СПб., 1912. – 320 с.

Вольтер Ф. М. История Российской империи в царствование Петра Великого. Т. I. Кн. 2 / пер. с франц. – М., 1809. – 227 с.

Геништа В. И. История 30-го драгунского Ингермонландского полка. Ч. I. – СПб., 1904. – 264 с.

Гиппиус В. Лейб-гвардии бомбардирская рота в царствование императора Петра Великого. – СПб., 1883. – 362 с.

Гольденберг И. А. Краткий обзор картографических источников XVIII в. по истории Северной войны (1700–1721 гг.) // Вопросы истории. – 1959. – № 11. – С. 143–152.

Гудим-Левжовмч П. К. Историческое развитие вооруженных сил в России до 1708 года. Критический разбор кампании 1708 г. – СПб., 1875. – 197 с.

Данков М. Ю. Баловень фортуны. О загадочной судьбе Ламбера де Герэна // Петровское время в лицах – 2006. Труды государственного Эрмитажа XXXII. – СПб., 2006. – С. 113–122.

Денисов А. П., Перечнев Ю. Г. Русская береговая артиллерия. Исторический очерк. – М., 1956. – 230 с.

Дубравин А.И. Взятие русскими войсками и флотом Выборга в 1710 г. // Русское военно-морское искусство. – М., 1951. – С. 60–67.

Дуров И. Г. Провиантское обеспечение флота в царствование Петра Великого. – Н. Новгород, 2002. – 748 с.

Елагин С. И. Начало Кронштадта. – Кронштадт, 1866. – 31 с.

Ефимов! С. В. «Викториальные» и праздничные дни петровского Санкт-Петербурга (По материалам «Повседневных записок делам князя А. Д. Меншикова») // Бомбардир. № 14. – СПб., 2001.

Житков К. Г. История русского флота. Период Петровский. 1682–1725. – СПб., 1912. – 215 с.

Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского дома ученых имени А. М. Горького. № 3. – М.; Л., 1960. – С. 62–78.

Зезюлинский Н. К родословию 34-х пехотных полков Петра I. – Пг., 1915. – 113 с.

Иогансен М. В, Кирпичников А. Н. «Петровский Шлиссельбург» (по новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. Материалы и исследования. – М., 1974. – С. 131152.

Квашнин-Самарин Е. И. Историческая справка о Ревеле при Петре Великом // Морской сборник. – 1909. – № 9. Отдел Неофициальный. – С. 1–45.

Кирпичников А. Н. Каменные крепости новгородской земли. – Л., 1984. – 275 с.

Кирпичников А. Н. Древний Орешек. Историко-археологические очерки о городе-крепости в устье Невы. – Л., 1980. – 127 с.

Кирпичников А. Н. Крепости бастионного типа в средневековой России // Памятники культуры. Новые открытия. 1978. – Л., 1979. – С. 471–499.

Косточкин В. В. К характеристике памятников военного зодчества Московской Руси конца XV – начала XVI в. (Копорье, Орехов и Ям) // Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 77. – М., 1958. – С. 101–143.

Косточкин В.В. Древние русские крепости. – М., 1964.

Коченовский О. Нарва. Градостроительное развитие и архитектура. – Таллин, 1991. – 303 с.

Кротков А. С. Взятие шведской крепости Нотебург на Ладожском озере Петром Великим в 1702 г. – СПб.,1896. – 207 с.

Кротов! П. А. Рождение Балтийского военно-морского флота (XVIII в.) // Вопросы истории. – 1991. – № 11. – С. 209–213.

Кротов П. А. Начало Кроншлота // Петербургские чтения 1998-99. – СПб., 1999. – С. 642–645.

Кротов! П. А. Осударева дорога // Русский Север и Западная Европа. – СПб., 1999. – С. 178–200.

Кротов П. А. Российский флот как фактор противостояния шведской морской силе на Балтике (1703–1721) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы. – СПб., 2003.

Кудрин В.Н. «Морские ворота» Санкт-Петербурга (Кронштадт в эпоху Петра Великого) // Петербургские чтения. Вып. 2. Культура и международные связи Санкт-Петербурга в петровское время. – СПб., 1993. – С. 62–66.

Кюи Ц. Краткий исторический очерк долговременной фортификации. Ч. II. – СПб., 1897. – 160 с.

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. Опыт исследования инженерного искусства в царствование императора Петра Великого. – СПб., 1861. – 642 с.

Лебедев Г. С. Старая Ладога в Северной войне // От Нарвы к Ништадту: петровская Россия в годы Северной войны 17001721 гг. – СПб., 2001. – С. 60–62.

Логачев К.И. Петропавловская (Санкт-Петербургская) крепость. – Л., 1988.

Любимов А.И. Штурм шведской крепости Ниеншанц 25 апреля (6 мая) 1703 г. // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского дома ученых имени А. М. Горького. № 3. – М.; Л., 1960. – С. 91–97.

Мавродин В.В. Основание Петербурга. – Л.: Лениздат, 1983. – 208 с.

Макеенко Л. Н. Инженеры Ламот де Шампии и Вильгельм Адам Киршенштейн – во главе строительства фортификационных сооружений Пскова в 1701 году // Культурные инициативы Петра Великого. Материалы II Международного конгресса петровских городов. – СПб., 2011. – С. 184–191.

Мегорский Б. В. Новые сведения об осадных работах под Нарвой (К 310-й годовщине взятия крепости) // Война и оружие. Труды Пятой международной научно-практической конференции. Ч. III. – СПб., 2014. – С. 162–172.

Мегорский Б. В. Реванш Петра Великого. Взятие Нарвы и Ивангорода русскими войсками в 1704 г. – М., 2016.

Мельнов А. В. Фортификационные работы в Выборгской и Кексгольмской крепостях в 1700–1709 гг. и их значение при осадных действиях в 1710 г. // Петербургские военно-исторические чтения. – СПб., 2015. – С. 7–14.

Мельнов А. В. Климат и военные действия на Северо-Западе в начале Северной войны (1700–1710) // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. Исторические науки и археология. – 2015. – № 3. Т. 1. – С. 29–34.

Мельнов А.В. Осадный корпус Ф.М. Апраксина в 1710 г.: организация, структура, численность // Петербургские военно-исторические чтения. Материалы межвузовской конференции. – СПб., 2016. – С. 7–13.

Михневич Н.П. Основы русского военного искусства. – СПб., 1898. – 180 с.

Морозкина Е. И. Псковская крепость в конце XVII в. // Псков через века. Памятники Пскова сегодня. – СПб., 1994. – С. 137–170.

Мошник Ю. И. Гарнизон и население Выборга весной – летом 1710 г. // От Нарвы к Ништадту. Петровская Россия в годы Северной войны. – СПб., 2001. – С. 68–70.

Мрочек-Дроздовский М. Областное управление России XVIII в. до учреждения о губерниях 7 ноября 1775 г. – СПб., 1876.

Мышлаевский А. З. Северная война. Летняя кампания 1708 года. – СПб., 1901. – XVI, 186, 89 с.

Невежин А.В. Первые годы русского флота на Балтийском море // Морской сборник. – 1869. – № 10. – С. 145–194.

Никифоров Л. А. Внешняя политика России в последние годы Северной войны: Ништадский мир. – М., 1959. – 498 с.

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. – М., 1950. – 279 с.

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. Эстония в первые годы Северной войны. 1701–1704. – Таллин, 1966. – 344 с.

Петербургские крепости (К 200-летнему юбилею) // Военный сборник. – 1903. – № 5. – С. 32–68.

Петров А. В. Город Нарва, его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на Балтийском побережье. – СПб., 1901. – VIII, 520 с.

Петров П. Н. История С.-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления. 1703–1782. – СПб., 1885. – 848 с.

Плотицын Ф. Разгром шведских захватчиков // Исторический журнал. – 1939. – № 7. – С. 106–120.

Погосян Е. А. Петр I – архитектор российской истории. – СПб., 2001.

Порфирьев Е. И. Петр I – основоположник военного искусства русской регулярной армии и флота. – М.: Воен. изд., 1952. – 228 с.

Предтеченский А.В. Основание Петербурга // Петербург Петровского времени. – Л., 1948. – С. 3–48.

Приамурский Г. Г. Санкт-Петербург и судьба Ниеншанца // Шведы на берегах Невы. – Стокгольм, 1998. – С. 72–75.

Раздолгин А. А., Скориков! Ю. А. Кронштадтская крепость. – Л.: Стройиздат, 1988. – 420 с.

Ростунов И. И. и др. История Северной войны. 1700–1721 гг. – М.: Наука, 1987. – 215 с.

Семенцов С. В. Крепость в дельте Невы // Бомбардир. № 15. – СПб., 2002. – С. 103–109.

Соколов А. П. Морские кампании 1715–1721 гг. // Морской сборник. – 1851. – № 4. – С. 297–312.

Спасский И. Г. Петербургский монетный двор от возникновения до начала XIX в. – Л., 1949.

Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. История проектирования и строительства. – СПб., 2000. – 240 с.

Стилле А. Карл XII как стратег и тактик в 1707–1709 гг. – СПб., 1912. – 170 с.

Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию // Избранные сочинения. Т. III. – М., 1994. – С. 5–520.

Тимченко-Рубан Г. И. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. – СПб., 1899. – 37 с.

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. – СПб., 1901. – 208 с.

Тимченко-Рубан Г. И. Осада, капитуляция и разрушение Ниеншанца // Инженерный журнал. – 1898. – С. 1251–1266.

Титлестад Т. Царский адмирал Корнелиус Крюйс на службе у Петра Великого. – СПб., 2003. – 167 с.

Трубинов! Ю. В. Бастион Нарышкина во власти Монетного двора // Краеведческие записки. Вып. 6. – СПб., 1998. С. 183–214.

Уредссон С. Карл XII // Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. – М., 1999. – С. 34–77.

Устрялов! Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. – СПб., 1863. – 612, VIII с.

Фриман Л. История крепости в России. Ч. I. – СПб., 1895. – 239 с.

Харук И.Н. История артиллерии. Вып. 1. – М., 1952. – 295 с.

Хмыров М. Д. Артиллерия и артиллеристы на Руси в единодержавие Петра Великого (Историко-характеристический очерк) // Артиллерийский журнал. – 1865. – № 11.

Чичерин А. История лейб-гвардии Преображенского полка. Т. I. – СПб., 1883. – 578 с.

Шаскольский И. П. Возвращение Россией берегов Невы – выхода к Балтийскому морю (1702–1703) // Вопросы истории. – 1986. – № 9. – С. 43–53.

Шелов А. В. Исторический очерк крепости Кронштадт. – Кронштадт, 1904. – 236 с.

Шишков А. С. Список кораблям и прочим судам всего российского флота от начала заведения оного до нынешних времен с историческими, вообще о действиях флотов и о каждом судне примечаниями. Ч. I. – СПб., 1799. – 323 с.

Шперк В. Ф. История фортификации. – М., 1957.

Шутой В. Е. Борьба народных масс против нашествия армии Карла XII (1700–1709). – М., 1958. – 448 с.

Kerster K. Peter der Grosse. – Amsterdam, 1935.

Иллюстрации

Бастион Псково-Печерского монастыря

Бастион Псково-Печерского монастыря. Крупный план

Бастион Псково-Печерского монастыря

Земляной бастион Новгородских укреплений

Земляной бастион Новгородских укреплений

Земляной бастион Шлиссельбургской крепости

Копорье

Крепость Ивангород

Крепость Ивангород

Ладожская крепость

Нарва

Нева, Нарышкин бастион Санкт-Петербургской крепости

Новгородский кремль

Новгородский кремль

Новодвинская крепость, Архангельск

Орешек (Шлиссельбург)

Орешек (Шлиссельбург)

Орешек (Шлиссельбург)

Памятник на месте укреплений Ниеншанца

Памятник на месте укреплений Ниеншанца

Памятник Петру I в Кронштадте

Памятный знак о закладке Санкт-Петербургской крепости, Государев бастион

Петровский док, Кронштадт

Псковская крепость. Вид со стороны реки Великой

Псковская крепость. Вид со стороны реки Великой

Псковская крепость. Вид со стороны реки Псковы

Псковская крепость. Вид со стороны реки Псковы

Санкт-Петербургская крепость. Государев бастион

Санкт-Петербургская крепость. Нарышкин бастион

Санкт-Петербургская крепость

Форт Кроншлот

Форт Кроншлот

Примечания

1

Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского дома ученых имени А. М. Горького. № 3. М.; Л., 1960. С. 63–64.

2

Порфирьев Е. И. Петр I – основоположник военного искусства русской регулярной армии и флота. М., 1952. С. 74.

3

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 48. Л. 471–592.

4

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ Артиллерии (1701–1720). СПб., 1876. С. 161.

5

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 40. Л. 384.

6

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII в. М., 1958.

7

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 33. Л. 167.

8

МИРФ. Ч. IV. СПб., 1867.

9

Шелов А. В. Исторический очерк крепости Кронштадт. Кронштадт, 1904. Приложения.

10

Кирилов И.К. Цветущее состояние Всеросийского государства. М., 1977.

11

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83.

12

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 1–13. СПб.; М., 1887–2003.

13

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 270. Фонд Комиссии по изданию Писем и бумаг императора Петра Великого.

14

Гольденберг И. А. Краткий обзор картографических источников XVIII в. по истории Северной войны (1700–1721 гг.) // Вопросы истории. 1959. № 11. С. 143.

15

Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709–1711). М., 1900.

16

Записки графа Г. П. Чернышева 1672–1738 / сообщ. Ф.К. Опочинин // Русская старина. 1872. Июнь. С. 791–802.

17

Журнал или Поденная записка блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадского мира. Ч. I–II. СПб., 1770–1772; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). М., 2004. Вып. 1, 2.

18

Журнал государя Петра I, сочиненный бароном Гизеном // Туманский Ф. П. Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого. Ч. III. СПб., 1787.

19

МИРФ. Ч. I. СПб., 1865. № 94. С. 67–76.

20

РГА ВМФ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 4. Л. 38–48.

21

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. СПб., 1863.

22

ПБИПВ. Т. VII. Вып. 1. Пг., 1918; Т. VII. Вып. 2. Пг., 1923; Т. VIII. Вып. 1. М.; Л., 1948; Т. VIII. Вып. 2. М., 1951.

23

Мышлаевский А. З. Северная война на Ингерманландском и Финляндском театрах в 1708–1714 гг.: Документы Гос. Архива. СПб., 1894.

24

Гилленкрок А. Современное сказание о походе Карла XII в Россию // Военный журнал. 1844. № 6. С. 1–105.

25

Гротиан И. Г. Выселение жителей Дерпта в 1708 г. // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. II. Рига, 1879. С. 478–490.

26

РГА ВМФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 21.

27

Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западе Русского государства в начале Северной войны // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского дома ученых имени А. М. Горького. № 3. М.; Л., 1960. С. 73.

28

Новгород Великий в XVII веке. Документы по истории градостроительства / сост. А. Н. Медушевский. Вып. 2. М., 1986. С. 27б-282.

29

Новгород Великий в XVII веке. С. 278.

30

Кирпичников А. Н. Крепости бастионного типа в средневековой России // Памятники культуры. Новые открытия. 1978. Л., 1979. С. 490–491.

31

Морозкина Е.И. Псковская крепость в конце XVII века // Псков через века. Памятники Пскова сегодня. СПб., 1994. С. 157.

32

Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западе Русского государства С. 68–69.

33

Макеенко Л. Н. Инженеры Лам от де Шампии и Вильгельм Адам Киршенштейн – во главе строительства фортификационных сооружений Пскова в 1701 году // Культурные инициативы Петра Великого. Материалы II Международного конгресса петровских городов. СПб., 2011. С. 185.

34

Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984. С. 67.

35

Косточкин В.В. Древние русские крепости. М., 1964. С. 59.

36

Кирпичников А.Н. Каменные крепости Новгородской земли. С. 69–70.

37

Цит. по: Бранденбург Н.Е. Старая Ладога. СПб., 1896. С. 258.

38

Там же. С. 149–150.

39

Там же. С. 150.

40

Там же. С. 150–151.

41

Лебедев Г. С. Старая Ладога в Северной войне // От Нарвы к Ништадту. СПб., 2001. С. 60.

42

Калибр в те годы измерялся не по диаметру ствола, а по весу снаряда. 1 русский фунт = 0,40951241 кг.

43

Бобровский П. О. История лейб-гвардии Преображенского полка. Т. II. СПб., 1904. С. 9.

44

Павленко Н.И. История Петра Великого. М., 1990. С. 139.

45

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. СПб., 1863. С. 469.

46

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ Артиллерии (1701–1720). СПб., 1876. С. 159.

47

Журнал Петра Великого. Ч. I. СПб., 1770. С. 25.

48

Галларт Л. Н. Подробное описание осады города Нарвы и сражения под сим городом в 1700 году (Отрывок из Истории Петра Великого, сочиненной генералом Аллартом. Рукопись) // Северный архив, 1822. Ч. 1. № 1. С. 9–10.

49

Гудим-Левкович П. К. Историческое развитие вооруженных сил России до 1708 г. СПб., 1875. С. 80.

50

Хмыров М.Д. Главные начальники русской артиллерии: 1-й генерал-фельдцейхмейстер царевич Александр Арчилович // Артиллерийский журнал. 1866. № 1. С. 49–50; Базилевич К.В. Петр I – государственный деятель, преобразователь, полководец. М., 1946. С. 14; Порфирьев Е.И. Петр I – основоположник военного искусства русской регулярной армии и флота. М., 1952. С. 121; Клокман Ю.Р. Северная война 1700–1721 гг. Борьба России за выход к Балтийскому морю и возвращение русских земель в Прибалтике // Страницы боевого прошлого. Очерки военной истории России. М., 1968. С. 78; Шутой В.Е. Северная война. М., 1970. С. 19; Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1990. С. 139.

51

Вольтер Ф.М. История Российской империи в царствование Петра Великого. М., 1809. T.I. Кн. 2. С. 92; Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. Опыт исследования инженерного искусства в царствование императора Петра Великого. СПб., 1861. С. 96; Гиппиус В. Лейб-гвардии бомбардирская рота в царствование императора Петра Великого. СПб., 1883. С. 216–217; Потоцкий П. Гвардия русского царя под Нарвою в 1700 и 1704 гг. с приложением описания достопримечательностей Нарвы. СПб., 1890. С. 13; Нилус А. История материальной части артиллерии. Т. I. СПб., 1904. С. 185; Сивков А. 550 лет русской артиллерии // Военно-исторический журнал. 1939. № 2. С. 106; Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М., 1958. С. 184; Епифанов П.П. Полтавская битва. М., 1959. С. 7.

52

Масловский Д. Ф. Записки по истории военного искусства в России. Вып. 1. СПб., 1891. С. 74; Баиов А. Курс истории русского военного искусства. Вып. II. Эпоха Петра Великого. СПб., 1909. С. 49.

53

Павленко Н. Г. Русская артиллерия. Очерки русской артиллерии. 1389–1812 гг. М., 1940. С. 39–40.

54

Плотицын В. Разгром шведских захватчиков // Исторический журнал. 1939. № 7. С. 107.

55

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 29.

56

Ратч В. Ф. Осада Нарвы в 1700 г. // Артиллерийский журнал. 1858. № 3. Отд. II. С. 79; Нилус А. История материальной части артиллерии. С. 184.

57

Ратч В. Осада Нарвы… С. 80; Нилус А. История материальной части артиллерии. С. 185.

58

Нилус А. История материальной части артиллерии. С. 185; Павленко Н.Г. Русская артиллерия. С. 39.

59

Ратч В. Осада Нарвы. С. 79.

60

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. СПб., 1863. С. 469.

61

Там же. С. 4; ПИБПВ. Т. I. С. 391–392.

62

Петров А. В. Город Нарва. Его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на Балтийском побережье. 1223–1901. СПб., 1901. С. 197.

63

Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 15.

64

Устрялов Н.Г История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 469.

65

Карцов А.П. Военно-исторический обзор Северной войны. СПб., 1851. С. 32.

66

Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 15–16.

67

Ратч В. Осада Нарвы. С. 87–88; Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства. С. 108–109; Хмыров М.Д. Артиллерия и артиллеристы на Руси в единодержавие Петра Великого (Историко-характеристический очерк) // Артиллерийский журнал. 1865. № 10. С. 610; Потоцкий П. Гвардия русского царя под Нарвой. С. 15–16; Бобровский П. О. История лейб-гвардии Преображенского полка. С. 12.

68

Ратч В. Осада Нарвы. С. 89.

69

Бутурлин Д.П. Военная история походов россиян в XVIII столетии. Ч. I. Т. I. СПб., 1819. С. 37.

70

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 141.

71

Журнал походов Петра I. Л. 1.

72

Петров А. В. Город Нарва. С. 199.

73

Галларт Л.Н. Подробное описание осады города Нарвы. № 1. С. 24.

74

Журнал походов Петра I. Л. 1–2.

75

Житие и дела великого государя. Л. 22.

76

Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 18.

77

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 176.

78

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 142.

79

Галларт Л.Н. Подробное описание осады города Нарвы. № 1. С. 17.

80

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. Эстония в первые годы Северной войны. Таллин, 1966. С. 104.

81

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 139.

82

Шутой В.Е. Северная война. М., 1970. С. 19.

83

Гиппиус В. История лейб-гвардии бомбардирской роты. С. 216; Феоктистов И.И. Город Нарва: Исторический очерк: По поводу 200-летия взятия этого города Петром Великим. СПб., 1904. С. 48.

84

Нечаев В. Внешняя политика Петра Великого // Три века. М., 1992. Т. III. М., 1992. С. 157; Соловьев С.М. Сочинения. С. 599; Мавродин В.В. Рождение новой России. Л., 1988. С. 63.

85

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. I. С. 9; Тельпуховский Б. С. Северная война. М., 1946. С. 30; Кафенгауз Б.Б. Северная война и Ништадский мир. М.; Л., 1944. С. 20.

86

Галларт Л.Н. Подробное описание осады города Нарвы. № 2. С. 125.

87

Павленко Н.И. Петр Великий. С. 139.

88

Галларт Л.Н. Подробное описание осады города Нарвы… № 1. С. 3–25.

89

Феоктистов И. И. Город Нарва. С. 50; Нечаев В. Внешняя политика Петра Великого. С. 157; Мавродин В.В. Рождение новой России. С. 63.

90

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. С. 43; Соловьев С.М. Сочинения. С. 600; Павленко Н.И. Петр Великий. С. 144.

91

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. С. 114.

92

Порфирьев Е.И. Петр I. С. 124.

93

Шутой В.Е. Северная война. С. 20.

94

Ростунов И.И. и др. История Северной войны. С. 47.

95

Тарле Е.В. Северная война и шведское нашествие на Россию // Избранные сочинения. М., 1994. Т. III. С. 58.

96

Карцов А.П. Военно-исторический обзор Северной войны. С. 38; Погосский А. Ф. Нарва и Полтава. СПб., 1911. С. 39.

97

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. СПб., 1863. С. 50–51.

98

Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 27; Галларт Л.Н. Подробное описание осады города Нарвы. № 2. С. 132.

99

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства. С. 120.

100

Хмыров М.Д. Главные начальники русской артиллерии. С. 51.

101

Балашова Ю. П. Из истории Великой Северной войны (Начало Малой войны – зима 1700–1701 гг.) // Ученые записки Московского областного педагогического института им. Н. К. Крупской. Т. 74. М., 1958. Вып. 5. С. 186.

102

Там же.

103

Там же. С. 186–187.

104

Там же. С. 187.

105

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 12; Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I. СПб., 1887. С. 410–411.

106

Фриман Л. История крепости в России. Ч. I. СПб., 1895. С. 102.

107

Там же. С. 102.

108

Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северозападной границе Русского государства в начале Северной войны. С. 74.

109

ПбИпВ. Т. I. СПб., 1887. С. 875; Захаренко А.Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны. С. 77.

110

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 48. Л. 471.

111

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра с самым подробным описанием участия ее в Северной войне. Вып. 1. Кн. 1. СПб., 1912. С. 181.

112

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 278.

113

Там же. Д. 48. Л. 486.

114

Там же. Л. 374.

115

Базарова Т.А. Создание «Парадиза»: Санкт-Петербург и Ингерманландия в эпоху Петра Великого. Очерки. СПб., 2014. С. 41.

116

Там же. С. 43.

117

Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства. С. 70; Макеенко Л. Н. Инженеры Ламот де Шампии и Вильгельм Адам Киршенштейн – во главе строительства фортификационных сооружений Пскова. С. 187.

118

Макеенко Л. Н. Инженеры Ламот де Шампии и Вильгельм Адам Киршенштейн – во главе строительства фортификационных сооружений Пскова. С. 187–188.

119

Записки И. А. Желябужского // Записки русских людей. События времени Петра Великого. СПб., 1841. С. 81.

120

Макеенко Л. Н. Инженеры Ламот де Шампии и Вильгельм Адам Киршенштейн – во главе строительства фортификационных сооружений Пскова. С. 190.

121

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. Опыт изучения инженерного искусства в царствование императора Петра Великого. СПб., 1861. С. 468.

122

Захаренко А. Г. Усиление оборонительных сооружений на северо-западной границе Русского государства в начале Северной войны. С. 70.

123

Вольтер Ф.М. История Российской империи в царствование Петра Великого. Т. I. Кн. 2 / пер. с франц. М., 1809. С. 103.

124

Макеенко Л. Н. Инженеры Ламот де Шампии и Вильгельм Адам Киршенштейн – во главе строительства фортификационных сооружений Пскова. С. 187–188.

125

Там же. С. 190.

126

ПБИПВ. Т. II. СПб., 1887. С. 10.

127

Лебедев Г. С. Старая Ладога в Северной войне. С. 60.

128

Кирпичников А. Н. Крепости бастионного типа в средневековой России // Памятники культуры. Новые открытия. 1978. Л., 1979. С. 473.

129

Кирпичников А. Н. Крепости бастионного типа. С. 474.

130

Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1990. С. 162.

131

Кирпичников А. Н. Древний Орешек. Историко-археологические очерки о городе-крепости в устье Невы. Л., 1980. С. 60.

132

Там же. С. 56.

133

Там же. С. 61.

134

Там же. С. 104–109.

135

Инструкция Б.П. Шереметеву в январе 1702 г. // ПИБПВ. Т. II. СПб., 1889. С. 4; Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. СПб., 1863. С. 26.

136

ПИБПВ. Т. IV. СПб., 1900. С. 497–498.

137

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву: Эстония в первые годы Северной войны. 1701–1704. Таллин, 1966. С. 173.

138

Божерянов И.Н. Санкт-Петербург в Петрово время. Исторический очерк. Вып. 1. СПб., 1901. С. 37.

139

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. II. СПб., 1863. С. 26; ПИБПВ. Т. II. С. 4.

140

Бобровский П. О. Завоевание Ингрии Петром Великим (17011703 гг.). СПб., 1891. С. 12–13.

141

Масловский Д. Ф. Записки по истории военного искусства в России. Вып. 1. СПб., 1891. С. 86.

142

ПИБПВ. Т. II. С. 13–16.

143

Кроткое А. С. Взятие шведской крепости Нотебург на Ладожском озере Петром Великим в 1702 г. СПб., 1896. С. 29–30.

144

Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 41–42.

145

Божеряное И.Н. Санкт-Петербург в Петрово время. С. 37.

146

Бородкин М.М. История Финляндии. Время Петра Великого. СПб., 1910. С. 41.

147

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра с самым подробным описанием участия ее в Северной войне. Вып. 1. Кн. 1. СПб., 1912. С. 83.

148

Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М., 1984. С. 34–35.

149

Бобровский П. О. История лейб-гвардии Преображенского полка. Т. II. СПб., 1904. С. 28–29.

150

ПИБПВ. Т. II. С. 99.

151

Кроткое А. С. Взятие шведской крепости Нотебург. С. 70.

152

ПИБПВ. Т. II. С. 68; Кроткое А. С. Взятие шведской крепости Нотебург. С. 69.

153

ПИБПВ. Т. II. С. 362–363, 70; Кротков А. С. Взятие шведской крепости Нотебург. С. 69, 71.

154

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 245.

155

Шутой В.Е. Северная война (1700–1721). М., 1970. С. 57.

156

Кротков А. С. Взятие шведской крепости Нотебург. С. 73.

157

Там же. С. 100.

158

ПБИПВ. № 432. Т. 2. СПб., 1889. С. 63–64.

159

Цит. по: Кротов П. А. Осударева дорога // Русский Север и Западная Европа. СПб., 1999. С. 181.

160

ПБИПВ. № 442. Т. 2. СПб., 1889. С. 74.

161

Там же.

162

ПБИПВ. № 445. Т. 2. СПб., 1889. С. 79.

163

ПБИПВ. № 450. Т. 2. СПб., 1889. С. 82.

164

ПБИПВ. № 448. Т. 2. СПб., 1889. С. 81.

165

Военно-походный журнал (с 3 июня 1701 г. по 12 сентября 1705 г.) генерал фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, посланного по высочайшему повелению в Новгород для охранения тех городов и иных тамошних мест от войск шведского короля // Материалы Военно-Ученого Архива Главного Штаба. Т. 1. СПб., 1871. Стб. 120.

166

Реляция о взятии Нотебурга // ПИБПВ. Т. II. С. 100; Журнал или поденная записка блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Ништадского мира. Ч. I. СПб., 1770. (Журнал Петра Великого). С. 59; Журнал боевых действий российских воск, главным образом флота, в царствование Петра Великого. Житие и дела великого государя. // ОР РНБ. Ф. 359. Колобов Н. Я. Д. 655. Л. 30.

167

Житие и дела великого государя. Л. 31; Кирпичников А. Н. Древний Орешек. С. 113.

168

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 201.

169

Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 60–61; ЛасковскийФ. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. С. 126; Кротков А. С. Взятие шведской крепости Нотебург. С. 205.

170

Кирпичников А. Н. Древний Орешек. С. 113.

171

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. С. 202.

172

Кирпичников А. Н. Древний Орешек. С. 113–114.

173

Гиппиус В. Лейб-гвардии бомбардирская рота в царствование императора Петра Великого. СПб., 1883. С. 237–238.

174

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 40; ПИБПВ. Т. II. С. 92.

175

Реляция о взятии Нотебурга. С. 106.

176

Там же. С. 107–108.

177

Там же. С. 109.

178

Миних Б.Х. Записки фельдмаршала графа Миниха. СПб., 1874. С. 15–16.

179

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 202.

180

Реляция о взятии Нотебурга. С. 110.

181

Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1990. С. 163.

182

Там же.

183

Устрялов Н.Г. Указ. соч. Т. IV. Ч. II. С. 474.

184

Иогансен М.В., Кирпичников А.Н. «Петровский Шлиссельбург» (по новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. Материалы и исследования. М., 1974. С. 29.

185

Гистория Свейской войны. С. 227.

186

Кирпичников А. Н. Древний Орешек. С. 116–117.

187

Базарова Т. А. «Создание «Парадиза». С. 43.

188

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 48. Л. 474.

189

Кирпичников А. Н. Древний Орешек. С. 118.

190

Гистория Свейской войны. С. 227.

191

Воинов В. С, Кириков Б. М. Там, где начинался город // Строительство и архитектура Ленинграда. 1975. № 2. С. 39–40.

192

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 330. Л. 1.

193

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 272.

194

Там же. Л. 375.

195

Там же. Д. 4. Л. 138–139.

196

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 321. Л. 1.

197

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 47–48; ПИБПВ. Т. II. СПб., 1889. С. 136.

198

РГА ВМФ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 7. Л. 10.

199

Там же. Л. 15.

200

Журнал походов Петра I // ОР РНБ. Ф. 359. Колобов Н. Я. № 362. Л. 63.

201

Житие и дела великого государя. Журнал боевых действий российских войск, главным образом флота, в царствование Петра Великого // ОР РНБ. Ф. 359. Колобов Н. Я. № 655. Л. 34.

202

Журнал походов Петра I. Л. 72.

203

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 229; Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 60.

204

Харук И.Н. История артиллерии. Вып. 1. М., 1952. С. 69. По мнению А. И. Любимова – 600 человек: Любимов А.И. Штурм шведской крепости Ниеншанц 25 апреля (6 мая) 1703 г. // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского дома ученых имени А. М. Горького. № 3. М.; Л., 1960. С. 93.

205

Любимов А. И. Штурм шведской крепости Ниеншанц. С. 93.

206

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 58.

207

Тимченко-Рубан Г.И. Осада, капитуляция и разрушение Ниеншанца в 1703 г. // Инженерный журнал. 1898. № 10. С. 1253.

208

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 64; Бобровский П. О. Петр Великий в устье Невы: К 200-летию основания Петербурга. СПб., 1903. С. 18; Прочко И. С. История развития артиллерии. Т. I. М., 1945. С. 87.

209

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 68.

210

Журнал или поденная записка блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадского мира. Ч. I. СПб., 1770. С. 63; Житие и дела великого государя. Л. 35.

211

Бутурлин Д. Военная история походов россиян в XVIII столетии. Ч. I. СПб., 1819. С. 179.

212

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городового управления. 1703–1782. СПб., 1885. С. 35.

213

Любимов А. И. Штурм шведской крепости Ниеншанц… С. 94.

214

Гиппиус В. Лейб-гвардии бомбардирская рота в царствование императора Петра Великого. СПб., 1883. С. 242.

215

Журнал Петра Великого. С. 63.

216

Житие и дела великого государя. Л. 35.

217

Там же; Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 51–52; ПИБПВ. Т. II. С. 160.

218

Бутурлин Д. Военная история походов россиян. С. 179.

219

Журнал походов Петра I. Л. 67; Гиппиус В. Указ. соч. С. 243.

220

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 70.

221

Архив князя Ф. А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890. С. 294–295.

222

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. С. Т. IV. Ч. II. С. 50.

223

Журнал Гизена. С. 337–338; Сорокин П. Е. Ландскрона, невское устье, Ниеншанц. СПб., 2001. С. 88.

224

Сорокин П. Е. Ландскрона, невское устье, Ниеншанц. С. 90.

225

Иверсен Ю.Б. Медали на деяния императора Петра Великого. СПб., 1872. С. 12–13.

226

Журнал Петра Великого. Ч. I. СПб., 1770. С. 69.

227

ПИБПВ. № 544. Т. 2. СПб., 1889. С. 183.

228

Журнал государя Петра I, сочиненный бароном Гизеном // Туманский Ф. П. Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого. Ч. III. СПб., 1787. С. 340.

229

Феофан Прокопович. История императора Петра Великого. // Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 256.

230

Мансуров Б. Охтенские Адмиралтейские селения // Морской сборник. 1854. № 11. С. 270; Тимченко-Рубан Г.И. Осада, капитуляция и разрушение Ниеншанца // Инженерный журнал. 1898. С. 1266; Бобровский П. О. История лейб-гвардии Преображенского полка. Т. II. СПб., 1904. С. 5859; Предтеченский А.В. основание Петербурга // Петербург петровского времени. Сб. статей под ред. А. В. Предтеченского. Л., 1948. С. 25.

231

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 610.

232

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 99-102.

233

Сорокин П.Е. Ландскрона, невское устье, Ниеншанц. С. 91.

234

Там же.

235

Золотницкая Р.Л. Старинная карта Петербурга // Известия ВГО. Л., 1949. Т. 81. Вып. 5.

236

Ю. Юль, Ф. Х. Веьер, Де ла Мотре.

237

Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санктпетербурга от начала заведения его с 1703 по 1751 год. СПб., 1779. С. 236–238.

238

Косточкин В. В. К характеристике памятников военного зодчества Московской Руси конца XV – начала XVI в. (Копорье. Орехов и Ям) // Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 77. М., 1958. С. 104–106.

239

Там же. С. 134–135.

240

Кирпичников А. Н. Каменные крепости новгородской земли. С. 187.

241

Там же. С. 189–190.

242

Военно-походный журнал с 3 июня 1701 г. по 12 сентября 1705 г. генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, посланного по высочайшему повелению в Новгород для охранения тех городов и иных тамошних мест от войск шведского короля // Материалы Военно-Ученого архива Главного Штаба. Т. 1. СПб., 1871 (далее – Военно-походный журнал Б. П. Шереметева). Стб. 126.

243

Журнал походов Петра I. 1700–1704 гг. // ОР РНБ. Ф. 359. Колобов Н. Я. № 362. Л. 87.

244

Журнал походов Петра I. Л. 87 об. – 88.

245

Военно-походный журнал Б. П. Шереметева. Стб. 130.

246

Там же. Стб. 128.

247

Там же. Стб. 130.

248

Журнал походов Петра I. Л. 90.

249

Военно-походный журнал Б. П. Шереметева. Стб. 128.

250

Там же. Стб. 127, 130.

251

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 2. СПб., 1889. С. 176–177.

252

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. С. 503.

253

Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. С. 190.

254

Степанов СД. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. С. 32.

255

Архив СПб ИИРАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 10–12; Оп. 1. Д. 172. Л. 1.

256

ПБИПВ. Т. 4. СПб., 1906. С. 365.

257

ПИБПВ. Т. 2. СПб., 1889. С. 556.

258

Туманский Ф. П. Опыт повествования о деяниях, положении, состоянии и разделении Санкт-Петербургской губернии. 1789–1790 // ОР РНБ. Эрмитажное собрание. № 558. Л. 278 об.

259

Военно-походный журнал Б. П. Шереметева. Стб. 132–133.

260

Там же. Стб. 137; Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 92.

261

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 48. Л. 478, 491.

262

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра с самым подробным описанием участия ее в Северной войне. Вып. 1. Кн. 1. СПб., 1912. С. 181.

263

Военно-походный журнал Б. П. Шереметева. Стб. 129.

264

ПИБПВ. Т. 2. СПб., 1889. С. 175.

265

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 250; Бранденбург Н.Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ Артиллерии (1701–1720). СПб., 1876. С. 81.

266

Военно-походный журнал Б. П. Шереметева. Стб. 137.

267

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 172. Л. 2; Оп. 2. Д. 1. Л. 12 и об.

268

Там же. Оп. 2. Д. 1. Л. 14 об.

269

Там же. Д. 1. Л. 15.

270

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 126.

271

Там же. Д. 32. Л. 234, 412.

272

Там же. Д. 48. Л. 432.

273

Там же. Д. 40. Л. 384.

274

Военно-походный журнал Б. П. Шереметева. Стб. 131.

275

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 48. Л. 431.

276

Там же. Д. 40. Л. 384.

277

Подробнее см.: Андреева Е. А. А. Д. Меншиков и образование Ингерманландской губернии: территория и административное устройство // Петровское время в лицах – 2005. СПб., 2005. С. 25.

278

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 59–60. Подробнее о деятельности К. Э. Ренне на посту санкт-петербургского коменданта см.: Андреева Е. А. Деятельность первого петербургского коменданта // Петровское время в лицах – 2003. СПб., 2003. С. 10–14.

279

Документа сохранились в Походной канцелярии А.Д. Меншикова (Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83), часть из них опубликована Н.Г. Устряловым (Устрялов Н.Г. История царствования императора Петра Великого. Т. IV. Ч. II. СПб., 1863). Подробнее см.: Славнитский Н.Р. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. // Российская государственность: история и современность. СПб., 2003. С. 195–205.

280

Андреева Е. А. А. Д. Меншиков и образование Ингерманландской губернии. С. 21; Она же. Начало строительства Петербурга: обеспечение работными и мастеровыми людьми в 1703–1712 гг.: автореферат дис. на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб., 2006. С. 15.

281

Андреева Е. А. А. Д. Меншиков и образование Ингерманландской губернии. С. 20–21.

282

Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751 год. / доп. и изд. В. Рубаном. СПб., 1779.

283

Андреева Е. А. Начало строительства Петербурга. С. 15.

284

Рабинович М.Д. Полки Петровской армии. 1698–1725. Краткий справочник. М., 1977.

285

Архив СПб. ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 158.

286

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 4. Ч. 2. СПб., 1863. № 294. С. 335.

287

Архив СПб. ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 3732. Л. 1.

288

Богданов А. И. Указ. соч. С. 135.

289

Андреева Е. А. А. Д. Меншиков и образование Ингерманландской губернии: территория и административное устройство // Петровское время в лицах – 2005. СПб., 2005. С. 22.

290

Журнал походов Петра I. Л. 75.

291

Здесь можно отметить, что на шведских планах Петербурга 17061708 гг. указаны несколько иные названия бастионов: Царский, Шереметев, Трубецкой, Патриарший, Головкин и Александровский: Базарова Т. А. Планы Петровского Петербурга. С. 59, 65. Названия «Патриарший» и «Александровский» являются просто несколько переделанными названиями «Зотов» и «Меншиков», а с чем связано изменение названия «Нарышкин» на «Шереметев», сказать трудно. В русских источниках бастион Шереметева никогда не упоминался.

292

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 337. Л. 1.

293

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 93.

294

Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. История проектирования и строительства. СПб., 2000. С. 37.

295

Вебер Ф.-Х. Преображенная Россия // БеспятыхЮ. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 104.

296

Бутми В. А. Начало строительства Петропавловской крепости // Научные сообщения Государственной инспекции по охране памятников. Л., 1959. С. 5–6.

297

Вебер Ф.-Х. Преображенная Россия. С. 104.

298

Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. С. 39.

299

Среди материалов Походной канцелярии А.Д. Меншикова сохранилось донесение саксонца губернатору, в котором он сообщил о составлении проектных чертежей равелинов и кавальера, а также спрашивал, каким образом ему следует поступать: Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 285. Л. 1.

300

ПБИМПВ. Т. 1. СПб., 1887. С. 837.

301

Данков М. Ю. Баловень фортуны. О загадочной судьбе Ламбера де Герэна // Петровское время в лицах – 2006. Труды государственного Эрмитажа XXXII. СПб., 2006. С. 113–122.

302

Подробнее см.: Кротов П. А. Основание Санкт-Петербурга. СПб., 2006.

303

Бутми В. А. Начало строительства Петропавловской крепости. С. 11.

304

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 93.

305

РГА ВМФ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 7. Л. 43.

306

Там же. Л. 46.

307

Там же. Л. 48.

308

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 53.

309

Петербургские крепости // Военный сборник. 1903. № 5. С. 42.

310

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 3526. Л. 1-6

311

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 104.

312

Походный журнал 1704 г. СПб., 1912. С. 18.

313

Там же. С. 21–22, 24.

314

Летопись Петропавловской крепости. С. 22.

315

Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом. (1709–1711). М., 1900. С. 221–222.

316

Описание Санктпетербурга и Кроншлота… С. 9; Точное известие… С. 49.

317

Микишатьев М. Н. Первая аптека Петербурга // Краеведческие записки. Вып. 6. СПб., 1998.

318

Кротов П. А. Начало Кроншлота // Петербургские чтения. СПб., 1999. С. 643–644

319

Шелов А. В. Исторический очерк крепости Кронштадт. Кронштадт, 1904. С. 9; Андреев В. Создание русского флота на Балтийском море и его боевые действия в Северную войну // Морской сборник. 1938. № 9. С. 42.

320

Елагин С.И. Начало Кронштадта. Кронштадт, 1866. С. 2–3.

321

Там же. С. 3.

322

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. № 97. С. 65–66; ПБИПВ. № 647. Т. III. С. 55–57.

323

Денисов А. П, Перечнев Ю. Г. Русская береговая артиллерия. С. 41.

324

Там же.

325

Там же. С. 41–42.

326

Андреев В. Создание русского флота. С. 42.

327

Базарова Т. А. Крепость Кроншлот в 1704–1705 годах // Культурные инициативы Петра Великого: Материалы II Международного конгресса петровских городов. СПб., 2011. С. 118.

328

Мавродин В.В. Основание Петербурга. Л., 1983. С. 82.

329

МИРФ. Ч. III. СПб., 1866. С. 545.

330

Там же. С. 549.

331

Там же. С. 549–550.

332

Там же. С. 550–551.

333

Там же. С. 551.

334

Там же. С. 552–553.

335

Там же. С. 553.

336

Там же. С. 553–554.

337

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 58. Л. 24–25.

338

МИРФ. Ч. III. С. 554.

339

Там же. С. 555.

340

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 58. Л. 26.

341

Там же.

342

Там же. Л. 28; МИРФ. Ч. III. С. 555.

343

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 58. Л. 28.

344

Там же. Л. 34.

345

Там же. Л. 30–31.

346

МИРФ. Ч. III. С. 556.

347

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 58. Л. 34.

348

Там же.

349

МИРФ. Ч. III. С. 556.

350

Петербургские крепости. С. 62.

351

МИРФ. Ч. III. С. 556.

352

МИРФ. Ч. I. СПб., 1865. С. 107; Веселаго Ф. Ф. Очерк русской морской истории. Ч. I. СПб., 1875. С. 501; Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 161; Петербургские крепости. С. 62.

353

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 83. Л. 177–179.

354

Мавродин В.В. Основание Петербурга. С. 82–83.

355

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 47. Л. 289.

356

Семенцов С.В. Крепость в дельте Невы // Бомбардир. № 15. СПб., 2002. С. 106.

357

Немиров Г. А. Троицкий собор что на Петербургской стороне. СПб., 1905. С. 68.

358

Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. С. 4; Он же. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 105.

359

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 308. Л. 1.

360

Там же. Д. 353. Л. 1.

361

Там же. Д. 358. Л. 1.

362

Там же. Д. 359. Л. 1.

363

ПБИПВ. Т. VII. Вып. II. М., Л., 1946. Примечание к № 2363. С. 670.

364

ПИБПВ. Т. III. СПб., 1893. С. 71.

365

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 8–9; Оп. 1. Д. 150. Л. 1.

366

Петров А. В. Город Нарва. Его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на балтийском побережье. С. 278–279.

367

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 13–14.

368

Там же. Л. 15–16.

369

Там же. Л. 17.

370

Там же. Л. 53 об.

371

Там же. Л. 56–57.

372

Там же. Л. 46–47.

373

ПБИПВ. № 655. Т. III. СПб., 1893. С. 71.

374

Там же. С. 628–629.

375

Там же. С. 41.

376

Там же. С. 53.

377

Там же. С. 71–73.

378

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 85.

379

ПБИПВ. № 657. Т. III. СПб., 1893. С. 73.

380

Там же. С. 165–171.

381

Журнал походов Петра I // ОР РНБ. Ф. 359. Колобов Н. Я. № 362. Л.109–116.

382

Журнал боевых действий российских войск, главным образом флота, в царствование Петра Великого (Житие и дела великого государя Петра Великого) // ОР рНб. Ф. 359. Колобов Н. Я. № 655.

383

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Походная канцелярия А.Д. Меншикова.

384

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. Опыт исследования инженерного искусства в царствование Петра Великого. СПб., 1861. Дополнение № 4. С. 409–412.

385

Кюи Ц. Краткий исторический очерк долговременной фортификации. СПб., 1897. Ч. II. С. 17.

386

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. С. 157–158.

387

Там же. С. 155.

388

Юрнал осады Юрьева // ПИБПВ. Т. III. С. 166.

389

Там же. С. 169; Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 93; Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. С. 155156. Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию // Избранные сочинения. М., 1994. Т. III. С. 105.

390

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. Эстония в первые годы Северной войны. 1701–1704. Таллин, 1966. С. 227.

391

Ласковский Ф. Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. Ч. II. С. 156–157.

392

Юрнал осады Юрьева. С. 166–167.

393

Журнал обороны Дерпта. С. 409.

394

Там же.

395

Там же.

396

Там же. С. 409–410.

397

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. С. 232–233.

398

Архив СПБ ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 124.

399

Там же. Л. 124–125.

400

Журнал обороны Дерпта. С. 410.

401

Там же.

402

Архив СПБ ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 129–130.

403

Там же. Л. 129.

404

Журнал обороны Дерпта. С. 410.

405

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. СПб., 1863. С. 67; ПИБПВ. Т. III. С. 94.

406

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. С. 237.

407

ПИБПВ. Т. III. С. 73.

408

Там же. С. 634.

409

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 250.

410

Житие и дела великого государя. Л. 41; Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 82.

411

Юрнал осады Юрьева. С. 167.

412

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. С. 238.

413

Юрнал осады Юрьева. С. 167.

414

ПИБПВ. Т. III. С. 98.

415

Там же. С. 642.

416

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. С. 68–69; ПИБПВ. Т. III. С. 105–106.

417

Журнал обороны Дерпта. С. 411.

418

Житие и дела великого государя. Л. 42; Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 84.

419

Бутурлин Д.П. Военная история походов россиян в XVIII столетии. Т. III. Ч. I. СПб., 1821. С. 28–31.

420

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. С. 68–69; ПИБПВ. Т. III. С. 106.

421

Кюи Ц. Краткий исторический очерк долговременной фортификации. Ч. II. СПб., 1897. С. 18.

422

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 146. Л. 1 об.

423

Там же.

424

Там же. Оп. 2. Д. 1. Л. 8–9, 10–12; Оп. 1. Д. 150. Л. 1; Д. 172. Л. 1.

425

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 304; Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 14–17.

426

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 46–47.

427

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. С. 305.

428

ПБИПВ. Т. III. С. 628–629.

429

Журнал боевых действий российских войск, главным образом флота, в царствование Петра Великого. Житие и дела великого государя // ОР РНБ. Ф. 359. Н. Я. Колобов № 655. Л. 40.

430

Устрялов Н.Г. Указ. соч. Т. IV. Ч. II. С. 302.

431

ПБИПВ. Т. III С. 75.

432

Архив ВИМАИВИВС. Ф 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 250.

433

Коченовский О. Нарва. Градостроительное развитие и архитектура. Таллин, 1991. С. 62.

434

Петров А. В. Город Нарва. Его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на балтийском побережье. СПб., 1901. С. 283; Ростунов И.И. История Северной войны. М., 1987. С. 63.

435

Ласковский Ф. Ф. Материалы для исследования инженерного искусства в России. Ч. II. С. 394.

436

Ростунов И.И. История Северной войны. С. 63.

437

ПБИПВ. Т. III. С. 87.

438

Там же. С. 629.

439

Журнал походов Петра I // ОР РНБ. Ф. 359. Колобов Н. Я. № 362.

Л. 121.

440

Журнал или Поденная записка блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадского мира. Ч. I. СПб., 1770. С. 85–86; Юрнал взятия Нарвы // ПБИПВ. Т. III. С. 173; Журнал походов Петра I. Л. 121–122; Житие и дела великого государя. Л. 43.

441

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 138–139.

442

ПБИПВ. Т. III. С. 103.

443

Журнал походов Петра I. Л. 121.

444

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 133–134.

445

Петров А. В. Город Нарва. С. 283.

446

Ласковский Ф. Ф. Материалы для исследования инженерного искусства в России. Ч. II. С. 399.

447

Там же. С. 401.

448

Мегорский Б.В. Новые сведения об осадных работах под Нарвой (К 310-й годовщине взятия крепости) // Война и оружие. Труды Пятой международной научно-практической конференции. СПб., 2014. Ч. III. С. 169.

449

Там же.

450

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 310; Петров А. В. Город Нарва. С. 290; Прочко И. С. История развития артиллерии. Т. I. М., 1945. С. 88.

451

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 134.

452

Ласковский Ф. Ф. Материалы для исследования инженерного искусства в России. Ч. II. С. 403.

453

Там же. С. 404.

454

Юрнал взятия Нарвы. С. 173.

455

Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. С. 256–259.

456

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 134–137.

457

Петров А. В. Город Нарва. С. 291.

458

Юрнал взятия Нарвы. С. 174; Журнал Петра Великого. Ч. I. С. 94; Житие и дела великого государя. Л. 43.

459

Юрнал взятия Нарвы. С. 175.

460

Из письма Петра I А. В. Кикину // ПБИПВ. Т. III. С. 124.

461

Ласковский Ф. Ф. Материалы для исследования инженерного искусства в России. Ч. II. С. 407.

462

Потоцкий П. Гвардия русского царя под Нарвою в 1700 и 1704 году с приложением описания достопримечательностей Нарвы. СПб., 1890. С. 37; Петров А. В. Город Нарва. С. 310.

463

Петров А. В. Город Нарва. С. 309.

464

Полное собрание законов Российской империи. Изд. 1-е. № 1989. Т. 4. С. 264–265.

465

Андреева Е. А. А.Д. Меншиков и образование Ингерманландской губернии: территория и административное устройство // Петровское время в лицах – 2005. СПб., 2005. С. 21.

466

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 3124. Л. 1.

467

Там же. Д. 416. Л. 1.

468

Там же. Д. 456. Л. 1.

469

Там же. Оп. 2. Д. 1. Л. 137–138.

470

Там же. Оп. 1. Д. 407. Л. 1.

471

Там же. Д. 456. Л. 1; Д. 460. Л. 1.

472

Там же. Д. 1043. Л. 1.

473

Там же. Д. 460. Л. 1.

474

Зезюлинский Н. К родословию 34-х пехотных полков Петра I. Пг., 1915. С. 28.

475

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1. Л. 333.

476

Там же. Л. 333–335.

477

Там же. Л. 335–336.

478

Там же. Д. 48. Л. 502.

479

Там же. Д. 4. Л. 616–622.

480

Там же. Д. 10. Л. 200.

481

Там же. Д. 32. Л. 234.

482

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 2. Д. 1. Л. 64–66.

483

Там же. Л. 249.

484

Там же. Оп. 1. Д. 770. Л. 1; Д. 802. Л. 1.

485

Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. С. 2.

486

Там же. С. 4; Он же. Первые годы Петербурга. С. 105. Правда, Н.Г. Устрялов считал, что в распоряжении Р. В. Брюса было 6 пехотных полков (Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 255).

487

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 307. Л. 1.

488

Там же. Д. 312 Л. 1; Журнал государя Петра I с 1695 по 1709 г., сочиненный бароном Гизеном // Туманский Ф. О. Собрание записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого, изданное трудами и иждивлением Федора Туманского. Ч. III. СПб., 1787. С. 429; Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 256.

489

Журнал барона Гизена. С. 430.

490

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 321.

491

Журнал барона Гизена. С. 430; Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. С. 5; Первые годы Петербурга. С. 108.

492

Журнал барона Гизена. С. 430.

493

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 337.

494

Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. С. 4; Первые годы Петербурга. С. 108.

495

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 255.

496

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 307. Л. 1. Письмо Т. Трейдена А.Д. Меншикову. Этот документ был опубликован Н. П. Волынским: Волынский Н.П. Постепенное развитие русской регулярной конницы. Кн. 1. Вып. 3. СПб., 1912.

497

Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга. С. 5–6; Первые годы Петербурга. С. 108–109.

498

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. Прилож. 2. № 260. С. 317.

499

Там же. С. 317–318.

500

Там же. С. 318.

501

Там же. № 262. С. 320.

502

Петров П.Н. История С.-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления. СПб., 1885. С. 49.

503

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 259.

504

Базарова Т. А. Крепость Кроншлот в 1704–1705 годах. С. 119.

505

Мельнов А.В. Климат и военные действия на северо-западе в начале Северной войны (1700–1710) // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. Исторические науки и археология. 2015. № 3. Т. 1. С. 30.

506

См.: Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 116–117; Базарова Т. А. Крепость Кроншлот в 1704–1705 годах. С. 119–120.

507

Базарова Т. А. Крепость Кроншлот в 1704–1705 годах. С. 120.

508

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 1. Л. 67–68.

509

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. II. С. 335.

510

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 787.

511

РГА ВМФ. Ф. 177. Оп. 1. Д. 47. Л. 23–38.

512

Шелов А.В. Исторический очерк крепости Кронштадт. С. 39–42.

513

МИРФ. Ч. I. СПб., 1865. С. 98.

514

Гистория Свейской войны. С. 252; Шишков А. С. Список кораблям и прочим судам всего российского флота от начала заведения оного до нынешних времен с историческими, вообще о действиях флотов и о каждом судне примечаниями. Ч. I. СПб., 1799. С. 16.

515

Петров П.Н. История С.-Петербурга. С. 49.

516

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Ч. I. С. 260; Невежин А.В. Первые годы русского флота на Балтийском море // Морской сборник. 1869. № 10. С. 185.

517

Дуров И. Г. Провиантское обеспечение флота в царствование Петра Великого. Н. Новгород, 2002. С. 375.

518

МИРФ. Ч. I. С. 76–77; Гистория Свейской войны. С. 255.

519

Экстракт К. Крюйса из повседневного реестра корабля «Дефам» // МИРФ. Ч. I. С. 67; Петров П.Н. История С.-Петербурга. С. 49.

520

Невежин А.В. Первые годы русского флота. С. 183.

521

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4. Л. 487.

522

Денисов А. П, Перечнев Ю. Г. Русская береговая артиллерия. Исторический очерк. М., 1956. С. 45.

523

Шелов А. В. Исторический очерк крепости Кронштадт. С. 26.

524

Крепость Кронштадт при Петре Великом. С. 10.

525

Там же. С. 36–37.

526

МИРФ. Ч. I. СПб., 1865. С. 77–78.

527

Денисов А. П., Перечнев Ю. Г. Русская береговая артиллерия. С. 52.

528

Экстракт К. И. Крюйса… С. 68; Гистория Свейской войны. С. 252.

529

Гистория Свейской войны. С. 252.

530

МИРФ. Ч. I. С. 69.

531

Гистория Свейской войны. С. 253; Экстракт К. И. Крюйса. С. 69.

532

Экстракт К. И. Крюйса С. 69.

533

Там же.

534

Там же; Гистория Свейской войны. С. 252.

535

Житков К.Г. История русского флота. Период Петровский. 16821725. СПб., 1912. С. 115.

536

Экстракт К. Крюйса… С. 70.

537

Гистория Свейской войны. С. 253.

538

Экстракт К. Крюйса. С. 70.

539

Там же; Гистория Свейской войны. С. 253.

540

МИРФ. Ч. I. С. 77.

541

Веселаго Ф. Ф. Очерк русской морской истории. Ч. I. СПб., 1875. С. 176.

542

Экстракт К. Крюйса. С. 70; Гистория Свейской войны. С. 253.

543

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. С. 131.

544

Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. Л., 1988. С. 27.

545

Экстракт К. Крюйса. С. 72; Гистория Свейской войны. С. 253.

546

Экстракт К. Крюйса. С. 72.

547

Предтеченский А.В. Основание Петербурга // Петербург петровского времени. Л., 1948. С. 33.

548

Экстракт К. Крюйса. С. 74–75; Гистория Свейской войны. С. 254; Предтеченский А.В. Основание Петербурга. С. 31–32.

549

Экстракт К. Крюйса. С. 74–75; Гистория Свейской войны. С. 254; Предтеченский А.В. Основание Петербурга. С. 31–32.

550

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. II. С. 336.

551

Гистория Свейской войны. С. 254.

552

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. II. С. 343.

553

Там же. С. 335.

554

Там же. С. 336.

555

Ведомости времени Петра Великого (В память 200-летия первой русской газеты). Вып. I. М., 1903. С. 267; Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1075 гг. СПб., 1899. С. 29; Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 138.

556

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. II. С. 337.

557

Предтеченский А.В. Петербург Петровского времени. С. 31.

558

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. II. С. 341.

559

Там же. С. 342; Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 17041705 гг. С. 32; Первые годы Петербурга. С. 145.

560

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Ч. II. С. 342.

561

Ведомости времени Петра Великого. Вып. I. С. 267–268.

562

Тимченко-Рубан Г.И. Оборона Петербурга в 1704–1705 гг. С. 32; Первые годы Петербурга. С. 145.

563

ПБИПВ. Т. IV. Ч. 2. СПб., 1904. С. 797.

564

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 33. Л. 223.

565

Там же. Д. 4. Л. 126.

566

Там же. Д. 32. Л. 234, 412.

567

Там же. Л. 729–733.

568

Там же. Д. 10. Л. 197.

569

Там же. Д. 32. Л. 411.

570

Там же. Д. 4. Л. 700–702.

571

Там же. Д. 10. Л. 201.

572

Там же. Д. 32. Л. 284.

573

Там же. Д. 4. Л. 690–702.

574

МИРФ. Т. IV. СПб., 1867. С. 50.

575

Архив СПб ИИ РАН. Ф. 83. Оп. 1. Д. 698. Л. 1.

576

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 202.

577

ПБИПВ. Т. 4. № 1325. СПб., 1906. С. 341.

578

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 32. Л. 181.

579

Там же. Л. 236.

580

Там же. Л. 409–410.

581

Там же. Д. 4. Л. 519.

582

Там же. Л. 703–722.

583

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ Артиллерии (1701–1720). СПб., 1876. С. 81.

584

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 250.

585

Там же. Л. 251–253.

586

Там же.

587

Там же. Л. 254.

588

Там же. Л. 254–256.

589

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления. С. 81.

590

Архив ВИМАИВИВС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10. Л. 303–304; Д. 48. Л. 532.

591

Там же. Д. 32. Л. 442.

592

ПБИПВ. Т. IV. Ч. II. СПб., 1904. С. 803.

593

Там же. Т. V. № 1505. СПб., 1907. С. 18.

594

Шелов А. В. Исторический очерк крепости Кронштадт. С. 36–37.

595

МИРФ. Ч. I. СПб., 1865. С. 77–78.

596

Денисов А. П., Перечнев Ю. Г. Русская береговая артиллерия. С. 52.

597