### Лори Стофф
Они сражались за Родину. Русские женщины-солдаты в Первую мировую войну и революцию

Laurie Stoff

They Fought for the Motherland

Russia’s Women Soldiers in World War I and the Revolution

UNIVERSITY PRESS OF KANSAS

2006

Перевод с английского Александра Волкова

© Laurie Stoff, text, 2006

© University Press of Kansas, 2006

© А. Волков, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

### Благодарности

Принято считать, что научная работа требует уединения, однако в этом процессе часто не обойтись без помощи других людей. Я хочу выразить самую искреннюю благодарность тем, кто помогал мне на всех этапах исследования. Оно стало возможным благодаря финансированию из нескольких источников, в том числе гранту от Американского совета преподавателей русского языка и литературы и Американского совета в области обучения и изучения языков, стипендии от Департамента образования (отдел IV, иностранные языки), а также субсидий на поездки и исследования от департамента истории Канзасского университета. При работе над диссертацией, которая стала основой для этой книги, моим финансовым подспорьем служила стипендия аспирантуры по гуманитарным и естественным наукам Канзасского университета.

Неоценима помощь, которую мне оказали отдельные исследователи. В частности, я хочу поблагодарить моего научного руководителя Нормана Сола и других членов диссертационного комитета. Брюс Меннинг из Командно-штабного колледжа армии США поспособствовал моему доступу в необходимые российские военные архивы, а также оказал весомую поддержку и давал конструктивные советы в процессе работы. Мария Карлсон из Центра российских и восточноевропейских исследований Канзасского университета не только щедро делилась своими знаниями, но и поддерживала меня разнообразными способами. Карл Стрикверда снабжал меня ценными замечаниями и всегда помогал составить «общую картину». Анна Ценцяла также внесла много важных предложений. В России Владимир Позняков из Института всеобщей истории РАН посодействовал мне в получении доступа в московские архивы. Он и его супруга окружали меня заботой во время моих частых визитов в Россию. Валерий Михайлович Шабанов из Российского государственного военноисторического архива оказал мне огромное содействие в поиске сведений и материалов, а его терпение и готовность помочь казались безграничными. Предложения, внесенные Дениз Янгблад и Рейной Пеннингтон, помогли моей работе стать лучше. Также мне хотелось бы поблагодарить моих коллег из департамента истории Вермонтского университета, проявивших ко мне чрезвычайную доброту и профессиональную солидарность.

Также я хотела бы поблагодарить тех, кто поддерживал и ободрял меня в процессе исследования и работы над книгой. Большую помощь я получила со стороны Шоны Шоннинг, благодаря которой я имела возможность приезжать в Москву в любое время, когда это было необходимо. Моя семья, особенно родители, бабушки и дедушки, свекор и свекровь, также оказывали мне поддержку и содействие во время обучения в аспирантуре и работы над этой книгой. Я чрезвычайно благодарна Татьяне и Николаю Матусовым, Вадиму и Елене Звездовым и особенно Бенджамину и Веронике Франки, которые не только оказали мне неоценимую помощь, но также открыли мне свои сердца и дома в Москве и Калифорнии. Здесь не хватит места, чтобы перечислить всех людей, которые разделили со мной изнурительный опыт под названием «учеба в аспирантуре» и сделали этот процесс более гуманным, за что я им очень благодарна. И наконец, я хотела бы выразить бесконечную благодарность и любовь своему терпеливому, понимающему и заботливому супругу, Джону Беншотеру, который дарил мне безграничную поддержку, необходимую для того, чтобы довести этот замысел до конца, и, несмотря на мои собственные опасения и неуверенность, ни разу не усомнился в моих способностях.

### Технические замечания

Имена приведены в наиболее полной форме, которую мне удалось найти, однако зачастую установить полное имя, название места, а также воинских частей попросту невозможно. Таким образом, если в тексте указаны только инициалы или имена без фамилий, значит, полные имена оказались недоступны. Используемые в тексте и примечаниях аббревиатуры, обозначающие российские государственные учреждения, а также собрания и хранилища документов, приведены в соответствии с их русскими сокращениям:

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

РНБ – Российская национальная библиотека

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГАВМФ – Российский государственный архив Военно-Морского Флота

Сокращения русских слов в примечаниях:

д. – дело

ф. – фонд

л. – лист; лл. – листы

об. – оборот страницы

оп. – опись

Поскольку почти все события, описанные в этой книге, происходили до 1918 года, даты приводятся по юлианскому календарю (старому стилю), который использовался в России в то время и на тринадцать дней отставал от григорианского календаря, принятого на Западе. Различные фронты, упомянутые в тексте, составляют части того, что в западных странах именовалось Восточным фронтом, но в России подразделялось на Северный, Западный, Северо-Западный и Румынский фронты, простиравшиеся от Риги до Черного моря. Географические объекты упоминаются под названиями, принятыми в России в то время. Более известные места, находящиеся на территориях, которые принадлежали России, а теперь входят в состав Польши, Литвы, Беларуси и Украины, при первом упоминании сопровождаются приведенным в скобках их современным названием (если таковое имеется) – например, Ивангород (Демблин) или Вильна (Вильнюс).

### Введение

Настоящая книга посвящена участию российских женщин в Первой мировой войне. Это первое масштабное исследование, которое подробно рассматривает эту проблему, и в нем мы постараемся ответить на ряд вопросов. Кем были эти женщины-солдаты и что побуждало их уйти на фронт? Как стало возможным, что столь значительное число женщин проникло в сугубо мужскую сферу деятельности, куда женщины традиционно не допускались? Насколько «исключительным» можно считать данное явление – как в сравнении с другими случаями женской гендерной трансгрессии, так и применительно к самобытности российского общества? Как повлияло участие женщин в боевых действиях на армию и общество в целом? Способствовало ли оно изменению традиционных гендерных ролей в России или других странах? Каким образом история этих женщин меняет наши представления о взаимоотношениях женщин и войны? И наконец, какие последствия имело участие русских женщин-солдат в Первой мировой войне? В нашем исследовании мы постараемся ответить на эти вопросы и определить роль этих женщин в контексте войны, революции и российского общества в целом в этот переломный момент времени.

В годы Первой мировой войны тысячи российских женщин надели военную форму и встали в ряды защитников Отечества. Конечно, женщины участвовали в войнах с самого начала мировой истории, однако здесь перед нами – исключительный случай. В 1914–1918 гг. число участниц боевых действий было значительно выше, чем в предыдущие эпохи или в армиях других государств того времени. К 1917 году количество женщин-солдат, по всей вероятности, превысило шесть тысяч, тем самым достигнув беспрецедентной отметки[1]. Более того, Россия стала первой в новейшей военной истории страной, в которой женщины систематически принимались на службу в воинские подразделения, формировавшиеся по гендерному признаку. Создание в 1917 году особых женских воинских частей не имело аналогов.

Появление в России тысяч женщин-солдат в годы Первой мировой войны не было случайностью. Этот феномен стал возможен благодаря особым условиям, существовавшим в России. Для того чтобы понять, как так получилось, что российские женщины стали солдатами, крайне важно принять во внимание исторические прецеденты, социокультурные факторы и политические события и изменения, происходившие в то время в стране. Необходимо также учесть и давнюю традицию участия женщин в боевых действиях, имевшую место как в России, так и в других странах. Важно не забывать и о небоевой деятельности русских женщин, а также женщин в других воюющих странах. Однако следует различать женщин, выдававших себя за мужчин, чтобы сражаться в составе мужских воинских подразделений, и тех, которые, не скрывая свой пол, вступали в женские воинские формирования. По причине исторической беспрецедентности подобных подразделений основное внимание будет уделено именно им: и тем, которые создавались официально, под эгидой российского Военного министерства, и тем, которые формировались усилиями общественных женских организаций по всей стране.

Женские воинские подразделения возникли летом и осенью 1917 года; время и место их создания чрезвычайно показательны. В этот период – между Февральской и Октябрьской революциями – в России сложилось несколько важных условий, из-за которых стало возможно создание женских воинских формирований. Пожалуй, важнейшим из таких условий было затруднительное положение, в котором Россия оказалась в ходе войны, и необходимость приободрить уставшую от войны армию. Важную роль также сыграли политические и социальные последствия Февральской революции – обстановка политической неразберихи и соперничества между партиями, неясности в отношении источников власти и яростных вызовов традиционному порядку. Многочисленные силы и интересы (в том числе и многие женские организации), которые ранее подавлялись самодержавным правительством, теперь получили возможность публично заявлять о своих требованиях. Эти факторы сделали возможным нарушение гендерного контракта, а именно участие женщин в войне. Историк Брайан Крим отмечает: «Уровень вовлеченности женщин в боевые действия напрямую зависит от степени политической анархии и общественного упадка. В подобные периоды женщины получают больше свобод и выше ценятся как социальные партнеры» [Crim 2000:19]. Таким образом, женщин-солдат следует рассматривать в политическом и социальном контексте войны и революции, и исследование женских воинских формирований позволит дополнить картину бурных событий, происходивших в России в 1917 году.

Женщины-солдаты также сыграли важную роль в женском движении начала XX века и, разумеется, должны рассматриваться в его контексте. Участницы боевых действий доказали собственную способность активно и успешно участвовать в общественной жизни и защищать государство, тем самым они послужили примером для тех, кто ратовал за расширение прав своего пола. Многие из женщин, причастных к организации боевых подразделений, одновременно старались расширить репертуар социальных ролей женщин в целом. Прогрессивные женщины за переделами России также рассчитывали, что женщины-бойцы поспособствуют их собственной борьбе за равенство и права. Однако некоторые активистки женского движения, даже самые прогрессивные, не смогли принять столь агрессивное и деструктивное поведение представительниц своего пола. Женские гендерные роли в тот период по-прежнему связывались с заботой и созиданием, тогда как на мужскую жестокость и агрессию возлагалась вина за многие мировые проблемы. В результате к женщинам-военным в обществе сложилось двойственное отношение: отторжение, смешанное с искренним энтузиазмом…

Данная работа также стремится раскрыть важные аспекты патриотизма и гражданственности. Создание женских воинских подразделений в 1917 году явилось смелым социальным экспериментом, предпринятым главным образом в пропагандистских целях. Женщин привлекали к военной службе не по причине их высоких боевых качеств, но скорее в мотивационных целях. Они должны были вдохновлять и поднимать боевой дух уставших от войны солдат-мужчин и одновременно пристыдить и побудить их к выполнению «патриотического долга» как защитников Отечества. Женщины, вступавшие в женские военные подразделения, а также их лояльные к правительству сторонники, были глубоко заинтересованы в повышении уровня гражданского самосознания, по крайней мере в виде выполнения оборонных функций, среди полчищ измученных войной солдат-крестьян. Для этого мужская роль защитника возлагалась на женщин, и тем самым бросался явный вызов традиционным гендерным представлениям о патриотизме и гражданственности. Последствия подобного подхода оказывались в лучшем случае неоднозначными.

Женщины продолжали участвовать в военных действиях и после выхода России из Первой мировой. Большевики распустили женские воинские части, организованные под эгидой Временного правительства, однако участие женщин на стороне красных вновь стало приветствоваться в период Гражданской войны. Участниц боев восхваляли как «героев» революции, и, согласно официальной риторике нового режима, они были в большом почете. Женщины-солдаты также присутствовали в рядах белых армий, хотя число их было невелико и многие из них выдавали себя за мужчин. Во время Второй мировой войны женщин вновь стали привлекать к выполнению боевых задач. Однако, несмотря на столь долгую историю участия в военных действиях, женщины так и не были интегрированы в советские вооруженные силы. Благодаря женщинам-военным Первой мировой войны был создан прецедент. Отныне непосредственное участие женщин на фронте в качестве солдат рассматривалось как возможное в крайней необходимости, но не признавалось постоянной общественной практикой: в критические периоды женщинам позволяется выполнять функции, идущие вразрез с их традиционной гендерной ролью, однако по окончании кризиса традиционные роли мужчин и женщин восстанавливаются в рамках «возвращения к нормальной жизни», следующего за тяготами войны.

Эта работа призвана восполнить лакуну в изучении России времен Первой мировой войны и революций. Несмотря на свои впечатляющие достижения на фронте, русские женщины-солдаты оказались почти забыты. Из позднейшей историографии они выпали по целому ряду причин – прежде всего потому, что после потрясений 1917 года оказались на стороне проигравших. Женские воинские части, созданные Временным правительством, ассоциировались с «буржуазными» элементами, искоренением которых решительно занялись большевики после захвата власти. В результате женщин-солдат осмеивали и очерняли, но чаще задвигали на задний план или вовсе игнорировали – как в советской историографии, так и в народной памяти. Западные исследователи также не сумели вписать их в картину Первой мировой войны и революционных событий в России. Однако эти участницы военных действий важны, и их истории необходимо рассказать, если мы хотим составить более полное представление о Первой мировой войне, русской революции, гендерных ролях и положении женщин как в России, так и за ее пределами. Они важны и с социологической точки зрения, поскольку их пример демонстрирует, что женщины способны выполнять боевые задачи в условиях современных войн, и вместе с тем высвечивает множество проблем, связанных с привлечением их к такой деятельности.

Хотя в позднейших исторических документах о Первой мировой войне женщины-солдаты почти не фигурируют, во время самой войны была предпринята сознательная попытка включить их в героический нарратив – чрезвычайно нетипичное явление при создании военного мифа. Со стороны современников русские женщины-солдаты пользовались пристальным вниманием. Очевидцы охотно выказывали восхищение ими, и этот живой интерес отражают книги и статьи того периода. Журналисты быстро осознали новостной потенциал этого феномена; подвиги женщин-солдат широко освещались в печати от Петрограда до Нью-Йорка. В сущности, они на некоторое время стали «медийными звездами» во всей Европе и США. Хотя их поведение шло вразрез с традиционными гендерными представлениями, тем самым угрожая традиционной гендерной системе, их часто хвалили за патриотизм и самопожертвование. Но у них находились и противники. Многие критиковали женщин-военных, видя в их действиях угрозу общественному укладу. Подобные реакции не менее важны для понимания феномена женщин-солдат. В данном исследовании подробно рассматривается общественное восприятие женщин – участниц боевых действий и предпринимается попытка лучше осознать влияние, которое они могли оказать на гендерные роли начала XX века.

### Женщины и война

Осмысление участия женщин в боевых действиях в ходе Первой мировой войны в России также важно в рамках общего стремления включить опыт женщин в историографию войны и понимания взаимоотношений между женщинами и войной. Настоящая работа призвана определить место женщин-солдат в событиях Первой мировой войны и вносит вклад в осмысление последствий войны для женщин и того, какие общественные изменения (если таковые имели место) были обусловлены опытом участия женщин в войне. Война и боевые действия традиционно были уделом мужчин, и женщины в эту сферу целенаправленно не допускались. Литературный критик Нэнси Хьюстон отмечает, что «определяющей характеристикой войны является ее маскулинность» (цит. по: [Darrow 1996: 81]). Это не означает, что общество совершенно исключает женщин из процесса войны. Война всегда затрагивала женщин, а их деятельность всегда отражалась на войне. В сущности, в военное время женщины принимали в общественной жизни гораздо большее участие, нежели в мирное. Это особенно справедливо применительно к современным массовым военным действиям, когда мобилизация гражданского населения столь же важна, как и мобилизация в вооруженные силы. Тем не менее исторически сложилось так, что роль женщин в военных конфликтах ограничивалась моральной поддержкой в тылу и заботой о больных и раненых, в противоположность активному участию мужчин в боевых действиях на фронте. Женщина, обладающая боевыми навыками, противоречит этой якобы «естественной» роли и ставит под сомнение мужскую концепцию войны как таковую.

Впрочем, в действительности эти концепции ни в коей мере не являются универсальными и неколебимыми; не все мужчины и женщины точно вписываются в заданные категории. Война зачастую бросает прямой вызов традиционному гендерному сознанию. Альфред Мейер отмечает:

> Война нередко выявляет несостоятельность стереотипов. Многие мужчины чувствительны, несклонны к насилию, жестокости и убийствам, а многие женщины обладают всеми чертами энергичного деятеля, способного управленца или даже воина. Боевые потрясения могут выявить в мужчинах чувствительность и отвращение к войне и одновременно создать для женщин возможности проявить себя в качестве бойцов [Meyer 1991: 208–209].

Таким образом, участие женщин в войне затрагивает ряд вопросов, являющихся критически важными для понимания социализации и гендерных ролей. Оно заставляет усомниться в преимущественно маскулинной природе войны и одновременно бросает вызов общепринятым представлениям о женских социальных ролях. Историк Линда Грант Де Поу утверждает, что «война представляет собой сильнейшее культурное вмешательство, служащее для определения гендера» [Grant De Pauw 1998: 15]. Во многих смыслах отношение женщин к войне сложнее, чем у мужчин. Мужские роли в войне четко устанавливаются общепринятым гендерным разделением, в соответствии с которым на мужчин возлагается функция защитников. Женские роли во время войны, хотя и традиционно определяются как пассивные, однако в действительности оказываются более зыбкими и разнообразными, принимая формы, выходящие за рамки общепринятых социальных ограничений. Это утверждение особенно применимо к участию женщин в боевых действиях. Согласно историку Николь Энн Домбровски, «участие женщин в боевых действиях не только вносит изменения в них и их структуру, но одновременно изменяет и самих женщин» [Dombrowski 1999: 3]. Традиционное представление о женственности связывается с деятельностью, направленной на созидание и заботу. Война, полная насилия, разрушений и смерти, выглядит абсолютной антитезой этим формам деятельности; поэтому женщина, принимающая в ней участие, резко противоречит своим так называемым естественным обязанностям. Женщина, участвующая в боевых действиях, оспаривает принятые в обществе женские роли и бросает вызов пониманию войны как сугубо мужской сферы. Вследствие этого мужчинам трудно смириться с нахождением женщин на военной службе [Summerfield 1997: 3].

Первая мировая война не является исключением. Некоторые исследователи, в частности, Джордж Мосс, утверждают, что «когда поколение 1914 года с началом войны ринулось под боевые знамена, им руководили различные мотивы, но всех без исключения пронизывало преклонение перед маскулинностью» [Mosse 1985: 115]. Идея о том, что война ведется ради спасения «дома и очага», а значит, для защиты женщин и детей, широко использовалась в пропаганде стран-противников, чтобы побудить мужчин к борьбе [Grayzel 2002: 12].

В то же время в войну были вовлечены миллионы женщин, и их участие не было связано с ведением домашнего хозяйства. Несмотря на многочисленные споры среди исследователей о том, каким образом Первая мировая война повлияла на жизнь женщин и их гендерные роли, консенсуса по этому вопросу достичь не удалось. Некоторые утверждают, что война оказала на женщин эмансипирующее воздействие, и в доказательство приводят значительное увеличение занятости женщин на рынке труда и обеспечение избирательного права для них в некоторых воюющих странах. Другие полагают, что война радикальным образом изменила взаимоотношения полов и перестроила представления о «женственности» и «мужественности». Третьи возражают, что война не оказала на женщин существенного положительного воздействия; несмотря на новые возможности, они по-прежнему зарабатывали меньше, чем мужчины, а кроме того, предполагалось, что после заключения мира они вернутся к своим обычным обязанностям.

Несмотря на все эти противоречия, совершенно очевидно, что Первая мировая война значительно повлияла на жизнь женщин – как прямо, так и косвенно. В России, как отмечает историк Барбара Альперн Энгель, война «размыла гендерные границы и подорвала традиционное общество… поскольку впервые вовлекла в общественную жизнь сотни тысяч, если не миллионы, женщин» [Engel 1991: 144]. Наибольшие изменения произошли в экономической сфере. Некоторое возрастание рабочей активности женщин наблюдалось и до 1914 года, однако война способствовала значительному увеличению доли женщин в трудовых ресурсах. Миллионы работоспособных мужчин отправились на поля сражений, что создало серьезную нехватку рабочей силы. В итоге воюющие страны были вынуждены привлекать большое количество женщин для обеспечения военных нужд. Более того, сам характер их участия разительно отличался от их предшествующего опыта: женщины начали работать в областях, которые при обычных обстоятельствах считались бы для них неподходящими. Миллионы женщин работали в отраслях промышленности, производивших предметы, необходимые как для войны, так и для гражданской жизни. Другие заменяли мужчин на важных общественных должностях.

Без привлечения женщин к трудовой деятельности воюющие страны страдали бы от опустошительной нехватки рабочих рук и простоя в производстве и, несомненно, оказались бы неспособны продолжать войну. Но, за исключением незначительных завоеваний в плане независимости, женщины не особо выиграли от использования их в качестве рабочей силы в военное время. Они по-прежнему зарабатывали значительно меньше, чем мужчины, выполнявшие аналогичную работу. Некоторые страны отменили законодательство, направленное на защиту женщин (и детей) от сверхурочной работы и опасных условий труда. После войны мужчины, вернувшиеся с полей сражений, вытеснили многих женщин, привлеченных к работе на время боевых действий. Во многих случаях рынок труда быстро восстановил гендерное разделение трудовых обязанностей [Grayzel 2002: 106–109].

Относительно политических и гражданских прав и равенства некоторые историки, например, Артур Марвик, утверждают, что женщины эффективно доказали свою ценность для общества и благодаря своему вкладу в экономическое обеспечение войны ослабили дальнейшее противодействие введению избирательного права для женщин [Marwick 1965: 93 et passim]. В 1917 году право голоса получили российские женщины, в 1918 году – британские старше тридцати лет. Нет сомнений, что многие прогрессивные женщины принимали участие и поддерживали любое участие женщин в работе, связанной с войной, видя ее как средство для расширения прав и возможностей. Однако весьма вероятно, что большинство стран в любом случае предоставили бы женщинам избирательное и другие права. В Британии суфражистское движение давно боролось за права женщин, и это, несомненно, дало больший импульс принятию закона об избирательном праве, нежели четыре года войны. В других странах – например, во Франции – женщины, несмотря на свой вклад в военное дело, получили право голоса значительно позже. В России, где женщины также долго и упорно добивались возможности участвовать в голосовании; избирательное право для женщин (равно как и всеобщее избирательное право для мужчин) и другие эмансипационные законы прежде всего явились результатом идеологической поддержи вопроса прав женщин со стороны Временного правительства, сформированного после падения царизма в 1917 году. Тем не менее участие женщин в боевых действиях не могло не повлиять на распределение политических прав.

Демографические изменения в воюющих странах, вызванные отсутствием большого количества мужчин, привели к опасениям, что во время и после войны пошатнутся традиционные гендерные роли. В Великобритании многие полагали, что Великая война коренным образом изменит взаимоотношения полов. Некоторые мужчины сетовали, что экономика военного времени привела к превосходству женщин над мужчинами. Другие критиковали чрезмерное, по их мнению, влияние школьных учительниц и беспокоились, что они подрывают «мужественность» посредством контроля над физическим развитием мальчиков [Bourke 1996:1 et passim]. Вмешательство женщин в военные дела не вызывало широкого одобрения; одной из реакций было стремление защитить прерогативу мужчин в военной сфере. Во Франции прикладывались огромные усилия для того, чтобы обеспечить строгое разделение между женщинами и всем, что было связано с войной. С точки зрения многих французов, Первая мировая война давала Франции возможность восстановить свою маскулинность, пострадавшую от поражения во Франко-прусской войне. Историк Маргарет Дарроу пишет: «В чем вообще смысл войны, если военный опыт женщин наносит ущерб военному опыту мужчин?» [Darrow 1996: 81]. В результате участие женщин в войне часто воспринималось с подозрением и вызывало обвинения в том, что из-за него война теряет маскулинный характер.

Хотя нет единого мнения о том, насколько значительное воздействие оказала война на жизнь женщин в долгосрочной перспективе, непосредственно во время конфликта она существенно изменилась. Историк Пенни Саммерфилд утверждает, что привлечение женщин к работе, связанной с войной, в том числе к различным «мужским» сферам деятельности, не только повлекло за собой изменения в восприятии гендерных ролей, но и размыло «визуальные границы между мужественностью и женственностью», поскольку женщины «сняли юбки и надели штаны» [Summerfield 1997: 3].

В последние несколько десятилетий исследователи начали восполнять недостаток внимания к женщинам на войне, характерный для более ранних работ. И военные, и социальные историки инициировали серьезные и резонансные дискуссии об этой проблеме. Исследователи, изучающие роль женщин в военной истории, достигли больших успехов, заложив новые принципы как в исторических дисциплинах, так и в публичном дискурсе. Была проделана значительная работа по включению опыта женщин в историю войн. Настоящее исследование ставит своей задачей, опираясь на существующие научные построения, вписать новую страницу посредством изучения истории российских женщин-солдат времен Первой мировой войны – в частности, заполнить пробел в исследованиях, посвященных России во время войны и революции и взаимоотношениям между женщинами и войной, путем глубокого изучения историй этих женщин-солдат, изложения их опыта и анализа последствий их жизней и действий.

Эта книга выстроена тематически и поэтому не всегда придерживается линейной хронологии, но в основном следует от начала Первой мировой войны в 1914 году до выхода России из войны в 1918 году. Первая глава описывает некоторые аспекты русской истории, культуры и общества, которые, возможно, способствовали тому, что, несмотря на строгий патриархальный уклад русского общества начала XX века, женщины становились солдатами, пусть даже временно. В ней исследуются гендерные роли, присутствие в русской культуре «сильного женского мотива» и ряд прецедентов из различных периодов российской истории, когда женщины состояли на военной службе.

Вторая глава начинается с обзора участия женщин в Первой мировой войне в различных качествах. Далее основное внимание уделяется женщинам, которые вступали в русскую армию по отдельности или небольшими группами еще до создания женских воинских формирований в 1917 году. В главе описываются способы, к которым они прибегали, чтобы вступить в мужские воинские подразделения, мотивы, побуждавшие их уходить на войну, их попытки ассимилироваться в мужском мире боевых действий и деятельность в составе вооруженных сил.

В третьей главе представлена история появления женских батальонов, дано описание ситуации, сложившейся в результате Февральской революции, и попыток Временного правительства заручиться поддержкой как можно большего числа граждан и создать армию из добровольцев, а также освещена роль женщин и женских организаций в обеспечении более активного вовлечения представительниц их пола в военно-экономическую деятельность. Далее в этой главе рассматривается создание первого женского воинского подразделения – Первого женского «батальона смерти» под командованием Марии Бочкаревой – и дается характеристика женщинам, входившим в его состав.

В четвертой главе подробно исследуется женское военное движение, выступавшее за формирование вспомогательных женских воинских частей. Рассматривается создание подобных воинских частей как в результате инициативы на местах, так и под эгидой Военного министерства. Описываются меры, предпринятые для того, чтобы сформировать, экипировать, обеспечить провиантом, обучить и задействовать в боях эти подразделения, а также многочисленные проблемы, возникавшие в процессе. Далее прослеживаются попытки военных властей удовлетворить многочисленные запросы на расширение участия женщин в войне и одновременно поставить частную инициативу под свой прямой контроль. Также в этой главе подробно рассматривается фронтовой опыт 1-го женского «батальона смерти» под командованием Бочкаревой, в том числе его боевое крещение, послужившее своего рода «лакмусовой бумажкой» для использования женщин на полях сражений.

В пятой главе анализируются женские воинские части, официально созданные летом 1917 года. Описывается их формирование, попытки должным образом экипировать, обеспечить провиантом и обучить их, а также многочисленные препятствия, возникавшие на пути к этим целям. Кроме того, в главе более детально рассматривается, сколько женщин числилось в этих подразделениях, их социальное происхождение и уровень образования и т. д.

В шестой главе прослеживается зарождение и дальнейшее развитие женского военного движения, а также попытки расширить его в порядке частных инициатив. Вместе с тем в главе показывается, какие действия предпринимали военные власти, чтобы обеспечить контроль над деятельностью этого движения и перевести все женские воинские формирования под свою эгиду. Когда это не удалось, правительство попыталось придать этому движению иную направленность (переориентировав с боевых действий на вспомогательные службы), а также ограничить и в итоге резко ослабить движение. Также в главе описывается участие женщин-солдат в защите Зимнего дворца во время большевистской революции в октябре 1917 года и опровергаются многочисленные слухи и дезинформация касательно этого неоднозначного события.

В седьмой главе путем рассмотрения многочисленных журнальных и газетных статей, а также личных записей анализируется отношение современников к женщинам-солдатам, как вступавшим в армию в индивидуальном порядке, так и служившим в женских подразделениях. В ней рассматриваются различные мнения и позиции – зарубежные и отечественные, мужские и женские, военные и гражданские – и предлагаются выводы об общественной реакции на российских женщин-солдат.

В восьмой главе делаются важные выводы о значении женского военного движения для России и месте женщин на войне в целом. В ней анализируется, каким именно образом и для чего использовались женские воинские формирования, а также обсуждается наследие этого феномена.

### Глава 1
Российский контекст

Изучая участие женщин в боевых действиях, мы должны учитывать особенности общества, из которого они происходят, поскольку женщины-солдаты Первой мировой войны не существовали в вакууме. Определенные аспекты развития российского общества повлияли на обстановку, благодаря которой, вероятно, именно в этой стране у женщин появилась возможность поступить на воинскую службу, тогда как в других государствах подобное не допускалось. В данной главе мы рассмотрим социальные конструкты, гендерные модели, взаимоотношения полов, структуру семьи и исторические прецеденты, что поможет нам лучше понять феномен женщин-солдат в России во время Первой мировой войны.

### Гендерные роли в российском обществе

На протяжении почти всей своей истории российские социальные и политические структуры были в высшей степени патриархальными и иерархичными. Столь же патриархальной и иерархичной была и русская семья – в сущности, русское государство заимствовало ее модель, в которой милостивый, но авторитарный отец доминирует над покорными женщинами и детьми. Царь представлял собой ту же фигуру доброго отца, перенесенную в политическую сферу, – его власть была строгой и абсолютной, но при этом он всегда заботился об интересах своего народа [Engel 1991: 136]. Женщины подчинялись мужчинам – это был, по определению историков, «императив, основанный на представлении о женской природе и применявшийся ко всем женщинам вне зависимости от общественного положения» [Ibid: 3]. Патриархат был ключевой чертой русского общества с момента принятия христианства в X веке. Государство и Церковь всячески старались подчинить женщину мужскому авторитету и закрепляли за ней статус зависимого субъекта [Worobec 1991: 19].

Женщины, как правило, не допускались к участию в общественной жизни и низводились до сферы домашнего хозяйства, хотя случались и исключения, когда женщины, принадлежавшие к высшим классам и царской фамилии, играли видную роль в политике и обществе. Некоторым крестьянским женщинам разрешалось представлять свои домохозяйства на сельских сходах, но только в случае, если для этого не находилось подходящих взрослых мужчин. Замужние женщины не имели правового статуса независимо от своих мужей; у них даже не было паспортов (документы, удостоверяющие личность, требовались для передвижения по стране и за ее пределами). Юридически они не имели права жить отдельно от своих мужей, хотя незамужние женщины начиная с двадцати одного года могли селиться обособленно. Также по закону они были обязаны подчиняться мужьям и беспрекословно повиноваться их авторитету. В сущности, жизнь русской женщины почти всецело зависла от доминирующего мужчины; до брака это был отец, затем супруг. Даже когда во второй половине XIX века у женщин начали появляться возможности получать образование, посещение женщиной школы зависело от воли мужчины. Чтобы спастись от властных и деспотичных отцов, в конце XIX века молодые женщины часто вступали в фиктивные браки с сочувствовавшими им молодыми людьми, которые позволяли им самостоятельно распоряжаться своим паспортом и судьбой [Stites 1978: 17].

Как и в других европейских обществах, в дореволюционной России гендерные роли основывались на четко определенных моделях поведения и разделении труда по половому признаку. У мужчин и женщин были свои особые задачи, обязанности и сферы деятельности, которые пересекались редко или не пересекались вообще. Жизнь женщины вращалась вокруг замужества, рождения детей и домашних обязанностей. Однако социальный статус также имел большое значение в определении мужских и женских ролей и играл определяющую роль в поведении и деятельности русских женщин. Хотя патриархат и мужское доминирование неизменно господствовали во всех сословиях, жизнь русской дворянки была совершенно иной, чем у крестьянки или женщины из рабочего класса [McDermaid, Hillyar 1998: 11]. До революции в российских дворянских семьях мужчина – глава семьи обладал незыблемым авторитетом, и существовало строгое гендерное разделение сфер деятельности и полномочий. Образ жизни девушек и женщин из высшего сословия определялся формами деятельности, которые считались приемлемыми для женщин. До вступления в брак большинство девушек обитали в родительском доме и воспитывались преимущественно матерями, которые готовили их к жизни, сводившейся к домашним заботам и всецело зависевшей от мужчин. Молодые дворянки жили в мире, где над ними доминировали другие женщины, а мальчики с возраста приблизительно семи лет попадали под сугубо мужской контроль [Tovrov 1978: 17]. Соответственно, женские занятия ограничивались исключительно частной сферой – домом и семьей. Без покровительства со стороны мужчин им не позволялось вторгаться в публичную сферу. Они должны были следить, чтобы их мужья и дети были накормлены и одеты, и заботиться о ведении домашнего хозяйства. На практике женщины из высших классов играли существенную роль в управлении поместьями, особенно при отсутствии мужей [Worobec 1991: 24]. Начиная с середины XIX века русские женщины начали участвовать в делах за пределами дома, но это участие ограничивалось в основном благотворительностью, начальным образованием, сестринским делом и акушерством. Но даже такая ограниченная и сугубо «женская» деятельность не приветствовалась теми, кто полагал, что женщины не должны ни в каком качестве проявлять себя в публичной сфере [Engel 1991: 135–136].

Русское крестьянское хозяйство сходным образом скреплялось авторитетом доминантной мужской фигуры (так называемого большака). Главой семейства обычно был отец, дед или старший сын, но иногда, при отсутствии подходящих взрослых мужчин, эту роль брали на себя вдовы. Существовала аналогичная вертикаль власти, идущая от доминантной женщины (обычно жены большака) ко всем другим женщинам семейства. Но в крестьянстве и рабочем классе женские роли были иными, нежели в дворянстве и буржуазии. В низших социальных слоях женщины обычно привлекались к тяжелому физическому труду, как в доме, так и вне его. Они работали в полях, на фабриках, прислугой у высших классов, часто за деньги. Однако участие женщин в изнурительном ручном труде, даже если мужчины и женщины работали бок о бок, не свидетельствовало о гендерном равенстве среди русского рабочего класса и крестьянства. Подобное распределение трудовых обязанностей не было присуще исключительно России; в преимущественно крестьянских обществах большинства восточноевропейских стран женщины также выполняли тяжелую физическую работу. Более того, существовало четкое гендерное разделение труда. В русском обществе мужской труд оценивался выше, чем женский, как в социальном, так и в материальном отношении. Некоторые профессии и даже целые отрасли промышленности предназначались исключительно для мужчин (обычно это была более квалифицированная и лучше оплачиваемая работа). Другие занятия (в основном профессии, не требующие высокой квалификации и низкооплачиваемые) рассматривались как сугубо женские. Как и в высших классах, мужчины и женщины, в общем, не вторгались в сферы друг друга. И хотя для женщин было приемлемо – а по существу необходимо – работать за пределами дома, на них также возлагались заботы о хозяйстве. Домашние дела считались сугубо женской прерогативой. Женщина несла исключительную ответственность за выращивание овощей и фруктов на придомовом участке, за приготовление и хранение пищи, за уборку, заботу о скоте, пополнение запаса дров и воды, обработку льна и шерсти, пошив и починку одежды. Таким образом, крестьянки и представительницы рабочего класса, трудившиеся вне дома ради дополнительных заработков, несли двойное бремя, работая в полях, на фабриках или в цехах и выполняя обязанности по хозяйству [Matossian 1994: 7-33].

Впрочем, патриархат в России не был абсолютным и допускал некоторые ограниченные свободы и возможности для женщин. «Русские женщины могли примириться с патриархатом, достигнув наибольших возможностей в пределах предназначенных для них ролей», – утверждает историк Кристин Воробец [Worobec 1991: 20]. Женщины обладали полным контролем над всем, что связано с деторождением, и играли ключевую роль в устройстве браков своих детей. Русские юридические традиции издавна гарантировали женщинам определенные права собственности. Недвижимое имущество жены считалось отдельным от собственности ее мужа, и она могла располагать им по своему усмотрению, без вмешательства со стороны мужчин. Западные женщины не пользовались таким правом вплоть до XX века [Pushkareva 1997: 233].

Были и другие исключения из строгих правил, регулировавших гендерные роли и сферы деятельности мужчин и женщин в России. В ее истории издревле встречались выдающиеся женщины, чьи действия явно выходили за границы общественных соглашений, определявших женское поведение. Подобные примеры встречаются в истории начиная с первой христианской княгини Киевской Руси, Ольги. После смерти своего супруга Игоря в 945 году княгиня Ольга начала править в качестве регента при малолетнем сыне Святославе. Во время своего правления она вела борьбу с многочисленными внешними врагами и организовала оборону Киева от вторжения степных кочевников. В XV веке в Новгороде, в последнее десятилетие его независимости от Москвы, вдова посадника Марфа Борецкая предпринимала военные походы для расширения территориальных владений города. Возглавив сопротивление Новгорода Москве, она потерпела поражение. Марфа Борецкая была не единственным подобным примером. Историк Наталья Пушкарева указывает:

> Марфа Борецкая была не единственной новгородкой, «выказавшей мужскую силу», как описывают сильных женщин средневековые источники. Новгородские хроники полны имен боевых женщин, как то боярыня Анастасия Григорьева, принимавшая участие в различных восстаниях и «сговорах», которыми полна история политическая история города [Там же: 23].

Старшая единокровная сестра Петра Великого, Софья, правившая в качестве регента во время его малолетства, была очень сильной личностью, известной своими «мужскими качествами» – политической ловкостью и стратегическим мышлением.

Петровские реформы существенно поспособствовали выдвижению на первый план выдающихся женщин в имперский период. За Петром I на российском престоле до конца XVIII века сменилось несколько женщин: императрицы Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина II. Последняя проявила себя как один из крупнейших политических лидеров XVIII века. Была она и способным военачальником (хотя и не принимала непосредственного участия в военных кампаниях). В сущности, XVIII век был эпохой женского господства в самодержавии. Ближайшая подруга императрицы, княгиня Екатерина Дашкова, также обладала значительной властью и влиянием, будучи первой женщиной – президентом Российской академии наук.

Многие другие женщины, равно как и некоторые мужчины, отказывались мириться с ограничениями, установленными для женщин в патриархальном русском обществе. В XIX веке в России набрало силу движение за увеличение свобод и возможностей для женщин и равноправие полов. В 1850-е годы «женский вопрос», уже вовсю обсуждавшийся в Западной Европе, проник и в Россию, и многие – как женщины, так и мужчины – начали рассматривать возможности, чтобы улучшить положение женщин [Stites 1969: 178–179]. Сторонники подобных идей выступали за расширение доступа женщин к высшему образованию и их профессиональных возможностей и за следующие несколько десятилетий достигли значительных успехов в этой области. Многие женщины смогли выезжать за границу и изучать науки, ранее недоступные для них. К концу века профессиональные курсы и высшее образование для женщин стало возможным в самой России. Россия одной из первых дала миру женщин-врачей, естествоиспытателей, математиков и других выдающихся ученых и профессионалов. С повышением уровня образования возросло и нежелание подчиняться существовавшим ограничениям.

Женщины в России также становились видными представительницами радикальной интеллигенции и революционного движения и даже занимали руководящие позиции. Они стремились не только улучшить обстановку в России путем радикальной и революционной политической деятельности, но и создать условия для равенства полов. Многие участвовали в совершенно неженских, агрессивных и жестоких действиях, связанных с терроризмом, которым сопровождалось революционное движение в конце XIX века. Народница и марксистка Вера Засулич выстрелила в петербургского градоначальника после того, как тот незаконно приказал высечь розгами одного из политических заключенных. Софья Перовская, возглавлявшая революционную организацию «Народная воля», непосредственно участвовала в убийстве царя Александра II в 1881 году.

Значительные экономические и социальные перемены, происходившие в России в конце XIX и начале XX века, оказали воздействие и на патриархат. В частности, индустриализация и урбанизация привнесли изменения в традиционную крестьянскую жизнь, структуру семьи, занятия и поведение женщин. Накануне Первой мировой войны Россия заметно страдала от того, что историк Карен Петрон определяет как «кризис патриархального авторитета» [Petrone 1998:95]. В России индустриальное развитие началось с временной, или сезонной, миграции мужчин в города для работы на промышленных предприятиях. Там мужчины находили новые возможности заработка, дававшие им существенную независимость от семьи. Это, наряду с сельскохозяйственными реформами начала XX века, побуждавшими крестьян покидать сельскую общину и основывать независимые домохозяйства, приводило к тому, что многие молодые крестьяне выходили из-под родительского контроля. Когда младшие в семье мужчины бросали вызов отцовскому авторитету, они часто встречали поддержу со стороны своих жен, также желавших освободиться от власти родственников со стороны мужа, ставившей их на низшую ступень семейной иерархии. Кроме того, пока мужчины отсутствовали в деревнях, на женщин возлагалась ответственность за сельскохозяйственное производство. С увеличением рабочей нагрузки у женщин появлялась возможность повысить свой авторитет.

Женщины также начали чаще перебираться в города для работы на фабрике. Некоторые находили средства для достижения финансовой независимости (хотя одновременно лишались покровительства со стороны патриархального семейства) и могли заниматься деятельностью, недоступной для них ранее [Engel 1994]. Более того, возраставшая политизация рабочего класса затронула и женщин-рабочих. Несмотря на неоднозначное и даже враждебное отношение со стороны мужчин-рабочих, женщины все чаще принимали участие в рабочем движении, набиравшем силу в России конца XIX – начала XX века [Glickman 1977:63–82]. Барбары Клемент утверждает:

> …женщины из всех слоев российского общества активно вовлекались в социальные и политические потрясения, сопровождавшие вхождение России в современный мир… и нестабильность, вызванная быстрыми социальными переменами, вызвала более сильное, чем раньше, противодействие патриархату [Clements et al. 1991: 8–9].

Также важно понять, что, хотя российский патриархат во многих отношениях напоминал западный, существовали значительные культурные различия в сексуальных обычаях и взглядах. Что особенно важно, как показывает Лаура Энгельстайн, русское общество не было пропитано чопорными викторианскими ценностями: «Викторианские представления о сексуальных приличиях и опасностях были поставлены под сомнение еще до того, как успели укорениться» [Engelstein 1992: 3–4]. В дореволюционной России не было и строгой нормированности семейной жизни. Она только начала проникать в высшие слои российского общества в конце XIX – начале XX века. Тем не менее она не укрепилась и не заняла господствующей позиции в русском мировоззрении, в отличие от западноевропейского, и оказала малое воздействие на низшие социальные слои, составлявшие подавляющее большинство населения России.

### Образ сильной женщины

Другой важный фактор, обусловивший появление в России большого количества женщин-солдат: в русской культуре издавна господствовал образ сильной женщины. Восхищение сильной женщиной подтверждается множеством свидетельств. Как поясняет Вера Данэм, «русское понимание женственности примечательно тем, что в нем присутствует ощутимый мотив», который «превозносит сплоченность и силу женщин на разных исторических этапах и в различных классовых обстоятельствах» [Dunham 1960: 462]. Образ сильной женщины издревле пронизывал русский фольклор, о чем свидетельствует частое появление в нем «амазонской» темы. Былины и народные баллады восхваляют могучих «богатырок» и дев-воительниц, способных одерживать верх над мужчинами. Например, в одной былине Илью Муромца, величайшего русского эпического героя, побеждает собственная дочь. Историк Дороти Аткинсон указывает:

> Народная литература сохранила целый ряд героинь-воительниц, так называемых полениц — вероятно, созданных по образцу амазонок. Некоторые из этих могучих героинь, представляющих собой ранние русские прототипы женщин в «черных кожаных тужурках», обладали огромной физической силой. Это однозначно положительные героини, но иногда сквозь восхищение ими проступает мужская тревога [Atkinson 1991: 9].

На протяжении всей русской истории крестьянские женщины ценились, в частности, за силу и выносливость. Молодой мужик, выбирая жену, среди желательных характеристик будущей супруги ставил физическую крепость и хорошее здоровье выше, чем красоту и женское обаяние. В русской культуре получил распространение образ сильной крестьянской женщины, «бой-бабы» – энергичной и мужеподобной. Эта «бой-баба» была положительной фигурой, ей приписывались практическая смекалка, сильная воля и изрядная доля отваги и даже хитрости. Она «не колеблясь, выполнит принятое решение, как бы оно ни было трудно» [Харламов 1880: 80–81].

Русская классическая литература также изобилует сильными, независимыми героинями, обладающими моральным превосходством, волей и способностью к действиям; они противопоставляются героям-мужчинам, зачастую нерешительным и слабым. Некоторые авторы использовали образы «сильных» женщин для того, чтобы на их фоне ярче выступила никчемность мужских персонажей, но, с другой стороны, как утверждает литературовед Барбара Хелдт, «благодаря недостаткам и слабостям некоторых героев-мужчин выявляются новые удивительные качества молодых русских героинь» [Heldt 1987: 12]. Образчики женской силы можно найти в таких персонажах, как Настасья Филипповна у Достоевского, Анна Каренина у Льва Толстого, Пелагея Ниловна у Максима Горького. Далее Хелдт отмечает, что «русские героини обычно воспринимаются как чудеса природы, существа, на которых зиждется не только их собственное будущее и будущее их семей, но и надежды всей России» [Ibid]. Н. А. Некрасов, Ф. М. Достоевский, А. А. Блок воспринимают и изображают женщину как «животворящий источник национального спасения», по выражению Данем [Dunham 1960: 468].

То обстоятельство, что в России высоко ценили сильных женщин и что русские женщины пользовались определенными свободами и возможностями, несомненно, упростило некоторым из них путь в солдаты. Однако ограничения, касавшиеся женщин, все равно существовали. Даже сильную женщину сковывал патриархальный уклад русского общества. Свои положительные качества «бой-баба» могла проявить только в рамках семьи. Вне этих рамок она воспринималась как разрушительная сила, угрожающая традиционным социальным структурам и патриархату в целом. Женщина, стремившаяся к личной самостоятельности или развитию, становилась отрицательной фигурой [Frierson 167–168]. Сильная женщина, какой ее изображала русская литература, чаще терпела страдания, а не совершала положительные и героические поступки [Dunham 1960: 468]. Сила и авторитет женщин почти не распространялись за пределы семейных забот, и хотя их влияние могло косвенно ощущаться через мужчин, которых они вырастили, лишь немногие сумели стать участницами политических или общественных событий. Гендерные границы по-прежнему оставались четко очерчены, и женщины исключались из многих сфер русской жизни. Одной из таких сфер, несомненно, являлись боевые действия.

### Исторические прецеденты

Другим важным фактором, обусловившим высокую численность женщин-солдат в России во время Первой мировой войны, стало наличие исторических прецедентов, когда русские женщины принимали участие в боевых действиях. Женщина-солдат впервые появилась в России задолго до Первой мировой войны. В русской истории, фольклоре и устной традиции существуют многочисленные примеры участия женщин в войне и других вооруженных действиях. Первыми упоминаниями о женщинах на нынешней территории России стали известия об амазонках [Atkinson 1991: 3]. Недавние археологические раскопки в районе села Покровка на границе России и Казахстана представили важные доказательства существования женщин-воительниц, которые, возможно, послужили прототипами амазонок из греческих мифов. Археолог Жанин Дэвис-Кимболл обнаружила в неолитических курганах многочисленные тела женщин, похороненных с оружием; некоторые из них имели раны, указывавшие на гибель в бою, и это навело ее на предположение, что женщины-воительницы блуждали по степи еще две с половиной тысячи лет назад [Osborn 1998: 23].

Как утверждает Барбара Уокер, традиции древних воительниц не исчезли: «На бывших землях амазонок вокруг Черного моря женщины соблюдали определенные обычаи амазонок вплоть

до XVIII века: одевались в мужскую одежду, ездили верхом и сражались наравне с мужчинами» [Walker 1983:24–27]. Народное предание, отраженное в фильме С. М. Эйзенштейна «Александр Невский» (1938), изображает молодую псковитянку Василису, принимавшую участие в борьбе новгородцев против нашествия тевтонских рыцарей в XIII веке. Американский историк Джон Александер указывает на частое использование образов и костюмов амазонок в царствование Екатерины I, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины II. Исследователь даже называет российских женщин-правительниц XVIII века «самодержицами-амазонками» [Alexander 2001: 33–54]. Российский исследователь Е. В. Анисимов выделяет два основных женских типа в новой российской истории: с одной стороны – женщина-воительница, амазонка, с другой – «женщина сострадающая» [Анисимов 1992: 122]. Возможно, это упрощение, однако оно свидетельствует о могуществе мифа об амазонках и влиянии образа сильной женщины на русскую культуру. В 1787 году князь Г. А. Потемкин сформировал в Крыму «амазонскую роту» из местных дворянок. И хотя это подразделение выполняло сугубо декоративные функции и предназначалось для того, чтобы произвести впечатление на Екатерину Великую и путешествовавшего вместе с ней австрийского императора Иосифа II, личный состав «амазонской роты» был должным образом обмундирован и вооружен [Meyer 1987: 21].

Наряду с полулегендарными фигурами в анналах русской истории встречаются и вполне реальные женщины, участвовавшие в военных действиях. Российский военный историк Ю. Н. Иванова указывает, что русские женщины с древнейших времен вступали в войска, скрывая свой пол; для этого они одевались в мужскую одежду и назывались мужскими именами [Иванова 1992: 86]. Некоторые из ранних свидетельств о славянах описывают представительниц этой группы народов как воительниц и охотниц. Византийские историки сообщали, что славянки носят мужскую одежду и воюют наравне с мужчинами, и это подтверждается археологическими находками оружия в женских захоронениях [Davis-Kimball 1997: 40–41]. Такие женщины, как княгиня Ольга, занимались военными вопросами на самом высоком уровне.

Период Новой истории преподносит еще больше примеров женщин-воительниц. Помимо императриц, втягивавших свою страну в экспансионистские войны, многие женщины непосредственно участвовали в боевых действиях. При Екатерине Великой молодая донская казачка Татьяна Маркина сменила платье на солдатский мундир и под фамилией Курточкин поступила в пехотный полк в Новочеркасске. Энергичная и волевая, она быстро сумела дослужиться до чина капитана. Ее блестящая военная карьера прервалась из-за доноса сослуживца, который уличил ее в том, что она женщина, и угрожал привлечь ее к суду за нарушение императорского закона, запрещавшего женщинам служить в армии. Она обратилась за заступничеством к императрице, которая потребовала медицинского освидетельствования. Курточкина-Маркина была амнистирована, однако на этом ее военная карьера закончилась. Ее отправили в отставку с пенсионом, и она вернулась в родную станицу [Иванова 1992: 87–88]. Другая женщина, Александра Тихомирова, служила в русской армии на рубеже XVIII–XIX веков. После смерти своего брата, гвардейского офицера, Тихомирова, внешне очень похожая на него, заменила его в качестве командира роты. Она прослужила почти пятнадцать лет, пока не погибла в 1807 году. Только тогда ее сослуживцы обнаружили, что она была женщиной [Там же: 88].

Во время наполеоновских войн многие крестьянки сражались в партизанских отрядах против французских захватчиков. Самой известной женщиной – участницей тогдашних событий является, безусловно, Надежда Дурова. Она стала первой в российской истории женщиной, которая получила офицерское звание, не скрывая свой пол. Проведя детство в мечтах о романтике и престиже военной службы, в 1806 году Дурова переоделась мужчиной и под фамилией Александров вступила в казачий полк. Она быстро овладела воинскими умениями, в том числе стрельбой и разведкой. С 1807 по 1812 год «кавалерист-девица» служила в различных подразделениях армии Александра I, в том числе Коннопольском уланском полку, Мариупольском гусарском полку, Литовском уланском полку Во время службы выяснилось, что она женщина, однако ей разрешили остаться в армии. Дурова участвовала в ряде сражений и важных кампаний, и известия о ее заслугах вскоре достигли царя Александра I. Она удостоилась царской аудиенции, на которой попросила дозволения носить оружие и служить Отечеству. Царь разрешил ей остаться в действующей армии и наградил Георгиевским крестом за военную службу. Дурова участвовала в Бородинской битве, где получила травму ноги. После выздоровления она была произведена в штаб-ротмистры и прослужила до 1816 года, в том числе адъютантом у фельдмаршала М. И. Кутузова. Она вышла в отставку с пенсионом, умерла на восемьдесят третьем году жизни и была похоронена с воинскими почестями.

Дурова оставила воспоминания, в которых подробно описала свою жизнь; фрагменты из них впервые были напечатаны в журнале «Современник», с предисловием А. С. Пушкина[2]. Ее история стала частью российской популярной культуры, послужив основой для многочисленных книг, оперы («Надежда Дурова» А. В. Богатырева) и фильма («Гусарская баллада» Э. А. Рязанова[3]). Дуровой посвящена популярная в свое время повесть Л. А. Чарской «Смелая жизнь». По утверждению историка и переводчика воспоминаний Дуровой Мэри Зирин, повесть Чарской «повлияла на целое поколение девушек, жаждущих приключений» [Zirin 1988: XXIX]. Эта повесть, а также биография Дуровой [Сакс 1912], были опубликованы незадолго до Первой мировой войны и, возможно, вдохновили молодых женщин на боевые подвиги. Историю Дуровой, хотя и поспешно, с многочисленными искажениями, вновь использовали советские руководители во время Второй мировой войны, стремясь привлечь женщин к военной службе[4].

Участие женщин в боевых действиях вышло на новый уровень во время Крымской войны (1853–1856), когда женщины впервые начали служить сестрами милосердия как на фронте, так и в тылу. Конечно, женщин привлекали к медицинской работе во время войны еще с эпохи Петра Великого, однако их занятия сводились к обязанностям санитарок и обслуживающего персонала. По инициативе великой княгини Елены Павловны, невестки царя Николая I, и под надзором видного хирурга и педагога Н. И. Пирогова на протяжении всей Крымской войны на фронт отправлялись вспомогательные подразделения из сестер милосердия. Военные круги резко возражали против присутствия на театре военных действий женщин, пусть даже выполняющих такие сугубо женские обязанности, как уход за ранеными, однако сестры милосердия проявили себя столь безупречно, что склонили на свою сторону большинство недоброжелателей и создали прецедент, благодаря которому женщин стали задействовать в качестве медицинского персонала во всех последующих военных конфликтах [Curtiss 1966: 84-100].

Сохранились также свидетельства о непосредственном участии женщин в боевых действиях во время Крымской войны; они переодевались мужчинами, чтобы беспрепятственно вступить в действующую армию. Аналогичные случаи имели место также во время Русской-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. Во время последней некая женщина, дочь и вдова солдата, переодевшись в черкеску, штаны, сапоги и папаху, под именем Михаил Николаевич вступила добровольцем в казачий полк. Ее владение китайским языком оказалось полезным для разведывательных операций в Маньчжурии, а также при переговорах с чиновниками и снабженцами. В этой войне также участвовали жены командира 22-го стрелкового полка Громова, офицера конно-горной артиллерии Щеголева и начальника дивизионного госпиталя Макарова [Иванова 1992: 86]. Женщина по имени Ольга Йельвайзер во время Русско-японской войны сражалась под началом генерала П. К. Ренненкампфа, а впоследствии участвовала и в Первой мировой войне [Warrior Women 1915: 42].

Как уже было отмечено, в дореволюционной России женщины привлекались и в других видах вооруженной борьбы. Начиная с 1860-х годов многие женщины играли важную роль в российском революционном движении. Женщины из Всероссийской социально-революционной организации, которые работали и занимались пропагандой на московских фабриках, получили прозвище «московские амазонки» [Стайтс 2004: 202]. Участие женщин в революционном движении нередко имело жестокий и «неженственный» характер. Революционерки часто занимались изготовлением взрывчатки и контрабандой оружия, а многие охотно пускали его в ход во время террористических актов. Некоторые – например, Е. К. Брешко-Брешковская, В. И. Засулич, М. А. Спиридонова – даже совершали покушения на представителей царской власти. В убийстве Александра II в 1881 году приняли участие несколько женщин, в том числе С. Л. Перовская. По словам Ричарда Стайтса, Перовская «была самой хладнокровной и наиболее подготовленной к тому, чтобы довести до конца долго готовившееся убийство царя. 1 марта она расставила дозорных и метателей бомб на свои места и со своего поста на набережной канала дала сигнал к фатальному броску бомб» [Там же: 211]. Она была первой женщиной, казненной российским правительством за террористическую деятельность. Если принять во внимание столь долгую историю участия женщин в войнах и революционном движении в России, то неудивительно, что женщины сражались и на фронтах Первой мировой войны.

Впрочем, Россия была не единственной страной, в которой появлялись женщины-солдаты. Хотя в большинстве стран общественные нормы не допускали женщин к участию в войне, многие женщины предпочитали не подчиняться этим ограничениям. В военное время некоторые женщины осознавали, что могут принести пользу не иглой и бинтами, а винтовкой и штыком. В истории почти каждой страны есть случаи, когда женщины – как правило, выдавая себя за мужчин – уходили сражаться. Во время Первой мировой войны женщины из других воюющих стран различным образом участвовали в боевых действиях. Женщины во Франции, Великобритании и США обращались к правительству с просьбами принять их в действующую армию. Конечно, существовали вспомогательные службы, однако к военной службе женщин не допускали. Но несмотря на это, отдельным женщинам удавалось проникнуть в ряды воюющих – такова, например, Флора Сандс, единственная британка, официально состоявшая на военной службе во время Великой войны [Condrell, Liddiard 1987: 41][5]. Число таких женщин было, впрочем, сравнительно небольшим по сравнению с Россией времен Первой мировой войны, где тысячи женщин вступали в вооруженные силы, чтобы сражаться за Родину.

### Глава 2
Биографии женщин-солдат. 1914-1917

Первая мировая война занимает особое место военной истории по многим причинам, в том числе по степени вовлеченности в нее женщин. Великой войной завершилась целая эпоха, и именно с нее начинается новый период. Она явилась первым вооруженным конфликтом, который можно охарактеризовать как тотальную войну, и по масштабу превзошла все предыдущие. Воюющие государства мобилизовали миллионы граждан и солдат. Широкомасштабный характер боевых действий затронул тех, кто обычно исключался из подобной деятельности. Прежде всего, участие женщин в военных делах достигло уровня, с которым западная история никогда прежде не сталкивалась [Grayzel 2002: 3]. Русские женщины массово участвовали в боевых действиях. В особенности уникальным оказался военный опыт русских женщин, поскольку многие из них становились солдатами. В этой главе мы проанализируем их боевой опыт и обратимся к биографиям женщин, вступивших в русскую армию по отдельности или небольшими группами, вливаясь в мужские подразделения.

### Связанная с войной деятельность российских женщин

Существенную пользу женщины приносили в тылу, заменяя мужчин, которые отправились сражаться [Lyons 1994: 220–228]. В России были мобилизованы приблизительно пятнадцать миллионов мужчин, из них шесть миллионов – только в первые пять месяцев войны. К 1917 году число мужчин, призванных на воинскую службу, составляло 36 % населения [Golovin 1931: 49; Sie-gelbaum 1983:152]. В результате за годы войны резко увеличилось число женщин, которые использовались в качестве рабочей силы. Хотя крестьянки и представительницы рабочего класса издавна трудились за пределами дома, они были задействованы преимущественно в сферах, «закрепленных» за женщинами: текстильная промышленность, рукоделие, домоводство. Как правило, это была низкоквалифицированная и низкооплачиваемая работа. Однако во время Первой мировой войны женщины начали массово осваивать те области, которые ранее считались сугубо мужскими. С уходом на фронт миллионов мужчин-крестьян женщины-работницы быстро заняли ведущее положение в сельском хозяйстве. К 1916 году женщины составляли 72 % от работавших в крестьянских хозяйствах и 58 % – от работавших в помещичьих усадьбах [Edmondson 1984: 162]. Эта «феминизация» сельского хозяйства представляла собой угрозу для многих мужчин. Хотя женщины в России всегда занимались аграрным трудом, некоторые обязанности считались исключительно мужской прерогативой. Из-за отсутствия в селах столь значительного числа трудоспособных мужчин женщинам приходилось выполнять основную часть традиционно «мужских» полевых работ, лишая мужчин тех специфических и неоспоримых обязанностей, которые деревенская действительность возлагала исключительно на них [Meyer 1991: 214–216]. Кроме того, отсутствие мужчин позволяло женщинам занимать руководящее положение в крестьянской общине.

В городах женщины также вливались в состав рабочей силы, хотя и медленнее, при более сильном противодействии со стороны мужчин. Первоначально женщинам удавалось устраиваться только на неквалифицированную работу, но вскоре необходимость вынудила задействовать их и на должностях, требовавших большей компетентности. Тысячи женщин работали на производстве оружия и военного провианта. Еще тысячи трудились в металлообрабатывающей промышленности. Женщины-работницы преобладали в таких сферах, как транспорт и коммунальные услуги. В Москве количество женщин-служащих возросло на 80 % [Stites 1978: 281]. Женщины становились курьерами, механиками, трубочистами, вагоновожатыми, почтальонами, полицейскими, швейцарами, извозчиками, лесниками, водителями, занимали и другие так называемые мужские должности. В стремлении расширить использование нетрадиционного труда в промышленном производстве российское правительство ослабило ограничения на работу для женщин и детей (по иронии судьбы эти ограничения изначально разрабатывались для их защиты). Число женщин-рабочих в российской промышленности за годы войны возросло на 38,8 %, и к 1917 году женщины составляли почти половину рабочей силы [Там же: 287].

Несмотря на столь существенный вклад в производство и труд, женщины в России по-прежнему зарабатывали чрезвычайно мало – всего 35 % от заработной платы мужчин [Meyer 1991: 214]. Кроме того, они подвергались «пролетарскому антифеминизму» со стороны мужчин-рабочих, которых возмущало присутствие среди них женщин – в особенности мужчин, занятых в ключевых отраслях промышленности и видевших в женском труде угрозу как своей работе, так и освобождению от воинской службы [Там же: 215]. Женский труд расценивался как временная мера, необходимая в критический период. Предполагалось, что женщины вернутся к более подходящим для них занятиям или вообще прекратят работать по найму, как только война закончится и мужчины смогут должным образом обеспечить пополнение трудовых ресурсов [Там же: 222].

В начале войны в большей части Европы произошел всплеск патриотического энтузиазма – по крайней мере, среди образованных слоев, и многие женщины, даже феминистки, которые традиционно придерживались пацифистских взглядов, выражали поддержку войне. Конечно, некоторые сомневались, мудро ли вставать на столь разрушительный путь, но большинство женщин считали своим долгом поддержать Родину в критический момент, равно как и своих близких-мужчин, которые сражались и гибли. Активистки женского движения расценивали свою связанную с войной деятельность как возможность продемонстрировать собственную полезность для общества и, соответственно, как путь к равноправию [Grayzel 2002:102–103]. В России положение было схожим. Большинство женщин из образованных и более высоких социальных слоев разделяли первоначальный националистический пыл – в том числе значительная часть представительниц женского движения, которое до начала войны сохраняло исключительно пацифистский характер [Engel 2003:128]. Лишь малая доля женщин из числа радикальных социалистов, преимущественно большевиков, выражала решительные антивоенные настроения.

Прогрессивные женщины рассматривали войну, которая, по их ожиданиям, должна была окончиться быстро и не принести существенных разрушений, как позитивное событие, способное обеспечить женщинам больше возможностей для активности в публичной сфере. Как и их западные единомышленницы, они полагали, что их вклад в ведение войны будет вознагражден в социальном, политическом и юридическом смысле. Чтобы «проявить себя как ответственные граждане, в равной степени сознающие свои обязанности и права», женские организации – например, Русское взаимно-благотворительное общество и Российская лига равноправия женщин, немедленно высказались в поддержку войны [Edmondson 1984: 158]. Лига призывала к «женской мобилизации», которая должна была вовлечь в связанную с войной деятельность всех российских женщин. Руководительница организации, врач П. Н. Шишкина-Явейн, обратилась к «дочерям России» с воззванием присоединиться к военным усилиям:

> Мы, женщины, должны объединиться: и каждая из нас, забыв о личных неудачах и страданиях, должна выйти из узких семейных границ и посвятить всю свою энергию, ум и знания нашей стране. В этом наш долг перед Отечеством, и это даст нам право участвовать в новой жизни победоносной России наравне с мужчинами (цит. по: [Стайтс 2004: 386–387]).

Женские периодические издания того времени изобиловали материалами на патриотическую тему и призывали читательниц посвятить себя служению Родине1. На подобные призывы откликались прежде всего представительницы среднего и высшего классов, а также интеллигенции, но женщины из рабочего класса также внесли свой вклад в усилия, связанные с войной. В такой обстановке тысячи женщин занялись деятельностью, которая, по их мнению, соответствовала потребностям России в это сложное время.

Российские женщины участвовали в военных усилиях в разнообразных ролях. Они вступали в добровольные организации, создававшиеся для удовлетворения потребностей военного времени. Женские группы по всей стране организовали комитеты, посвященные «военной работе женщин». Крупнейшие женские организации занимались множеством связанных с войной задач: от военных поставок до помощи жертвам войны, беженцам, сиротам и военнопленным. Более 30 тысяч женщин работали во Всероссийском земском союзе (объединении органов местного самоуправления, содействовавшем военным усилиям в тылу) [Stites 1978:280]. В марте 1915 года под редакцией А. И. Яковлевой начал выходить целый журнал, посвященный взаимоотношениям женщины и войны[6][7]. Женщины добровольно тратили свои силы, время и ресурсы на пошив одежды и белья для солдат, заготовку перевязочных материалов, комплектацию посылок для войск, обслуживание передвижных медицинских пунктов, работу в убежищах, бесплатных столовых, сиротских приютах и других учреждениях для инвалидов и бездомных. Однако этим стараниям нередко мешало отсутствие поддержки и даже враждебность со стороны правительства и чиновничества к общественным усилиям и участию широких масс. Власти с подозрением относились к гражданским инициативам и «не спешили выделять достаточные средства на необходимые нужды и неохотно ослабляли бюрократический контроль над земствами и другими общественными организациями». Кроме того, «недоверие чиновников к личной инициативе граждан расстраивало любые попытки разрешить насущные проблемы» [Meyer 1991: 221].

Одной из самых распространенных форм женской военной службы была работа в госпиталях – традиция, заложенная еще во время Крымской войны, но в полной мере раскрывшаяся в 1914 году. После начала Первой мировой женщины массово ринулись предлагать свои услуги в качестве сестер милосердия (так в России того времени называли медсестер). Их примерная численность за всю войну составила восемнадцать тысяч [Кривенко 1917: 4]. Сестрами милосердия стали императрица Александра Федоровна и ее взрослые дочери, племянницы и другие родственницы, а часть Зимнего дворца в Петрограде была переоборудована под военный госпиталь. Следуя примеру царской семьи, сестрами милосердия становились многие светские дамы, равно как и женщины самого разного происхождения: врачи, журналистки, писательницы, студентки и даже большевички. Призыв добровольно поступать на медицинскую службу вызвал столь сильный отклик со стороны женщин, что многим пришлось отказывать [Meyer 1991: 220]. Сестрами милосердия в Российский Красный Крест принимали исключительно грамотных женщин, имеющих по крайней мере среднее образование. Женские организации всячески поддерживали участие женщин в медицинской службе, поскольку это соответствовало расхожим представлениям о женской природе: забота, уход, лечение и сострадание – занятия, направленные на сохранение, а не на разрушение жизни. Официально сестрам милосердия полагалось находиться в передвижных полевых госпиталях в пяти-шести километрах от линии фронта, однако многие служили в непосредственной близости от окопов в полковых медицинских пунктах. Некоторым даже удавалось проявить себя на поле сражения. Медицинские сестры отправлялись с носилками на ничейную землю вытаскивать раненых и нередко сами попадали под обстрел [Там же].

Женщины выполняли и другие важные вспомогательные обязанности в тылу и на фронте. При этом они не числились на военной службе, но состояли в гражданских организациях (например, Земском союзе). Крестьянок привлекали к рытью окопов. Женщины работали поварами, снабженцами, водителями и посыльными как за линией фронта, так и на передовых позициях. Женщинам, просившим зачислить их в действующую армию, часто поручали вспомогательные обязанности, а не направляли на военную службу. Вероятно, те, кто принимал эти решения, считали подобные занятия менее опасными и в какой-то (хотя и в небольшой) степени более подходящими для женщин, чем непосредственное участие в сражениях. Однако по большей части эти обязанности были не менее сложными и опасными, чем участие в боевых действиях.

В начале 1915 года при Земском союзе был организован автомобильный отдел, призванный координировать работу его автомобильных служб. В мае при отделе появилась школа, готовившая военных водителей для фронта. В середине июля в школу начали принимать женщин. Несмотря на предупреждения со стороны Союза об опасностях, связанных с работой в непосредственной близости к линии фронта, заявки на обучение подали 430 женщин. Физически непригодные, малообразованные и несовершеннолетние получили отказ, но 58 женщин были приняты (при этом мужчин – всего 28). После двухмесячного обучения им предстояло сдать экзамен. Все женщины-слушательницы успешно его выдержали. Результаты экзамена как нельзя лучше оправдали эксперимент по привлечению женщин к водительской работе: у мужчин физические навыки оказались немного лучше, однако женщины продемонстрировали превосходное понимание технических задач и проявили энтузиазм и усердие, чем произвели большое впечатление на инструкторов [Polner 1930: 255].

Другие женщины, не связанные с этой школой, также служили фронтовыми водителями. Одна из них, Е. П. Самсонова, была не только водителем, но и одной из первых в России женщин-летчиц. Самсонова имела большие способности к механике, поэтому бросила Бестужевские высшие женские курсы в Петербурге, чтобы изучать эксплуатацию и обслуживание автомобилей в Варшаве. Став опытным водителем, Самсонова поступила в первую в России авиационную школу и быстро освоила летное искусство. Затем она решила полностью посвятить себя авиации ив 1912 году, после долгих споров с властями, получила разрешение поступить в Офицерскую воздухоплавательную школу в Гатчине. Там Самсонова стала дипломированным пилотом и вскоре вызвала восторг у зрителей на Московском аэродроме. Громко заявив о себе, она привлекла большое внимание общественности.

С началом войны Самсонова немедленно поступила учиться на сестру милосердия. Одновременно она подала ходатайство военному министру с просьбой разрешить ей вступить в действующую армию в качестве военного летчика. Ее просьба была отклонена по причине ее пола. Вследствие этого отказа она начала работать в земской медицинской организации в Варшаве, но вскоре обязанности медицинской сестры перестали ее устраивать. Ища применения своим водительским навыкам, она отправилась на Галицийский фронт и убедила командира мотоциклетной роты принять ее на испытательный срок. Доказав свои способности, она вскоре была зачислена в автомобильные войска [Женщина и война 1915: 5–6]. На протяжении четырех месяцев Самсонова служила фронтовым шофером. В ее обязанности входили дальние беспрерывные разъезды под артиллерийским огнем противника. Напряженная работа в сочетании с суровыми условиями и тяготами войны сделали свое дело, и в конце января 1915 года Самсонова заболела. Ее отослали на лечение в Москву, и, пойдя на поправку, она снова подала прошение, чтобы стать военным летчиком [Там же: 7]. Неизвестно, увенчались ли успехом ее усилия, поскольку сведений о ее дальнейшей деятельности не обнаружилось.

По крайней мере двум женщинам удалось вступить в воздушные войска и служить пилотами в русской армии. Одной из них была княгиня Е. М. Шаховская, принятая на действительную службу в качестве военного летчика после успешной сдачи экзамена на авиатора [Ардашев 1915: 13]. Представляется вероятным, что ее высокое социальное положение обеспечило ей особое влияние в военных кругах и, таким образом, позволило ей проникнуть в сферу, куда был заказан путь другим женщинам-пилотам. Другая молодая женщина переоделась мужчиной и, «позаимствовав» у знакомого медицинскую справку, записалась в Императорский военно-воздушный флот. Она служила военным летчиком, пока не была ранена в воздушном бою весной 1915 года, после чего стал известен ее настоящий пол, и ее отстранили от полетов. За храбрость ее наградили Георгиевским крестом, но возобновить службу в авиации не разрешили [White 1994:4].

### Биографии женщин-солдат

Женщины на фронте выполняли не только обслуживающую или вспомогательную функцию, но и участвовали в боевых действиях. С самого начала войны в отечественной и зарубежной печати стали появляться сообщения о женщинах-солдатах, как и о мальчиках-подростках, также поступавших добровольцами на военную службу. Главные российские и западные газеты в качестве сенсационных новостей печатали многочисленные истории о женщинах на передовой. В середине 1915 года журнал «Война» посвятил целый номер «женщинам-героям» [Война 1915: 24]. Особый интерес к появлению женщин-солдат проявляли женские издания. В «Женском вестнике», печатном органе Женской прогрессивной партии, выходившем под редакцией видной феминистки М. И. Покровской, печаталась ежемесячная колонка с известиями о женщинах, сражавшихся на фронте. В «Женском деле», журнале Лиги женского равноправия, которую возглавляла П. И. Шишкина-Явейн, также публиковались многочисленные истории об участии женщин в боевых действиях. В марте 1915 года группа феминисток начала выпускать журнал «Женщина и война», полностью посвященный теме отношений войны и женщин. Это издание наполняли репортажи о женщинах, с оружием в руках встававших на защиту Родины. Даже более консервативные издания – например, «Женская жизнь» – помещали статьи, освещавшие военную деятельность женщин[8]. The New York Times и лондонская Times, как и более мелкие издания, также регулярно печатали репортажи о российских женщинах-солдатах. Международный женский журнал Jus Suffragii помещал регулярные сообщения о военной деятельности женщин в России, в том числе статьи о женщинах, служивших в действующей армии.

Подобные публикации являются основным источником биографий женщин-солдат, однако следует проявлять осторожность, используя периодические издания в качестве исторического источника. Подобно статьям патриотической прессы о солдатах-мужчинах, многие из этих публикаций имеют налет сенсационности и бульварщины и явно рассчитаны на драматический эффект. Кроме того, зачастую они не полностью отображают свой предмет. Статьи часто оканчиваются выпиской женщин-солдат из госпиталя, однако умалчивают об их дальнейшей судьбе. Имена, даты или названия мест нередко приводятся с ошибками, не полностью или вообще отсутствуют, что происходило или из соображений военной безопасности, или вследствие журналистской небрежности. Кроме того, с распространением феномена женщин-солдат публикации в периодической печати освещали, как правило, героические поступки, которые поощрялись наградами. Несомненно, журналисты обошли вниманием многих женщин-военных, которые не удостоились таких почестей, и поэтому их истории не получили освещения.

Сведения об отдельных женщинах-солдатах также отыскиваются в ряде книг, написанных участниками и очевидцами войны, как отечественными, так и зарубежными. Военные корреспонденты часто встречали женщин на фронте и упоминали о них в своих репортажах. Женщины, участвовавшие в боевых действиях, производили особенно сильное впечатление на военных из стран-союзников, состоявших советниками при российской армии. Но и на них трудно полагаться как на исторический источник по причине их ксенофобии или русофилии, а также склонности к преувеличениям. А вследствие хаотичности, свойственной военному времени, сообщаемые ими сведения зачастую запутаны, искажены, неточны и не поддаются проверке. Как и в случае с периодическими изданиями, имена людей и названия мест часто передаются неполно или с иными неточностями. Даты нередко отсутствуют вовсе. Поэтому события трудно реконструировать с хронологической точностью. Кроме того, поскольку тема женщин-солдат вызывала споры, особенно в начале XX века, большинство тогдашних публикаций несут явную социальную и политическую окрашенность. Практически все авторы выражают свое собственное мнение касательно того, следует ли женщинам быть солдатами, и это явно прослеживается в их работе[9].

Некоторые из женщин, служивших в русской армии во время Первой мировой войны, оставили воспоминания о своем опыте. Это бесценные источники, позволяющие взглянуть на войну с точки зрения женщины. Но даже они подчас сомнительны с точки зрения достоверности. В некоторых случаях сами мемуаристки сглаживали или выпускали эпизоды, которые могли им казаться щекотливыми или нелестными. Они могли преувеличить, смягчать и даже подтасовывать факты, чтобы представить себя в более выгодном свете. Тем не менее они по-прежнему чрезвычайно полезны, поскольку дают нам представление об опыте женщин-солдат.

Из-за необходимости опираться на источники, не подтвержденные архивными данными, существенно усложняется задача точного подсчета количества женщин-солдат. Статья в лондонской газете The Graphic, процитированная в The Literary Digest, сообщает число четыреста человек к середине 1915 года, однако не указывает источник этих сведений [The Literary Digest 1915: 1460]. Задокументированных случаев участия отдельных женщин в боевых действиях насчитывается не более пятидесяти, однако их общее количество достигает, вероятно, нескольких сотен – возможно, даже приближается к тысяче, как утверждают историки Энн Элиот Гриз и Ричард Стайтс [Griese, Stites 1982: 67]. Однако, поскольку большинство этих женщин-солдат сражались, выдавая себя за мужчин, основная масса свидетельств, подтверждающих их существование, касается лишь тех, чей настоящий пол был обнаружен, что обычно случалось после ранений и медицинского освидетельствования. Те, кому удалось избежать этой участи, и те, кто погибли неразоблаченными, остаются нам неизвестными. Таким образом, можно предположить, что были и другие женщины, служившие в русской армии, однако свидетельств о них не осталось[10]. Впрочем, женщин-солдат, чья половая принадлежность была известна, насчитывалось достаточно, чтобы убедить как российских, так и западных обозревателей, что женская военная служба была относительно распространенным явлением [Ермилова 1915: 2; Женское дело 1915: 19–20; Farmborough 1974: 300].

Вплоть до мая 1917 года женщины присоединялись к воинским подразделениям, состоявшим из мужчин, в индивидуальном порядке или в составе небольших групп. Поскольку законы Российском империи запрещали женщинам участвовать в боевых действиях в качестве военнослужащих, большинство из них выдавали себя за мужчин-добровольцев: стригли волосы, одевались в мужскую одежду и назывались мужскими именами. Добровольцев, с энтузиазмом стремивших на войну, принимали в армию, чтобы создать своего рода «противовес» новобранцам, призванным по мобилизации и не питавшим подобного рвения – особенно по мере того как война затягивалась, людские ресурсы исчерпывались, а победа казалась все менее достижимой. Существовавшие правила мобилизации, согласно которым предусматривались обязательные медицинские осмотры, соблюдались не всегда. Вследствие этого у женщин появилась возможность вступать в русскую армию, выдавая себя за мужчин. Большинство избегали медицинских осмотров, присоединяясь к войскам во время их следования к театру военных действий или уже на фронте, а не записываясь на мобилизационных пунктах. Еще примечательнее, что некоторым женщинам удавалось поступать в войска, даже не притворяясь мужчинами. Императорский указ, запрещавший женщинам служить в действующей армии, соблюдался не везде. Зачисление в войска часто производилось по усмотрению отдельных командиров, и женщинам, стремившимся стать солдатами, иногда удавалось убедить начальствующий состав, чтобы их зачислили в то или иное подразделение. Даже когда женщин, выдававших себя за мужчин, разоблачали, им часто позволяли остаться на фронте по решению командира [Meyer 1991: 219][11].

Если же все попытки поступить в вооруженные силы терпели крах, всегда можно было обратиться к другому или более высокопоставленному представителю власти. Военное руководство получало ходатайства, письма и прошения от сотен женщин, желавших вступить в ряды русской армии и сражаться наравне с мужчинами. К военачальникам и высокопоставленным чиновникам поступали многочисленные просьбы от женщин, желающих поступить на службу в русских армиях. Некоторые даже обращались за соответствующим разрешением напрямую к царю[12]. Одно из таких прошений подала сибирская крестьянка Мария Бочкарева, в 1917 году возглавившая первый российский женский «батальон смерти» и ставшая самой известной среди российских женщин-солдат[13]. Еще одно прошение поступило от Елены Пост, которая в письме к императору объясняла желание записаться в армию своей естественной, хотя и странной для большинства женщин, склонностью к воинской службе. Ссылаясь на опыт Надежды Дуровой, Ноет писала:

> Я молю Ваше Императорское Высочество разрешить мне вступить в ряды войск с такими же благородными и светлыми порывами к Родине, какими полно было сердце Дуровой и какими горит моя полная отваги и неустрашимой не женской смелости душа…

> Когда я слышу солдатские песни или вижу войско (кавалерию – я очень, очень люблю лошадей), я вся точно преображаюсь, внутри точно светлеет и ликует все, и при виде лихих солдат у меня душа точно выпрыгнуть хочет и так хочется мне быть среди них и быть тоже защитником Родины святой, дорогой и бесконечно любимой Родины [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 28. Л. 69 об. – 70].

Несмотря на несколько расплывчатые и произвольные условия приема в российскую армию и имевшие место исключения из правил, многие женщины в желании стать солдатами сталкивались с большими трудностями. Они письменно и лично обращались к представителям власти, прося разрешения вступить в войска. Они действовали лестью и угрозами, подключали влиятельных знакомых и даже умоляли. Они продавали свою последнюю одежду, чтобы купить военную форму и снаряжение. В своем стремлении присоединиться к действующей армии они шли на риск и даже зачастую оказывались под арестом и в тюрьме. Но даже столь значительное количество женщин, пытавшихся стать солдатами, не заставило военные власти пересмотреть отношение к службе женщин в армии. Напротив, они по-прежнему продолжали придерживаться произвольной системы отбора женщин, и каждый случай рассматривался отдельно.

Женщины, добровольно вызывавшиеся защищать Россию во время Первой мировой войны, имели различное происхождение и уровень образования. Среди них были аристократки, гимназистки и слушательницы высших женских курсов, представительницы пролетариата и крестьянства. Они служили в различных ролях и родах войск – пехоте, кавалерии, артиллерии, были медсестрами (должности врачей, санитаров и других медицинских работников, которым полагалось находиться у линии фронта, предназначались для мужчин), работали в разведке. Именно разведка и фронтовая медицинская служба были основными сферами, в которых задействовали женщин.

Необходимо подчеркнуть, что большинство источников о женщинах-солдатах сообщают о выполнении ими главным образом вспомогательных функций. Они следили за тем, чтобы снаряды и патроны всегда были под рукой у солдат-мужчин, выносили раненых с поля боя, занимались разведкой и сбором сведений и, несмотря на отсутствие соответствующей квалификации, привлекались и к медицинской работе. Несмотря на то что выполнение этих обязанностей было сопряжено с опасностью и риском для жизни, лишь редкие свидетельства упоминают о непосредственном участии женщин в насильственных действиях против других. Возможно, как самим женщинам, так и мужчинам, знавшим об их гендерной идентичности, представлялось более уместным, чтобы те выполняли вспомогательные задачи. Пожалуй, еще более важно, что тем, кто сообщал в прессе о женщинах-солдатах, было значительно проще описывать их героизм именно в таком ключе. Благодаря этому им удавалось избежать вопроса о женщинах, выступающих в разрушительной, убийственной ипостаси, принять которую было бы трудно многим журналистам и их читателям, и встроить женщин-солдат в героический нарратив. Более того, женщины, награжденные за храбрость, в основном также выполняли вспомогательные функции. Таким образом, даже в такой явно мужской сфере, как боевые действия, действия и героизм женщин часто описывались в терминах, несколько более совместимых с традиционной ролью помощниц.

Также важно отметить, что газеты и журналы систематически писали о женщинах, которые были молоды и не состояли в браке, а если состояли, то отправлялись на фронт, сопровождая своих мужей. О женщинах, имевших детей или иные семейные обязанности, говорилось редко. Опять-таки, эта самоцензура делала участие женщин в войне более приемлемым для читателей. Обществу было сложно восхищаться героизмом женщин-солдат, если выяснялось, что они «оставили» свой материнский долг, чтобы взяться за оружие. Однако были и такие женщины, которые ради военной службы бросали детей или престарелых родителей. Татьяна Алексинская, женщина-врач, родившаяся в России, эмигрировавшая в Европу еще до войны, но вернувшаяся, чтобы помогать соотечественникам, сообщала о встрече с одной такой женщиной, которая оставила двух детей со своей матерью в деревне, чтобы вступить в армию вместе с мужем и братом [Alexinsky 1916: 84].

Среди свидетельств о женщинах – участницах боевых действий есть несколько примечательных историй. Русские женщины-солдаты часто изображались более воодушевленными, более дисциплинированными, более храбрыми и готовыми к самопожертвованию, нежели их соотечественники-мужчины. Начальствующий состав отзывался о них зачастую в восторженных выражениях. Пока мужчины колебались, женщины нередко вызывались добровольцами на опасные задания или первыми поднимались в атаку из окопов. Многие даже получили за храбрость высокие воинские награды, в том числе вожделенный Георгиевский крест. Возможно, женщины, служившие под видом мужчин, чувствовали себя вынужденными проявлять себя наилучшим образом, чтобы не раскрылась их тайна. Те же, чей настоящий пол был известен, вероятно, старались не ошибаться и не отлынивать от обязанностей, чтобы избежать критики и отрицательного отношения по гендерному признаку. А те, кто писал о них, вероятно, старались представить женщин в самом выгодном свете, чтобы придать устойчивости их шаткому положению. Несомненно, женщины-солдаты стремились (сознательно или неосознанно) продемонстрировать, что они способны выполнять эту традиционно мужскую роль и «достойны» зваться солдатами. Пожалуй, еще более показателен факт, что все женщины, вступавшие в российские вооруженные силы, были добровольцами. Они охотно рисковали жизнью на войне, в отличие от большинства мобилизованных мужчин, которым не хватало подобного энтузиазма.

Большинство женщин, вступавших в армию, руководствовались прежде всего патриотическими мотивами. Многие из них проявляли большую преданность Родине и страстно стремились защищать Отечество. Одна молодая женщина, ставшая солдатом, признавалась: «Имея сильное, жгучее желание поступить добровольцем в действующую армию на защиту дорогих Царя и Отечества, прошу о зачислении меня в действующую армию» [Женщины-добровольцы 1914: 10]. Таковы были общие настроения среди российских женщин-воинов. Военная пропаганда изображала врага в демоническом облике, готовым разрушать все, что дорого русским людям [Jahn 1995: 166 et passim]. «За Родину заступиться… сердце все так и горить» [А. А. Красильникова (Женщина – георгиевский кавалер) 1915: 11], – заявляла еще одна молодая женщина-солдат, Анна Алексеевна Красильникова, дочь уральского шахтера. С началом войны Красильникова обратилась к губернатору, прося разрешения вступить в армию. Ее просьба была отклонена, поэтому она решила пойти на войну без официального дозволения. Красильникова остригла волосы, оделась в военную форму и присоединилась к первому попавшемуся военному эшелону, следовавшему на фронт. По пути ее разоблачили и высадили на вокзале в Вильно (ныне Вильнюс). В конце концов она добралась до Ивангорода (ныне Демблин) в центральной Польше, где ей удалось под именем Анатолий Красильников вступить добровольцем в 205-й пехотный полк.

Первоначально она служила ординарцем, но вскоре ее отправили на передовую. Свое пребывание на театре военных действий Красильникова описывала как чрезвычайно тяжелое и опасное, но с гордостью заявляла, что никогда не пряталась за спинами товарищей и выполняла все обязанности, которые возлагались на солдат-мужчин. За время службы, с лета по осень 1914 года, она участвовала в девятнадцати сражениях. 7 ноября 1914 года она была серьезно ранена. Ее подразделению дали приказ атаковать, но тяжелый артиллерийский огонь неприятеля заставил солдат замешкаться. Красильникова первая устремилась в бой из окопов и своим примером вдохновила всю роту последовать за ней. Впрочем, не успела она пробежать и десяти шагов, как пуля попала ей в бедро. Красильникову доставили в ближайший госпиталь, где во время медицинского осмотра выяснилось, что она женщина. За героизм ее наградили Георгиевским крестом. Излечившись после ранения, она хотела вернуться на фронт [Там же]. Многих женщин не удовлетворяли традиционные вспомогательные и «закулисные» роли, предназначавшиеся для них во время войны. «Женщины способны совершить для России больше, чем перевязывать раны мужчинам», – заявила еще одна женщина-воин [Dorr 1917:75]. Они были убеждены, что смогут лучше послужить своей стране, если примут участие в боевых действиях.

Становиться солдатами женщин также вдохновляла жажда приключений. Женщинам, всю жизнь проводившим под надзором сначала родителей, потом мужей, или воспитанницам закрытых женских учебных заведений, уход на войну давал шанс получить независимость и свободу действий, недоступные в мирной жизни. Тем, кому наскучивала жизнь взаперти, война также предоставляла возможность посмотреть мир. «Такъ и тянуло увидатя другое: леса другие, небо, городь… Хочетця и заграницей побыватя, немецкие города посмотретя…» – заявляла одна из женщин-солдат [Одна из многих 1915: 20]. Подобные мотивы нередко двигали молодыми женщинами (и мужчинами), поступавшими добровольцами на военную службу во время Первой мировой войны. Многие из них имели чрезвычайно романтизированные понятия о войне и считали, что она позволит им бежать от рутинной будничной жизни. Вместе с тем они чувствовали потребность приносить пользу своей стране.

Некоторые самые молодые девушки-солдаты пали жертвой идеалистических представлений о войне и жажды приключений. В начале войны, на восьмой день мобилизации, двенадцать московских гимназисток в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет решили вступить в действующую армию. Ими двигало желание «попасть на войну и самим поколотить немцев» [Всемирная иллюстрация 1915 № 47: 4]. В конце июля девушки, не попрощавшись с родителями, сбежали из дома. Они добрались до пригородной станции, где им удалось убедить солдат следовавшего мимо подразделения, чтобы те укрыли их в поезде, который направлялся на фронт. Солдаты согласились и даже снабдили их военной формой. После прибытия на Австрийский фронт присутствие девушек в солдатской форме озадачило и обеспокоило полковое начальство. Вчерашние гимназистки выражали упорное желание сражаться и не поддавались на уговоры вернуться домой. В итоге им разрешили остаться в полку.

Одна из участниц этой авантюры, Зоя Смирнова, в беседе с корреспондентом российской газеты «Новое время» живо и убедительно рассказала о своем фронтовом опыте; этот рассказ был впоследствии перепечатан в The New York Times. Первая битва оказалась очень страшной, особенно для девушек, но вскоре они приспособились к окопной жизни под сильным артиллерийским огнем. Четырнадцать месяцев девушки вместе провели в действующей армии, за это время поучаствовав в нескольких опасных сражениях. Российский корреспондент пишет:

> Полк прошел всю Галицию, перевалили Карпаты, беспрерывно участвуя в боях, и они от него не отстали ни на шаг… Бои, в которые попадал полк, были кровопролитные и жаркие, в особенности весной, когда немцы подвезли на Карпаты свою тяжелую артиллерию и стали наступать на нас знаменитыми фалангами.

> Наши войска переживали настоящий ад, и вместе с ними переживали его и юные доброволицы [Там же].

Не все молодые женщины пережили это испытание; одна из девушек была убита германским снарядом на глазах у подруг. Сама Смирнова была дважды ранена; во второй раз она без сознания осталась лежать на поле боя, и лишь случайно ее нашли санитары с носилками. Раны оказались слишком серьезными, и Смирновой больше месяца пришлось провести в госпитале в тылу. Ее произвели в младшие унтер-офицеры и наградили Георгиевским крестом за храбрость[14]. После излечения она вернулась в расположение войск, но не нашла свой полк, который перевели на другой фронт. Смирнова встречала в окопах незнакомые лица и чувствовала себя неуверенно без поддержки сослуживцев и подруг. Однажды она потеряла самообладание и заплакала, тем самым выдав свой истинный пол. Офицеры нового полка убедили ее сменить солдатскую форму на костюм сестры милосердия. Она так и не узнала, что произошло с другими девушками из ее предыдущего подразделения [Там же].

Смирнова рассказывала, что солдаты-мужчины относились к девушкам чрезвычайно уважительно и с большой долей отеческой заботы. Создается впечатление, что для полка эти девушки были чем-то вроде талисманов. Бритоголовые, одетые в военную форму, они походили на юношей, а мужчины-сослуживцы видели в них таких же солдат, как они сами. Смирнова утверждает, что в какой-то момент она и ее подруги настолько ассимилировались, что стали называть друг друга мужскими именами и почти забыли о своей прежней женской жизни. Впрочем, мужчины никогда полностью не забывали, что они женщины, и продолжали следить за своим поведением по отношению к ним [Там же].

Поддержка со стороны мужчин зачастую была ключевым фактором для зачисления женщин-солдат в действующую армию. Подобно описанным ранее двенадцати девушкам другие женщины также находили помощников и покровителей, оказывавших им поддержку. Офицер по фамилии Яковлев поступил так в отношении одной девушки, которая хотела поступить в его подразделение, готовившееся к отправке в Галицию. Он вместе с двоюродным братом девушки, поручиком того же полка, склонился на ее настойчивые мольбы взять ее с его частью на фронт, несмотря на то, что Яковлев назвал трудностями, связанными с выполнением такой просьбы. Он и его товарищи-офицеры неоднозначно относились к присутствию в их рядах женщины, но согласились взять ее с собой и не раскрывать ее истинную личность полковому командиру. Ее соответствующим образом обмундировали и вооружили, и вместе с остальными солдатами она отправилась на передовую. Вскоре девушка приняла участие в боевых действиях и проявила себя как храбрый солдат. Она даже с риском для жизни вернулась за раненым солдатом, когда ее подразделение уже отступило. О ее храбрости доложили командиру, который вскорости узнал о том, кто она на самом деле. Вскоре девушка была ранена и отправлена в тыл на лечение. Впрочем, после ее выздоровления командир согласился снова принять ее в полк [Девушка-воин 1915: 5].

Нередко женщины-солдаты следовали в армию за возлюбленными или членами семьи. Женщины уходили на фронт одновременно или вслед за главными мужчинами в их жизни: мужьями, отцами, братьями, любимыми. Молодая крестьянка Александра Брайко добровольцем поступила на службу в полк, в который после начала войны забрали двух ее братьев [Женщины и война 1915:73]. Марфа Малько, жена унтер-офицера, сражалась вместе с мужем, пока он не погиб, а сама она попала в немецкий плен. Она участвовала в трех сражениях, при Сохачеве (Польша) захватила немецкое знамя и застрелила двух неприятельских солдат, гнавшихся за ней [Warrior Women 1915: 42]. Другая женщина-солдат, которую в марте 1915 года обнаружили вместе с мужем в московском лазарете, также последовала в армию за супругом. Когда ее мужа-студента призвали на воинскую службу, она выдала себя за его брата и поступила фельдшером в ту же роту. Их подразделение преследовало австрийцев до Козеницкой пущи и два дня провело в окопах под сильным неприятельским обстрелом близ Ченстоховы (Юго-Западная Польша). Когда рота отправилась в атаку, эта женщина-солдат последовала в бой за мужчинами. И она, и ее муж были ранены и направлены на излечение в Москву. Интересно отметить, что, хотя другие солдаты их роты знали, что среди них находится женщина, они отнеслись к ней благосклонно и даже вдохновлялись ее присутствием [Женщины и война 1915: 93].

Некоторые женщины, хотевшие стать солдатами, хорошо осознавали социальные последствия своего участия в боевых действиях; их мотивировало желание расширить возможности для женщин. В начале 1915 года девушка по имени Вася Федоренко обратилась к екатеринославскому военному коменданту с просьбой принять ее в армию добровольцем и отправить на фронт. Она отчаянно пыталась доказать, что «женщины также могут воевать, как и мужчины» [Ган 1915: 7]. В своем письме Федоренко писала: «Почему на мужчин возложено столько ответственных обязанностей, а на нас, женщин, возлагаются только кухонные дела» [Там же]. Ее прошение отклонили, как и просьбы, которые подали две другие молодые представительницы екатеринославской интеллигенции, стремившиеся вступить в армию, Лена Матлахова и Валя Шадьба. Но этот отказ не остановил их. Втроем они решили отправиться в Тифлис (ныне Тбилиси, Грузия) и обратиться к наместнику Кавказа графу И. И. Воронцову-Дашкову за разрешением вступить в ряды российской армии. Они прочитали в газете статью о жене рядового, написавшей наместнику письмо, в котором заявила: «Имею страстно жгучее желание поступить в армию, покорнейше прошу зачислить меня. Буду верно служить» [Там же]. Тронутый этим проявлением патриотизма, наместник разрешил ей вступить в армию.

Чтобы заработать денег на поездку, подруги занялись шитьем одежды. Наконец им удалось накопить достаточно средств, чтобы добраться до Тифлиса; там они обратились к наместнику, отправившему их в штаб Кавказской армии. Федоренко, Матлахова и Шадьба были приняты дежурным генералом, который предложил девушкам записаться «в пограничную стражу», но отклонил просьбу отправить их на фронт. Получив казачье обмундирование и снаряжение, девушки обстригли волосы и переоделись в солдатскую форму. На следующий день они сели в первый же санитарный эшелон, следовавший на фронт, но в поезде их опознали и взяли под арест. После того как девушки рассказали о себе, их отпустили, но на следующий день они снова оказались в руках полиции. Во время прибытия царя в Тифлис они стояли на главном проспекте, но кто-то в толпе заметил их и возмутился их присутствием. Их арестовали и держали под арестом, пока начальник дворцовой охраны полковник А. И. Спиридович не освободил их и не представил царю. Все три просили у царя разрешения отправиться на фронт, и тот пообещал рассмотреть этот вопрос. Неизвестно, была ли их просьба удовлетворена [Там же: 7–8].

Некоторые из женщин, принимавших участие в боевых действиях, принадлежали к российским высшим классам. Петроградские дамские журналы охотно печатали заметки о дворянках, уходивших на войну. Женщины, занимавшие высокое общественное положение, нередко подключали влияние и связи, чтобы вступить в ряды действующей армии. Были среди них и те, кто происходили из знатнейших российских аристократических семейств, в том числе княжеских. Одним из интереснейших подобных примеров является случай княжны Кати Дадешкелиани, опубликовавшей воспоминания, в которых она подробно описала свое участие в войне под видом мужчины-офицера [Dadeshke-liani 1934]. Княжна происходила из правящей фамилии Сванетии, небольшой области в Грузии. В армию она отправилась по мотивам скорее личным, нежели патриотическим, в поисках приключений и сильных эмоций, чтобы спастись от депрессии, вызванной убийством отца и самоубийством младшей сестры. Она поступила на воинскую службу под псевдонимом Джамал Дадекашвили, пользуясь покровительством и опекой друга семьи, полковника Эдыка Хагондокова. Ее определили в 4-й эскадрон Татарского полка, входившего в состав так называемой «Дикой дивизии» великого князя Михаила, адъютантом к Хагондокову, который командовал этим полком.

Хагондоков обучил княжну Кати начаткам военного этикета, благодаря чему та сумела выдать себя за молодого мужчину-офицера. Ее назначили вестовым при штабе полка в Чорткове, в Галиции. Дадешкелиани, всю жизнь имевшая дело с лошадьми, без особых затруднений выполняла возложенные на нее обязанности. Впрочем, развозить донесения и документы ей вскоре наскучило, несмотря на опасность, сопряженную с этими поручениями. Она попросила перевести ее на передовую, в боевые части. Хагондоков не хотел отправлять женщину на линию фронта, но Дадешкелиани настаивала, и он в конце концов уступил. На передовой она провела всего неделю в середине 1915 года. Фронтовой опыт княжны оказался кратким и принес ей лишь разочарования. Очевидно, представления о боевых действиях, сложившиеся у нее до того, как она приняла в них непосредственное участие, были глубоко идеализированными, и, столкнувшись с суровой военной реальностью, княжна поддалась страху и испытала «парализующее напряжение» [Там же: 96]. На передовой она почти не проявила себя и, списав это на свой пол, после недолгого участия в боевых действиях с облегчением вернулась в полковой штаб.

После возвращения с передовой Дадешкелиани перевели в медицинскую роту, расположенную в Борщеве. Эта служба оказалась для нее более посильной. «Я уже не чувствовала собственной бесполезности, бессилия и неспособности выполнить долг, поскольку эта служба давала более благодатную почву, чтобы применить мои женские умения, мою энергию и силу воли» [Ibid: 97]. Впрочем, она продолжала одеваться по-мужски и успешно выполняла медицинские обязанности до середины 1917 года. Убежденная монархистка, Дадешкелиани не приняла Февральскую революцию и отказалась присягать Временному правительству, в августе 1917 года покинула армию и вернулась к семье в Петроград.

Находясь в армии, княжна без особых усилий переняла мужские манеры и убедила остальных, что она – молодой человек. Ей даже удалось ввести в заблуждение вдовствующую императрицу Марию Федоровну, которая удостоила ее аудиенции и даже не заподозрила, что молодой грузинский офицер – на самом деле переодетая женщина. Оказавшись неспособной к фронтовой жизни, Дадешкелиани тем не менее при случае не гнушалась применить силу. Сталкиваясь с угрозой, она без колебаний пускала в ход кулаки или оружие для разрешения конфликта. Хотя всю войну княжна выдавала себя за мужчину, она, по-видимому, так и не отказалась от убеждения, что сферы деятельности мужчин и женщин должны различаться. В отношении женщин, играя роль князя Джамала, Дадешкелиани вела себя «по-джентльменски», оказывала им защиту и покровительство, руководствуясь традиционной точкой зрения, что женщины нуждаются в подобной опеке.

Вероятно, княжне не казалось парадоксальным, что «защитник» сам в действительности является женщиной, и правомерность этой роли никогда не вызывала у нее сомнений. Также она, очевидно, не осознавала, что занятия, связанные с войной, не соответствуют идеологическим представлением о разделении труда по гендерному признаку. Собственные неудачи на фронте она по-прежнему объясняла своей принадлежностью к «слабому полу», несмотря на способность относительно легко выполнять другие мужские задачи. В своих воспоминаниях Дадешкелиани так и не разрешила этого подспудного противоречия, однако вполне ясно указала, что не считает участие в боевых действиях приемлемым для женщины: «Женщине, даже если она переоделась мужчиной, не место в войсках, поскольку от нее веет такой слабостью, что мужчинам инстинктивно захочется пожалеть ее, защитить ее, и это помешает их собственным действиям» [Там же: 96].

Дадешкелиани была не единственной женщиной-офицером в русской армии во время Первой мировой войны. Двадцатидевятилетняя гражданка Андреева (ее имя не сохранилось) участвовала в шести сражениях на Австрийском фронте и дослужилась до звания подпоручика. Движимая сильным чувством патриотического долга, она вступила в армию сразу после начала войны. Андреева служила в том же пехотном подразделении, что и ее муж, ротный командир. В середине 1915 года, прибыв на вокзал в Минске, она собрала вокруг себя целую толпу любопытных, которые засыпали ее вопросами. Андреева продемонстрировала знание военного этикета и произвела положительное впечатление на собравшихся [Прелестный подпоручик 1915: 10].

Офицерское звание во время Первой мировой войны носила и Александра Ефимовна Лагерева из Киева, вступившая в Донской казачий полк незадолго до своего восемнадцатилетия. Лагерева, сама происходившая из семьи кубанских казаков, дослужилась до урядника и получила под командование небольшое воинское подразделение [Girl Made Lieutenant 1915: 3]. Весной 1915 года она и еще семь человек из ее отряда попали в плен к немцам и были заперты в старом костеле. Находясь в плену, Лагерева поняла, что немцы заподозрили в ней женщину, и испугалась насилия с их стороны. Она решила бежать во что бы то ни стало. Разбив окно в костеле, она выбралась наружу и убила часового увесистым булыжником. Следом выбрались остальные пленники; они снова сели на своих лошадей, затем к ним присоединились еще несколько казаков, отбившихся от своей части, и вместе они захватили в плен разъезд из восемнадцати немецких уланов близ города Сувалки (Польша). У одного из пленных оказались важные документы, которые Лагерева доставила русскому командованию. За этот подвиг ее наградили Георгиевским крестом. К сожалению, в источниках не упоминается, как воины-мужчины относились к тому, что их командир – женщина. Однако в одной статье описано, в какое отчаяние пришел немецкий офицер, когда узнал, что сдался в плен женщине [Warrior Women 1915: 42; Russia: Women and the War 1915: 322].

Многие русские женщины, участвовавшие в боевых действиях во время Первой мировой войны, были представительницами учащейся молодежи и интеллигенции. Л. П. Тычинина, слушательница Киевских высших женских курсов, отправилась на войну вскоре после начала мобилизации в России. Ее первое ходатайство о зачислении в действующую армию было отклонено, хотя она и переоделась мужчиной. Упорствуя в желании оказаться на фронте, Тычинина наняла денщика, чтобы освоить военные манеры. Тот научил ее вести себя как солдат и заверил, что ее второе ходатайство о зачислении в армию возымеет успех. Она вступила в армию под именем Анатолия Тычинина (так звали ее брата), и, хотя выглядела очень молодо, никто не заподозрил в ней женщину. В военном эшелоне девушка добралась до германской границы и на передовой присоединилась к пехотной роте. В качестве санитара она участвовала в нескольких важных сражениях. В ее обязанности входило подбирать раненых на нейтральной территории под сильным неприятельским огнем. При выполнении столь опасных заданий Тычинина была шесть раз ранена и однажды попала в плен к австрийцам. Без сознания ее доставили в неприятельский госпиталь. Когда она очнулась, вокруг ее кровати собралась целая толпа врачей и санитаров, которые изумленно глядели на нее, поскольку они только что узнали, что она женщина. Когда русские контратаковали и австрийцы отступили, Тычинина была освобождена и отправлена

на лечение в Москву. Находясь в госпитале, она хотела лишь одного – после выздоровления снова вернуться на фронт [Девушки-герои 1915: 4; Одна из многих 1915: 19; Война и мир: Курсистка Тычинина 1915: 32][15]. Ее младшая сестра Наталья, киевская гимназистка, также вступила в армию и за героизм, проявленный в битве под Опатувым, была награждена Георгиевским крестом [Женщина и война 1915: 14; Girl Wins War Honor 1915: 3][16].

Кира Александровна Башкирова, шестиклассница Виленского Мариинского высшего женского училища, также служила в русской армии во время Первой мировой войны. Выдав себя за юношу, она вступила в разведывательный отряд. Она участвовала в нескольких важных и опасных разведывательных операциях, однако подобная служба ее не устраивала. В декабре 1914 года Башкирова под именем Николай Попов вступила добровольцем в 30-й Сибирский стрелковый полк. Там она получила назначение в конную разведку и уже 20 декабря отличилась во время вылазки, за что была награждена Георгиевским крестом. Однако вскоре офицеры полка открыли подлинную личность девушки и отправили ее домой, в Вильно, сопроводив письменной благодарностью, позволившей ей сохранить награду, невзирая на пол. Однако Башкирова не была готова смириться с таким концом своей военной службы и вместо того, чтобы вернуться домой, записалась добровольцем в другой полк. С новым подразделением она участвовала в нескольких битвах, была ранена и отправлена в полевой госпиталь, где ее настоящий пол обнаружился снова [Женщины и война 1915: 93–94].

Мария Смирнова, выпускница Новочеркасского женского училища, участвовала в боевых действия в Восточной Пруссии. В начале войны Смирнова решила вступить в армию, чтобы защищать Родину. Она переоделась мужчиной и под именем Сергей Смирнов явилась к военному коменданту Новочеркасска, чтобы записаться в действующую армию. Благодаря мужеподобной внешности она сумела выдать себя за юношу-добровольца и отправилась служить рядовым в пехоту. Смирнова участвовала в нескольких сражениях, ходила в штыковые атаки. Во время одной особенно яростной схватки с немцами она получила ранение и была отправлена на лечение в Ростов-на-Дону. При медицинском осмотре обнаружилось, что Сергей Смирнов на самом деле молодая женщина, но это не ослабило ее решимости после выздоровления вернуться на фронт [Война и мир: девушка-герой 1915:32].

Другие женщины-солдаты происходили из крестьянства и рабочего класса, и рассказы о них появлялись на страницах периодики наравне с сообщениями о дворянках, служивших в армии. Одной из таких «простых» была Екатерина Алексеева, девятнадцатилетняя крестьянка, работавшая прислугой. Алексеева продала свое платье, купила солдатскую шинель и под именем Алексей Соколов явилась к командиру местного резервного батальона, прося разрешения вступить в армию. Сильное и крепкое телосложение позволило ей выдать себя за молодого мужчину, и ее без вопросов зачислили в войска. Вскоре ее отправили на фронт, где она участвовала в нескольких сражениях. В одном из боев она была тяжело ранена в голову, и при медицинском осмотре в госпитале выяснился ее настоящий пол. В беседе с корреспондентом «Женского дела» Алексеева рассказала, что сподвигло ее вступить в армию и стать солдатом. Молодая крестьянка призналась, что помимо патриотического чувства ею двигала религиозная вера, внушившая ей желание сражаться вместе с русским «христолюбивым воинством». По ее словам, именно это придавало ей сил и решимости в бою [Одна из многих 1915: 19–20].

Еще одна крестьянка, шестнадцатилетняя Александра Ивановна Широхова, также участвовала в сражениях и была ранена. Когда началась война, Широхова работала в Москве в швейной мастерской. Имея доступ к необходимым материалам, она пошила себе комплект мужской одежды. Обрезав волосы и одевшись по-мужски, она сумела выдать себя за юношу благодаря худощавому телосложению. Она записалась в армию под именем Саша Широхов и присоединилась к эшелону, направлявшемуся на фронт. По дороге девушка обучилась основным боевым приемам и обращению с винтовкой. На передовой ей было поручено подносить патроны. Не раз ей приходилось заниматься этим под сильным вражеским обстрелом. Своей храбростью и ловкостью она снискала уважение среди солдат-мужчин.

Три месяца прослужив на передовой, она вместе со своим подразделением отправилась на новые позиции и по пути упала в речку с шаткого моста. Она простудилась и была отправлена в Москву на лечение. При медицинском осмотре в госпитале обнаружилось, что она женщина, и ее поместили в отдельную палату. В беседе с корреспондентом газеты «Русские ведомости» Широхова рассказала, что никто из ее боевых товарищей не догадался, каков ее настоящий пол. На вопрос о фронтовых впечатлениях она ответила: «В начале… было страшно, но затем ничего, свыклась: кругом свистят пули, с шипешем несутся в воздухе шрапнели, вблизи взрываются “чемоданы”, но на них не приходилось уже обращать внимания – это стало обычным явлением» [Девушка-доброволец 1915: 6].

Другая доброволица, Антонина Тихоновна Пальшина, родилась в Сарапульском уезде, в бедной крестьянской семье, и к началу войны успела сменить несколько профессий. В возрасте семнадцати лет она переоделась мужчиной и под именем Антон Пальшин отправилась на Турецкий фронт, где записалась во 2-й Кавказский кавалерийский полк. После начальной подготовки ее вместе с полком перебросили на фронт, где она приняла участие в нескольких сражениях, пока не была ранена; во время медицинского осмотра стал известен ее секрет. Однако Пальшина не отказалась от желания сражаться и после выздоровления отправилась на Австрийский фронт. Но прежде чем она успела вступить в новое подразделение, на железнодорожной станции ее задержали жандармы, заподозрившие в ней шпионку. Девушка сумела выпутаться из этого опасного положения и вернулась в Сарапул, где поступила на медицинские курсы, чтобы стать сестрой милосердия. В апреле 1915 года она завершила обучение и была направлена на Юго-Западный фронт, во Львов. Недовольная такой работой и легкомысленным поведением других сестер милосердия – представительниц высших классов, Пальшина решила вернуться в действующую армию. Она взяла форму и снаряжение, оставшиеся от умершего в госпитале солдата, вновь остригла волосы и направилась на фронт, где ее приняли в новое подразделение. За время службы в нем она была дважды ранена и получила четыре награды, в том числе два Георгиевских креста, один из которых ей лично вручил командующий Юго-Западным фронтом генерал А. А. Брусилов. Ей также было присвоено звание младшего унтер-офицера. Когда произошла Февральская революция, Пальшина излечивалась после второго ранения в тыловом госпитале под Киевом. Она вернулась на военную службу, а после прихода к власти большевиков продолжила служить новому режиму. С начала 1918 года она работала в Исполнительном комитете в Сычевске, а в 1920 году перешла на работу в ЧК [Кобзев 1993: 75–77].

Многие из женщин, уходивших на войну, отличались атлетическим телосложением и были склонны к проявлению физической силы. Одной из таких женщин была знаменитая спортсменка, княгиня Кудашева, служившая на передовой в качестве военного разведчика. Кудашева, своими спортивными навыками снискавшая известность в Сибири и на Дальнем Востоке, записалась в действующую армию и приехала туда на своей любимой лошади [Одна из многих 1915:20; Женщины-герои 1915:6]. Некоторые из женщин, вступавших в вооруженные силы, были опытными наездницами, что позволяло им служить в конной разведке. К примеру, в русской армии сражалась еще одна спортсменка, М. Н. Исаакова. Она умела фехтовать и ездить верхом, к тому же была очень сильной физически. Когда началась война, Исаакова решила поступить на службу в кавалерию. Выписав себе хорошо объезженную казачью лошадь, она обратилась в один из стоявших в Москве казачьих полков с просьбой принять ее добровольцем, но получила отказ. Тогда Исаакова на собственные деньги приобрела необходимое солдатское снаряжение, в том число винтовку, и отправилась в Сувалки (Польша). Она попросила зачислить ее в другой казачий полк, стоявший там, и была принята.

В стычке с немецкой кавалерией Исаакова была ранена и эвакуирована в Петроград, в Георгиевскую общину, где ей сделали операцию. После выздоровления она прямиком направилась на театр военных действий и вступила в казачью разведывательную команду. Девушка целые сутки проводила в седле, под дождем, ночевала на грязной соломе; она приняла участие в шести важных разведывательных вылазках. Во время Лодзинской операции в 1914 году казачье подразделение, в котором служила Исаакова, получило приказ провести разведку в окрестностях Скерневице, где казаков атаковали немецкие драгуны. Последовала схватка, и немцев оттеснили. Прикрывая их отступление, открыла огонь немецкая батарея. Исаакова была контужена осколком шрапнели, в бессознательном состоянии попала в плен и оказалась в Лодзи. Через три дня немцы поспешно отступили из Лодзи, оставив и своих, и русских раненых. Благополучно вернувшись к своим, Исаакова была эвакуирована на лечение в Москву и за храбрость награждена Георгиевским крестом четвертой степени [Девушки-герои 1915: 4].

Некоторые женщины-добровольцы происходили из семей военных, и солдатская жизнь не была для них чуждой. В сентябре 1914 года на фронт попросились дочери полковника Томиловского; им выдали солдатскую форму и отправили на передовую [Times 1914: 8; Одна из многих 1915:19]. Одна из дочерей полковника отличилась на Восточно-Прусском фронте, в сражении под Августовым (Польша). Она трижды была ранена, но осталась в строю. Томиловской поручили командовать разведывательным отрядом, и ей удалось перехватить телеграмму германского командования, в которой уточнялись время и место предстоящей атаки, благодаря чему русские сумели ее отразить [Girls Don Uniforms, Fight as Soldiers 1915: 3]. Ольга Петровна Хабич, жена полковника, служила в артиллерии и за храбрость получила два Георгиевских креста [Russia: Women and the War 1915: 74]. Дочь командира другой артиллерийской части, известная только как госпожа Б., в форме рядового отправилась на фронт вместе с отцом. Она участвовала в нескольких сражениях, побывала под тяжелым обстрелом в Августовских лесах и за храбрость удостоилась Георгиевского креста [Брусянин 1917: 64].

Многие женщины хотели вступить в армию под влиянием мужского окружения – например, если они были единственными девочками в семье, или, оставшись без матерей, воспитывались отцами, или оказывались в иных сходных обстоятельствах и в итоге более комфортно ощущали себя в мужской среде. Среди них была, например, Александра Павловна Алексеева. Алексеева умела приручать диких животных, прекрасно стрелять, лазать и заниматься другими видами активного отдыха. Она носила мужскую одежду и имела ряд мужских черт. Еще во время Русско-японской войны она пыталась вступить в армию, но тогда ей это не удалось. Первая мировая застала ее в Ростове, и на этот раз она записалась добровольцем в местный полк под именем Александр Алексеев.

Представляется, что для Алексеевой переход к военной жизни оказался не очень тяжелым. Она получила назначение в разведывательную команду и вскоре проявила большие способности к подобной деятельности. Ее храбрость и умения быстро стали известны. Корреспондент газеты «Время» услышал рассказ о храбром разведчике по фамилии Алексеев, считавшемся одним из лучших в армии. «Алексеев» был ранен в бою с турками, и журналист отправился в полевой госпиталь, где тот лечился. По прибытии репортер с удивлением обнаружил, что «Алексеев» в действительности женщина. Впрочем, ее легко было принять за мужчину, с коротко стриженными волосами и обветренным, покрытым оспинами лицом. Ее поведение также было чисто мужским, и о себе она говорила в мужском роде. На вопрос, было ли ей страшно, Алексеева ответила: «Чего страшно… Боялся в плен попасть. Что бы со мной сделали турки!..» Это упоминание о возможном попадании в плен – одно из немногих, содержащихся в публикациях о женщинах-солдатах; впрочем, вопрос о том, будут ли с женщинами-военнопленными обращаться соответственно их полу, поднимался редко и едва ли вызывал серьезную озабоченность. На вопрос корреспондента, собирается ли Алексеева после выздоровления вернуться на фронт, она ответила: «А куда же мне? Я уже привык» [Мур 1915: 8–9].

Некоторым женщинам оказалось трудно постоянно притворяться мужчинами, и в результате некоторых из них разоблачали раньше, чем они успевали получить ранение. Показательна история молодого солдата по имени Василий: «Василий» выполнял все необходимые солдатские обязанности и за храбрость, проявленную в нескольких рискованных разведывательных предприятиях, удостоился Георгиевского креста и нескольких медалей. После одной особенно опасной вылазки он лег спать в окопе, но вдруг вскочил и закричал: «Ой, мама, мама, крыса!» Его сослуживцы разразились смехом: «Вот так герой! Георгиевский кавалер, а крысы испугался!» С «Василием» случилась истерика, и его отнесли в лазарет, где и обнаружилось, что в действительности «он» – восемнадцатилетняя девушка, вступившая в армию по документам жениха. Когда она пришла в себя, ее отправили в ближайший пункт Красного Креста, где она стала санитаркой [Женщины и война 1914: 94]. Анна Хрисанфова, двадцатиоднолетняя крестьянка, сбежала из казанского монастыря, где состояла послушницей, и присоединилась к воинскому эшелону, следовавшему на фронт. Несмотря на короткую стрижку, солдатскую форму и военную выправку, Хрисанфову разоблачили и отправили в родное село Нодиново [Женщины-добровольцы 1914: 10].

Даже после разоблачения женщины пытались остаться в рядах вооруженных сил. Но даже несмотря на усердные попытки, многие из них получали отказ со стороны военного начальства. Впрочем, этот отказ отнюдь не означал, что женщины лишались возможности служить в армии. Иногда им было достаточно просто обратиться с той же просьбой к какому-нибудь другому командиру или незаметно влиться в ряды другого подразделения. Осенью 1914 года Александра Данилова, жена резервиста из Баку, коротко подстриглась, переоделась в солдатскую форму и подала прошение градоначальнику, требуя зачислить ее в местный полк. Прошение было отклонено, однако неудача не остановила Данилову. Впоследствии ее обнаружили в Галиции, в другом подразделении; она участвовала в нескольких боях и была ранена [Jus Suffragii, November 1914: 190; Jus Suffragii, May 1, 1915:290].

После разоблачения многих женщин-солдат отправляли домой или убеждали переходить на более подходящую для них службу – например, становиться сестрами милосердия. В апреле 1915 года в одном из пехотных полков на Западном фронте обнаружили трех девушек, выдававших себя за солдат. Их разоружили и отправили по домам. Одна из них была Александра Родионова, шестнадцатилетняя дочь золотодобытчика из Томска. Другая – семнадцатилетняя Александра Быкова, дочь канцелярского служащего из Костромы. Третья – Александра Латкова из петроградской мещанской семьи. Переодевшись в мужскую одежду, они вступили в полк, следовавший на фронт через Варшаву. До разоблачения девушки прошли полную боевую подготовку и участвовали в нескольких сражениях [Женское дело 1915 № 9: 9]. Рядовой Иван Ломов, пулеметчик Сибирского полка, на деле оказался Екатериной Ломовой. Другой пулеметчик, рядовой Иван Губин из Тифлисского гренадерского полка, также оказался молодой женщиной Натальей Губиной [Женщины и война 1916: 21]. В Одессе в резервном полку начальство обнаружило шестнадцатилетнюю Веру Беседину, дочь чиновника, переодетую в военную форму ее брата. Она сбежала из дома и записалась в полк с намерением вступить в действующую армию. По пути на фронт она подвернула ногу, и во время оказания медицинской помощи обнаружился ее настоящий пол. Ее отправили в Одесское отделение Общества защиты женщин, под покровительством которого она находилась до возвращения домой [Женщины и война 1916: 21].

Впрочем, не все женщины, выдававшие себя за мужчин, покидали боевые позиции после того, как становился известен их пол. Нередко им разрешалось остаться в строю, поскольку они успевали проявить себя достойными и умелыми воинами. Были и те, кому удавалось остаться неразоблаченными вплоть до гибели в бою – например, Елена Константиновна Шуцкая, служившая под именем Леонид Шуцкий [Jus Suffragi, February 1, 1917: 74]. Кроме того, некоторые женщины изначально поступали служить в армию, не скрывая свой пол[17].

Русские женщины, становившиеся солдатами, нередко происходили из казачьих семей, особенно донских, запорожских и кубанских. Казачьи воинские традиции оказывали влияние как на мужчин, так и на женщин. Среди казаков высоко ценились сила, храбрость, искусство верховой езды, боевые навыки. Кроме того, у казаков женщины часто пользовались большей свободой действий и чаще участвовали в общественной жизни, нежели прочие русские женщины. Мужчины-казаки часто уходили в военные походы, и поэтому женщинам издавна приходилось принимать решения и действовать независимо от мужей во многих вопросах общественной жизни, от обеспечения безопасности до сельского хозяйства, местного самоуправления и распоряжения собственностью [O’Rourke 1996:46–50]. В результате женщины-казачки часто обладали навыками и умениями, необходимыми для солдат. По этой же причине многие русские женщины-солдаты служили в казачьих войсках, которые более охотно, чем любые другие, принимали в свои ряды женщин-добровольцев по причине особого положения женщин в казачьем обществе.

Примеры женщин-солдат, вышедших из среды казачества, весьма многочисленны; среди них Елена Чоба, кубанская казачка, начавшая военную службу в качестве медицинской сестры. Когда ее мужа призвали в армию во время всеобщей мобилизации, она решила записаться на военную службу добровольцем. В своем родном селе Чоба была известна как лихая наездница, в совершенстве владевшая искусством джигитовки и прекрасно умевшая обращаться с саблей и кинжалом. Остригши волосы и переодевшись в казачью форму, она прибыла в Екатеринодар, где подала ходатайство о зачислении в армию. Ее ходатайство поддержал наказной атаман, и осенью 1914 года она отправилась на фронт [Доброволец-казачка 1915: 6; Girls Don Uniforms, Fight as Soldiers 1915:3]. В конце сентября 1914 года астраханская казачка, восемнадцатилетняя Татьяна Григорьевна Калдинхина явилась к местному военному губернатору с просьбой принять ее на военную службу добровольцем. Тот поначалу отказал Калдинхиной в просьбе, но потом все-таки согласился, и она отправилась на фронт. Поскольку девушка жила в среде немецких колонистов, она хорошо владела немецким языком, поэтому ее нередко отправляли участвовать в разведывательных вылазках. За успехи в разведке Калдинхина была награждена двумя Георгиевскими крестами, третьей и четвертой степени. После последней вылазки ее произвели в старшие унтер-офицеры. Во время разведки она получила ранение в левую ногу и была отправлена на лечение в тыловой госпиталь [Женщина и война 1915d: 21].

История другой казачки, Маргариты Романовны Коковцевой, стала известна в светских кругах Петрограда и Москвы и даже попала на страницы американской прессы [Warrior Women 1915: 42][18]. В беседе с корреспондентом «Биржевых ведомостей» молодая женщина призналась, что ее желание служить Родине было столь сильным, что в самом начале войны, невзирая на уговоры родных, она переоделась в мужской костюм и поездом отправилась по направлению к Восточному фронту. Добравшись до штаба одного из корпусов, она обратилась к генералу с просьбой принять ее в армию и получила разрешение записаться вольноопределяющимся. Она привела с собой собственную лошадь и, продемонстрировав офицерам навыки верховой езды, была зачислена в отряд казаков-разведчиков. «Я сама люблю ухаживать за лошадьми, и еще дома отпустила конюха, чтобы самой ежедневно чистить, мыть и обхаживать наших лошадок… Казак, так казак! Сам береги своего коня…» [Розанов 1915: 13].

После ранения в стычке с германской кавалерией Коковцева была награждена Георгиевской медалью. Она и еще десять казаков столкнулись с отрядом из примерно двадцати германских драгун. Завязалась перестрелка, во время которой Коковцева была ранена в голову, после чего товарищи-казаки доставили ее обратно в полк. Она отказывалась от медицинской помощи, пока не отрапортовала об итогах разведки, и затем была отправлена в ближайший лазарет. «Для придачи себе бодрости я запела мою любимую песню, которая сразу остановила боль». Через несколько дней, подлечив рану, она снова пожелала вернуться на передовую – «с еще более буйным, чем прежде, стремлением к совместным с казаками смелым налетам на врага…» [Там же: 14].

Коковцева рассказала репортеру, что среди мужчин-казаков она чувствовала себя «как равная с равными». Ее отношения с ними были очень хорошими. Она заявила корреспонденту: «О, не верьте россказням о ветрености казаков, о грубости их по отношению к женщине, да – просто скажу – о возможности обид слабому полу…» По ее словам, казаки обращались с ней предупредительно и вежливо [Там же]. Отправляясь воевать, Коковцева не руководствовалась желанием облегчить женщинам доступ в ряды вооруженных сил. На вопрос о возможности создания целых отрядов военных «амазонок» молодая казачка ответила отрицательно: «Ну нет, я против этого… Прежде всего, они переругаются между собой. Женщина-поручик никогда не признает авторитета женщины-полковника. А потом, военный строй, это – не кадриль в манеже!..» [Там же]. Коковцева не была феминисткой и, очевидно, не стремилась к борьбе за права женщин. Корреспондент объяснял: «…она не из тех, кто видит спасение женщины в равноправии, и себя она считает случайным исключением в женском царстве» [Там же].

Другой казачкой, воевавшей в составе мужского подразделения, была Марина Юрлова. Кубанская казачка из-под Екатеринодара, она оставила подробные воспоминания о своем участии в Первой мировой и Гражданской войнах [Yurlova 1934]. Опубликованные спустя много лет после описываемых событий, они, возможно, не отличаются достоверностью как исторический источник, однако отражают жизнь молодой женщины в военное время. В самом начале войны, в 1914 году, после объявления всеобщей мобилизации, в возрасте четырнадцати лет она вступила в казачий полк на Кавказе. Не пытаясь скрыть свой пол, она утаила, что является дочерью полковника, из опасения быть отправленной обратно к семье, и поэтому назвалась именем Мария Колесникова. Марина вступила в армию почти случайно, без каких-либо приготовлений. Присоединившись к группе женщин, желавших последовать на фронт за мужьями, мобилизованными в армию, она села в воинский эшелон, следовавший в тренировочный лагерь. Юрлова уговорила казачьего сотника, чтобы тот разрешил ей остаться в его подразделении в качестве своеобразного талисмана – под предлогом, будто она следует на фронт к отцу, призванному в армию. При содействии бывалого казака по фамилии Козлов, взявшего ее под покровительство, она осталась в сотне, где ухаживала за лошадьми. Благодаря короткой стрижке и военной форме ее принимали за юношу, хотя она не пыталась намеренно скрыть свой пол. Боевую подготовку она проходила наравне с мужчинами [Ibid].

Воспоминания Юрловой изобилуют жестокими, хотя и несколько преувеличенными описаниями, непохожими на идеализированные картины, которые рисовались другими; в них изображены все ужасы войны и то разрушительное воздействие, которое она оказывает на человека. Юрлова открыто критикует бессмысленную растрату человеческих жизней, поскольку сама видела, что командиры воспринимали рядовых как пушечное мясо и гнали на убой, будто скот. Солдат-мужчин она изображает то обезумевшими от крови, то отупевшими от ужасов, которые происходили у них на глазах и совершались ими самими, то боявшимися погибнуть, то смирившимися со своей судьбой. Впрочем, она так и не объяснила, почему захотела вступить в армию и не покинула ее, столкнувшись с такими невзгодами и лишениями.

За время военной службы Юрлова была награждена двумя Георгиевскими крестами за храбрость. Обе награды она считала незаслуженными, поскольку, по ее собственному мнению, получила их лишь за то, что ей удалось выжить, тогда как большинство ее товарищей-мужчин погибли. Во втором случае, в конце 1915 года, она оказалась буквально похоронена заживо, когда ее сослуживцев накрыло снарядами. Сама она осталась жива, но испытала глубокое потрясение. Ей пришлось несколько часов пролежать под грудами земли и навоза, слыша вокруг стоны умирающих и цепенея от страха, что ей тоже суждено погибнуть. Два месяца она восстанавливала силы в госпитале, а затем поступила в автомобильную школу в Тифлисе. Мужчин-учащихся забавляло, что среди них появилась девушка, однако они обращались с ней уважительно, поскольку она имела два Георгиевских креста. Во время обучения она часто подрабатывала шофером у офицеров. Офицеры-дворяне воспринимали ее как своего рода диковинку и в таком качестве представляли высшему обществу. Юрлова отнюдь не была рада подобному вниманию; ее возмущало, что к ней относятся как к занятной безделушке.

В середине 1916 года, окончив автомобильные курсы, Юрлова отправилась в Ереван, чтобы поступить на работу в Красный Крест. Ее впечатления оказались страшными и удручающими, поскольку город страдал от сильного голода. Большую часть времени она хоронила мертвых в братских могилах. Весной 1917 года до нее дошли слухи, что царь свергнут, но у нее не было возможности подтвердить их точность. Ходили и другие слухи – будто русских продают в рабство англичанам, сражаться за них, и что Россию умышленно ведут к поражению в войне. В августе 1917 года ее подразделение отправилось воевать, по-прежнему не зная о событиях в столице [Ibid: 185]. К тому времени, по воспоминаниям Юрловой, она навидалась достаточно ужасов и крови, стала безразличной ко всему и напрочь лишилась иллюзий, поэтому ей было все равно, что происходит с ней сейчас и что случится в будущем. Во время транспортировки раненых в полевой лазарет она попала под артиллерийский обстрел и, оглохшая и парализованная, оказалась в госпитале в Баку. Оттуда ее отправили в Москву для дальнейшего лечения. По дороге в Москву она находилась под защитой солдата Михаила Верещенко. Узнав, что она женщина, он раздобыл для нее место в переполненном поезде и сопровождал до самых дверей госпиталя. Она провела в госпитале в Москве целый год и в сентябре 1918 года была эвакуирована в Казань. В Казани, как это ни удивительно, ее имя оказалось в списке солдат, отобранных большевиками для службы в Красной армии. Она отказалась проявить лояльность новому правительству и вместо этого заявила, что не принадлежит к какой-либо партии и не занимает чью-либо сторону в политической борьбе, после чего ее арестовали отправили в заключение.

Из тюрьмы Юрлову освободили солдаты Чехословацкого корпуса, присоединившегося к белогвардейцам и вытеснившего большевиков из Казани. Юрлова стала служить в Чехословацком корпусе, была ранена в плечо и отправлена в госпиталь обратно в Казань. Когда большевики снова заняли город, ей в очередной раз пришлось эвакуироваться. Она оказалась в госпитале в Омске. Один из чехословацких офицеров, вместе с которым она служила, проявил к ней участие и «вызволил» ее из омского госпиталя. Он снабдил ее деньгами и отправил во Владивосток для лечения в американском госпитале. Поначалу она оказалась в Харбине и была помещена в госпиталь, впервые за время своей военной службы оказавшись в женской палате. Там она чувствовала себя очень скованно и не знала, как вести себя в окружении женщин. Наконец она покинула Харбин, добралась до Владивостока и оказалась в американском госпитале.

Свои отношения с мужчинами-солдатами Юрлова описывает как довольно недружественные. В основном они старались держаться от нее подальше, не считая тех немногих, кто оказывал ей покровительство или, что бывало еще реже, проявлял к ней романтический интерес. Впрочем, они не выказывали к ней и неуважения. Только когда женские признаки у Юрловой стали проявляться отчетливее, к ней начали проявлять определенное сексуальное внимание, но и то редко. Во время полового созревания юной Марине пришлось довольно трудно, поскольку рядом не было женщин, которые помогли бы ей пережить изменения, происходившие с ее телом. В вопросах сексуального просвещения она была чрезвычайно наивна и осознала себя как женщину значительно позже. Когда один офицер попытался с ней заигрывать, она растерялась. «Ведь я была солдатом. Не девушкой», – отмечала она впоследствии [Там же: 140].

Пожалуй, подобный образ мыслей был присущ большинству женщин, ушедших в армию во время Первой мировой войны. Даже если они не скрывали свой пол, то по крайней мере временно, пока служили в мужских подразделениях, переставали идентифицировать себя как женщин. Они воспринимали себя как бесполых существ или даже как мужчин. Женщины-солдаты коротко стриглись, носили военную форму и отказывались от всех внешних атрибутов женственности. По словам некоторых женщин-солдат, их трансформация оказывалась настолько сильной, что даже они сами «забывали» свой настоящий пол. Они использовали мужские псевдонимы и говорили о себе в мужском роде. Маскулинность, присущая войне как таковой, вынуждала этих женщин временно становиться мужчинами, чтобы успешно выполнять боевые обязанности. Кроме того, их участие в боевых действиях выглядело более приемлемым в глазах общественности, если они отодвигали свою женственность на задний план, что позволяло хвалить их героизм, невзирая на нарушение ими гендерных границ.

Относительная легкость, с которой некоторые женщины ассимилировались в мужской сфере, возможно, свидетельствует об особенностях их сексуальной идентичности. Можно предположить, что по крайней мере некоторые из этих женщины были склонны к гомосексуальности. Разумеется, ни один из источников не затрагивает этот вопрос прямо, поэтому любые выводы будут чисто умозрительными. Однако в воспоминаниях некоторых женщин-солдат присутствуют тонкие намеки на этот счет. М. Л. Бочкарева описывает, как посещала публичный дом вместе с сослуживцами, которые и подначили ее к этому: «Будь солдатом, Яшка!» К их удивлению, Бочкарева согласилась, якобы из «любопытства» и желания «лучше понимать душу солдата». В публичном доме Бочкарева разрешила проститутке посидеть у нее на коленях и даже осталась с ней наедине. Впрочем, их встречу прервал офицер, который, вероятно, обходил близлежащие дома в поисках солдат, нарушивших дисциплину и самовольно покинувших казармы [Бочкарева 2001:126–129]. Бочкарева описывает эпизод, когда она открыто «начала заигрывать» с крестьянкой среднего возраста и даже попыталась ее поцеловать, якобы «к всеобщей потехе» сослуживцев-мужчин [Там же: 154–155].

По мере того как война затягивалась, особенно после 1915 года, публикации о женщинах-солдатах стали занимать в печати все менее и менее заметное место – вероятно, их сенсационность уменьшалась с увеличением числа таких женщин. Когда присутствие женщин в русской армии стало привычным явлением, пресса, очевидно, утратила к ним интерес. Также можно предположить, что военные власти ужесточили контроль над мобилизацией после того, как обнаружилось, что в ряды вооруженных сил незаконно проникло столько женщин. Рост потерь и прочие трудности, с которыми столкнулась русская армия в ходе затяжной войны, а также сопутствующее этому ослабление патриотического энтузиазма также повлияли на стремление женщин вступать в армию. Возможно, снижение внимания к женщинам-солдатам со стороны прессы свидетельствует о том, что стремление «слабого пола» уйти на фронт утратило размах и стало несколько ослабевать, однако это не означает, что русские женщины перестали участвовать в боевых действиях. Сообщения об отдельных женщинах-солдатах, хотя и не столь многочисленные, продолжали появляться на протяжении 1916 года вплоть до 1917 года. Февральская революция и ее последствия повлекли за собой подъем патриотического духа и пробудили во многих желание поспособствовать военным усилиям. Женское военное движение и интерес к нему со стороны прессы возродятся летом 1917 года, после создания женских воинских формирований. С этого времени большинство женщин, желавших служить Родине в качестве солдат, вступали именно в эти подразделения. Однако отдельные женщины-солдаты, служившие в мужских подразделениях, продолжали появляться на протяжении всего 1917 года, а также во время более поздних войн, в которых участвовали Россия и Советский Союз[19].

### Глава 3
Первое в России женское воинское подразделение

К весне 1917 года феномен единичных случаев женщин в армейских подразделениях уступил место (хотя и не до конца) женским воинским формированиям. Они создавались как усилиями местных общественных женских объединений, так и под эгидой российской военной администрации. Весной, летом и осенью 1917 года появилось более пятнадцати подобных подразделений, и в их ряды добровольно вступили более пяти тысяч женщин1. Организация женских воинских частей отчасти связана с деятельностью русских женщин-солдат, служивших в мужских подразделениях. Действительно, к созданию этих подразделений были причастны опытные женщины-солдаты, твердо верившие, что женщины способны принести большую пользу на поле боя. Тем не менее именно особые политические и социальные условия, возникшие после падения имперского правительства, сделали возможным создание полностью женских воинских частей. В частности, возрастающие брожения в армии, [20] сдержать которые действующее правительство оказалось не способно, и новые политические и социальные свободы подготовили плодотворную почву для развития женского военного движения в России в 1917 году.

### Сцена подготовлена: Февральская революция

23 февраля 1917 года (8 марта по западному календарю) петроградские женщины вышли на улицы, отмечая Международный женский день. Их шествие вскоре переросло в массовый «голодный бунт», поскольку к ним присоединились рабочие городских фабрик. Царь приказал силой усмирить беспорядки, однако войска, отправленные на их подавление, обратились против своего государя и приняли сторону протестующих. К 28 февраля столица была охвачена полномасштабным восстанием; голодные и уставшие от войны люди выражали свое недовольство политической ситуацией. Царю оставалось только отречься от престола – как за себя, так и за малолетнего сына – в пользу своего брата великого князя Михаила. Великий князь принимать власть отказался. Так завершились триста лет российского самодержавия. Историк Уильям Г. Чемберлин назвал падение династии Романовых «одной из самых стихийных, спонтанных, самопроизвольных революций своего времени» [Chamberlin 1935: 73].

После отречения в России была объявлена социальная демократия. Предполагалось, что свое будущее русский народ должен определять с помощью Учредительного собрания, состоящего из демократически выбранных представителей. Его созыв откладывался до того времени, когда положение в стране стабилизируется, а население в достаточной мере осознает свои права и обязанности свободных граждан. На это требовалось время, однако для промежуточного периода была необходима действующая власть. Таким образом, было сформировано новое, Временное правительство, в состав которого вошли представители левых и центристских партий бывшей Государственной думы. Предполагалось, что это правительство, как следует из названия, создается на ограниченный срок. Все его члены, кроме одного, были выходцами из либерально-буржуазных партий; единственным социалистом был А. Ф. Керенский, занявший тогда пост министра юстиции. Остальные члены радикальных и революционных российских партий с самого начала отказались участвовать, как они считали, в «буржуазном правительстве». Вместо этого они одновременно создали Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, сформированный по образцу аналогичных организаций, которые появлялись во время революции 1905 года[21]. В Исполнительном комитете Петроградского совета первоначально преобладали социалисты-революционеры и меньшевики, а большевики были представлены в небольшом количестве. Поскольку марксистская идеология утверждала, что социалистической революции должен предшествовать период «буржуазной демократии», большинство социалистов (меньшевики и эсеры), состоявших в Петроградском совете, мирились с существованием Временного правительства. Совет соглашался поддерживать Временное правительство до тех пор, пока оно будет следовать социалистической программе. Предполагалось, что эти две структуры будут сосуществовать в системе «двоевластия», при которой они должны сотрудничать и разделять правительственные функции.

Однако «двоевластие», как отмечает историк Шейла Фицпатрик, «оказалось иллюзией, за которой скрывалось что-то, похожее на безвластие» [Фицпатрик 2018: 84]. Хотя ситуация была не идеальная, Временное правительство признало свою зависимость от Совета в плане поддержки со стороны солдат и рабочих и тем самым приняло этот компромисс как часть революции. Временное правительство и Петроградский совет расходились во мнениях по многим ключевым вопросам и независимо осуществляли власть в различных слоях российского общества. Временное правительство руководило министерствами и исполнительными органами, высшим командованием, внешней торговлей и военной промышленностью, а Петроградский совет обладал существенным контролем над гарнизонными войсками, железными дорогами, почтой и телеграфом, заводскими комитетами, профессиональными союзами и жилищными органами [Thompson 1981:33].

Помимо политической неопределенности, последовавшей за падением монархии, Россия столкнулась с рядом иных серьезных проблем, которые не могли быть разрешены провозглашением свободы и демократии. Российская экономика заметно пошатнулась. Страна страдала от стремительной инфляции, нехватки рабочей силы, забастовок и недостатка продовольствия и топлива. Значительная часть населения, особенно в Петрограде, за годы самодержавия озлобилась и выступала против власти как таковой. Все это способствовало общей нестабильности и ставило страну на грань анархии.

Наиболее насущной проблемой, вставшей перед новым руководством, была всеобъемлющая война, в которую Россия оставалась втянута уже три долгих года. Члены Временного правительства, как и основная часть российской элиты, были убеждены в необходимости продолжать войну. Они полагали, что Россия еще может выйти из войны победительницей и что это, в сущности, необходимо для сохранения страны. Историк Джон Томпсон подтверждает эту точку зрения:

> Сила инерции, долгосрочные последствия патриотизма, забота о сохранении государства и чувство долга по отношению к союзникам – все это сделало выход России из войны немыслимым как для руководителей нового правительства, так и для многих представителей революционных масс [Там же: 30].

Многие были убеждены, что предыдущие военные неудачи России явились следствием некомпетентности царского правительства и ошибок военного руководства. Теперь, когда Россия стала «свободной» и в ней появилось авторитетное правительство, которое по-настоящему отстаивало интересы и волю народа, они решили, что войну можно вести эффективно и успешно.

Временное правительство, в сущности, продолжило военную политику царского режима, преследуя те же самые цели, в том числе территориальные аннексии и военные контрибуции, прописанные в соглашениях между «великими державами». Для Петроградского совета вопрос войны представлялся более сложным. Внутренне многие из его членов были против, как они считали, империалистической войны. Однако лишь большевистское меньшинство открыто выступало против дальнейшего участия в войне. Меньшевики и эсеры, в то время контролировавшие Совет, были сторонниками войны. Они считали, что борьба должна продолжаться, поскольку выход из войны до заключения всеобщего мира может облегчить центральным державам победу на западе и подвергнуть Россию опасности вторжения кайзеровских армий. Кроме того, они полагали, что в случае выхода России из войны окажется под угрозой внутренняя стабильность, так как при отсутствии внешнего конфликта армия превратится, по определению историка Ричарда Абрахама, в «безрассудную толпу, ни на что не годную, беспокойную, легко возбудимую и поэтому склонную к всевозможным эксцессам» [Abraham 1987: 192–193], что повлечет за собой анархию.

Петроградский совет признал, «что крушение армии, – ослабление ее устойчивости, крепости и способности к активным операциям было бы величайшим ударом для дела свободы и для жизненных интересов страны» [Всероссийское совещание Советов 1927:292]. Члены Совета не желали, чтобы Россия осталась беззащитной к нападению извне, и считали необходимым удерживать оборону по крайней мере до тех пор, пока Германия не прекратит наступательные действия или там не произойдет революция. Совет не разделял первоначальных военных целей России, включавших в себя территориальные и денежные компенсации в пользу победившей России, и вместо этого настаивал на политике отказа от аннексий и контрибуций, рассчитывая на скорейшее завершение боевых действий. Впрочем, Совет соглашался с Временным правительством, что лучшим способом завершить войну будет нанесение последнего, решающего удара, который разгромит противника и позволит России выйти из конфликта победительницей.

Однако представляется спорным, была ли русская армия в состоянии предпринять новое наступление. Структура вооруженных сил была серьезно расшатана, и ее распад начался задолго до 1917 года. Между солдатами и офицерами установились крайне напряженные отношения – эта проблема, давно существовавшая в русской армии, выдвинулась на первый план во время Русско-японской войны и революции 1905–1907 годов и свидетельствовала, что возможность мятежа в армии вполне реальна [Bushnell 1985]. Недовольство солдат во многом было следствием патриархального устройства армии, проводившего резкие разграничения между офицерами и солдатами. В соответствии с этой иерархией офицеры обращались с солдатами как с детьми; последним запрещалось курить в общественных местах, ездить на трамваях, посещать театры, гулять в парках и есть в ресторанах. Патерналистская роль офицеров отражалась также в том, что они обращались к солдатам, используя фамильярное местоимение «ты», а не уважительное «вы», и тем самым еще больше усиливали подчиненное и несамостоятельное положение низших чинов [Wildman 1980: 35].

Во время Первой мировой войны русская армия по-прежнему страдала от напряженных отношений между офицерами и солдатами, и эта проблема сопровождалась другими серьезными трудностями. Среди рядового состава все больше давали о себе знать усталость от войны и падение боевого духа. Многие призванные в армию крестьяне с самого начала конфликта не понимали, зачем им это. Не разделяли они и патриотические настроения, первоначально выказанные высшими слоями российского общества. Большинство уходило в армию с довольно скептическим отношением к происходящему. Хотя летняя мобилизация 1914 года почти не встретила противодействия, большинство исследователей сходятся во мнении, что это произошло скорее в силу крестьянской покорности, нежели патриотической идеи о защите Родины как о гражданском долге[22]. Даже первоначальный энтузиазм высших классов пошел на убыль к концу 1915 года, после деморализующих поражений, которые потерпела армия, когда стало ясно, что война не будет быстрой и победоносной.

Отступления 1915 года и тяжелые потери во время Брусиловского прорыва летом 1916 года принесли армии еще больше трудностей. Особенно серьезной проблемой стало дезертирство. За один первый год войны из армии сбежало примерно 500 тысяч человек [Sanborn 1998: 87]. Неподчинение командованию не единожды имело место в русской армии еще до Февральской революции. Историк Аллан Уайлдмен указывает: «Целые роты – как, например, в 55-м Сибирском стрелковом полку в декабре 1916 года – просто отказывались идти в бой и бежали в тыл» [Wildman 1980: 100–101].

Несмотря на эти проблемы (которые, впрочем, отчасти наблюдались и в армиях других воюющих государств), русская армия не утратила сплоченности даже во время политических потрясений начала 1917 года. Напротив, отдельные сферы и боевые части практически не пострадали от разрушительных веяний. После Февральской революции большинство русских солдат сохранили настрой на оборону, не желая оставлять позиции и допустить, чтобы противник прорвался через фронт [Там же: 236]. Такое отношение позволило командованию сохранить некое подобие власти – хотя бы временной, урезанной, но более демократической и представительской – на тех участках, где имелись проблемы с дисциплиной. Солдаты были настроены удерживать оборону, пока новое правительство не заключит мирное соглашение, которое положит конец участию России в войне. Однако идти в наступление они не были настроены. Время шло, а признаков скорого мира не наблюдалось, поэтому терпение многих солдат начало истощаться. В конце весны положение на некоторых участках фронта стало угрожающе ухудшаться. Особенно серьезные проблемы возникли на Северном фронте, где войска все сильнее проникались радикальными взглядами и находились под воздействием антивоенной агитации большевиков. Имели место такие существенные проблемы, как недостаток дисциплины, снижение боевого духа, падение авторитета командиров и братания с неприятелем, поэтому попытки восстановить там порядок оказывались большей частью неэффективными.

В марте Петроградский совет издал Приказ № 1. Это постановление, которое историк Брюс Линкольн назвал «самым судьбоносным документом Февральской революции», было выпущено Петроградским советом с целью заручиться поддержкой солдат Петроградского гарнизона. Приказ обещал солдатам лучшее обращение со стороны офицеров и более широкое представительство в органах власти, наделял их гражданскими правами, разрешал им создавать комитеты для защиты своих интересов, запрещал телесные наказания и смертную казнь за неподчинение начальству и дезертирство, а также давал солдатским комитетам контроль над всем вооружением. Кроме того, он обеспечивал лояльность солдат по отношению к Совету, объявив, что приказы Временного правительства могут исполняться, только если они не противоречат распоряжениям Совета [Lincoln 1986: 350]. Этот приказ, первоначально предназначенный только для солдат Петроградского гарнизона, вскоре распространился почти на всю армию. Появление Приказа № 1 существенно изменило отношения между солдатами и офицерами, а также перестроило всю армейскую иерархию. От солдат уже не требовалось обращаться к вышестоящим командирам с традиционным титулованием («ваше благородие», «ваше превосходительство» и т. п.), а офицерам запрещалось использовать в отношении подчиненных фамильярное местоимение «ты». Начальствующий состав больше не мог применять традиционные методы принуждения к дисциплине, которые отныне или стали незаконными, или оказались неэффективными после того, как солдатам были предоставлены права, гарантированные этим приказом.

Хотя приказ стремился устранить многие явления, вызывавшие у солдат наиболее сильное недовольство, и уничтожить самые ненавистные элементы патриархальной армейской структуры, он вместе с тем создал условия, затруднявшие поддержание порядка и сплоченности в некоторых воинских частях. С чрезвычайным недоверием относясь к офицерам, происходившим, как правило, из высших классов, многие солдаты, большинство которых были мобилизованными крестьянами, спешили обвинить своих командиров в сочувствии старому режиму. Насилие в отношении офицеров стало серьезной проблемой после Февральской революции [Росс 1994: 76]. Институт солдатских комитетов также создавал трудности для внутреннего порядка и дисциплины. Хотя эти комитеты были призваны поддерживать интересы солдат во всех сферах, кроме непосредственно боевых действий, к ним иногда прибегали, чтобы оспорить приказы вышестоящего начальства по поводу участия в опасных маневрах. Таким образом, хотя войска сохраняли «оборонительную позицию» и были готовы отражать нападения на Россию, сами они зачастую не были склонны переходить к наступлению.

Такая позиция не была распространена в армии повсеместно, однако на некоторых участках проявлялась довольно значительно, вызывая тем самым у начальствующего состава серьезные опасения, пойдут ли военные в атаку, когда настанет время. Многие русские солдаты проявляли «неожиданную неохоту», как отмечает историк Луиза Хинен: «Армия изменилась: ее структура перестроилась, ее уставы коренным образом преобразовались, а солдатами завладели мысли о земле и мире» [Heenan 1987: xiv]. На некоторых участках усилилось дезертирство, поскольку солдаты восприняли дарованные им права и свободы как шанс прекратить участие в войне и вернуться домой в поисках новых возможностей. Сильнейшим мотивом, побуждавшим солдат-крестьян покидать фронт, было желание получить в собственность землю, на которую они, как сами считали, имели право после отмены старого порядка. Мятежи в некоторых подразделениях стали более частыми, продолжительными и кровавыми. Главнокомандующий русской армией генерал М. В. Алексеев незадолго до своей отставки в середине мая 1917 года писал: «Внутреннее разложение [в армии] достигло своего предела… Войска представляют угрозу уже не врагу, а собственному Отечеству. Увещевания и призывы на массы уже не действуют» [Алексеев 1927: 17].

Некоторые подразделения, особенно кавказские и казачьи полки на Юго-Западном фронте, сохраняли внутреннюю целостность и по-прежнему повиновались приказам командования, но в других подразделениях разложение достигло значительной степени. Новости из столиц зачастую медленно достигали фронта, однако войска не были изолированы от политической обстановки в тылу и не оставались к ней безучастными. Реакция солдат-крестьян разнилась в зависимости от региона: на севере они были настроены более радикально, чем на юге, но многие восприняли Февральскую революцию как силу, которая освободит их от гнета царизма, в том числе от обязательной воинской повинности.

В первые месяцы после Февральской революции общественное мнение оценивало положение в армии как чрезвычайно опасное. Считалось, что армия балансирует на грани полного распада. В частности, как отмечает Уайлдмен, дезертирство вызвало огромную «общественную обеспокоенность состоянием армии… прежде всего потому, что последствия дезертирства были заметны (или казались таковыми) в каждом крупном городе». Такая точка зрения появилась уже в начале весны 1917 года, когда в войсках на фронте «дезертирство почти не отмечалось и в процентном отношении мало влияло на боевую мощь» [Wildman 1980: 362–363]. Кроме того, многие считали неизбежным новое наступление Германии, и армия в ослабленном состоянии была неспособна его отразить. Провоенные силы часто намеренно преувеличивали проблемы на фронте, чтобы представить ситуацию более безнадежной и заручиться общественной поддержкой. Впрочем, в то же время многие граждане надеялись, что с новым правительством, якобы радевшим за «истинные» интересы российского народа, боевой дух войск усилится достаточно, чтобы стало возможным возобновить наступление [Росс 1994: 75].

Несмотря на серьезные проблемы, вставшие перед армией, Временное правительство решило предпринять новое наступление, призванное раз и навсегда разгромить врага и «с честью» вывести Россию из войны. Это наступление планировалось совместно с союзниками еще до падения царского правительства, когда руководители Антанты встретились в Шантильи (Франция) в ноябре 1916 года. В сущности, Россия активно готовилась к наступлению, усиливая фронт в первые месяцы 1917 года [Heenan 1987: xii]. Новая российская власть была полна решимости выполнить свои обязательства, несмотря на неспособность союзников предоставить обещанную финансовую поддержку и обеспечение материальными средствами. Изначально предполагалось, что наступление состоится в начале весны 1917 года, но военный министр А. И. Гучков объявил, что армия не сможет подготовиться к подобной операции даже к маю. Поэтому наступление было отложено до середины июня. Однако было ясно, что все эти усилия обернутся колоссальным провалом, если не удастся восстановить боевой дух войск и повиновение командованию.

Но настроения в армии были не единственной проблемой, вставшей перед военной политикой нового правительства. Необходимость делить власть с Петроградским советом существенно ограничивала свободу действий Временного правительства. Шаткая политическая ситуация усугубилась обнародованием ноты министра иностранных дел П. Н. Милюкова союзникам от 18 апреля, в которой он подтверждал, что военные цели России по-прежнему включают в себя аннексии и контрибуции. Это вызвало гневный протест со стороны Петросовета, который настаивал на скорейшем завершении войны и заявлял, «что цель свободной России не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов» [Известия 1917 25 апреля]. Также нота вызвала волну протестных демонстраций в столице, направленных против войны и Временного правительства. Так называемый «апрельский кризис» привел к отставке Милюкова и Гучкова и поставил под угрозу само существование Временного правительства. Ради собственного спасения его лидеры согласилось на коалицию с некоторыми членами Петросовета, который 2 мая проголосовал за включение некоторых своих членов в состав Кабинета министров. 5 мая было сформировано новое коалиционное правительство. Военным министром стал А. Ф. Керенский. Его первоочередной задачей было восстановление боеспособности армии и подготовка России к предстоящему наступлению. Сам Керенский впоследствии объяснял: «Ради жизни страны было необходимо восстановить у армии готовность умереть» [Kerensky 1927: 195].

Впрочем, было ясно, что для успеха наступления требовалось приложить существенные усилия. Правительство и военные власти признали возрождение армии своей первостепенной задачей в месяцы, предшествующие июньскому наступлению. Они развернули масштабную провоенную пропаганду на фронте и в тылу, печатали агитационную литературу, устраивали милитаристские демонстрации и митинги, посылали подарки солдатам от имени Ставки верховного главнокомандующего. В устных и печатных выступлениях они напоминали, что «священный долг» каждого российского гражданина – участвовать в защите страны. Даже Всероссийское совещание Советов рабочих и крестьянских депутатов призывало организовать все возможные ресурсы для помощи Родине [Всероссийское совещание Советов 1927: 201–292]. Проправительственная пресса публиковала статью за статьей, стремясь заручиться поддержкой общественности. Из добровольцев готовили «лекторов-просветителей» и отправляли их по всей стране и в войска для повышения боевого духа. Целый ряд известных публичных фигур, в том числе депутаты Государственной думы, министры Временного правительства, герои войны и революционного движения и другие заметные личности, привлекались для выступлений на фронте с пламенными патриотическими речами. Сам военный министр Керенский многократно выезжал на фронт вместе с другими представителями Временного правительства, убеждая солдат повиноваться командирам и продолжать борьбу.

Несмотря на высокое ораторское мастерство и политическое доверие, которым Керенский пользовался среди солдат как единственный в правительстве министр-социалист, он оказывал на войска лишь ограниченное воздействие и не сумел побудить их к каким-либо последовательным действиям. Его патриотические речи и страстные призывы были способны вызвать лишь временные вспышки патриотического рвения. Подобный энтузиазм редко длился дольше, чем краткие визиты Керенского на фронт, и сразу сходил на нет, стоило противнику возобновить огонь. Стремление к миру оказывалось сильнее, чем любые попытки побудить армию к действиям, и войска не удавалось достаточно мотивировать для участия в длительных боевых операциях [Сенин 1995:195].

Когда стало очевидно, что эти усилия не достигают сколько-нибудь продолжительного успеха, а с приближением времени наступления проблема приобретает срочный характер, власти стали прибегать к более нетрадиционным методам для достижения цели. Весной были созданы особые ударные части, состоявшие из самых стойких и энергичных офицеров и солдат-фронтовиков, которые должны начать наступление и увлечь за собой остальных. Генерал А. А. Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, успешно применял ударные части для прорыва неприятельских позиций во время наступления 1916 года. Поэтому он считал, что они вполне могли бы сыграть ключевую роль в новом наступлении и подать пример героизма другим солдатам, не решавшимся вступить в бой. В середине мая Брусилов также предложил сформировать «революционные» части, в том числе особые «ударные» подразделения и «батальоны смерти», из добровольцев, набранных в тылу. Эту идею ему подсказала инициативная группа связанных с левыми эсерами солдат и матросов, убежденных, что подразделения, состоящие из самых идейных и патриотично настроенных добровольцев, набранных как в тылу, так и на фронте, сумеют эффективно «подать пример и продемонстрировать колеблющимся войскам истинное значение долга [Разложение армии в 1917 году 1925: 64–65].

Эти подразделения предполагалось формировать из офицеров и солдат технических, вспомогательных, резервных и других частей, расположенных в тылу, а также из воспитанников военных училищ и академий. В эти добровольческие части принимались и гражданские лица. Фактически набор в революционные части производился из самых различных слоев населения, включая студентов, рабочих, представителей интеллигенции и всех российских граждан, еще не призванных на воинскую службу или не подлежавших мобилизации [Там же: 73].

Карта русского фронта летом 1917

Для координации этой деятельности весной 1917 года под руководством эсера капитана М. А. Муравьева был создан Всероссийский центральный комитет по организации Добровольческой революционной армии [Там же: 71]. Эта организация имела также около семидесяти областных комитетов и отделов по призыву добровольцев в революционные подразделения. Центральный комитет получал из казны средства на агитацию для привлечения добровольцев [Там же: 75–76].

Создание революционных подразделений, особенно ударных батальонов и «батальонов смерти», получило широкую поддержку в тылу, поскольку многие считали, что подобные формирования способны сообщить необходимый импульс, чтобы восстановить боевой дух армии. Но в военных кругах эти подразделения оценивали более скептически. Некоторые представители российского военного руководства полагали, что создание добровольческих подразделений в тылу нецелесообразно. Главнокомандующий М. В. Алексеев и другие высказывали беспокойство, что перевод в эти части военнослужащих из других подразделений ослабит последние и снизит их эффективность. Алексеев также не хотел перенаправлять на создание новых частей ресурсы, жизненно необходимые существующим подразделениям. Еще большее неприятие вызывало у него привлечение гражданских лиц, поскольку он считал их ненадежными в военном и политическом отношении и неготовыми к фронтовой службе [Там же: 65]. Даже использование ударных частей, сформированных из солдат-фронтовиков, встречало противодействие.

Среди солдат на фронте эти подразделения также вызвали достаточно негативную реакцию. Писатель В. Б. Шкловский, служивший во время войны в броневом дивизионе, вспоминал о всеобщем неприятии, которое они встречали в войсках. Указывая на стойкий социальный антагонизм, существовавший в армии, он заявлял, что ударные части

> дробили армию и вызвали в чутко-недоверчивом солдате опасения, что создаются в прежде единой армии какие-то особенные части с полицейскими обязанностями. Лояльнейшие комитетчики были против ударников. Ударники раздражали, про них рассказывали, что они получают какое-то большое жалование и живут на привилегированном положении [Шкловский 1923: 43].

Шкловский считал, что подобные подразделения приносили только вред, «потому что для создания их обычно отрывались из полка люди с подъемом и энтузиазмом, люди сравнительно высокой интеллигентности», которые, по его мнению, были больше нужны там, где служили раньше [Там же].

Несмотря на свои опасения, Алексеев позволил Брусилову опробовать эти подразделения на фронте [Разложение армии в 1917 году 1925: 68–69]. Военный министр Керенский дал добро на их использование в предстоящем наступлении, и когда Брусилов был назначен верховным главнокомандующим, он приказал создавать подобные части по всей армии [Wildman 1980: 79]. Революционные добровольческие и ударные подразделения должны были представлять собой отдельные батальоны, где от солдат требовалось строго соблюдать дисциплину, хорошо владеть «штурмовой тактикой, беспрекословно подчиняться начальству и сражаться насмерть» [Разложение армии в 1917 году 1925:68–69]. Также им запрещалось употреблять алкоголь на службе [Там же]. Эти подразделения создавались «для поднятия революционного наступательного духа армии», а использовать их предполагалось на главнейших участках фронта, где они «своим боевым порывом могли бы увлечь за собой колеблющихся» [Там же: 79]. Они носили особые отличительные знаки: черно-красные шевроны на рукавах и кокарды с черепом и скрещенными костями, что символизировало преданность революции и готовность умереть за Родину. Весь личный состав революционных батальонов приносил клятву безропотно повиноваться офицерам, соблюдать строжайшую дисциплину и насмерть сражаться за свободу России. Этих добровольцев следовало отправить на фронт по возможности быстрее для максимальной эффективности во время наступления.

Некоторым из новых революционных частей было присвоено название «батальоны смерти», указывающее, что они несут гибель врагу и сами готовы сражаться, не щадя жизни. Добровольцы давали присягу «не сдаваться в плен врагу живым», «не иметь никаких братаний с врагом» и «никогда не падать духом – верить, что моя смерть за Родину и за свободу России есть счастие и оправдание моей присяги» [Там же: 69]. Существовавшие к тому моменту подразделения также получали наименование «частей смерти», если они также давали клятву сражаться до последней капли крови и первыми вступать в битву. В целом за лето и осень 1917 года было создано примерно сто таких подразделений [Stockdale 2004: 92].

Гражданское население, особенно либерально-демократические представители образованной верхушки, также стремились содействовать возрождению армии и пополнению ее преданными революционными участниками. Появился ряд полувоенных добровольческих организаций, созданных с целью повышения боевого духа армии. Подобные организации должны были обеспечивать кадры для войск, а также вести пропагандистскую работу и поднимать боевой дух солдат на фронте. Для ведения пропаганды в формирующейся добровольческой армии был основан Военный союз личного примера. Его руководители, старые революционеры Л. Г Дейч и В. И. Засулич, ездили по всей стране в сопровождении провоенных агитаторов, вели пропаганду и произносили пламенные патриотические речи, чтобы усилить поддержку войны как среди гражданского населения, так и в армии. Видный британский исследователь России Бернард Пэре в то время находился в России при британской дипломатической миссии и был одним из основателей этого союза. Основную часть его членов составляли, по словам Пэрса, «молодые добровольцы, которым приходилось выполнять самые опасные задания на фронте и нейтральной полосе» [Pares 1931:449][23]. Эта организация призывала граждан России служить Отечеству:

> Спасайте Родину – она гибнет! Спасайте армию – она распадается! Тают ряды бойцов! Нет дисциплины! Угас боевой дух!

> Солдаты! Что ответите вы детям вашим, когда они спросят вас: «Отец, где ты был, когда немцы порабощали Россию?» Всех, кто не хочет быть рабом, кто не боится умереть за свободную Родину, призываем мы возложить на себя суровый подвиг дисциплины, пойти на врага и победить [Петербургский листок 1917 9 июня: 5].

Всероссийский центральный комитет по организации добровольческой революционной армии также обращался ко всем, «кому дороги судьбы Родины» [Разложение армии в 1917 году 1925:69].

В рамках всеобщих усилий по созданию революционной армии добровольческие формирования различного состава появлялись по всей стране. Среди них были подразделения, созданные из бежавших пленных, инвалидов войны, представителей национальных меньшинств, георгиевских кавалеров [Pares 1931: 449]. Идея заключалась в том, чтобы заручиться поддержкой всех граждан, как физически годных к военной службе, так и не вполне подходивших для этого. Предполагалось, что женщины также внесут свой вклад. Поэтому подобные организации стремились привлекать женщин к военным делам. Одной из таких организаций была Военная лига. При ней был основан Женский добровольческий комитет, чьей епархией были женские подразделения. Его участницы должны были выполнять вспомогательные военные обязанности – например, в качестве телефонисток, телеграфисток, шоферов, электротехников, писарей, топографов и медицинского персонала[24]. Те, кто стоял за этими организациями, считали, что женщинам должна принадлежать особая роль в возрождении армии и что они способны оказать особенно ощутимое влияние на моральный настрой мужчин.

Женщины создавали и собственные полувоенные организации, например, Женский военно-народный союз добровольцев, и также призывали представительниц своего пола направить энергию на военные усилия. Недавно основанный Женский военно-народный союз добровольцев побуждал женщин отправляться на фронт и помогать в столь важном деле, как повышение национального самосознания среди солдатских масс. Организация обратилась к российским женщинам со следующим воззванием, опубликованным в ряде важных петроградских периодических изданий:

> Гражданки! Всем, кому дорога свобода и счастье России, спешите в наши ряды. Спешите, пока не поздно, остановить разложение дорогой нам Родины. Непосредственным участием в военных действиях, не щадя жизни, мы, гражданки, должны поднять дух армии и просветительско-агитационной работой в ее рядах вызвать разумное понимание долга свободного гражданина перед Россией[25].

Участие женщин в военных делах значительно возросло в этот период, когда в обществе снова возник живой интерес к войне. Февральская революция дала мощный толчок женским организациям. Они обращались к женщинам по всей стране с призывами направить свою энергию в помощь армии. Прогрессивные женские организации, такие как Российская лига равноправия женщин и Всероссийский женский союз (бывшее «Русское женское взаимно-благотворительное общество» А. Н. Шабановой) принимали участие в различной околовоенной деятельности. По инициативе нескольких известных женщин правительство учредило при главном управлении генерального штаба «особую комиссию по исследованию возможности и условий осуществления женской трудовой повинности по Военному ведомству» [Русские ведомости 1917 16 июня: 4]. В Военное министерство было внесено предложение восполнить сильную нехватку медицинского персонала посредством мобилизации женщин-врачей в возрасте до сорока пяти лет [Русский инвалид 1917 6 мая: 3]. По всей стране на книжных прилавках появились издания, посвященные женщинам-героиням прошлого, в том числе Надежде Дуровой. Эти книги и брошюры должны были вдохновить женщин на проявление патриотизма [Познахирев 1991: 12]. В такой атмосфере в обществе начал всерьез обсуждаться вопрос о призыве женщин на военную службу.

Мысль о создании женских военных формирований возникала в женских кругах с самого начала войны. Некоторые из тех, кто выступал за привлечение женщин к военной службе, предлагали создать в русской армии особые женские подразделения. Осенью 1914 года С. П. Юрьева предприняла попытку организовать в Петрограде воинскую часть из женщин, которая должна была присоединиться к действующей армии. Юрьева каждый день получала письма от женщин, желавших вступить в ее подразделение [Женщины-герои 1915: 9]. В октябре 1914 года довольно консервативный женский журнал «Женская жизнь» сообщал о предполагаемом создании женского гвардейского подразделения [Костылев 1914: 24]. В марте 1917 года эта идея получила ограниченное воплощение: массовую демонстрацию за предоставление женщинам избирательного права, организованную в Петрограде Лигой равноправия женщин, охраняла женская конная милиция [Stites 1978: 292]. Весной 1917 года идея об использовании женщин на фронте была сочувственно встречена значительной частью русского общества. Это предложение распространялось среди женских и военных организаций, которые теперь считали его желательным и осуществимым.

Отныне общественность посчитала возможным привлечь для военных нужд даже те категории граждан, которые ранее считались для этого непригодными. Формирование «отрядов увечных воинов», начавшееся в мае 1917 года, особо показательно для понимания, почему многие россияне теперь считали приемлемым привлекать женщин к военной службе. Многие из служивших в этих «инвалидных» подразделениях имели серьезные ранения и увечья – у некоторых даже отсутствовали руки или ноги [Огонек № 25: 397]. У многих из этих добровольцев были протезы конечностей. Тем не менее они осваивали строевые навыки и готовились вступить в действующую армию, чтобы участвовать в предстоящем наступлении. Эти подразделения создавались прежде всего затем, чтобы подать пример бесстрашия, пристыдить колеблющихся солдат и принудить их к выполнению воинского долга. От них требовалось прежде всего оказывать вдохновляющее воздействие, а боеспособность имела второстепенное значение [Организация больных и раненых в Петрограде1917:4]. Если новое правительство и военные власти намеревались использовать в боевых действиях этих «увечных», то участие в войне «слабых» женщин представлялось не менее правомерным.

Политическая обстановка в России после Февральской революции также значительно способствовала созданию женских воинских частей. Расширение прав и свобод как для населения в целом, так и для армии после падения самодержавия и установления социальной демократии существенно упростило женщинам путь к воинской службе. После провозглашения социальной демократии женщины получили значительно больше возможностей. Многие предполагали, что женщины в итоге добьются равноправия, к которому так долго стремились. В частности, некоторые женщины были убеждены, что правительство не забудет их участие в военных усилиях.

Немедленно после формирования Временного правительства феминистки и прогрессивные женщины начали стремиться к тому, чтобы их вклад в военные нужды получил признание и вознаграждение. Они требовали от нового правительства предоставления женщинам прав и равенства, прежде всего избирательного права. Временное правительство объявило, что намерено предоставить женщинам равноправие. У женщин появились новые возможности для работы в публичной сфере, которая ранее оставалась для них закрытой. Также они получили право работать адвокатами и заседать в суде присяжных; им предоставлялось равенство возможностей, заработной платы, льгот и карьерного роста на гражданской службе; а 20 июля 1917 года Россия первой среди великих держав дала женщинам избирательно право [Stites 1978: 294]. Таким образом, новое российское правительство наметило программу женской эмансипации и подготовило политическую почву – по крайней мере в теории – для возможности женщин участвовать во всех сферах публичной жизни, в том числе и военной.

Более того, за долгие годы войны многие российские женщины, видя крупномасштабные ошибки их соотечественников-мужчин, усомнились в их способности довести войну до победного конца. Хотя их опасения, возможно, были преувеличены, многие разделяли мнение, что армия находится в состоянии серьезного упадка. Можно вспомнить о метафоре, которая отражает традиционный гендерный уклад, связанный с заботой и воспитанием: армия «больна» и нуждается в заряде боевого духа для восстановления боеспособности. Их возмущали, как они это воспринимали, трусость и безответственность мужчин, отказывавшихся сражаться. Полагая, что участие женщин в активных боевых действиях необходимо для того, чтобы остановить волну деморализации и восстановить боеспособность армии, многие россиянки считали, что колеблющимся солдатам необходимо напомнить об их воинском долге и что участие женщин в войне позволит «исцелить» войска, то есть выведет их из преступной самоуспокоенности и заставит снова сражаться. Некоторые даже были убеждены, что только благодаря усилиям женщин страна может выйти из катастрофического положения. Другие полагали, что женщин необходимо задействовать, чтобы восполнить увеличивающийся недостаток дееспособных мужчин [Петроградский листок 1917 26 мая: 24; Новое время 1917 8 июня: 5; Женское дело 1917 1 июля: 10–11].

Российское женское движение с готовностью поддержало идею привлекать женщин к защите Родины, полагая, что они помогут восстановить боевой дух армии и вдохновят мужчин сражаться. На собрании Всероссийского женского союза 26 мая детально обсуждалась идея создания женских маршевых рот. Союз обратился с воззванием к женщинам России:

> …мы, равноправные гражданки, обязаны поднять свои голоса, обязаны объединить и напрячь все свои силы, чтобы выступить на помощь Родине в критическую минуту ее существования.

> Повелительная обязанность, гражданский долг зовут русскую женщину поддержать единство воли нашей армии, воскресить упавший дух воинов, вступив в их ряды добровольцами, превратить пассивное стояние на фронте в активное выступление, чтобы не допустить крушения чести, достоинства и свободы России… [Воззвание Женского союза 1917: 6].

А. Н. Шабанова, председательница Союза, решительно поддержала эту идею. Она и другие представительницы женского движения видели в привлечении женщин к обороне страны не только возможность помочь Родине в трудное время, но и средство укрепить позиции женщин в российском обществе. По их убеждению, правительство должно было вознаградить самопожертвование и храбрость женщин, предоставив им больше прав [800 амазонок 1917: 4].

Начиная с весны 1917 года множество женщин по всей стране, выступавших как самостоятельно, так и группами, обращались к правительству с просьбами разрешить создание женских воинских формирований. Одно из таких ходатайств пришло от женщины-добровольца, георгиевского кавалера Валентины Петровой, которая с 1916 года сражалась в 6-й Сибирской пехотной дивизии 21-го Сибирского стрелкового полка. К тому времени она уже создала женский батальон под названием «Черные гусары смерти», и она хотела лично встретиться с военным министром Керенским, чтобы обсудить возможность расширить подразделение и отправить его в действующую армию [Разложение армии в 1917 году 1925: 70]. Другое ходатайство пришло из Минска, от кружка, сформировавшего женский легион и просившего у военного министра разрешения включить его в состав армии в качестве тыловой части [Петроградский листок 1917 25 мая: 13]. В Петрограде был создан Комитет по организации женских воинских подразделений, возглавлявшийся О. Фомченко, слушательницей Бестужевских высших женских курсов. Комитет обратился к военному министру с докладной запиской, в которой говорилось:

Настоящее положение фронта вызывает тревогу в душе каждого русского человека. Позор – быть бездеятельным в наше тяжелое время. Любовь к Родине и желание внести свежие, интеллигентные силы в ряды нашего утомленного долгой войной войска призывает нас стать в ряды защитников России [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 3].

Комитет ставил своей целью создание особых женских воинских подразделений и обращался к Военному министерству с просьбой назначить для них опытных командиров. Задачей женских подразделений было «поднять дух армии и создать железную дисциплину» [Там же: 4]. Подобно брусиловским революционным батальонам, эти подразделения должны были показать на собственном примере «необходимость наступления для спасения чести и свободы России», а также противодействовать антивоенной агитации в армии при помощи пропаганды и «просветительско-агитационной работы» [Там же]. Представительницы женского движения также обращались к новому правительству с требованиями допустить женщин к участию в активной защите государства. Они учредили такие организации, как Женский военно-народный союз добровольцев и Всероссийский женский союз помощи Родине [Там же]. Члены союза выражали желание «занять на фронте места малодушных, которые, дорожа своею жизнью, готовы бросить свой пост». Они обещали, что, если им позволят занять место в окопах, они не станут задавать вопросы, для чего Россия ведет войну [Новое время 1917 1 июня: 2].

Несмотря на сомнения по поводу привлечения женщин к подобной деятельности, в конце мая 1917 года Керенский наконец разрешил создать женское воинское формирование. Организацию и командование этим формированием он доверил молодой женщине, унтер-офицеру, ветерану войны М. Л. Бочкаревой.

Мария Бочкарева, самая известная русская женщина-солдат Первой мировой войны, тренирует новобранцев 1-го Русского женского «батальона смерти» (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

### Мария Бочкарева и Первый Русский женский «батальон смерти»

Мария Леонтьевна Бочкарева – самая известная из русских женщин-солдат времен Первой мировой войны. Почитатели восхваляли ее как героиню и патриотку, а противники порицали как самодурку, введенную в обман буржуазией. Патриотически и проправительственно настроенная общественность видела в ней русскую Жанну д’Арк, способную спасти Родину от гибели. Уставшие от сражений солдатские массы проклинали ее за стремление продлить ненавистную войну. Даже ее внешний облик и манеры никого не оставляли равнодушным – коренастая, с короткой стрижкой и покрытым оспинами лицом, она курила, пила, плевалась и ругалась матом. Вне зависимости от отношения к ней, она стала ключевой фигурой в истории женщин-солдат Первой мировой войны. Два года (1915–1917) Бочкарева служила в обычном, мужском воинском соединении и сносила все тяготы войны, в том числе получила несколько ранений. Ее телесную силу дополняла почти столь же замечательная сила характера.

Вопреки указаниям многих источников, идея создания женских батальонов принадлежала не Бочкаревой, хотя она сыграла решающую роль в том, чтобы весной 1917 года претворить эту идею в жизнь и заручиться поддержкой высших военных и гражданских руководителей России. Она стала командиром первого такого подразделения и успешно повела его в бой в июле того же года. Несмотря на крестьянское происхождение, Бочкарева общалась с элитой российского общества, правительством и военной верхушкой, а также с некоторыми иностранными лидерами и другими важными персонами того времени. В 1918 году Бочкарева даже удостоилась аудиенции английского короля Георга V и президента США Вудро Вильсона.

К счастью для нас, Бочкарева оставила подробные воспоминания о своем участии в войне и революции, записанные с ее слов журналистом, русским эмигрантом Исааком Дон Ливайном и опубликованные в Нью-Йорке в 1919 году. Несмотря на то что в этой книге некоторые факты преувеличены и даже сфальсифицированы, а другие обойдены молчанием, в ней дается содержательное описание жизни женщины-солдата. Она также содержит чрезвычайно ценные, редко получаемые из первых рук свидетельства русского крестьянина о войне и революциях 1917 года[26].

Урожденная Мария Леонтьевна Фролкова, Бочкарева появилась на свет в 1889 году в бедной крестьянской семье в деревне Никольское Кирилловского уезда Новгородской губернии. Когда ей было шесть лет, семья перебралась в Сибирь, в Томск, рассчитывая получить земельный надел. Ее отец пил и рукоприкладствовал, и, стремясь спастись от его тиранства, Мария в возрасте 15 лет вышла замуж за крестьянина Афанасия Сергеевича Бочкарева. Ее муж также оказался пьяницей, склонным к насилию. Снова спасаясь от грубого обращения со стороны мужчины, она сбежала с местным жуликом Яковом Буком. С Буком она прожила три года, работая в мясной лавке, которую они открыли на доходы от краж, которые совершал Бук, но в мае 1912 года его арестовали и выслали в Якутск [Дроков 1994: 51]. Бочкарева последовала за ним на поселение, и пара, обосновавшись в Якутске, снова открыла мясную лавку. Впрочем, Бук не сумел избавиться от старых привычек и, снова попавшись на перепродаже краденого, в 1913 году был отправлен еще дальше в глубь Сибири, в поселок Амгу.

Мария последовала за Буком и в Амгу, но жизнь там оказалась далека от идиллии, поскольку Бук пристрастился к азартным играм, запил и тоже стал прибегать к рукоприкладству. Молодая женщина впала в уныние и подумывала о самоубийстве, чтобы разом покончить со всеми проблемами. С началом войны жизнь Бочкаревой обрела новый смысл: теперь у нее появилась возможность спастись от тягостного существования. Она решила записаться в армию. «Мое сердце рвалось туда, – вспоминала она, – в кипящий котел войны, чтобы принять крещение в огне и закалиться в лаве. Мной овладел дух самопожертвования. Моя страна звала меня» [Бочкарева 2001: ПО]. Вернувшись в Томск в ноябре 1914 года, она обратилась к командиру 25-го резервного батальона с просьбой принять ее добровольцем. Командир посмеялся над ее неожиданной просьбой и объяснил, что служба женщин в императорской армии не предусмотрена законом. Но Бочкарева упорствовала, и когда командир в шутку предложил ей обратиться к царю за разрешением вступить в армию, женщина упросила, чтобы он помог ей составить телеграмму к Николаю II, поскольку сама она была неграмотной. Она отправила царю ходатайство с приложением личной рекомендации от командира, и, к изумлению всех, включая саму Бочкареву, от царя пришел положительный ответ.

Заручившись царским разрешением, Бочкарева, которой было уже двадцать пять лет, вступила в четвертую роту 25-го Томского резервного батальона и начала проходить военную подготовку наравне с сослуживцами-мужчинами. Поначалу солдат-мужчин приводило в замешательство присутствие среди них женщины. Некоторые принимали ее за проститутку, которую предоставили им для плотских утех. Поэтому первые несколько ночей в казарме она отбивалась от домогательств со стороны некоторых сослуживцев, но когда Бочкарева ответила на приставания мощными ударами, ее оставили в покое. Женщина добилась блестящих успехов в военной подготовке и, показав в этой области большие способности, снискала уважение коллег-мужчин. Со временем, после перенесенных вместе испытаний, у нее установились товарищеские отношения с другими солдатами, и те стали обращаться с ней как с равной. В самом деле, Бочкарева, похоже, без особых трудностей ассимилировалась в мужской среде.

Солдатская служба была для Бочкаревой не первой «экскурсией» в мужской мир. Еще до того, как вступить в армию, она успела сменить несколько профессий, которые традиционно предназначались для мужчин. В Иркутске вместе с мужем Афанасием она работала в бригаде по строительству дорог. За умение и трудолюбие ее даже повысили до помощника бригадира, тогда как Афанасий остался простым рабочим. Несмотря на враждебность и насмешки со стороны подчиненных, молодая женщина отлично исполняла свои обязанности. Находясь на поселении вместе с Буком, Бочкарева освоила ремесло мясника – еще одно преимущественно мужское занятие. Успешное подражание мужским манерам в гражданской жизни, несомненно, упростило ей переход в мужскую военную сферу. Похоже, Бочкарева чувствовала себя более уверенно в мужском мире и с легкостью перенимала мужские привычки. Она курила, выпивала, плевалась, ругалась матом и, как уже упоминалось, даже посетила бордель вместе с однополчанами (исключительно из любопытства, как объясняла она сама). Прозвище, которое она взяла, когда стала солдатом – «Яшка», – представляет собой сокращение от «Якова», имени ее бывшего любовника. К тому времени, когда она приняла командование над 1-м женским «батальоном смерти», Бочкарева регулярно говорила о себе в мужском роде.

Впрочем, ассимиляция не всегда проходила гладко. В скучной мешковатой униформе, с коротко остриженными волосами, Бочкарева без труда могла скрыть свой истинный пол. Однако она не могла все время оставаться полностью одетой. Живя в казарме вместе с мужчинами, ей приходилось одеваться и раздеваться в их присутствии. Более того, ей приходилось посещать баню вместе с ними, поскольку отдельные удобства для женщин в армии не были предусмотрены. Наконец грязь и вши пересилили ее скромность. Первоначально мужчины дразнили ее, но не приставали к ней, получив хорошую острастку от командира. Но вскоре, по воспоминаниям Бочкаревой, и она, и ее товарищи свыклись с ее присутствием в бане. Очевидно, она почти полностью подавила в себе женское начало и убедила окружающих также не воспринимать ее как женщину.

В феврале 1915 года подразделение, в котором служила Бочкарева, отправилось на Западный фронт, войдя в состав 28-го Полоцкого пехотного полка 7-й дивизии 5-го корпуса 2-й армии. Когда Бочкарева оказалась на фронте, распространился слух, что в армии служит женщина, и ее присутствие привлекло к себе внимание. Большинство солдат-мужчин приняли ее благосклонно, но нашлись и такие, которые не могли смириться с тем, что женщина участвует в боевых действиях. Некоторые солдаты-мужчины первоначально проявляли враждебность по отношению к Бочкаревой. Когда конфликт заходил слишком далеко, Бочкарева без колебаний отвечала ударами на насмешки. Возражения против ее присутствия в воинских рядах чаще исходили от офицеров, чем от низших чинов. Это вполне согласуется с общепринятыми представлениями о гендерных ролях и поведении, характерных для России в начале XX века, поскольку офицеры, происходившие в основном из высших слоев общества, считали, что для каждого пола существует отдельная сфера деятельности, и женские обязанности должны ограничиваться домом. Солдаты, напротив, были большей частью крестьянами и рабочими, привыкшими видеть, как женщины занимаются тяжелым и даже опасным трудом.

Несмотря на протесты со стороны некоторых офицеров, молодая женщина, имевшая при себе разрешение от самого императора, отправилась вместе со своим подразделением на фронт, чтобы участвовать в боевых действиях. Бочкарева вскоре проявила себя как храбрый и достойный солдат. Во время своего первого боя она, хотя и не входила в число медицинского персонала, в основном занималась тем, что спасала раненых, брошенных умирать на нейтральной полосе, вытаскивая их с поля битвы под сильным неприятельским обстрелом. За это она получила свою первую боевую награду – Георгиевскую медаль за храбрость. Весной 1915 года она была ранена в бою и эвакуирована в госпиталь в Киеве, где провела два месяца. Во время выздоровления Бочкаревой очень хотелось вернуться на фронт. Когда она наконец воссоединилась со своим подразделением, сослуживцы радостно встретили ее, поскольку теперь воспринимали ее как опытного бойца и относились к ней соответственно. В последующие месяцы она спасла еще больше солдат, брошенных умирать на полях сражений, и за мужественную службу была представлена к Георгиевскому кресту. Но эту награду ей не присвоили – как объясняла она сама, потому что она была женщиной; ее очень огорчил этот отказ[27].

Осенью 1915 года Бочкарева получила золотую Георгиевскую медаль второй степени, была произведена в ефрейторы и назначена командовать отделением, состоявшим из одиннадцати человек. Ее подчиненные без возражений повиновались ей и воспринимали ее как равную себе. В марте 1916 года пуля раздробила ей кость ноги, и ее отправили в госпиталь в Москву, где она провела почти три месяца. В июне Бочкарева вернулась на фронт, в свой полк, переброшенный на Юго-Западный фронт, к Луцку, на Западной Украине. Там она пробыла недолго: осколок снаряда задел ей позвоночник, и она оказалась парализована. От этого ранения ей также удалось оправиться, и через полгода, зимой 1916 года, она вновь вернулась на фронт. В декабре 1916 года Бочкарева была произведена в младшие унтер-офицеры и получила долгожданный Георгиевский крест.

К тому времени обстановка в армии значительно ухудшилась. Бочкарева вспоминала, что настроение у солдат было скверное:

> Солдаты потеряли доверие к своим начальникам, и в умах многих людей возобладало мнение, что солдат тысячами просто ведут на убой. Повсюду быстро распространялись самые различные слухи. Солдаты старого призыва погибли, а новобранцы с нетерпением ждали окончания войны [Там же: 178].

Несмотря на незначительные победы, обстановка в ее полку портилась. Солдаты не понимали, для чего продолжается война, и не знали, за что сражаются; по словам Бочкаревой, «русский солдат в феврале 1917 года был духовно подавлен, разочарован и угрюм» [Там же: 189].

Возмущение и недовольство солдатских масс в основном были направлены против правительства, которое, по их мнению, действовало наперекор истинным интересам России. Когда солдаты получили известие о Февральской революции и падении царизма, они чрезвычайно воодушевились и немедленно присягнули новому правительству. Бочкарева вспоминала, что и сама обрадовалась концу «самодержавного гнета», но считала необходимым и дальше сражаться против внешнего врага. Однако другие солдаты думали иначе. Их рвение ослабло, пусть даже старый режим сменили лидеры, настроенные к ним более доброжелательно. Воспринимая свободу и демократию как вседозволенность и отсутствие всякой ответственности, солдаты перестали подчиняться начальству и соблюдать дисциплину. Участились братания, возросла деморализация, увеличилось число дезертиров. В этом разложении Бочкарева винила прежде всего уничтожение старой армейской дисциплины – в частности, из-за Приказа № 1. Ее подразделение, дислоцированное на Западном фронте, вскоре превратилось в дезорганизованную толпу, лишенную мотивации делать что-либо, кроме как устраивать заседания солдатских комитетов, не говоря уже о том, чтобы сражаться.

Новобранцы 1-го Русского женского «батальона смерти» (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

В мае 1917 года Бочкареву «открыл» М. В. Родзянко, бывший председатель Государственной думы, находившийся на фронте по поручению Временного правительства для поднятия боевого духа. Находясь под впечатлением личности Бочкаревой и сознавая ее возможную ценность для пропаганды, он уговорил ее отправиться вместе с ним в Петроград. В столице Родзянко водил Бочкареву по различным собраниям, надеясь, что ее пример окажется вдохновляющим. На солдатском митинге в Таврическом дворце Бочкарева выдвинула идею о создании женских воинских частей с целью остановить разложение армии. Как и другие сторонники участия женщин в войне, она считала, что присутствие на фронте женщин-солдат пристыдит мужчин, заставит их сражаться и возродит боевой дух, подав пример колеблющимся.

Использование женщин для морального воздействия на солдат-мужчин не было такой уж новинкой. В Лондоне молодые женщины вручали белые перья, символизировавшие трусость, мужчинам, появлявшимся на улицах в гражданской одежде [Gullace 1997: 184 et passim]. Один британский пропагандистский плакат времен Великой войны изображал молодую ирландку, которая спрашивала у своего мужчины: «Ты пойдешь или я?» [Richards 1968: 10]. Женщин призывали отвергать всякого мужчину, который мог, но не хотел отдать жизнь за Родину [Gullace 1997: 184]. В России женские подразделения должны были продемонстрировать мужчинам, что из-за их, мужчин, нерешительности и отказа сражаться на защиту Отечества пришлось встать женщинам. Предполагалось, что это внушит мужчинам чувство стыда и подстегнет их к действиям.

Добровольцам 1-го Русского женского «батальона смерти» бреют головы (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

В своих воспоминаниях Бочкарева заявляет, что именно она первой предложила создать женское воинское подразделение, однако эта идея уже витала в воздухе, в том числе в женских организациях и среди деятелей военно-добровольческого движения. Но именно Бочкарева своим примером доказала, что этот проект вполне может стать реальностью. При поддержке Родзянко женщина-ветеран начала добиваться официального разрешения на создание женских воинских частей. По словам Бочкаревой, в середине мая бывший председатель Государственной думы отвез ее в Ставку в Могилев. Там она встретилась с генералом Брусиловым, который недавно сменил генерала Алексеева на посту верховного главнокомандующего русской армии. Бочкарева сообщает, что Брусилов поддержал идею создания женского «батальона смерти», вероятно, считая ее созвучной его собственным усилиям по организации ударных и других революционных подразделений для возрождения армии. Заручившись его покровительством, Бочкарева и Родзянко 20 мая якобы явились к военному министру Керенскому за окончательным одобрением. Бочкарева заверила Керенского, что будет нести личную ответственность за «высокий моральный дух и нравственность» в подразделении, и Керенский ответил согласием. Наверное, он хорошо представлял себе эту решительную женщину в качестве командира такого подразделения – тем более она пользовалась доверием тех, кто убеждал его создать женские воинские части. Керенский назначил ее командовать первым женским «батальоном смерти» [Бочкарева 2001: 208–216].

Трудно установить, насколько достоверно Бочкарева излагает историю этих событий, особенно что касается личного участия известных личностей. Ни Керенский, ни Брусилов, ни Родзянко в своих воспоминаниях о революции не упоминают об этом[28]. Но Бочкарева действительно отправила Керенскому письмо, датированное 28 мая 1917 года, в котором объявила, что набор в женское подразделение закончен и оно насчитывает 500 женщин-добровольцев. Она просила предоставить подразделению казармы, униформу, оружие и инструкторов, а затем направить батальон на фронт, в действующую армию, для участия в предстоящем наступлении. Возможно, мы никогда не узнаем, получила ли Бочкарева разрешение от военных властей до того, как начать набор в подразделение, но представляется маловероятным, чтобы она приступила к его формированию, не заручившись предварительно хотя бы каким-то одобрением со стороны официальных лиц. В ответе на телеграмму Бочкаревой Керенский 31 мая удовлетворил ее просьбу, поручив дело командующему Петроградским военным округом и мобилизационному отделу Главного управления Генерального штаба.

Формирование Первого Русского женского «батальона смерти» началось в конце мая 1917 года. Оно происходило при поддержке Петроградской женской военной организации, развернувшей публичную кампанию по привлечению женщин-добровольцев. По всему городу появлялись плакаты с фотографией Бочкаревой и подписью: «Долг каждой русской женщины включиться в общие усилия для победы над врагом» [Солоневич 1955: 34]. В периодической печати публиковались объявления, призывавшие женщин вступать в батальон, с указанием, где и когда можно получить дополнительную информацию и непосредственно записаться в подразделение. Кампания оказалась очень успешной; тысячи женщин приходили на эти митинги и собрания, происходившие в конце мая – начале июня по всему городу, как в общественных местах наподобие Мариинского театра, так и на частных квартирах. На этих митингах Бочкарева и другие ораторы обращались к женщинам со страстными призывами внести вклад в спасение России от гибели. Известно, что на некоторых собраниях присутствовал Керенский. На собрании 21 мая 1917 года, устроенном Всероссийским женским союзом помощи Родине, Бочкарева выступала перед многотысячной женской аудиторией. Среди присутствующих находилась девятнадцатилетняя курсистка Нина Крылова, на которую речь Бочкаревой произвела огромное впечатление.

> «Решила я сформировать женский боевой батальон смерти, – говорила Бочкарева, – сделать настоящих солдат и выступить с ними на фронт… Я – вовсе не дура и понимаю хорошо, что такой батальон не может почитаться настоящей боевой единицей на фронте. Но он… он должон пристыдить тех мужчинов-дезертиров, который накануне окончательной победы над врагом уклоняются от исполнения своего гражданского долга… Так вот, товарищи-женщины, я приказываю вам вступить в мой батальон» [Там же: 40].

Эта речь так тронула слушательниц, что сразу после собрания несколько тысяч женщин изъявили желание записаться в батальон. Запись завершилась быстро. В первое женское воинское подразделение вступили добровольцами примерно две тысячи человек[29]. Среди них была и Нина Крылова. Ее воспоминания о службе в Первом Русском женском «батальоне смерти» были задокументированы таким же образом, как и воспоминания Бочкаревой. Она устно изложила их писателю Б. Л. Солоневичу, с которым повстречалась в бельгийской тюрьме, куда их обоих поместили нацисты во время Второй мировой войны, а в 1955 году он опубликовал их отдельной книгой – «нечто среднее между романом и документом» [Солоневич 1955][30].

Мария Бочкарева и добровольцы 1-го Русского женского «батальона смерти» (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

В батальон могли записаться женщины в возрасте от восемнадцати лет, но для тех, кому не исполнилось двадцати одного года, требовалось согласие родителей или опекунов. Поэтому восемнадцатилетней Крыловой и ее лучшей подруге Лилии пришлось добиваться разрешения у родителей, чтобы официально вступить в батальон. Женщины-новобранцы проходили медицинский осмотр, который проводила комиссия из женщин-врачей, и принимались, только если были полностью здоровы и не беременны [Бочкарева 2001:220]. Бочкарева отмечает, что среди новобранцев «женщин с отличным здоровьем набралось не так много», но в батальон не приняли только тех, «кто страдал серьезными недугами». Все добровольцы должны были подписать обязательство о том, что будут беспрекословно подчиняться командиру, соблюдать установленную в подразделении дисциплину, а после прохождения боевой подготовки отправятся на фронт. Военнослужащие батальона также приносили присягу Временному правительству и обязывались соблюдать все существующие военные законы. Кроме того, они должны были следовать строгим правилам, установленных Петроградским комитетом по организации женских воинских частей и представлявших собой причудливую смесь военных предписаний и светских условностей:

1) Честь, свобода и благо Родины на первом плане.

2) Железная дисциплина.

3) Твердость и непоколебимость духа и воли.

4) Смелость и отвага.

5) Точность, аккуратность, настойчивость и быстрота исполнения приказания.

6) Безупречная честность и серьезное отношение к делу.

7) Жизнерадостность, вежливость, доброта, приветливость, чистоплотность и аккуратность.

8) Уважение чужих мнений. Полное доверие друг к другу и стремление к благородству.

9) Ссоры и личные счеты не допустимы, как унижающие человеческое достоинство [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 3].

Социальное происхождение женщин-новобранцев было различным. Среди тех, кто записался в батальон изначально, многие были грамотными и относились к городскому населению. 40–50 % имели среднее образование, около 25–30 % были слушательницами высших женских курсов (курсистками), в том числе Бестужевских высших женских курсов в Петрограде, а примерно 200 учились в петроградском Женском политехническом институте [Солоневич 1955: 58; Женщины идут на фронт 1917: 2; Нива 1917 № 26 30 июня: 394]. Один российский журналист отмечал: «Ни в одной армии мира не высок так процент воинов с высшим и средним образованием, как в женских “батальонах смерти”» [Женщины-воины 1917: 3]. В рядах батальона находились юристы и врачи, а также представительницы богатых и известных аристократических семейств, в том числе молодая княжна Татуева и Магдалена (Мария) Скрыдлова, двадцатиоднолетняя дочь адмирала Н. И. Скрыдлова, бывшего командующего Черноморским флотом, крестница самого царя. С самого начала войны Скрыдлова служила сестрой милосердия в Красном Кресте. После Февральской революции она ушла из Красного Креста и в мае вступила в первый женский «батальон смерти», объяснив отцу, что «женщины должны делать что-то большее, чем бинтовать мужские раны» [Dorr 1917: 56]. Некоторые доброволицы происходили из мелкой буржуазии и рабочего класса; среди них были канцеляристки, стенографистки, портнихи, фабричные работницы, домовые служанки и крестьянки. Крылова утверждает, что разнородный социальных состав создавал в подразделении демократичную обстановку, поскольку «немало девушек и дам из состоятельных и знатных фамилий… очутились в батальоне вместе со своими бывшими кухарками и горничными» [Женский «батальон смерти» 1917в: 360; Солоневич 1955: 54].

Генерал Петр Половцов, командующий Петроградским военным округом, на смотре 1-го Русского женского «батальона смерти» (опубл, в [Thompson 1918])

Большинство вступивших в батальон были русскими по национальности, но среди них встречались польки, эстонки, латышки и еврейки, а также одна японка и одна англичанка. Возраст этих женщин составлял от восемнадцати до тридцати пяти лет, за исключением одной пятнадцатилетней девушки из Варшавы (неясно, как ей удалось обойти возрастные ограничения) и женщины-доктора, которой было за сорок. Среди женщин старшего возраста некоторые были замужем и имели детей, но большинство в браке не состояли, детей не имели и семейными обязанностями обременены не были [Dorr 1917: 56–57; Beatty 1919: 100–101][31]. Некоторые уже участвовали в войне в качестве медицинского и иного вспомогательного персонала; в их числе были одна женщина-врач и более тридцати сестер милосердия. По крайней мере десять женщин были опытными воинами, всю войну до этого прослужившими в мужских подразделениях [Dorr 1917: 56]. Около тридцати имели боевые награды за храбрость, а по крайней мере восемь были награждены Георгиевским крестом.

Женщины записывались в первый женский «батальон смерти» по различным причинам. Основными мотивами стали, несомненно, патриотизм и желание помочь Родине в трудное время. Этим женщинам была близка идея, что Россия должна продолжать войну до победного конца [Новое время 1917 8 июня: 5; Beatty 1919: 101–102]. Патриотическим чувствам часто сопутствовал разжигаемый военной пропагандой страх перед немецким владычеством. После падения самодержавия в феврале у русских женщин не было желания променять с трудом завоеванную свободу на «тевтонское иго». Многие потеряли на войне любимых и хотели отомстить за них и увериться, что их смерть была не напрасной и поспособствовала победе России. Женщины понимали, что для достижения этой цели армия нуждается в помощи. Многие считали, что войска страдают от «малодушия» и присутствие женщин на фронте поднимет боевой дух и вернет войскам готовность сражаться. Бочкарева постоянно напоминала женщинам-новобранцам, что миссия женского батальона состоит в том, чтобы подать пример солдатам-мужчинам. По ее словам, когда мужчины колебались, обязанностью женщины было взять оружие и сражаться вместо них. Некоторых женщин-добровольцев возмущало, что мужчины отказываются сражаться и уклоняются от своих обязанностей перед Отечеством. Считая таких солдат предателями, женщины стремились пристыдить их и вновь принудить к исполнению воинского долга [Dorr 1917:58].

Несмотря на многочисленные высказывания о готовности женщин пожертвовать собой ради Отечества, кажется, очень редко говорилось (по крайней мере, свидетельств об этом не сохранилось), что, приняв на себя роль солдат, женщинам придется не только пожертвовать своей жизнью, но и убивать. Столь скудное внимание, которое уделялось столь немаловажному аспекту военной службы, может объясняться тем, что он резко противоречил общепринятым гендерным ролям. Лишние упоминания о том, что женщинам придется отнимать жизни у других, могли повредить всему делу в глазах широкой общественности. Конечно, женщины сознавали, что им, вероятнее всего, предстоит наносить урон неприятелю, но это не было их главной целью. Возможно, этой темы избегали сознательно, делая упор на влияние, которое женщины окажут на солдат-мужчин.

Хотя саму Бочкареву нельзя даже с натяжкой назвать феминисткой, в батальон вступали и прогрессивные женщины. Некоторые из них воспринимали это подразделение как уникальную возможность проявить самопожертвование и тем самым доказать, что они достойны расширения прав и обязанностей в общественной жизни. Для них участие женщин в боевых действиях стало большим достижением в борьбе за равноправие и позволило войти в сферу, прежде недоступную для их пола. Крылова, разделявшая эти взгляды, подытожила их в своих воспоминаниях:

> Те из нас, кто обладали известной культурой, начинали все ярче чувствовать, что неожиданный исторический экзамен мы, женщины, УЖЕ начинаем выдерживать и что даже в сфере военной, вековой прерогативе мужского пола, мы можем им, мужчинам, не уступить. Если и не в физической силе, то в организованности и в силе духа. Это ощущение окрыляло нас. Да и в самом деле – я обращаюсь теперь к мужской объективности – разве не вы ставили нас, женщин, веками в подневольное положение? Разве не запрещали нам учиться, идти вперед, разве не делали нас ТОЛЬКО предметом роскоши, матерями, хозяйками, подневольными рабынями?.. Как можно было прогрессировать, обогащать свой ум и свою душу, когда «нормально» от девушки требовалось в 18 лет выйти замуж и быть производительницей – каждые полтора года рожать детей? Мудрено ли, что в таких условиях женщина оставалась позади?

> Но революция уже произошла – женщина завоевала себе права, которых она была лишена в течение тысячелетий, – ПРАВА РАВНОГО ЧЛЕНА ОБЩЕСТВА. Женщина уже никогда не уступит своего права на образование, на свою жизнь, на свое сердце, на возможность рожать, когда ОНА этого хочет, строить жизнь по своим планам, а не по планам мужчины. И скоро мир увидит, кто духовно выше: мужчина с его упрощенным грубым умом и черствой душой или женщина с ее чуткостью, впечатлительностью и гуманностью [Солоневич 1955: 62].

Унтер-офицеры батальона Бочкаревой; ее адъютант Магдалена Скрыдлова в центре (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Хотя не все военнослужащие батальона разделяли феминистские взгляды Крыловой, они считали себя вполне способными оказывать влияние на армию.

По приказу Керенского формирование женского батальона происходило при содействии Петроградского военного округа, возглавляемого генералом П. А. Половцовым. Штаб округа выделил батальону жилье, униформу, амуницию, оружие и инструкторов. В качестве казарм и тренировочной площадки женщинам предоставили Коломенский женский институт. Двадцать пять военных-инструкторов мужчин, унтер-офицеров Волынского полка были назначены провести для женщин соответствующую боевую подготовку перед отправкой на фронт. Собственной полевой кухни у батальона не имелось, но он пользовался кухней расположенной рядом гвардейской части. Униформа, выданная женщинам-новобранцам, включала особые опознавательные знаки, разработанные для «батальонов смерти»: черно-красные шевроны и эмблемы с черепом и скрещенными костями. Стандартная военная форма не была предназначена для женщин, и им приходилось носить плохо сидевшую одежду[32]. Особое неудобство причиняли сапоги, поскольку у мужчин ноги значительно крупнее, чем у женщин. Брюки также создавали проблемы для женщин с пышными формами [Там же: 49]. После недельной подготовки женщинам выделили 500 винтовок.

Когда новобранцев собрали на новой тренировочной площадке, Бочкарева разделила их на два батальона примерно по тысяче женщин в каждом. Каждый батальон, в свою очередь, делился на четыре роты, а каждая рота – на четыре взвода. В качестве младшего командного состава Бочкарева отобрала несколько наиболее образованных женщин-добровольцев, в частности, тех, которые происходили из военных семей. Крылова произвела на Бочкареву впечатление своим знанием военных порядков, которому научилась у отца, ветерана Русско-японской войны, и была назначена командовать взводом. Княжна Татуева стала командиром роты. Своим адъютантом Бочкарева назначила Марию Скрыдлову. Способности Скрыдловой оказались очень полезны для неграмотной Бочкаревой, поскольку адъютант говорила на пяти языках и часто служила переводчиком, когда батальон посещали иностранные журналисты и высокопоставленные лица [Там же: 56][33].

Поскольку военные власти рассматривали женский батальон главных образом как пропагандистский инструмент в кампании по поднятию боевого духа армии, они обеспечивали его только самым необходимым. Обеспечив подразделение требуемой амуницией и вооружением, Петроградский военный округ придерживался политики невмешательства в отношении внутреннего управления батальона. В результате, если не считать редких смотров (которые устраивались скорее ради эффектных фотографий, нежели для оценки боевых возможностей подразделения), Бочкаревой было предоставлено командовать новобранцами на собственное усмотрение. Впрочем, для русской армии это не было чем-то необычным.

Бочкарева требовала, чтобы в подразделении была идеальная дисциплина, установила для своих подчиненных жесткий распорядок учений и держала их в спартанских условиях. Новобранцы должны были вставать в пять утра, произносить утреннюю молитву и завтракать хлебом и чаем. До одиннадцати утра они усердно занимались учениями, затем обедали, и продолжали учения до девяти вечера. Спали они на голых досках, положенных на металлические каркасы и застеленные тонкими простынями [Женский «батальон смерти» 1917в: 360]. Их ежедневные тренировки включали в себя физические упражнения, обучение приемам рукопашного боя и, что особенно важно, навыкам обращения с винтовкой. Бочкарева лично следила почти за всем ходом воинской подготовки и тщательно надзирала за поведением женщин. Она намеревалась превратить своих добровольцев в настоящих воинов: «Я из вашего “слабого пола” еще какой крепкий сделаю! Только держись! Забудьте, что вы женщины. Вы теперя солдаты» [Солоневич 1955:51]. С этой целью она пыталась вытравить из них любые проявления женственности, которой, по ее убеждению, было не место на поле битвы. Так, всех женщин коротко подстригли и отобрали у них средства личной гигиены, даже зубные щетки. Малейший намек на женственность воспринимался как легкомысленность и служил основанием для удаления из батальона. Она старалась выбить из них «домашнюю дурь» [Там же: 57]. Особенно Бочкарева не любила кокетство и слабейшую улыбку в сторону мужчины-инструктора воспринимала как попытку заигрывания. Командир лично подавала пример «мужского поведения» – курила, плевалась и ругалась матом – чтобы тем самым облегчить процесс превращения своих подчиненных в «настоящих» солдат.

Во всех сферах батальонной жизни Бочкарева поддерживала строгую дисциплину по образцу старой царской армии, поскольку она не принимала новых демократических порядков, внедрявшихся в армии после Февральской революции. Она сурово наказывала даже за малейшие проступки, часто подвергая нарушительниц телесным наказаниям. Женщинам не разрешалось уходить в увольнение, но иногда допускались свидания с членами семьи. К подчиненным она обращалась по имени и на «ты», сыпала ругательствами и крепкими солдатскими словечками, хлопала новобранцев по плечу. Вначале это задевало многих из образованных женщин, но в конце концов те, кто остался в батальоне, привыкли к грубым манерам Бочкаревой. Она проявляла мало сочувствия к жалобам и недовольству со стороны более утонченных женщин, которые смущались из-за ее речи и с трудом проглатывали простую солдатскую пищу. Она наставляла их:

> – Ничего! Приучайтесь! Фронт есть фронт, – а вы – теперь солдаты. Без крепкого словца на Матушке-России ничего не делается. Што ж вы думаете – императоры наши матом никогда не крыли? А не слыхали разве, как граф Лев Толстой ругаться умел? А Петр Великий? А Суворов?.. Ежели я кого дурой обзову – это вот может обидно быть? А мат? Это же для бодрости только… Ничего – вы теперя не бабы, а солдаты. Вот потом я вам расскажу, как в первый раз я в строю штаны шиворот-навыворот одела… Или потом мне в бане вместе с мужиками пришлось мыться! Вот было дело под Полтавой: солдат так солдат – никаких тебе исключением. Хуже было, чем вам теперь – и то притерпелась! Ничего! Держись, ребята! Не вешай носа! Наплевать!.. [Там же: 50].

Требование Бочкаревой, чтобы все военнослужащие ее батальона придерживались старой армейской дисциплины, создавало проблемы для некоторых из них. С момента появления этой воинской части командирские методы вызывали непонимание и несогласие у более образованных новобранцев [800 амазонок 1917: 4]. Бочкарева была довольно авторитарным лидером, неспособным принимать какую-либо критику или признавать иные методы командования помимо тех, которым она научилась в дореволюционной армии. Те, кто не мог или не хотел принимать ее железный режим, признавались «ненадежными» и изгонялись из батальона. Другие уходили по собственному желанию, разочаровавшись в Бочкаревой. Из-за строгого режима из рядов женского батальона в первые несколько дней после начала боевой подготовки выбыло несколько сотен «ненадежных элементов». Командира не смущало, что численность ее подразделения сократилась [Бочкарева 2001: 219–224]. Ее более интересовало качество, чем количество, и она решила подготовить своих подопечных к тяготам сражений и окопной жизни.

Бочкарева потребовала, чтобы все добровольцы подписали отказ от прав, которые предоставлялись солдатам согласно Приказу № 1. Это значило, что в батальоне не предусматривались солдатские комитеты и какие-либо формы представительства. Тем не менее, отказавшись от своих солдатских прав и поклявшись подчиняться Бочкаревой, многие считали такую дисциплину чрезмерной и устаревшей. Возможно, она была бы уместна на фронте, но в тылу командир был просто «первым среди равных» [Там же]. Суровые методы командира вызывали критику и со стороны вышестоящего начальства. Когда жалобы дошли до Ведомства Керенского, тот потребовал сформировать в батальоне солдатский комитет. Бочкарева напомнила, что он обещал ей полную свободу действий, и отказалась выполнять его требование. Считая, что демократизация армии – корень всех проблем на фронте, Бочкарева не позволяла создавать в своем подразделении представительские организации. Это не устраивало многих более образованных женщин, которые возмущались поведением командира и требовали более демократичного обращения.

Часть 1-го Русского женского «батальона смерти» на учениях в рамках интенсивного режима тренировок (опубл, в [Thompson 1918])

В конце концов этот конфликт привел к непреодолимому расколу между теми, кто выступал за более «сознательную» дисциплину, и теми, кто был готов подчиняться строгому руководству Бочкаревой. Даже после выговора от военного министра и столкновения с разъяренной толпой недовольных женщин-новобранцев, которые сочувствовали большевикам и требовали учредить солдатский комитет, командир стояла на своем. Она предпочла выдворить «бунтовщиц» из батальона, а не успокоить их при помощи мер, которые, по ее мнению, противоречили ее цели. В результате Бочкарева потеряла более половины оставшихся добровольцев[34]. Когда изгнанные запротестовали, Бочкарева приказала запереть казармы и поставила вооруженный караул. Не желая подчиняться решению Бочкаревой, изгнанные отправились с жалобой к генералу П. А. Половцову, командующему Петроградским военным округом. Генерал не сумел убедить Бочкареву отступить от своих правил, и упрямая командирша пригрозила, что бросит все дело, если ее власть и дальше будут оспаривать. Половцов предпочел, чтобы этот вопрос решался внутри подразделения, поскольку не желал рисковать тем, что он и его вышестоящее начальство считали важным инструментом пропаганды. Таким образом, Бочкаревой разрешили поступать по-своему, несмотря на недовольство Керенского. При ней остались примерно триста женщин, беззаветно преданных своему командиру и готовых терпеть суровую дисциплину и грубое обращение. В результате этого раскола батальон покинули большинство образованных женщин высокого общественного положения, хотя некоторые остались – например, Крылова и Скрыдлова. По поводу других оставшихся Крылова замечает: «…была не одна сотня солдат, лица и фигуры которых были так схожи с Бочкаревой, что в их крестьянском происхождении трудно было сомневаться» [Солоневич 1955: 54]. Твердо решив сделать солдат из «слабого пола», Бочкарева немедленно начала интенсивные учения, призванные подготовить добровольцев к предстоящей фронтовой жизни.

Солдаты 1-го Русского женского «батальона смерти» на стрелковом смотре (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Помимо внутренних неурядиц первое женское воинское подразделение испытывало серьезные проблемы извне. Многие были против формирования батальона. Особенно враждебно относились к нему большевики. Они считали его орудием буржуазии, способствующим продолжению империалистической войны, которая была выгодна исключительно высшим классам. Их возмущало, что Бочкарева внедряет старую армейскую дисциплину, полностью пренебрегает Декларацией прав солдата (изданной Керенским в начале мая) и отказывается создавать солдатские комитеты [Боробевский 1917: 3–4]. Группы солдат, студентов, рабочих и других сторонников большевиков вели агитацию среди женщин-солдат, убеждая их требовать от Бочкаревой соблюдения прав, и это, несомненно, сыграло свою роль в выступлении против командира. Некоторые выражали враждебность более насильственными методами, устраивая протесты у казарм батальона, бросая камни в их окна и угрожая женщинам словесно и физически. Женщинам пришлось круглосуточно выставлять караулы, чтобы защититься от этих беспорядков. Однажды вечером примерно двести протестующих собрались у казарм и начали оскорблять женщин. Разошлись они только после того, как женщины-караульные дали два залпа из винтовок у них над головой [Бочкарева 2001: 252–256].

Женский батальон привлекал большое внимание со стороны общества и прессы[35]. Независимо от того, одобрительным было их отношение или нет, все, кто писал о батальоне, признавали его исключительным явлением. Многие представители российского общества, как и обозреватели из стран Антанты, видели в этих женщинах пример патриотизма и храбрости. Батальон посещали различные известные особы – например, княгиня Кейкуатова (одна из высокопоставленных покровительниц Бочкаревой), старая революционерка Е. К. Брешко-Брешковская и британская суфражистка Эммелин Панкхерст. Отправленная в Петроград британским правительством с миссией, целью которой было поспособствовать поднятию морального духа и позаботиться о дальнейшем участии России в войне, Панкхерст посетила батальон в июне 1917 года в сопровождении британских журналистов и представительниц женского движения. Она обратилась к женщинам-солдатам с вдохновляющей речью, которую Нина Крылова передает следующим образом:

> Мы все, миллионы культурных женщин, должны бороться за свои права в жизни. Даже за право на защиту своей Родины и за право с честью умереть за нее. Создание женского батальона – это величайшая страница в истории женщин со времени Жанны д’Арк. Я верю, что на фронте ваш пример увлечет усталых русских солдат, разложенных вражеской и большевистской пропагандой. Бейтесь смело – миллионы женских глаз, наполненных слезами, будут следить за вашими подвигами и миллионы женских сердец будут с надеждой биться с вами заодно. И наши горячие молитвы помогут вам выполнить ваш тяжкий, но почетный долг… [Солоневич 1955: 75].

Бочкареву также приглашали на общественные мероприятия в столице, где присутствовали такие влиятельные персоны, как председательница Русского женского взаимно-благотворительного общества А. Н. Шабанова и военный министр Керенский. Бочкарева вспоминала, что на одном таком приеме в гостинице «Астория» в середине июня Керенский (оставивший в стороне свои личные разногласия с командиром женского батальона) сказал ей, что само существование женской воинской части оказывает на войска благотворное влияние. По его словам, «несколько воинских частей изъявили готовность отправиться на фронт, многие инвалиды войны организовались с целью возвращения на передовую, заявляя при этом, что, уж если женщины идут сражаться, тогда пойдут и они, калеки» [Бочкарева 2001: 225].

Нуждаясь в преданных войсках для поддержки Временного правительства и противодействия большевистской агитации, Керенский попросил Бочкареву, чтобы ее женщины-солдаты промаршировали по городу во время проправительственной демонстрации. Она согласилась, несмотря на опасность, что ее подразделение столкнется со сторонниками большевиков. Хотя главной целью Бочкаревой было помочь Родине в борьбе с внешним врагом, она вполне сознавала политическую ценность своего женского батальона. Командир часто напоминала подчиненным, что они «не столько боевые, сколько политические солдаты» [Солоневич 1955: 75]. Обстановка на демонстрации ожидалась напряженная, поэтому офицеров и инструкторов женского батальона вооружили револьверами. Демонстрацию прервали сторонники большевиков, перекрывшие проправительственным силам проход к Марсову полю. По словам Бочкаревой, раздались выстрелы, и несколько женщин-солдат были ранены, в том числе и командир [Бочкарева 2001:241–244]. Это происшествие их не остановило, и они продолжили готовиться к настоящим испытаниям, ожидавшим их на фронте.

После приблизительно месячной военной подготовки женский батальон получил от Военного министерства уведомление, что в конце июня его отправят на фронт. На Южном фронте уже велось летнее наступление, начавшееся 18 июня, однако его первая фаза пошла не по плану [Abraham 1987: 218]. Женщины-солдаты должны были отправиться на русский Западный фронт, на участок, где имели место проблемы с боевым духом. Женщины с нетерпением ждали возможности проявить себя на поле боя.

### Глава 4
Женское военное движение

Вставайте, женщины, смелей!
Берите штык из рук мужей
И покажите им скорей,
Как надо жизнь класть за детей.
Солдатом честь страны забыта,
Они бегут под кров родной.
Их место в избах у корыта,
За нашей женскою спиной.
Они трусы, они боятся
Нас защищать своим штыком,
Они с врагом уже мирятся,
Чтоб стать его же батраком.
Вставайте же за свою свободу,
Пока не поздно воевать.
Вы дайте счастие народу,
Мужья ж пускай идут стирать!

[Биржевые ведомости 1917 18 мая: 5].

Пока в Петрограде формировался и проходил подготовку батальон Бочкаревой, по всей стране женщины принимали участие в создании других различных женских воинских подразделений. Некоторые из этих подразделений появились с официального одобрения российского военного руководства, а другие создавались частными усилиями. Деятельность, направленная на привлечение женщин к военной службе, набирала все больший размах летом 1917 года, в нее были вовлечены тысячи женщин в разных городах по всей России. С мая по октябрь 1917 года российским военным руководством было создано пятнадцать женских воинских формирований[36]. По крайней мере десять вспомогательных частей были организованы по инициативе женщин на местах[37].

Это не были случайные или единичные действия разрозненных групп. Скорее, все это представляло собой общую масштабную деятельность, которую осуществляли женщины, ставившие перед собой четкие цели. При каждом подразделении имелся собственный организационный комитет, наделенный исполнительной властью. Многие из участниц этой деятельности также руководствовались сильными социальными и политическими мотивами, полагая, что наградой женщинам за службу Родине станут права и равенство. Кроме того, это движение представляло собой социально значимый феномен и вполне признавалось современниками, которые называли его «женским военным движением» и понимали существенные и исторические последствия его деятельности. Словом, военную деятельность женщин в 1917 году по праву можно считать особым общественным движением.

### Инициативы на местах

С мая 1917 года во многих городах начали появляться организации, занимавшиеся привлечением женщин к участию в войне. Официальное одобрение со стороны Военного министерства, сделавшее возможным появление 1-го Русского женского «батальона смерти», многие восприняли как карт-бланш на создание подобных подразделений. Местные женские объединения начали собирать и тренировать добровольцев по собственной инициативе, без официального разрешения, и в течение весны и лета 1917 года военизированные женские подразделения появлялись по всей России. Присутствие сотен отдельных женщин в рядах действующей армии с самого начала войны, несомненно, поспособствовало созданию женских воинских частей. В их продвижении и организации сыграли существенную роль некоторые женщины-ветераны – например Бочкарева.

Когда запись в батальон Бочкаревой завершилась, Петроградский женский военный союз, во главе которого стояла сестра милосердия Елизавета Моллесон, предпринял попытку создать в столице еще один женский батальон. В это подразделение вступили многие женщины, забракованные Бочкаревой или не желавшие принимать ее строгую, старорежимную дисциплину. Военная лига, одна из организаций, созданных после Февральской революции в рамках добровольческого движения, поддержала эти усилия, сформировав под своей эгидой Женский добровольческий комитет, который осуществлял регистрацию женщин, желавших служить в боевых и вспомогательных частях [Женский добровольческий комитет 1917: 3].

В Москве был основан Всероссийский военный женский союз помощи Родине под руководством М. А. Рычковой. В уставе организации говорилось, что «Всероссийский Военный Женский Союз, объединяя женщин России, ставящих интересы государства в целом выше интересов отдельных, национальных, классовых и партийных различий, имеет своей целью оказывать активную помощь Родине в борьбе с германским милитаризмом за свободу, честь и самое существование ее» [Устав Всероссийского военного женского союза помощи Родине РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:194–195]. Для этого Московский женский военный союз решил создать женские «батальоны смерти», женское ополчение и медицинские подразделения, состоящие из женщин-врачей и сестер милосердия.

По всей России раздавались публичные призывы, побуждавшие женщин участвовать в военных действиях, чтобы защитить с таким трудом завоеванные свободу и демократию «новой» России от внешнего агрессора. Екатеринодарский журнал «Листок войны» опубликовал призыв к созданию военных формирований из женщин-добровольцев, чтобы «вселить “дух бодрости и отваги в сердца малодушных воинов”» [Сенин 1987: 177].

Многие женщины обращались к военному министру с просьбами допустить их к участию в военных действиях. Весной и летом министерство захлестнули ходатайства о разрешении на организацию военных частей из женщин-добровольцев – как от отдельных лиц, например, Бочкаревой и Валентины Петровой, так и от женских объединений по всей стране. Всероссийский женский военный союз помощи Родине обратился к Керенскому с телеграммой, в котором говорилось:

> Настоящее положение фронта вызывает тревогу в душе каждого русского человека. Невозможно быть бездеятельным в наше тяжелое время. Любовь к Родине и желание внести свежие, интеллигентные силы в ряды нашего утомленного долгой войной войска призывает нас стать в ряды защитников России [РГВИА. Ф.2000. Оп. 2. Д. 1557: 3].

Всероссийский женский союз помощи Родине также обратился к Керенскому, выражая патриотическое рвение помочь Родине в кризисное время. Телеграмма от Петроградского женского военно-народного союза добровольцев была схожей по настроению и интонации, но в ней также звучала идея всеобщей женской солидарности. «Мы не глухи, – писали женщины, – и стоны замученных наших сестер Бельгии, Сербии, Польши доходят до нас, и мы знаем, что, если дрогнут наши бойцы, то же будет и с нами». Отправительницы телеграммы добавили в свой призыв и политический подтекст, напомнив Керенскому:

> Вы, гражданин-министр, обещали нам гражданское равенство, но сейчас, когда терзают нашу Родину, дайте нам равенство смерти за нее, потому что, когда душат мать, то не спрашивают, кто: сын или дочь бросается на мучителя. Призовите нас, мы просим, мы требуем этого от вас [Женщины-воины Новое время 1917 № 14791 1 (14) июня: 2].

Деятельность женского военного движения в Петрограде вдохновила женщин по всей стране. Дошло до того, что несколько русских женщин, проживавших в Англии, попросили разрешения принять их в женские воинские части [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557. Л. 62]. Еще до того, как Бочкарева организовала свой батальон, женский кружок в Минске предпринял попытку создать «женский легион для несения тыловой караульной службы» [Женщины-солдаты 1917: 13]. В начале июня московская активистка Р. П. Случ при поддержке Всероссийского военного союза помощи Родине инициировала создание женского «батальона смерти». В Петроград к военному министру была направлена делегация с просьбой предоставить необходимые помещения, экипировку и обучение [Женский «батальон смерти» 1917:4; Женские военные организации 1917: 6]. Тем временем в Киеве был организован женский военный отряд численностью более трехсот человек. Это подразделение направило своих представителей в столицу, чтобы получить официальное одобрение от Керенского и добиться включения в действующую армию. Организация также обратилась в Ставку с просьбой ускорить обучение отряда и как можно быстрее отправить его на фронт [Разложение армии в 1917 году 1925: 72]. В середине июля еще 120 женщин в Киеве, объединились в женский курень (так назывались воинские подразделения у запорожских казаков) смерти, и попросили содействия в его организации и обучении у Полтавского генерального войскового комитета [Женский «курень смерти» 1917: 5].

В начале июня в Екатеринодаре попытку создать женское воинское подразделение предприняла кубанская казачка Матрена Залесская [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 22]. Залесская напечатала обращение ко всем «женщинам-гражданкам», свободным от семейных обязанностей. Она писала:

> Ввиду переживаемых Родиной тяжелых испытаний в этой ужасной войне, я как дочь, глубоко любящая свою Родину, призываю вас, всех женщин, свободных от семейных уз в г. Екатеринодаре, а также по всей Кубанской области, соединиться и образовать кадр женщин, могущих нести действительную строевую военную службу в действующей армии.

> Поймите, гражданки, жены, сестры и матери, что дух наших мужей, братьев и сыновей в смятении, и наш долг поддержать, восстановить в их сердцах силу мужества и отвагу своим примером [Там же: 75].

Вслед за этими примерами более 200 женщин-добровольцев в Саратове объединились для создания Саратовского ударного женского батальона. Его Организационный комитет обратился к Керенскому с ходатайством о помощи от военных властей в формировании и подготовке этого подразделения [Там же: 46]. Правление Вятского женского союза отправило военному министру письмо, в котором благодарило его за разрешение создать женский «батальон смерти» в Петрограде и просило позволения организовать подобную воинскую часть в Вятке [Там же: 2]. Шестьдесят женщин, вступивших в это подразделение в Вятке, впоследствии отправились в Петроград и присоединились к 1-му Петроградскому женскому батальону [Петунина 2000:2] В Твери тридцать четыре женщины объединились для создания женского «батальона смерти» [ «Батальоны смерти» 1917: 4].

В Одессе опытная женщина-военнослужащая по фамилии Лебедева создала женское подразделение, в которое вошли примерно 500 женщин-добровольцев из южной части Украины [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:112]. В июне местный женский союз в Ташкенте организовал женскую воинскую часть. Женщины, вошедшие в его состав, прошли воинскую подготовку и обратились к местным военным властям с просьбой принять их в действующую армию. Некоторых из них, в том числе женщину-офицера, подпоручика Габи, ташкентский военный командир включил в местную программу подготовки резервных войск, а насчет остальных обратился к начальнику Генерального штаба с просьбой зачислить их в Петроградский женский «батальон смерти» [Там же: 23]. Аналогичное подразделение, сформированное в Симбирске, также ходатайствовало о присоединении к Петроградскому батальону [Симбирский женский «батальон смерти» 1917: 454].

В Екатеринбурге местное отделение Лиги равноправия женщин создало группу под названием Союз защиты Родины и открыло запись желавших отправиться на фронт. К 14 июня записалось тридцать женщин, и организатор, по фамилии Тюшева, обратилась к военному министру за предписаниями, о дальнейших действиях [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 24]. Даже в таком отдаленном месте, как Харбин (Манчжурия), женщины из русской диаспоры высказывали желание вступить в женские батальоны и обращались к местным властям с ходатайствами направить их в какое-либо из женских подразделений, формировавшихся в России [Там же: 106].

Иногда формировать женские воинские подразделения помогали мужчины-военные. В Полтаве поручиком Иловайским была организована Первая команда разведчиков-добровольцев женщин [Разложение армии в 1917 году 1925:73]. Рядовой Новицин из 24-го пехотного полка организовал в Мариуполе женский «батальон смерти», в который вступили более 300 женщин, выказывавших «твердое убеждение погибнуть за счастье Родины» [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:40]. В июле учительница гимназии и старая революционерка Е. К. Перова организовала женский «батальон смерти» в Баку. Поддержку ей оказал начальник местного гарнизона генерал-майор А. Ф. Соколовский, а также один из членов Исполнительного комитета местного совета рабочих и солдатских депутатов. На знамени этого подразделения размещалась надпись: «За свободу России», аббревиатура ЖБС (женский «батальон смерти») и знак русских «батальонов смерти»: череп и скрещенные кости [Женский «батальон смерти» в г. Баку 1917: 520]. Когда его формирование завершилось, в Военное министерство было направлено ходатайство о включении бакинского подразделения в состав Петроградского женского батальона [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 79]. Некоторые женщины пытались вступить в различные состоявшие из мужчин ударные и революционные части. В Павлограде несколько женщин, вдохновившись примером Петроградского женского «батальона смерти», записались в ударный батальон штабс-капитана Крашенинова. Полковой командир не знал, что делать с этими женщинами-добровольцами, и обратился за инструкциями вГУГШ [Там же: 20].

Делегатки комитета по формированию 1-го Минского женского легиона обратились к командующему Западным фронтом «за разрешением на сформирование названного легиона для несения первоначально только караульной службы». Командующий согласился при условии, если не будет возражений от Ставки [РГВИА. Ф. 22Т1. Оп. 1. Д. 368: 81]. При помощи сотрудников штаба фронта женский легион составил штатное расписание и положение о формировании Минской отдельной караульной дружины из женщин-доброволиц: в подразделение принимались женщины не моложе девятнадцати лет, с хорошим здоровьем, без уголовного прошлого и «безупречной нравственности» [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 44]. Подразделение состояло из 172 рядовых, двух писарей, четырех медицинских работников, 22 унтер-офицеров и трех офицеров. Женщины-добровольцы не должны были принадлежать к какой-либо политической партии, и от каждой требовалось «забыть свои личные интересы» [Там же]. После обучения от них потребовали принести следующую присягу:

> Я, нижеподписавшаяся, клянусь отдать жизнь свою для спасения России, для чего обязуюсь:

> I) служить согласно положению о дружине,

> II) безропотно переносить все тягости и лишения службы и

> III) не оставлять своей части даже под страхом смерти до окончания войны [Там же: 45].

В подразделении должна была соблюдаться строгая дисциплина, и все приказы начальства полагалось выполнять немедленно и беспрекословно. Офицеры имели право полностью контролировать поведение подчиненных, которым, в свою очередь, полагалось относиться к офицерам с крайним уважением. Предполагалось, что дружина будет оснащена, как полноценное пехотное подразделение, и получит от штаба командующего Западным фронтом соответствующее обмундирование, амуницию и вооружение [Там же]. Когда делегаты комитета, занимавшегося формированием, обратились к военным властям с просьбой привлечь женское подразделение к несению охранной караульной службы, они получили отказ. Генерал-лейтенант А. И. Деникин, командующий Западным фронтом, сообщил командующему 10-й армией, что считает использование женского подразделения «преждевременным и нежелательным» [РГВИА. Ф. 22TJ. Оп. 1. Д. 368. Л. 81]. Деникин полагал, что лучше дождаться прибытия на фронт батальона Бочкаревой «и посмотреть, как к нему отнесутся войска» [Там же]. Судя по всему, дальнейших действий по формированию Минского легиона для несения караульной службы предпринято не было.

Другие стихийно возникшие женские подразделения сами являлись в местные военные гарнизоны и штабы, обращаясь к начальству с просьбами назначить их в действующую армию. Нередко эти формирования оказывались вооружены и обмундированы на собственные средства, поэтому военные власти приходили в замешательство и не знали, что предпринять. Вышестоящее начальство не могло дать внятных указаний, как с ними поступать, и командный состав оставался в нерешительности и растерянности. Так было в случае, когда Лебедева, организатор одесского женского подразделения, в августе 1917 года обратилась к генерал-майору Гаврилову. Она просила предоставить соответствующие помещения, снаряжение и денежные средства из военного фонда для покрытия организационных расходов. Также она хотела, чтобы по окончании боевой подготовки подразделение из пятисот женщин отправилось на Румынский фронт. Это стихийно возникшее формирование поставило Гаврилова в тупик, и он обратился в ГУГШ за предписаниями, что делать с Лебедевой и ее подчиненными, но ответа так и не получил [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 112]. В отсутствие официальной политики и правил по отношению к женским воинским формированиям командирам оставалось поступать с ними на собственное усмотрение, как до весны 1917 года – с отдельными женщинами, стремившимися попасть в ряды армии.

### Официальные усилия

Прокатившийся по всей стране всплеск активности со стороны женщин, стремившихся служить в действующей армии, убедил российское правительство, что женское военное движение нельзя оставлять без внимания. Захлестнувший Военное министерство и Генеральный штаб поток ходатайств и прошений от женщин, желавших участвовать в защите Отечества, начинал оказывать воздействие на власти. Заявки на вступление в женские воинские части поступали даже от гражданок иностранных государств, в том числе враждебных России [Там же: 59]. Поэтому 1 июня 1917 года Керенский разрешил формирование дополнительных воинских частей из женщин-добровольцев для последующей отправки в действующую армию. Исполнительную власть над всей деятельностью, связанной с организацией женских подразделений, он поручил Отделу по устройству и службе войск ГУГШ.

Получив разрешение от министра, армейская администрация начала вырабатывать последовательную политику по организации и использованию этих подразделений. 8 июня ГУГШ постановило, что в зависимости от возраста, социального происхождения, уровня образования и состояния здоровья женщин-добровольцев женские подразделения следует разделить на три типа. К первой категории относились формирования, предназначенные для ведения боевых действий. Для этого было создано два отдельных пехотных батальона численностью от 1000 до 1400 человек каждый. Эти женские боевые части формировались в Петрограде и Москве, где концентрировалось наибольшее число женщин-добровольцев. Вторая категория включала маленькие вспомогательные отряды, прежде всего подразделения связи, численностью приблизительно в сто человек. В третью категорию попали женщины, чье состояние здоровья не позволяло им нести фронтовую службу; их назначали для пополнения медицинских частей. Подробные практические рекомендации, связанные с осуществлением плана, должны были появиться позже [Там же: 8]. ГУГШ уведомило штабы Петроградского, Московского, Киевского, Одесского, Казанского, Минского, Омского, Тифлисского, Иркутского, Двинского, Ташкентского и Хабаровского военных округов о разрешении военного министра формировать женские воинские части [Там же: 14].

Женские батальоны комплектовались по тому же образцу, что и прочие (то есть мужские) добровольческие подразделения, по утвержденному 28 ноября 1916 года временному штатному расписанию Отдельного туркестанского стрелкового батальона. Предполагалось, что женские воинские части будут иметь аналогичный мужским личный состав, экипировку и службы обеспечения. Таким образом, женские батальоны включали в себя вспомогательные подразделения, необходимые для участия в боевых действиях – пулеметную команду, команду связи, конных разведчикови саперную команду. В состав батальона входило 19 офицеров, 5 чиновников, 1083 строевых и 85 нестроевых солдат, а также 127 лошадей и 58 повозок обоза.

Согласно постановлению ГУГШ, четыре отдельные женские команды связи должны были комплектоваться по типу команды связи четырехбатальонного пехотного полка – 2 офицера, 99 солдат, 11 повозок различных типов, 15 лошадей и 6 мотоциклистов. Личный состав женских подразделений должен был состоять только из женщин-добровольцев, за исключением командиров, инструкторов и старшего медицинского персонала. Из-за недостатка женщин, имевших нужную квалификацию, на эти должности приходилось назначать офицеров-мужчин. Впрочем, впоследствии их заменяли женщины-добровольцы. На Главное управление по снабжению армии возлагалась ответственность за обеспечение женских подразделений обмундированием, оружием, боеприпасами и всем необходимым. Финансовую поддержку оказывал военный фонд государственной казны. Для покрытия непредвиденных расходов, связанных с формированием, каждому боевому батальону выделялось 1500 тысячи рублей, а каждой команде связи – 200 рублей. Женщинам-добровольцам назначалось такое же жалование, как рядовым-мужчинам [Там же: 29–32].

ГУГШ приказало командующим Петроградским и Московским военными округами проследить за формированием и обучением женских подразделений в подведомственных им городах [Там же: 8].

Важную роль в создании женских воинских подразделений в Петрограде и Москве играли местные женские военные организации. В Петрограде в середине июня организационный комитет Женского военно-народного союза содействовал записи патриотично настроенных женщин в формировавшийся 1-й Петроградский женский батальон (не путать с 1-м женским «батальоном смерти» Бочкаревой, также организованным в Петрограде). Ходили слухи, что в Союзе состояли такие известные женщины, как О. Л. Керенская – жена военного министра, жившая отдельно от него, Н. В. Брусилова – жена главнокомандующего российскими вооруженными силами, и С. В. Панина – единственная женщина, входившая во Временное правительство [Женская армия 1917: 3]. Еще раньше в Москве аналогичная организация, Всероссийский женский союз помощи Родине, принялась за создание 2-го Московского женского «батальона смерти». Теперь, при поддержке властей, союз получил от Московского военного округа средства, чтобы завершить формирование этого подразделения [Женские военные организации 1917: 6].

### Попытки контролировать и расширить движение

Запустив процесс официального формирования женских воинских частей, ГУГШ озаботилось тем, чтобы взять женское военное движение под свой контроль, и начало работать над созданием общих правил, которые распространялись бы на все женские подразделения. Особенно важным это стало после возникновения серьезных трудностей с батальоном Бочкаревой, в котором все внутреннее управление было оставлено на усмотрение командира. Однако это была непростая задача, учитывая, что многочисленные частные женские военизированные организации действовали в соответствии с собственным уставом. Власти затруднялись определить, каковы характер и цель этих подразделений, были ли они должным образом обучены, вооружены и оснащены, и обладал ли их личный состав здоровьем, необходимым для военной службы. Это вызывало значительное волнение и неразбериху в Военном ведомстве, и не позволяло армии систематически использовать частные женские формирования.

Выдвигались различные предложения о подчинении женского военного движения централизованному управляющему органу. Генерал Г. Д. Романовский из Отдела по устройству и службе войск ГУГШ рекомендовал создать единое административное учреждение под эгидой ГУГШ для регулирования женской военной деятельности. Председатель Петроградского женского военного союза Елизавета Моллесон предложила военному министру создать при ГУГШ особую Комиссию по формированию женских войсковых частей, которая содействовала бы всей исполнительной работе и объединила бы частные женские военные организации по всей России. Организационный комитет женского военного союза выдвинул идею о создании Центрального комитета женского военного союза, который служил бы связующим звеном между официальными учреждениями и организациями, участвующими в женском военном движении [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 55]. Военная лига обратилась к военному министру с просьбой об учреждении Комитета женских военно-трудовых команд, чьей целью было бы создание вспомогательных и специальных служб из женщин-добровольцев для замены мужчин на должностях «телеграфистов, телефонистов, автомобилистов, электротехников, топографов, чертежников, писарей, санитаров и т. п.» [РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 90: 50].

Военное министерство сознавало необходимость привлечения женщин к ведению войны и стремилось к «разрешению вопроса о возможности применения способностей и сил русской женщины, получившей уже принципиальное признание всех ее прав» [Известия 1917 № 93]. Однако оно отвергло идею о создании особого органа, который занимался бы исключительно вопросами, касающимися военной женской службы. Вместо этого Керенский решил «учредить при Главном Управлении Генерального Штаба особую комиссию по исследованию всех возможностей и условий осуществления женской трудовой повинности по Военному ведомству». Комиссии по женской трудовой повинности, созданной в конце июня 1917 года под председательством активистки женского движения О. К. Нечаевой, главы Российского союза женских демократических организаций, было поручено определить, возможно и целесообразно ли привлекать женщин к трудовым обязанностям, связанных с военными нуждами. Все женские организации, в том числе союз, возглавляемый Нечаевой, должны были сотрудничать с комиссией [Там же].

Хотя Военное министерство санкционировало создание шести официальных женских подразделений в Петрограде и Москве, этого оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить запросы многочисленных женщин, желавших участвовать в войне. В Военное министерство непрерывно поступали ходатайства от женщин, просивших зачислить их в ряды действующей армии. Женщины также являлись в Центральный исполнительный комитет формирования революционных батальонов при Ставке и требовали принять их добровольцами в женские военные части [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 31]. Военные власти сетовали, что не имеют «ни времени, ни возможности удовлетворить исчерпывающими ответами каждую доброволицу в отдельности» [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:51]. В результате генерал С. Н. Каменский предложил Военному министерству разместить в печати информацию о записи в женские батальоны. Соответственно, в конце июня в газетах появилось сообщение о том, что, согласно указаниям военного министра, разрешено формирование женских подразделений в Петрограде и Москве. Указывалось, что женщинам-добровольцам «следует обращаться в комитет Женского военного союза добровольцев, расположенный в Инженерном замке» [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 52; Женщины-добровольцы 1917: 3].

Сообщение в печати было слишком кратким и появилось слишком поздно. Весь июнь и июль российские военные власти по-прежнему получали многочисленные ходатайства от женщин, желавших участвовать в боевых действиях. Помимо писем и телеграмм, наводнявших Военное министерство, несколько женских делегаций из городов по всей России требовали у военного руководства расширить женское военное движение. В результате ГУГШ решило увеличить число женских воинских подразделений. 29 июля Отдел по устройству и службе войск ГУГШ одобрил формирование еще одной боевой пехотной части и семи команд связи [Там же: 114].

Расширяя число женских формирований, военная администрация ориентировалась на районы, в которых велась активная деятельность, инициированная отдельными гражданами и женскими организациями. Несколько женских подразделений были организованы в Киеве и Саратове по частной инициативе. Военные власти считали целесообразным использовать уже существовавшие формирования, а не создавать новые подразделения с нуля. 14 июля ГУГШ внесло в Военный совет предложение сформировать еще семь команд связи, пять в Киеве и две в Саратове. 20 июля Военный совет одобрил это предложение и выделил каждому подразделению 200 рублей из военного фонда на организационные расходы [Там же]. Екатеринодар также был назначен одним из центров для формирования официальных женских воинских частей. Как отмечалось ранее, Матрена Залесская сумела направить женскую энергию на военные нужды и организовала воинскую часть. Это подразделение, насчитывавшее почти 800 женщин с Кубани, в том числе казачек и кавказок, должно было стать базой для организации в Екатеринодаре официального женского пехотного батальона. ГУГШ считало желательным использовать этих женщин [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557. Л. 100].

Впрочем, формирование этих дополнительных женских подразделений не положило конец стихийному женскому военному движению и появлению неофициальных женских подразделений в других частях страны. Военным властям также не удалось поставить эту деятельность под контроль ГУГШ. Существование независимых организаций чрезвычайно усложняло выработку последовательной политики относительно службы женщин в вооруженных силах. Свои опасения ГУГШ выразило в меморандуме, выпущенном 31 июля:

> Между тем практика показывает, что наряду с этими формированиями и Организационным комитетом Женского военного союза, работающего в строго определенных границах и преследующего исключительно цель служения женщины в рядах армии, возникает и в Петрограде, и повсеместно в России целый ряд как различных формирований, так и организаций, носящих явочный характер, причем Военному ведомству совершенно остается неизвестным ни их политическая платформа, ни военная программа, ни источники комплектования и снабжения, ни штаты, по которым они формируются, ни состав инструкторов [Там же: 79].

Неофициальные женские подразделения создавали для властей проблемы не только административного характера. Они вызвали настоящую озабоченность у неустойчивого правительства, чья власть над вооруженными силами была в лучшем случае шаткой и во многом зависела от воли Петроградского совета. Правительство не приветствовало создание независимых вооруженных групп граждан, которые оно не могло непосредственно контролировать и чья благонадежность не внушала уверенности. Хотя местные женские подразделения выражали намерение сражаться исключительно с внешними врагами России, их лояльность нельзя было гарантировать. Правительство сомневалось в своем полном влиянии на женские подразделения. Не было известно, достаточно ли обучены они для выполнения боевых задач, что почти исключало возможность их эффективного использования в действующей армии. Более того, мысль о вооруженных женских отрядах внушала тревогу многим чиновникам-мужчинам. Поэтому ГУГШ распорядилось, чтобы все неофициально созданные организации или подчинились военным властям, или прекратили свое «безответственное и явочное существование» [Там же]. Женщины, желавшие создать новые воинские части из женщин-добровольцев, отныне были обязаны получить официальное согласие Военного министерства, прежде чем предпринимать какие-либо организационные меры. А главное – формирования, не получившие официального одобрения, не могли пользоваться поддержкой и ресурсами военной администрации [Там же].

Запретив любые несанкционированные женские военные формирования, ГУГШ тем не менее не собиралось отвергать помощь со стороны женщин. Вместо того чтобы распустить неофициальные женские подразделения и полностью пожертвовать их возможной пользой, ГУГШ решило подчинить существующие частные женские подразделения своей власти, используя стихийные формирования для пополнения официальных женских воинских частей. Поэтому Бакинский женский «батальон смерти», организованный местным женским союзом без официального разрешения, был направлен в Петроград для присоединения к 1-му Петроградскому женскому батальону [Там же]. Когда по частной инициативе был создан женский ударный батальон в Могилеве, ее руководительницам было предписано обратиться в Организационный комитет Женского военного союза в Петрограде. Украинский женский «батальон смерти», сформированный в Мариуполе, был направлен в Киев, для пополнения официально созданных там команд связи.

Хотя Военное министерство предпринимало некоторые усилия, чтобы удовлетворить запросы женщин, желавших служить в вооруженных силах, его готовность поддерживать женское военное движение была довольно слабой. Военные власти относились к этому движению с недоверием и скептицизмом – отчасти, видимо, из-за неуверенности, насколько ценными окажутся женщины-солдаты на фронте. Среди военного руководства были те, кто разделял мнение генерала А. И. Деникина, командующего Западным фронтом, считавшего создание новых женский подразделений, как отмечалось ранее, «преждевременным и нежелательным» до тех пор, пока не будет вынесена оценка их действиям на фронте и влиянию на солдат-мужчин [РГВИА. Ф. 2277. Оп. 1. Д. 368. Л. 81]. Генерал не хотел долго ждать требуемых результатов. Когда Деникин высказывал эти замечания (8–9 июля 1917 года), 1-й женский «батальон смерти» готовился к боевому крещению. Когда Бочкарева говорила своим подчиненным, что к ним прикованы взгляды всей страны, в ее словах не было преувеличения. Эти женщины-солдаты должны были стать не только вдохновляющим примером для колеблющихся солдат, но и экспериментом, который в случае успеха определил бы дальнейшее направление женского движения в России.

### Испытание: 1-й женский «батальон смерти» на фронте

После почти месячного обучения в Петрограде Бочкарева и ее подразделение получили приказ отправляться на фронт. Батальон должен был выдвинуться в конце июня и проследовать на Западный фронт для соединения с Десятой армией. Летнее наступление развернулось 18 июня на Юго-Западном фронте, но его первая фаза оказалась не столь успешной, как предполагалось, несмотря на массированную артиллерийскую подготовку и внушительное число участвовавших войск. Ударные подразделения часто возглавляли атаку, но многие регулярные войска следовали за ними неохотно [Heenan 1987:118]. Вину за столь неудовлетворительные результаты Керенский возложил на подкрепление, полученное немцами, недостаточную организованность армии и большевистское влияние, существенно ослаблявшее боевой дух. Он рассудил, что необходимо оказать на армию психологическое воздействие, что и ожидалось от женских подразделений [Abraham 1987:218]. Пришло время ввести в дело женщин-солдат.

21 июня 1917 года 1-й женский «батальон смерти» промаршировал по улицам Петербурга в составе торжественного шествия, направлявшегося к Исаакиевскому собору. Женщины шагали в полной выкладке, идеальным парадным строем. По свидетельству очевидца, у каждой на шее был мешочек с капсулой цианида; ее следовало проглотить в случае пленения [Beatty 1919: 103]. Шествие возглавлял отряд георгиевских кавалеров, также в нем участвовали 9-й резервный кавалерийский, 4-й и 1-й Донские казачьи полки, кадеты Михайловской артиллерийской академии, резервные батальоны Преображенского и Волынского гвардейских полков и несколько эшелонов Балтийского флота. Тысячи любопытных собрались посмотреть, как женщины входили в собор для получения и освящения знамени. Церемонию провел митрополит Петроградский Вениамин. Бочкарева была произведена в подпоручики и получила револьвер и позолоченную шашку. Знамя батальона было черно-красным; на одной стороне было вышито изображение святого Георгия Победоносца, на другой – череп со скрещенными костями и надпись «Женская команда смерти Бочкаревой»[38]. Митрополит освятил знамя, а архиепископ Уфимский Андрей вручил Бочкаревой икону Тихвинской Богоматери. Первая и Третья армии также передали иконы в дар женщинам-солдатам[39]. Затем по частной инициативе был проведен сбор пожертвований на нужды батальона. Всего было собрано 1540 рублей 15 копеек [Сбор в пользу женского «батальона смерти» 1917: 4].

1-й Русский женский «батальон смерти» марширует по Петрограду на церемонию в Исаакиевском соборе. 21 июня 1917 г. (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Вручение знамени было не просто церемонией чествования женщин-солдат. Все это событие стало крупной провоенной демонстрацией, организованной правительством с целью вызвать общественную поддержку наступления. Военный оркестр исполнял «Марсельезу». Произносились молитвы за погибших на начальном этапе наступления. Среди толпы были стратегически рассредоточены люди с транспарантами с надписями «Да здравствует Керенский и революционная армия!», «Вперед, за Родину!», «Слава победоносным полкам 18 июня!», и «Долой предателей Родины!». Собор был переполнен людьми. Присутствовали видные должностные лица и известные персоны, в том числе командующий Петроградским военным округом генерал П. А. Половцов, представители Временного правительства, члены миссий Антанты и делегация ведущих деятельниц женского движения, возглавляемая британской суфражисткой Эммелин Панкхерст. Также присутствовали Керенский, Родзянко и недавно назначенный новый главнокомандующий российской армией генерал Л. Г. Корнилов.

После церемонии в Исаакиевском соборе процессия последовала на Марсово поле. Всю дорогу люди бросали женщинам-солдатам цветы с криками: «Вы наши защитники, на вас вся надежда» и «Ура, доблестные воины!» По пути шествие столкнулось с солдатами Павловского полка, одного из наиболее революционно и антивоенно настроенных подразделений в столице. Однако провоенные силы оказались многочисленнее, чем павловцы, и толпа встретила их криками «трусы» и «изменники». Когда процессия достигла конечной цели назначения, Дворцовой площади, георгиевские кавалеры выстроились рядами со знаменами в руках и громкими криками «ура!» проводили женщин, направившихся обратно в казармы [Шествие женской «команды смерти» 1917: 3].

1-й женский «батальон смерти» получает знамя, благословленное митрополитом Петроградским Вениамином на церемонии в Исаакиевском соборе (опубл, в [Thompson 1918])

Бочкаревой и ее женщинам-солдатам дали несколько дней, чтобы привести в порядок дела перед отправкой на фронт[40]. Большинство женщин, оставшихся в батальоне, с нетерпением ждали, когда начнется их боевая служба. Но некоторые, очевидно, струсили и не вернулись из двенадцатичасового увольнения, предоставленного им перед отбытием на фронт. Причины, по которым они это сделали, вероятно, никогда не станут известны, но можно предположить, что некоторые в последний момент почувствовали страх перед войной, а других не отпустили обеспокоенные родственники и друзья. Крылова сочла их уход достойным порицания, но Бочкарева рассудила, что лучше, если те, на кого нельзя положиться, уйдут сейчас, а не во время сражения. Точка зрения командира совпала с мнением других русских офицеров о мужчинах-дезертирах, особенно набранных в тылу, которые считались потенциально ненадежными в бою. В результате после произошедшего в последний момент дезертирства 1-й женский «батальон смерти» сократился до 300 особо преданных женщин-добровольцев.

24 июня женский батальон промаршировал к Казанскому собору, чтобы получить последнее благословение перед тем, как сесть на поезд, следующий на Западный фронт. Митрополит Вениамин обратился к толпе, собравшейся посмотреть на женский батальон, со следующими словами: «Слабых женщин она (война) превратила в воинов. Место недостойных мужчин заняли самоотверженные женщины» [Дочери отечества 1917:3][41]. Всю дорогу на них сыпались приветствия и цветы от доброжелателей, равно как и насмешки и оскорбления со стороны противников. На вокзале антивоенные агитаторы пытались помешать женщинам сесть в поезд, обвиняя их в службе «капиталистам-кровососам». Бочкарева и ее подчиненные протиснулись сквозь толпу и сумели расположиться по вагонам, не прибегая к насилию. Дорога на фронт заняла несколько дней, и на каждой станции собиралась большая толпа желающих воочию посмотреть на столь любопытное зрелище, как приезд женщин-солдат. Первоначально собравшиеся были настроены дружелюбно, вручали женщинам цветы и подарки и лишь изредка отпускали шутки в их адрес. Но по мере приближения к фронту посмотреть на них все чаще и чаще приходили недовольные солдаты и противники войны, которые нередко выражали враждебность. На их оскорбительные замечания Бочкарева отвечала резкими словечками, которые часто вызывали у бывалых солдат одобрительные ухмылки [Бочкарева 2001: 252–260; Dorr 1917: 60–62; Солоневич 1955: 95].

После двухдневного путешествия на поезде женский батальон достиг пункта назначения – российского Западного фронта. В начале июня Ставка решила отправить женщин-солдат именно на этот участок, поскольку он особенно страдал от падения боевого духа, высокого уровня дезертирства, братаний с противником и несоблюдения субординации[42]. Армейские группы на этом фронте готовились принять участие в новом наступлении. Женский батальон был приписан к 10-й армии, 1-му Сибирскому армейскому корпусу, 132-й пехотной дивизии под командованием полковника В. И. Закржевского. Когда поезд с женщинами 27 июня прибыл к пункту назначения, штабу 10-й армии в Молодечно (Северо-Восточная Белоруссия), женское подразделение встретила толпа любопытных солдат. Им не терпелось увидеть эту диковинку воочию, и они с удивлением и недоумением реагировали на вооруженных женщин в униформе. Любопытство мужчин-солдат было столь сильным, что они тесно обступили поезд. Пытаясь хотя бы мельком взглянуть на женщин-солдат, они выкрикивали насмешки и оскорбления. Бочкарева, первой выйдя из поезда, ответила солдатам крепкими ругательствами и заставила их пропустить женщин. Толпа расступилась, но когда женщины направились в свой лагерь, солдаты-мужчины последовали за ними по пятам. Толпа зевак неизменно окружала женщин все время их пребывания в Молодечно, постоянно досаждая им излишним вниманием и насмешками. Подразделение было размещено на ночлег в двух шатких деревянных казармах, в которых не было ничего, за исключением двух длинных рядов досок, служивших кроватями [Бочкарева 2001: 252–254; Dorr 1919: 65].

Первая ночь в Молодечно оказалась для женщин-солдат довольно неприятной. Спать им пришлось на голых досках, а поздно ночью их попыткам заснуть помешали солдаты-мужчины, которые выкрикивали оскорбления, стучали по стенам казарм, бросали камни в окна, просовывали руки сквозь битые стекла и хватали женщин. Крылова сообщает, что по казармам даже стреляли, и пули пробили крышу. Часовые батальона пытались оттеснить осаждавших, но им это не удалось. Бочкарева приказала батальону построиться и взять оружие на изготовку, надеясь, что солдаты испугаются и отступят. Почти час она спорила с солдатами-мужчинами, обмениваясь ругательствами. Наконец, когда Бочкарева пригрозила открыть огонь, солдаты разошлись [Бочкарева 2001: 255–256]. Это происшествие стало первым из многочисленных враждебных столкновений с солдатами-мужчинами на фронте.

Смотр 1-го женского «батальона смерти» на Марсовом поле (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

В течение недели женский батальон проходил обучение в Молодечно, дожидаясь приказа следовать на передовую. В это время подразделение посетил генерал А. М. Валуев, командующий 10-й армией. Дисциплинированные и хорошо обученные женщины-добровольцы произвели на него сильное впечатление. Затем батальон отправили в штаб 1-го Сибирского армейского корпуса, в деревню Редьки. Генерал Ф. В. Костяев, начальник штаба корпуса, проинспектировал женский батальон и также остался доволен его военной подготовкой. «Превосходно! – объявил генерал, поздравляя Бочкареву и пожимая ей руку. – Я бы не поверил, что мужчины способны овладеть так мастерски всеми приемами за какие-то шесть недель, не говоря уже о женщинах» [Dorr 1919: 70; Бочкарева 2001: 262].

Несмотря на столь восторженные отзывы о подготовке женщин-солдат, Керенский по-прежнему оставался недоволен отсутствием в подразделении солдатского комитета. По воспоминаниям Бочкаревой, во время встречи с ней в штабе корпуса в начале июля Керенский снова отчитал ее за неуступчивость в этом вопросе. Он приказал ей немедленно сформировать комитет. Бочкарева в ответ сорвала с себя погоны и пригрозила покинуть армию. Керенский, в свою очередь, пообещал отправить ее под трибунал, но так и не исполнил свою угрозу. Бочкарева вернулась в свое подразделение, не собираясь менять стиль командования [Бочкарева 2001: 262–263].

После недельного пребывания в лагере под Молодечно женский батальон был направлен в штаб дивизии в деревне Редки на юго-востоке Литвы. Он прибыл туда 3 июля и получил приказ присоединиться к 525-му Кюрюк-Даринскому полку, расположенному под городом Сморгонь, у шоссе Вильна – Двинск. Женскому батальону были выделены восемь пулеметов вместе с пулеметным взводом из шести мужчин унтер-офицеров, а также винтовочные патроны. Перед отправлением на передовую Бочкарева обратилась к женщинам-солдатам: «Не будьте трусами! Не становитесь предателями! Помните, что сами согласились показать пример воинской дисциплины лодырям в армии. Я знаю, что вы рождены для славы. Страна пристально следит за тем, как вы поведете за собой весь фронт» [Там же: 269–270]. Женщин приветствовал ударный батальон, выразивший благодарность за их прибытие. Но подавляющее большинство солдат-мужчин были не столь приветливы. Многие выражали открытую враждебность из-за присутствия свежих войск, готовых и желающих продолжать войну, которую сами они считали бессмысленной[43].

Корпус готовился к наступлению. 5 июля Керенский лично обратился к войскам 132-й дивизии, стремясь поднять их боевой дух и вдохновить на подвиги [РГВИА. Ф. 2445. Оп. 1. Д. 53: 2]. С вечера 6 июля корпус начал массированную артиллерийскую подготовку [РГВИА. Ф. 3058. Оп. 1. Д. 4: 1]. Однако надежность войск на этом участке не везде была одинаковой. Некоторые подразделения, в том числе 1-й, 2-й, 4-й и 7-й Сибирские полки, добросовестно исполняли свой долг и сохраняли высокий боевой дух, тогда как другие – например, 16-я Сибирская дивизия и 62-й и 63-й полки, не желали больше сражаться, и многие из их солдат отказывались выполнять приказы [РГВИА. Ф. 2277. Оп. 1. Д. 102: 31]. Всего за несколько дней до прибытия батальона Бочкаревой из-за массового дезертирства пришлось расформировать 703-й пехотный полк [Солоневич 1955: 107]. 525-й полк заменил на передовой это разложившееся подразделение. На этом участке фронта полным ходом шла антивоенная агитация. Именно здесь женщинам-солдатам предстояло доказать, сможет ли их присутствие остановить деморализацию и напомнить мужчинам-солдатам о долге перед Родиной.

7-8 июля 524-й полк, в состав которого вошел женский батальон, передвинулся к деревне Сеньки, готовясь к предстоящему наступлению. Женщины прибыли в деревню в полночь и расположились там до утра. 1-му корпусу было приказано атаковать и захватить позиции, занимаемые неприятелем в Новоспасском и Бегушинском лесах и близлежащих селах. 132-я дивизия получила предписание помочь 1-й Сибирской дивизии захватить западную часть Новоспасского леса и закрепиться на новых позициях [РГВИА. Ф. 3058. Оп. 1. Д. 11:1]. Русским войскам противостояло примерно восемнадцать немецких батальонов [Там же]. Наступление корпуса было назначено на 9 июля, и именно тогда 1-му женскому «батальону смерти» предстояло пройти боевое крещение.

9 июля женщины-солдаты расположились в окопах, ожидая приказа о начале наступления. Участок окопов, занятый женским батальоном, насчитывал более полутора километров в длину. Окопы противника находились на расстоянии 800 шагов, и в них было заметно движение [Солоневич 1955:98]. Наконец поступил приказ идти в атаку, однако никто не шевельнулся. Офицеры мужских подразделений умоляли рядовых пойти в бой, но напрасно. Солдаты 1-го, 62-го и 63-го сибирских полков отказывались сражаться [РГВИА. Ф. 2277. Оп. 1. Д. 102: 33]. Вместо этого они созвали солдатские комитеты и принялись обсуждать, насколько необходимо им участвовать в столь опасном маневре. Бесплодные прения продлились несколько часов; подходящее время для атаки было упущено. Женщины-солдаты, которым не терпелось показать себя в сражении, решили пойти в бой, независимо от того, поддержат их солдаты-мужчины или нет. Им представилась возможность, которую они ждали с момента зарождения женского батальона. К женщинам-солдатам присоединились несколько сот добровольцев-мужчин, и когда в окопы проникли первые лучи солнца, они поднялись в атаку. Они надеялись, что колеблющиеся солдаты вдохновятся их примером и последуют за ними в бой. Эти решительные воины не желали верить, что их соотечественники позволят им погибнуть на ничейной земле [Бочкарева 2001: 273–274].

Небольшой отряд женщин-добровольцев, офицеров и солдат-мужчин бросился навстречу неприятельскому огню. Им удалось продвинуться на некоторое расстояние по полю боя с небольшими потерями. Их успех вдохновил некоторых из колеблющихся солдат выйти из окопов. Наконец к наступлению присоединилось больше половины корпуса, и русские войска сумели захватить первую и вторую линию германских окопов. 525-й полк занял и удерживал западную и юго-западную части Новоспасского леса. Но успех оказался недолгим. Достигнув третьей линии неприятельских окопов, русские солдаты нашли запасы алкоголя, оставленные – вероятно, умышленно – отступающими немцами. Уставшие от войны солдаты не смогли противиться этому искушению. Женщины попытались удержать мужчин от выпивки и постарались разбить как можно больше бутылок, пока солдаты до них не добрались [РГВИА. Ф. 2277. Оп. 368. Д. 1: 1; Солоневич 1955:125–126]. Добровольцы умоляли своихмобили-зованных товарищей продолжить атаку, но эти просьбы действовали мало. К вечеру русское наступление было остановлено. Многие солдаты – сначала в одиночку а потом и целыми ротами – отступали без приказа, объясняя это тем, что они устали и заслужили отдых. Этот отход грозил перерасти во всеобщее отступление [Там же: 105].

Немцы перегруппировались и предприняли контратаку. Женщины и некоторые солдаты-мужчины из соседних подразделений пытались удержать позиции до утра. Им пообещали подкрепление из расположенного неподалеку 527-го полка, но оно так и не пришло. Бочкарева обратилась к 9-й дивизии 10-го корпуса, также находившейся на этом участке, с просьбой предоставить в помощь им 100 человек. На помощь им с левого фланга явились солдаты 528-го полка, но и они отступили, когда немцы усилили атаки. Бочкарева снова обратилась с помощью к 9-й дивизии, и 9-я дивизия наконец открыла над головами женского батальона пулеметный огонь по немцам, которые ответили огнем. Несмотря на отсутствие помощи, женский батальон сумел отбить шесть германских атак. Но с каждой атакой все больше солдат-мужчин покидало позиции. Наконец женщины израсходовали все патроны и были вынуждены отступить под жестоким германским ружейным и орудийным обстрелом. Батальон рассредоточился в лесу [РГВИА. Ф. 2445. Оп. 1. Д. 53: 3–6].

Русские войска потеряли занятую ими территорию и понесли тяжелые потери, но женщинам удалось взять несколько пленных, в том числе двух офицеров, и два неприятельских пулемета [РГВИА. Ф. 3058. Оп. 1. Д. 11:1]. Пленные немцы были потрясены, что их взяли женщины. Удрученные пленники кричали: «Черт! Скандал! Взят в плен бабами! Невероятно! Черт!» Один офицер от стыда пришел в такое отчаяние, что женщинам пришлось связать ему руки, чтобы он не попытался покончить с собой [Солоневич 1955: 129; Dorr 1919: 74].

В результате событий 9-10 июля женский батальон понес потери. Официальные источники говорят о двух убитых, двух пропавших без вести и тридцать шесть раненых [РГВИА. Ф. 2277. On. 1. Д. 368: 9]. Одна из тяжело раненных вскоре умерла[44]. Сама Бочкарева получила сильную контузию, когда рядом с ней в лесу разорвался снаряд. Ее и других тяжело раненных перевезли в Петроград на лечение. Остальные женщины-солдаты перешли в распоряжение 1-й Сибирской стрелковой дивизии и были отправлены в резерв на отдых. Командование над женским батальоном временно приняла Магдалена Скрыдлова, адъютант Бочкаревой [Там же: 68].

Действия 1-го женского «батальона смерти» во время битвы в Новоспасском лесу доказали, что женщины способны нести боевую службу и сражаться наравне с мужчинами. Командный состав, видевший их участие в сражении, остался под большим впечатлением. Командир 525-го полка сообщил, что женский батальон

> вел себя в бою геройски, все время в передовой линии неся службу наравне с солдатами. При атаке немцев по своему почину доброволицы бросались, как один, в контратаку, подносили патроны, ходили в секреты, а некоторые и в разведку. Своей работой батальон подавал пример храбрости и спокойствия, поднимал дух солдат и доказал, что каждая из этих женщин-героев достойна звания воина Русской армии.

> Доброволицы вызывают у многих солдат чувства уважения и доверия к ним [Там же: 1].

Подпоручик, командир 6-й роты 525-го полка, под чьим командованием находились тридцать военнослужащих женского батальона, также остался под впечатлением от того, как проявили себя подначальные ему женщины. В телеграмме командиру 525-го полка он отметил:

> Несмотря на сильнейший огонь противника, они оставались на своих местах и несли службу наравне с солдатами. Прикомандированные 5 человек для носки патронов для пулеметов работали добросовестно, несмотря на огонь неприятеля. Одна из них ходила на разведку, а некоторые ходили в секреты. Своей работой эта женская команда показала, что звание воина русской революционной армии им присуще [РГВИА. Ф. 3058. Оп. 1. Д. 8: 1].

Командующий 132-й пехотной дивизии также остался доволен женским батальоном и отметил:

> В бою вид женщин-добровольцев, без ропота несущих все тягости походной жизни, смело идущих впереди других в бой и не отказывающихся от выполнения самых опасных и трудных поручений, вызывает у многих солдат чувство уважения и доверия [РГВИА. Ф. 2277. Оп. 1. Д. 368: 66–67].

Командир 1-й Сибирской стрелковой дивизии оценил женщин-солдат следующим образом: «Выше всякой похвалы; действовали отважно» [Там же: 1 об.]. Начальник штаба 1-го Сибирского армейского корпуса добавил:

> Вне боевой жизни доброволицы ведут образ жизни «вне всякого упрека, скромно». Спаянные крепкой дисциплиной, ведут себя безупречно, сами обслуживают себя, исполняют самую черную работу и не предъявляют никаких притязаний на улучшение своего положения, довольствуются тем, что предоставлено и остальным солдатам [Там же].

Начальник штаба 132-й пехотной дивизии полковник М. А. Желенин заявил:

> На основании опыта настоящей операции присылка женских рот в состав дивизии является, безусловно, желательным. Желательно назначение женщин-добровольцев преимущественно в строй для несения боевой службы, так как своей отвагой и бодростью духа они оказывают в бою самое лучшее влияние на солдат [Там же: 66].

Он также сообщал, что взаимоотношения между солдатами-мужчинами и солдатами-женщинами были довольно хорошими, и хотя первые проявляли ко вторым чрезмерное любопытство, в целом они относились к ним доброжелательно и уважительно.

Несмотря на высокие боевые качества, проявленные женщинами, и лестные отзывы командования, военные власти по-прежнему сомневались в способности женщин быть эффективными солдатами. Боевые успехи женщин, в сущности, не играли в этом никакой роли. Руководителей больше беспокоило воздействие женщин на солдат-мужчин, поскольку целью всего этого эксперимента было поднять боевой дух деморализованной армии. В своем донесении о боях 9 и 10 июня начальник штаба 1-го Сибирского армейского корпуса подытожил общее мнение мужчин-военных:

> В общем, все начальствующие лица признали, что «в виду оказываемого женскими войсковыми частями нравственного влияния на остальные войсковые части полезно привлекать их в армию в небольшом числе, т. к. серьезной боевой работы, по своей физической слабости, оне представлять не могут» [Там же].

К сожалению, положительное влияние женщин-солдат было весьма преувеличено. Хотя они и послужили образцом мужества и стойкости в бою, эффект от их примера оказался ограниченным и недолговечным. Они убедили некоторых мужчин вступить в бой, но это рвение не смогло противостоять неприятельской контратаке и искушению алкоголем. Почти не повлияли они и на мобилизованных солдат, особенно перед лицом вражеских атак. Более того, донесения о хороших отношениях между солдатами-мужчинами и солдатами-женщинами несколько приукрашивали реальность. В действительности существовал значительный антагонизм со стороны части мужчин, что подтверждают Бочкарева, Крылова, Дорр, Битти и другие очевидцы. Враждебность и агрессия по отношению к женщинам только возросли бы со временем, что в итоге заставило военных руководителей, ответственных за женские батальоны, признать их бесполезность. Как и все прочие попытки Временного правительства вдохновить солдат на продолжение войны, использование женщин-солдат не придало достаточного и устойчивого импульса людям, которые больше всего хотели мира. Но в следующие месяцы российское правительство продолжило усилия по организации женских воинских частей в надежде сдержать разложение армии.

### Глава 5
Официальные женские воинские части

С мая по октябрь 1917 года российское Военное министерство одобрило создание шестнадцати отдельных женских воинских формирований. Четыре из них, в том числе подразделение Бочкаревой, получили статус пехотных батальонов, предназначенных для активных боевых действий. Одиннадцать были командами связи для поддержки боевых частей. Морское министерство также разрешило сформировать женскую военно-морскую команду. Тысячи женщин-добровольцев по всей стране записывались в эти подразделения. После организации и обучения эти воинские части должны были влиться в ряды действующей армии и флота и участвовать в активной защите Родины. В итоге только одно из женских подразделений, под командованием Бочкаревой, смогло выполнить возложенную на него задачу и принять участие в боевых действиях на фронте. Однако все они были обмундированы и вооружены, официально входили в состав вооруженных сил, проходили обучение и считали своим долгом борьбу против внешних врагов России. В этой главе подробно рассматривается вся деятельность, начиная от организации и заканчивая расформированием, трех женских пехотных частей – 1-го Петроградского женского батальона (не имеющего отношения к 1-му женскому «батальону смерти» под командованием Бочкаревой), 2-го Московского женского «батальона смерти», 3-го Кубанского женского ударного батальона, сформированного в Екатеринодаре, и единственного женского флотского подразделения, 1-й Морской женской команды.

### 1-й Петроградский женский батальон

Вероятно, именно 1-й Петроградский женский батальон является самым известным, но при этом самым противоречивым и недопонятым женским воинским подразделением Первой мировой войны. Знаменит батальон стал во многом благодаря участию в обороне Зимнего дворца во время Октябрьской революции 1917 года[45]. В советской историографии подразделение имело дурную славу, прежде всего из-за преданности Временному правительству и противодействия большевикам. Вокруг 1-го Петроградского женского батальона существует множество домыслов, проистекающих из искажения фактов и непонимания намерений служивших в нем женщин. Кроме того, это подразделение часто путают с подразделением Бочкаревой, 1-м женским «батальоном смерти», из-за похожих названий и одного и того же места их формирования. Даже название этой воинской части вводит в заблуждение, поскольку это был, по сути дела, второй женский батальон, сформированный в Петрограде. Еще большая путаница возникает из-за того, что имя единственной женщины, оставившей воспоминания о своей службе в 1-м Петроградском женском батальоне, Марии Бочарниковой, похоже на имя командира 1-го женского «батальона смерти» Марии Бочкаревой[46]. Несмотря на перечисленные сложности, мы предпримем попытку восстановить историю и представить характеристику этого подразделения.

Формирование 1-го Петроградского женского батальона началось в первых числах июня – вскоре после того, как Керенский одобрил создание женских воинских подразделений, но позже создания подразделения Бочкаревой. Существует ошибочное утверждение, что этот батальон был сформирован в основном из остатков подразделения Бочкаревой после его участия в сражении под Сморгонью. Это мнение опровергается неоспоримыми доказательствами: после этого сражения батальон Бочкаревой остался почти невредимым, не считая нескольких раненых, отправленных в госпитали, и до конца октября находился на русском Западном фронте под Молодечно [РГВИА. Ф. 2015. On. 1. Д. 28: 29]. Однако представляется вероятным, что некоторые военнослужащие подразделения Бочкаревой, изгнанные из него или ушедшие добровольно во время борьбы за комитеты при формировании батальона в июне, вполне могли вступить в ряды другого петроградского женского подразделения.

Регистрация призывников в 1-й Петроградский женский батальон (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Инициатива его создания принадлежала Организационному комитету Женского военного союза в Петрограде. Когда батальон получил официальное одобрение, он перешел в подчинение Петроградского военного округа. Однако Женский военный союз продолжил играть ключевую роль в его формировании, передав военным властям большую часть работы по материально-техническому обеспечению. Набор в батальон производился при помощи публичных объявлений и сообщений в прессе, призывавших женщин активно участвовать в защите России. Отклик был ошеломляющий; желание записаться изъявили тысячи женщин. В батальон принимались женщины в возрасте от 18 до 40 лет; от тех, кому не исполнилось двадцати, требовалось предоставить согласие родителей. Все женщины-добровольцы, желавшие поступить на службу, должны были пройти полное медицинское освидетельствование, и те, кого признавали негодными, получали отказ. Запись и дальнейшее обучение проходили в Инженерном замке в Петрограде. Там же женщины-солдаты размещались до 5 августа, когда все подразделение было отправлено в лагерь у станции Левашово на Финляндской железной дороге, где женщины прошли полевую подготовку [РГВИА. Ф. 16173. Оп. 1. Д. 4: 29].

По приказу ГУГШ 1-й Петроградский женский батальон был сформирован по образцу мужских добровольческих подразделений, в соответствии со штатным расписанием Туркестанского стрелкового батальона от 28 ноября 1916 года. Оно предполагало численность в 1163 человека, включая офицеров и небоевые вспомогательные службы. Батальон подразделялся на четыре роты, каждая рота – на четыре взвода, а каждый взвод – на четыре отделения. Батальон включал в себя ряд специальных подразделений, в том числе пулеметную команду, конную разведку, саперный отряд, команду связи и транспортную команду. Также к нему было приписано учебное подразделение, состоявшее из трех офицеров, 12 унтер-офицеров и 125 солдат. Кроме того, предполагалось создание резервной роты для пополнения боевых потерь, имеющей в своем составе 6 офицеров, одного врача, 6 писарей, двух санитаров, 6 ординарцев, двух фельдфебелей, 42 унтер-офицеров, 40 ефрейторов и 368 рядовых [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 188]. Личный состав батальона должен был насчитывать 1168 человек, и этой численности удалось достигнуть к началу августа. Как и в других женских подразделениях, среди командного состава, инструкторов и старшего медицинского персонала были мужчины.

Писарь 1-го Петроградского женского батальона (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Наши знания о 1-м Петроградском женском батальоне значительно обогатились благодаря воспоминаниям служившей в нем Марии Бочарниковой[47]. Большая часть сообщенных в них сведений согласуется с воспоминаниями другой военнослужащей батальона, известной лишь под инициалом С., которые сохранились в неопубликованной рукописи[48]. Бочарникова, молодая русская женщина из Тифлиса, записалась в батальон в июне 1917 года и прослужила в нем до его полного расформирования в начале 1918-го. Как и многие другие русские женщины-солдаты времен Первой мировой войны, Бочарникова с юности проявляла большой интерес к военному делу. Ее младший брат, воспитанник Владикавказского кадетского корпуса, учил ее военным навыкам, в том числе строевой подготовке и обращению с винтовкой. Он рассказывал ей захватывающие истории о знаменитых русских воинах. В 1914 году, с началом войны, она покинула дом и после неудачной попытки записаться в солдаты стала сестрой милосердия.

Она работала сестрой милосердия в Персии, когда в мае 1917 года узнала из местной газеты о формировании женского подразделения в Петрограде. Бочарникова ухватилась за возможность стать солдатом и отправилась в Петроград. В газете был указан адрес на Мытнинской набережной. Однако по прибытии в столицу Бочарникову направили в Инженерный замок. Вскоре она узнала, что на Мытнинской набережной происходит запись в батальон Бочкаревой. Секретарь Организационного комитета особо подчеркнул, что это подразделение не имеет ничего общего с батальоном Бочкаревой. Бочарниковой чуть не отказали в записи, поскольку до восемнадцатилетия ей оставалось два месяца. В конце концов ей разрешили вступить в батальон, приняв во внимание ее службу в качестве сестры милосердия и получив обещание, что от ее родителей придет телеграмма с согласием.

Бочарникова оставила подробное описание внутренней жизни батальона. Располагаясь в Инженерном замке, женщины спали на охапках соломы, брошенных на голый пол. После перевода в лагерь под Левашово их разместили в палатках. Во время сильного дождя подобные условия оказывались неудовлетворительными, поэтому женщины укрывались на окрестных дачах. Женщины-добровольцы питались простой пищей, в основном хлебом, кашей и борщом. Целыми днями они занимались строевой подготовкой и военными упражнениями. После окончания упражнений поздно вечером происходила перекличка и читались молитвы «Отче наш» и «Спаси, Господи». Некоторые женщины, привыкшие к более комфортным условиям, не сумели свыкнуться со спартанской военной жизнью и покинули батальон еще во время обучения. Как и в батальоне Бочкаревой, женщинам в 1-м Петроградском женском батальоне приходилось коротко стричься. Одна из служивших в нем женщин извлекла неплохую прибыль: она обзавелась ножницами и расческой и брала со своих сослуживиц по 50 копеек за стрижку. Женщины получили обмундирование, снаряжение, оружие, боеприпасы и другие вещи, необходимые в военной жизни, в том числе 1176 винтовок, благодаря чему батальон был надлежащим образом вооружен [РГВИА. Ф. 16173. On. 1. 1. Д. 3: 1, 14, 17].

Женский батальон должен был получать все необходимое материальное и денежное обеспечение от руководства военного округа, однако нехватка средств и ресурсов в сочетании с недостаточным вниманием со стороны военных властей привели к тому, что батальон испытывал трудности с оснащением личного состава. Доброволица С. сообщала, что, хотя обмундирование женщины получили сразу, сапоги им пришлось дожидаться несколько недель, и все это время они ходили в собственной обуви [Пятунин 2000: 2]. В действительности организационный комитет Женского воинского союза в Петрограде прилагал значительные усилия, чтобы обеспечить подразделение необходимыми материалами [РГВИА. Ф. 16173. On. 1.1. Д. 3:3]. Для сбора средств на нужды женского батальона союз устроил несколько публичных мероприятий. В них участвовали различные эстрадные знаменитости, выступавшие перед публикой в луна-парке; также в пользу женщин-солдат был проведен аукцион в американском стиле. Главным лотом на аукционе стал портрет Керенского с его автографом, ожесточенные торги за который продолжались более сорока минут. В итоге портрет был продан московскому адвокату Н. М. Вайнбергу за 21 тысячу рублей. В общей сложности, как сообщается, в пользу 1-го Петроградского женского батальона удалось собрать примерно шестьдесят тысяч рублей [Праздник женского батальона 1917: 4; Митинг 1-го Женского военного союза 1917: 4]

Полевая кухня 1-го Петроградского женского батальона (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Из-за отсутствия подготовленных женщин-офицеров офицерами женского батальона стали в основном мужчины. Командиром батальона был назначен штабс-капитан А. В. Лоеков из Петроградского военного округа. Лоеков, сын потомственного дворянина, подполковника царской армии, окончил Киевское военное училище и служил в лейб-гвардии Кексгольмском полку [Сенин 1987: 181]. Батальонный адъютант, ротные командиры и обучающий персонал были отобраны из штаба округа и других петроградских воинских частей, в том числе Александро-Невского, Семеновского и Преображенского полков. Командиром второй роты, где служила Бочарникова, стал молодой поручик Невского полка В. А. Сомов, к которому Бочарникова испытывала беззаветную преданность. «Требовательный в строю, он был любящим, заботливым отцом в повседневной жизни, – вспоминала она. – Не преувеличивая, скажу, что каждая из нас по первому приказанию поручика пошла бы в огонь и воду» [Бочарникова 2001: 182]. Капитан П. В. Шагал (также оставивший краткие воспоминания о своей службе в батальоне), инструктор 180-го резервного пехотного полка, был назначен командиром третьей роты. Штабс-капитан В. Н. Долгов из Невского полка получил командование над четвертой ротой [Шагал 1969: 5]. Это были единственные мужчины в батальоне. Фельдфебели, взводные и отделенные командиры, а также другие унтер-офицеры были отобраны из числа женщин-добровольцев – прежде всего тех, которые так или иначе разбирались в военном деле или имели высшее образование.

Благодаря своей подготовке Бочарникова получила звание ефрейтора и была назначена командиром отделения в четвертом взводе второй роты. Впоследствии ее повысили до младшего унтер-офицера и поставили командовать четвертым взводом после того, как его предыдущий командир вступила в Морскую женскую команду. Фельдфебелем ее роты первоначально была молодая женщина из интеллигенции, которая, по-видимому, не справлялась с возложенными на нее обязанностями. Ее заменили на двадцатитрехлетнюю казачку Марию Кочерешко (доброволица С. называет ее Кочерышкиной) [Пятунин 2000:2], которая была ветераном войны, получила два ранения и была награждена Георгиевским крестом; она оказалась более жесткой, чем ее предшественница, и быстро навела в роте порядок.

По словам Бочарниковой, женщины, вступавшие добровольцами в это подразделение, происходили из самых различных социальных слоев: «Яркие сарафаны крестьянок, косынки сестер милосердия, разноцветные ситцевые платья заводских работниц, элегантные платья барышень из общества, скромные наряды городских служащих, горничных, нянек… Кого здесь только не было!» [Бочарникова 2001:174]. В батальоне числились шестьдесят женщин, направленных в столицу из Вятки после того, как их местному подразделению разрешили присоединиться к 1-му Петроградскому женскому батальону. Согласно С., примерно 60 % женщин происходили из интеллигенции; остальные 40 % были из необразованных классов [Пятунин 2000: 2]. В этническом отношении большинство составляли русские, но были также польки, еврейки и представительницы других национальностей и этнических групп. Некоторые уже имели опыт военной службы, в том числе участия в боевых действиях; в ряды батальона вступили даже две монахини. Большинство женщин шли в солдаты из патриотических соображений, но были и те, кто руководствовался личными мотивами, в том числе стремились спастись от домашнего насилия со стороны мужчин. Одна из доброволиц вспоминала, как муж бил ее и вырвал ей половину волос. Узнав, что женщин принимают на военную службу, она сразу сбежала из дома и записалась в батальон. Ее муж пошел жаловаться в военный комиссариат, но получил ответ, который сама эта женщина передавала следующим образом: «Теперя, апосля революции, слабода. Не смеешь бабу трогать, ежели она на хронт едет защищать Рассею» [Бочарникова 2001: 177]. С. вспоминает, что сама она вступила в батальон, спасаясь от глубокого личного горя, которое она испытывала после смерти пятилетнего сына [Пятунин 2000: 2].

Группа женщин-солдат 1-го Петроградского женского батальона и мужчины-офицеры (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Политические взгляды женщин-добровольцев были столь же различными. В их рядах были ярые монархистки, негодовавшие, что им придется присягать Временному правительству. Они считали, что оно предало «царя-батюшку» (как в дореволюционной России часто называли монарха). Одна из доброволиц после выступления старой революционерки Е. К. Брешко-Брешковской сказала: «Эх, бабушка, бабушка! Милая, славная ты старушка, жаль мне тебя! Но с какой бы радостью я всех твоих товарищей перевешала на первой осине за то, что они даровали “великую, бескровную”» [Бочарникова 2001: 180]. Несмотря на недоверие к новому правительству, они принесли присягу и сохранили готовность выполнять любые приказы. Присяга оказала существенный психологический эффект на превращение женщин в «настоящих солдат». Все они разделяли мнение, что их задача – защищать Родину от внешнего врага вне зависимости от внутриполитической ситуации. В сущности, их взгляды вполне подходили для идеальной современной армии – чуждой политике, но готовой подчиняться приказам тех, кто находится у власти.

В соответствии с Приказом № 1, в женском батальоне, как и во всех регулярных воинских частях, существовал солдатский комитет. Бочарникова была избрана в него в качестве представительницы своей роты. Одной из первой инициатив комитета, свидетельствующей о его социальной миссии, стала кампания по повышению грамотности в батальоне. Неграмотных женщин-военнослужащих начали учить чтению и письму, но эти усилия не увенчались особым успехом. Для многих женщин из рабочего класса и крестьянок оказалось очень трудно овладеть этими навыками. Другие злоупотребляли своими новоприобретенными способностями – например, одна женщина, научившись писать свою фамилию, исписала ею все стены своей казармы. Это повлекло резкие упреки и угрозы со стороны сослуживиц, которые предупредили, что если она немедленно не прекратит, то ее ждет порка. Ротный комитет также вознамерился искоренить среди женщин сквернословие. По воспоминаниям Бочарниковой, эти усилия оказались более успешными. В самой роте устранить сквернословие удалось, но в обозе, где служили в основном женщины из низшего класса, многие продолжали ругаться, подобно «довоенным боцманам» [Там же: 193], несмотря на постановления комитета и возмущение офицеров.

Петроградский женский батальон в лагере Левашово (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

В отличие от Крыловой, описавшей свою жизнь в батальоне Бочкаревой, Бочарникова не упоминает о том, чтобы она сама или кто-то из ее сослуживиц придерживались феминистских взглядов. Однако очевидно, что женщины-солдаты этого подразделения вполне осознавали влияние своих действий на взаимоотношения полов. Когда солдаты-мужчины советовали им возвращаться по домам и выполнять женские обязанности, женщины-добровольцы возразили, что это сами мужчины не исполняют свой долг защитников Родины. Бочарникова сообщает, как женщины ее взвода написали ответ одному солдату, который возмущался их действиями: «А вам разрешите дать совет: нарядитесь в наши сарафаны, повяжите головы повойниками, варите борщ, подмывайте Ванюток, подвязывайте хвосты буренкам и, луща семечками, чешите языками» [Там же: 190]. В другом случае, обыгрывая собственную гендерную трансгрессию, после принятия присяги женщины-солдаты запели традиционную маршевую песню, в которой поменяли местами мужские и женские роли. «Солдатушки, браво ребятушки! А где ваши мужья?» – запела командир взвода. Доброволицы грянули в ответ: «Наши мужья — заряжены ружья. Вот где наши мужья\» В изначальном варианте песни у солдат спрашивали: «Где же ваши жены?», и они отвечали: «Наши жены – пушки заряжены» [Там же: 195]. Кроме того, важную роль в жизни батальона, несомненно, сыграло влияние Петроградского женского военного союза с его явно феминистской повесткой.

Отношения между мужским и женским составом батальона были в основном хорошими, и капитан Шагал настаивал, чтобы в обращении с женщинами офицеры придерживались самых высоких стандартов. По его утверждению, офицеры были настолько обеспокоены этим вопросом, что немедленно учредили «суд чести» для рассмотрения возможных случаев неправомерных действий со стороны мужчин-офицеров [Шагал 1969: 8]. Однако Бочарникова сообщает о нескольких случаях сексуальных домогательств. Одного офицера застали, когда он занимался любовью с женщиной-солдатом в своей палатке, после чего оба нарушителя были вынуждены покинуть батальон. Другой мужчина-офицер, один из ротных командиров, был уличен в чрезмерном внимании к одной доброволице, и его также отстранили от должности. По сообщению Бочарниковой, во время обучения по лагерю прошел слух, что одна из женщин-солдат в другой роте беременна. Для выяснения правды всю роту подвергли медицинскому освидетельствованию. Обнаружилось, что беременны семь женщин, и причиной этого, вероятно, стали сексуальные отношения с мужчинами-инструкторами (поскольку перед приемом в батальон все женщины прошли медицинский осмотр). Мужчины и женщины, непосредственно причастные к «скандалу», были изгнаны из батальона за неподобающее поведение. Подобное поведение, недопустимое как для женщин, так и для солдат, вызвало у Бочарниковой ужас и отвращение. Несмотря на переосмысление гендерных ролей, ее отношение к сексу осталось довольно консервативным и вписывалось в традиционные социальные нормы. Возможно, еще важнее то, что она считала подобные действия порочащими честь и моральный облик женского батальона [Бочарникова 2001: 185].

Батальон проходил обучение летом и осенью 1917 года. В начале октября боевая подготовка стала более интенсивной, поскольку планировалось в конце месяца отправить женский батальон на фронт. 17 октября генерал-квартирмейстер Петроградского военного округа доложил начальнику Отдела по устройству и службе войск ГУГШ, что формирование и обучение батальона завершены и что он готов к отправке в действующую армию [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 10: 1]. После получения этих сведений Ставка приказала 24 октября направить 1-й Петроградский женский батальон на Румынский фронт [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 50]. Однако батальон так и не достиг пункта назначения, поскольку 24-го числа в столице произошли политические события, которые вовлекли женщин-солдат в борьбу за власть в России[49].

### 2-й Московский женский «батальон смерти»

2-й Московский женский «батальон смерти» был создан в начале июня 1917 года по частной инициативе, усилиями гражданки Р. П. Случ. Вместе с другими женщинами она служила на фронте в медицинском подразделении и была свидетельницей храбрости и мужества, проявленных женщинами – как сестрами милосердия, так и солдатами. В итоге она беззаветно уверовала в силу и способности женщин. Случ была убеждена, что присутствие женщин на фронте вдохновляюще подействует на солдат-мужчин, и поэтому женский батальон пробудит «боевой дух» в солдатах-мужчинах, которые отказывались сражаться, и заставит их действовать. Усилия Случ по созданию женского воинского подразделения получили поддержку со стороны московской женской военной организации – Всероссийского женского союза помощи Родине «Женщины за Отечество». Союзом руководили М. А. Рычкова, В. А. Попова и Н. А. Зубова [Женские военные организации 1917:6]. Эта организация активно участвовала в военной деятельности и объединяла усилия женщин в самых разных областях. Помимо отдела, занимавшегося созданием женских военных формирований в российских вооруженных силах, в ее состав входили подразделение, осуществлявшее поддержку семей добровольцев и солдат, медицинское управление, в котором из женщин-врачей, санитарок, медицинских сестер и другого персонала создавались санитарные и вспомогательные бригады, отдел связи, организация, оказывавшая помощь раненым, увечным и военнопленным, а также сектор агитации и пропаганды, боровшийся с дезертирством на фронте и развалом в тылу [Союз «Женщины за Отечество» 1917; Время 1917 28 июня: 2]. Союз учредил Организационный комитет, призванный способствовать формированию женской воинской части в Москве.

Добровольцы Московского женского «батальона смерти» во время офицерской подготовки (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

В начале июня Организационный комитет Всероссийского женского союза помощи Родине «Женщины за Отечество» начал производить запись женщин в батальон, первоначально прямо в квартире Случ на Тверской улице [Женский «батальон смерти» 1917:4]. Член комитета Некрасова предоставила для регистрации женщин-добровольцев свою квартиру на Троицкой улице; также для этой цели использовалась гостиница «Дрезден» на Скобелевской площади [Русское слово 1917 17 июня: 4]. Когда было получено официальное разрешение от Военного министерства на формирование батальона, генерал С. Н. Каменский, начальник Отдела по устройству и службе войск ГУГШ, приказал генералу А. И. Верховскому, начальнику штаба Московского военного округа, приступить к формированию женского пехотного батальона [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 10:2]. Приблизительно 300 женщин, которые уже записались в батальон при посредстве женского союза, были приняты в официальное подразделение. Заботы об обеспечении батальона необходимыми помещениями, обмундированием, снаряжением и оружием взял на себя штаб военного округа при содействии московского генерал-квартирмейстера и Московского губернского комитета. 27 июня женский батальон разместился в казармах 56-го пехотного полка, там же продолжилась и запись в подразделение [Время 1917 26 июня: 2; РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 5: 5–6]. Как и в случае с другими женскими подразделениями, в батальон принимались женщины в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Желающие вступить в него должны были пройти полное медицинское освидетельствование. Тем, кого признавали негодными к боевой службе, предлагалось поступить во вспомогательную медицинскую команду или другие нестроевые подразделения. От женщин в возрасте до двадцати лет требовалось предъявить согласие родителей [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 12: 7].

Когда в Москве стало известно о формировании женского батальона, число желающих служить в нем значительно возросло. К концу июня в батальон записалось более 400 женщин. Первые две роты, численностью 213 и 216 человек, были сформированы 25 и 27 июня соответственно. Еще две роты, такой же численности, были организованы 9 и 12 июля, после чего количество женщин-добровольцев перевалило за тысячу. Формирование и обучение батальона продолжались летом и осенью 1917 года; все это время происходил приток и отток людей в батальон и из батальона. В целом к сентябрю желание вступить во 2-й Московский женский «батальон смерти» изъявили 2746 женщин, но многие из них получили отказ вследствие слабого здоровья или ушли по собственному желанию [РГВИА. Ф. 3473. Оп.2.Д. 5].

Личный состав Московского батальона, как и 1-го Петроградского женского батальона, соответствовал штатному расписанию Туркестанского стрелкового батальона[50]. Помимо основного пехотного боевого подразделения батальон включал в себя две команды связи, конную разведку, саперную команду, транспортную команду, пулеметную команду. Батальон рассматривался как пехотное подразделение, предназначенное для участия в боевых действиях. Командиром батальона стал полковник И. А. Чибисов, вступивший в должность 21 июня 1917 года. Своим адъютантом Чибисов выбрал одну из женщин-добровольцев, Екатерину Чоловскую. Осуществлять помощь в формировании и обучении батальона поручалось двум штаб-офицерам из резерва штаба округа, а также четырем обер-офицерам и двенадцати солдатам из Александровского военного училища. Батальонным врачом был назначен окружной медицинский эксперт [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 10:1 и далее]. Чибисов требовал, чтобы в подразделении соблюдалась строгая дисциплина, поскольку полагал, что

> дисциплина – душа боевой части. Чем строже она будет проводиться членами батальона, тем больше будет в нем единения, а в единении – сила [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 5: 7 об].

Поэтому он приказал поддерживать в казармах строгий режим и тщательно следить за поведением женщин, особенно по отношению к мужчинам. Впрочем, это не означало, что Чибисов насаждал дисциплину по образцу царской армии или требовал беспрекословного подчинения, подобно Бочкаревой. Вся деятельность его подразделения приводилась «в полное соответствие с вводимым новым строем социал-демократической республики» [Там же: 5 об].

Поэтому для регулирования внутренней жизни батальона в нем был создан солдатский комитет, наделенный всеми полномочиями, которые предусматривались Приказом № 1 [Там же: 15]. Выборы в комитет были отложены до того времени, когда личный состав батальона лучше познакомится друг с другом. 20 августа они состоялись; представителями были выбраны шесть женщин, еще три были назначены заместителями. Тогда же в батальоне был создан внутренний дисциплинарный суд [РГВИА. Ф. 725. Оп. 54. Д. 489: 19]. Сами по себе военнослужащие батальона имели право принадлежать к любой политической партии или объединению, однако батальону в целом было запрещено преследовать какие-либо политические цели, не согласующиеся со взглядами Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов или Временного правительства. Это было довольно неудобное требование, учитывая, что по некоторым вопросам эти два руководящих органа, несомненно, расходились [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 5: 5].

Дневной распорядок военнослужащих батальона был строгим. Женщины-добровольцы вставали в 6:30 утра и произносили утреннюю молитву. С 6:30 до 7:30 они убирали казармы перед проверкой взводными и отделенными командирами. В награду за прохождение проверки они получали скудный завтрак из чая с хлебом. Интенсивное обучение и выполнение трудовых повинностей продолжались до 11:00, когда подавали обед. После обеда добровольцам выделялось свободное время до 14:00, после чего обучение возобновлялось. В 18:00 военнослужащие батальона ужинали, а затем до 21:00 занимались строевой подготовкой и другими военными учениями. В 22:00 женщины возвращались в казармы и после вечерней молитвы ложились спать.

Женщины-солдаты должны были ограничивать контакты с гражданским миром. Визиты членов семьи или друзей позволялись только по предварительному разрешению начальства. В свободное от обязанностей время добровольцам предоставлялись недолгие увольнения из батальона, но к 22:00 они должны были возвращаться в казармы. Находясь в городе в увольнении или по служебным делам, женщины должны были вести себя безупречно и не забывать, что «звание воина высоко и почетно» и что «по одному неблаговидному поступку посторонние будут судить с неблагоприятной для нас точки зрения весь батальон» [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 5. Л. 7].

Женщины-добровольцы проходили обучение под руководством мужчин-инструкторов, назначенных штабом Московского военного округа. После появления достаточного количества подготовленных женщин-офицеров ими предполагалось заменить мужчин-инструкторов, равно как и другой мужской начальствующий состав. С этой целью из числа военнослужащих батальона, имевших высшее образование, были отобраны 25 женщин для поступления в Александровское военное училище[51]. После прохождения офицерских курсов они должны были получить звание подпоручика и командные посты в батальоне. К концу сентября женщины-юнкера завершили обучение и получили офицерские полномочия [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 1. Д. 13 и далее]. Однако они так и не были назначены на командные посты, поскольку в октябре их службу прервала большевистская революция.

Социальный состав 2-го Московского женского «батальона смерти» был разнообразным, как и в других женских воинских частях того времени. Некоторые женщины-добровольцы имели среднее и высшее образование, происходили из дворянства и среднего класса. Однако основную массу составляли представительницы рабочего класса и крестьянства. Было много неквалифицированных работниц, домашней и иной прислуги, фабричных служащих и крестьянок. Большинство в браке не состояли и детей не имели. Почти все женщины-солдаты исповедовали православие, хотя в рядах батальона были католички, одна лютеранка и одна мусульманка. Также в батальоне служили несколько казачек. Большинство женщин были не коренными москвичками, а уроженками различных российских городов, от Иркутска в Сибири до Люблина в Польше. Некоторые из добровольцев этого батальона уже имели боевой опыт, а несколько даже получили награды за храбрость, в том числе Георгиевские медали. Другие успели поучаствовать в войне в качестве сестер милосердия и другого медицинского персонала [Женский «батальон смерти» 1917 г: 5]. Возраст военнослужащих батальона колебался от пятнадцати (несмотря на нижний возрастной предел в восемнадцать) до 37 лет, но в среднем составлял около 30 лет [Там же]. Это подразделение привлекало многих юных девушек, которые, услышав о формировании батальона, убегали из дома против воли родителей или без их ведома и пытались вступить в его ряды. Обеспокоенные домочадцы часто обращались в штаб Московского военного округа с просьбами вернуть домой дочерей-беглянок [РГВИА Ф. 3474. Оп. 2. Д. 5: 7].

Благословение 2-го Московского женского «батальона смерти» на Красной площади 2 июля 1917 года (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Во время обучения 2-й Московский женский «батальон смерти» посетили несколько известных личностей. 2 июля на Красной площади Московский женский батальон благословил архиепископ Тихон. Подразделение георгиевских кавалеров вручило батальону икону святого Георгия Победоносца [Время 1917 28 июня: 2; Огонек 1917 № 23: 443]. В начале августа женщинам-солдатам нанесли визит представители миссий Антанты в России. На иностранных гостей женский батальон произвел сильное впечатление. Панкхерст, входившая в состав делегации, отметила, что, по ее мнению, женщины были «в идеальной форме». В своей речи после смотра она сказала, что усилия русских женщин демонстрируют равенство женщин с мужчинами не только в правах, но и в обязанностях. Член французской миссии полковник Луазон восхитился, с какой серьезностью женщины занимаются военными делами, и высказал уверенность, что дисциплина в женском батальоне послужит прекрасным примером для многих мужских подразделений. В прочувствованной речи он похвалил женщин-добровольцев и объявил, что во Франции была только одна Жанна д’Арк, а в России их сотни [Русское слово 1917 1 августа: 4].

Не все очевидцы разделяли столь высокое мнение о Московском женском батальоне. В июле батальон посетила Бочкарева, пришедшая в ужас от невоенного облика и поведения женщин-добровольцев. «Когда я приехала в казармы и увидела полторы тысячи девушек московского батальона, то чуть не упала в обморок от их внешнего вида. Почти все они были накрашены и одеты не по форме – кто во что горазд, носили туфли и модные чулочки и вели себя фривольно. Вокруг вертелось много солдат, и их обращение с девушками было возмутительным» [Бочкарева 2001:286].

Она обвинила их, что те ведут себя как проститутки и позорят армию. Несомненно, эти утверждения преувеличены, однако они подтверждают, что дисциплина в московском подразделении была более щадящей, а контроль – менее строгим по сравнению со спартанским укладом в батальоне Бочкаревой.

Замечание Бочкаревой об одежде женщин свидетельствует о проблемах со снабжением одеждой и обувью, которые действительно испытывало подразделение. Склады Московского военного округа получили приказ обеспечить женский батальон оружием, боеприпасами, обмундированием, необходимыми инструментами и продовольствием. Однако склады не предоставили того, что требовалось. По сообщению одной газеты, московский генерал-квартирмейстер отклонил просьбу подразделения предоставить униформу под предлогом, что она предназначена для мужчин и не подойдет женщинам. Это означало, что большую часть обмундирования батальону пришлось добывать собственными силами [Русское слово 1917 1 августа: 4]. С этой целью на публичных собраниях производился сбор средств. Так, 22 июня сторонники женского батальона обратились с призывом о помощи женщинам-добровольцам к 10-тысячной толпе, собравшейся почтить память солдат, погибших на первом этапе июньского наступления. Для батальона удалось собрать более пяти тысяч рублей [Время 1917 23 июня: 2; Время 1917 27 июня: 2]. Когда Московский женский батальон наконец получил обмундирование, оно оказалось стандартным, а не подогнанным под женскую фигуру. Ношение женщинами гражданской обуви также связано с тем, что их не снабдили достаточным количеством армейской обуви нужных размеров. Нехватка кожи в городе только усугубила эту проблему и отсрочила выполнение армейского заказа на обувь для женщин-солдат [Bryant 1918: 211–212]. Кроме того, наблюдался недостаток в необходимом снаряжении и продовольствии. Таким образом, то, что Бочкарева расценила как вопиющее пренебрежение воинским уставом, было, вероятно, результатом халатности военного руководства и его неспособности удовлетворить потребности Московского женского батальона.

Батальон испытывал и другие проблемы. Отношения между мужчинами и женщинами в подразделении были достаточно ровными, но соседние мужские подразделения не испытывали особой радости по поводу создания женского батальона. Многие из этих мужчин открыто выражали свою враждебность. Мужчины-солдаты из подразделений, расположенных в соседних Хамовнических казармах, досаждали женщинам-солдатам, выкрикивая оскорбления и резкие замечания в их адрес, когда те собирались на перекличку. Они пытались мешать командному составу отдавать приказы и распоряжения. Некоторые вели себя непристойно по отношению к женщинам-добровольцам. Эти поступки доставляли столько беспокойства, что ротные комитеты женского батальона составили обращение к комитетам воинских частей, расквартированных в Хамовнических казармах, с требованием привлечь виновных к дисциплинарной ответственности и предотвратить дальнейшие нарушения со стороны солдат-мужчин [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 1. Д. 61]. Интересно отметить, что, как и в случае с подразделением Бочкаревой, неприязнь по отношению к московскому батальону наиболее рьяно выражали мужчины-солдаты, имевшие с женщинами ограниченные контакты. Но враждебность также исходила и от гражданских лиц. В период обучения одна из военнослужащих московского батальона выпала из трамвая на ходу и погибла. Источник не сообщает, явилось ли это результатом насильственных действий, но, возможно, женщину-солдата намеренно столкнул разозленный попутчик. Похороны прошли чрезвычайно торжественно, в присутствии членов Московского женского союза, командного состава батальона, начальника Александровского военного училища генерал-майора С. П. Михеева и британской суфражистки Панкхерст. Погибшую похоронили с воинскими почестями, погребальную процессию сопровождал военный оркестр [Время 1917 11 августа: 2].

К сентябрю проблемы, с которыми столкнулся 2-й Московский женский «батальон смерти», стали неразрешимыми. Многие женщины были крайне недовольны этим подразделением и разочаровались в попытках создать женскую воинскую часть. Почти 200 женщин-солдат уже ранее выразили свое недовольство тем, что оставили службу, не получив официального увольнения. Сотни других просили разрешения покинуть батальон и вернуться домой. Заваленный ходатайствами об увольнении, Чибисов обратился за указаниями в ГУГШ. Военная администрация разрешила увольнять всех женщин-добровольцев, желающих покинуть службу [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 39]. Поскольку документов, регламентирующих статус этих женщин-солдат, не существовало, правительство без особых затруднений разрешало им вернуться к гражданской жизни. Получив такую возможность, женщины-добровольцы стали массово покидать батальон, и к середине сентября подразделение уже не могло сохранять внутреннюю сплоченность. К этому времени командование решило распустить батальон. Однако неясно, послужило ли это решение толчком к массовому уходу женщин-добровольцев или, напротив, само было им вызвано [Там же].

После расформирования батальона многие из оставшихся попросили немедленно отправить их на фронт, не желая упускать долгожданную возможность сразиться за Родину. Полковник Чибисов и руководство Московского военного округа решили удовлетворить их просьбы. 26 сентября десять женщин были отправлены на Румынский фронт, пять вошли в состав 1-го сибирского артиллерийского дивизиона, еще пять – в состав 58-го Прагского полка. В тот же день 42 женщины-добровольца были отправлены на Юго-Западный фронт. 27 сентября 208 военнослужащих 2-го Московского женского «батальона смерти» отбыли на российский Западный фронт. 30 сентября еще 212 их сослуживиц последовали за ними вторым эшелоном [РГВИА. Ф. 3474. Оп. 2. Д. 5: 179–182, 199].

Их неожиданное прибытие в армейские части вызвало замешательство у фронтового командования. Оно не получило предварительных сведений о женщин-солдатах и не имело представления об их уровне подготовки и о том, какие задачи на них следует возложить. Начальник штаба войск Западного фронта обратился за инструкциями в ГУГШ. Спустя месяц из ГУГШ пришел ответ, что Московский военный округ отправил женщин-добровольцев на фронт без согласования с ГУГШ, удовлетворяя их желание принять участие в боевых действиях; никаких указаний при этом не последовало [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 329. Л. 54]. Не зная, что именно предпринять, штаб Западного фронта направил их в распоряжение командующего 10-й армии. После этого они были приписаны к 27-й пехотной дивизии. Командование фронта эта ситуация не устроила, и оно попросило больше не присылать женские подразделения. Ставка, узнав об этом, распорядилась принять меры «к расформированию не влияющих на боевую обстановку частей» [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 54], в целях сокращения штатов и экономии материалов.

Несомненно, военное руководство относило в эту категорию и женщин-солдат, поскольку оно не только питало серьезные сомнения в полезности женских воинских подразделений, но и указывало, что «формирование и содержание их также вызывает излишние расходы казны» [Там же: 55]. В результате в середине ноября комитет представителей 27-й дивизии проголосовал за расформирование женских рот и отправку женщин-добровольцев домой. Женщины-солдаты московского батальона так и не получили возможность проявить себя в сражении [Сенин 1995: 182].

### 3-й Кубанский женский ударный батальон

Попытки создать женскую воинскую часть на Кубани первоначально были предприняты, и в Петербурге, и Москве, по частной инициативе. В начале июня 1917 года кубанская казачка Матрена Залесская принялась созывать женщин со всей Кубани на защиту России от внешнего врага. Собрав в течение июня отряд из нескольких сотен женщин, Залесская и Организационный комитет батальона обратились к Военному министерству за официальным разрешением и помощью в формировании подразделения [РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 239: 3]. В то время центральное военное руководство искало способы, как удовлетворить непрекращающиеся просьбы женщин, желавших уйти на фронт. В июле было принято решение создать дополнительные женские воинские формирования, в том числе еще один пехотный батальон для участия в боевых действиях. В июле 1917 года ГУГШ дало согласие на формирование 3-го Кубанского женского ударного батальона, который предполагалось отправить на фронт.

Формирование Кубанского женского батальона происходило так же, как и создание женских воинских частей в Петрограде и Москве. Организационной моделью вновь послужило штатное расписание Туркестанского стрелкового батальона. Исполнительная работа, связанная с формированием этой воинской части, проходила под руководством командующего войсками Кавказского военного округа. Решение финансовых вопросов ГУГШ возложило на военный фонд и сразу приказало выделить на формирование батальона 1500 рублей. Все дополнительные траты также должен был покрывать военный фонд. За припасы и снаряжение отвечало главное управление по снабжению армии. Лошадей заказывали из конного резерва [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:100]. Залесская обратилась в Военное министерство с просьбой предоставить снаряжение и обмундирование (в особенности обувь), подходящие женщинам по размеру женского [Там же: 69]. Таким образом, обмундирование должно было шиться специально по мерке, снятой с военнослужащих батальона.

Как и в других женских подразделениях, командные должности временно должны были занимать мужчины, пока женщины не пройдут офицерскую подготовку и не смогут их заменить. Организационный комитет попросил назначить командиром штаб-офицера с боевым опытом и по крайней мере одной наградой. На примете у них был конкретный человек – офицер Кубанского казачьего войска, войсковой старшина А. Г. Синчило [РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 239:1 об]. Синчило служил в действующей армии с самого начала войны, в 7-м Кубанском пластунском батальоне в составе 2-й Кубанской пластунской бригады, имел несколько боевых наград. С весны 1917 года он совместно с комитетом участвовал в создании женского подразделения [Там же: 3].

Чтобы уменьшить число мужчин в подразделении, его штатным расписанием предусматривалось минимальное количество офицерских должностей, необходимых для функционирования батальона. Остальной личный состав, включая врачей, санитаров, а также весь строевой и нестроевой состав, должен был состоять из женщин-добровольцев. Штатное расписание батальона предусматривало 1000–1200 строевых и нестроевых военнослужащих. Для нестроевой службы предполагалось выделить 1/5 часть личного состава. Батальон делился на четыре роты, в каждой по четыре взвода. Из женщин-добровольцев, не вошедших в эти четыре роты, формировалась пятая, резервная, для восполнения потерь после того, как батальон начнет участвовать в боевых действиях. Ротными командирами назначались младшие унтер-офицеры, уже имевшие боевой опыт. Такую же квалификацию должны были иметь командиры взводов. Кроме того, в каждую роту назначались еще десять унтер-офицеров для обучения и инструктажа. Все эти должности предназначались для людей, имевших боевой опыт, предпочтение по возможности отдавалось женщинам. В состав батальона входили также две женщины-врача и пять санитарок. Из числа добровольцев в подразделение назначались писарь, казначей и заведующий хозяйственной части. Штатным расписанием батальона предусматривались и другие нестроевые должности – священник, ружейный мастер и его помощник, два кузнеца, два шорника и сапожник, но для этих обязанностей могли привлекать людей со стороны, в том числе мужчин. Залесская как младший офицер штаба была назначена помощником командира и должна была служить посредником между женщинами-добровольцами и командным составом [Там же].

В подразделение принимались все женщины, достигшие совершеннолетия, а также более младшего возраста; последние должны были предоставить разрешение от родителей или опекунов. Женщины должны были на время службы забыть о доме, семье и друзьях и целиком посвятить себя военной жизни [К организации женщин-волонтерок 1917: 4]. Большинство женщин-добровольцев Кубанского батальона составляли казачки и кавказки, хотя призыв был открыт для всех жительниц Кубанской области. Многие из добровольцев были женами солдат. У ряда призывников был предыдущий военный опыт – несколько человек участвовали в боевых действиях в составе мужских частей.

Похоже, что из всех русских женских военных формирований 1917 года Кубанский женский батальон был больше всех обделен вниманием и пользовался самой скромной поддержкой со стороны военного руководства. Подразделение испытывало существенные организационные трудности, и процесс формирования продвигался чрезвычайно медленно. Военное министерство одобрило создание подразделения еще в июле, однако в сентябре организаторам батальона еще не поступили соответствующие документы, необходимые, чтобы начать формирование [РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 239: 37]. К октябрю в создании батальона почти не было достигнуто никакого прогресса. Почему, не вполне ясно. Центральное военное руководство, по-видимому, совершенно не имело понятия, что происходит с подразделением. 6 сентября 1917 года Отдел по устройству и службе войск ГУГШ обратился к военному штабу кубанско-кавказских войск с вопросом, готов ли женский батальон к отправке на фронт в соответствии с его боевым назначением [Там же: 9].

Но к тому времени подразделение едва сделало первые организационные шаги, и в середине октября еще только началось его официальное формирование. 15 октября Организационный комитет батальона направил телеграмму главнокомандующему Кавказской армией с просьбой как можно скорее завершить формирование, поскольку было получено одобрение всех соответствующих органов [Там же: 1]. 21 октября Залесская обратилась к Кубанскому военному округу с требованием немедленно оказать содействие в формировании женского подразделения. Батальон по-прежнему испытывал нехватку в продовольствии, снаряжении, лошадях и денежных средствах [Там же: 25]. В подразделение не было назначено и офицеров, за исключением батальонного командира, войскового старшины Синчило. Батальон даже не получил соответствующих бумаг и документов, необходимых для его официальной регистрации и распределения штатных должностей. 24 октября военное руководство на Кубани запросило инструкции насчет выделения средств для формирования женского батальона. К тому времени непосредственное наблюдение за формированием батальона, перешло к атаману Кубанского казачьего войска [Там же: 31].

Представляется, что только тогда фактически началось формирование 3-го Кубанского женского ударного батальона. 7 ноября 1917 года ГУГШ выпустило общий приказ о роспуске всех женских воинских частей, за исключением 1-го Петроградского женского батальона. Очевидно, в Екатеринославе этот приказ оставили без внимания, так же как и выпущенную 30 ноября резолюцию, подтверждавшую приказ. К 10 декабря батальон был укомплектован личным составом, однако по-прежнему не получил вооружения, снаряжения и продовольствия. В конце месяца мобилизационное управление Кавказского военного округа направило в Екатеринодар запрос, желает ли женский батальон переместиться в Тифлис для несения гарнизонной службы [Там же: 57]. Это предложение сопровождалось обещанием, что по прибытии в Тифлис батальон будет полностью вооружен и экипирован. Но батальон так и не был переведен в Тифлис. Вместо этого он, очевидно, продолжал находиться в Екатеринодаре первые месяцы 1918 года. До этого времени представлялось желательным сохранять это подразделение как одно из тех, в которых еще оставалось «сознание патриотизма и чести воина» [Там же: 87]. Но к концу февраля 1918 года военный и морской комиссар Закавказского комиссариата решил, что из-за серьезной нехватки необходимых материалов вооружение и снабжение женского батальона не представляются возможными [Там же: 99]. Дальнейших упоминаний об этом подразделении в официальных документах нет. Можно предположить, что оно было расформировано; при отсутствии вооружения и экипировки сохранять его не было особого смысла.

### 1-я Морская женская команда

Попытки создания женских воинских формирований в России во время Первой мировой войны не ограничивались сухопутными войсками. По крайней мере одно женское подразделение было организовано в составе военно-морского флота летом 1917 года. Как и все прочие женские воинские части того времени, женское военно-морское подразделение изначально создавалось по частной инициативе. Организация под названием «Русские женщины, сплотитесь» обратилась к руководству Петроградского военного округа, Морскому министерству и Главному морскому штабу с предложением о создании женских военно-морских частей везде, где есть необходимость в ответственной и важной работе во имя чести и блага «дорогой родины» [РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 4. Д. 6571: 3]. Основные организационные усилия прикладывала женщина, называвшая себя «Марина Морская» [Там же: 20]. Настойчивость, проявленная Морской и ее кружком, а также общая потребность в человеческих ресурсах, вынудили морского министра 1 июля 1917 года одобрить формирование женских военно-морских подразделений для тыловой службы [Там же: 1].

Группа новобранцев 1-й Морской женской команды в военной форме (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Первое (и в конце концов единственное) российское женское военно-морское подразделение появилось в Ораниенбауме при Морской учебно-стрелковой команде. Это подразделение, называвшееся 1-я Морская женская команда, должно было состоять из 150 человек. Женщинам предстояло пройти боевую подготовку, однако по завершении обучения их предполагалось направить для несения вспомогательной службы в береговое управление Кольской военно-морской базы, где наблюдалась большая потребность в подобных услугах. Это значило, что большинству женщин-добровольцев предстояло работать в пекарнях, прачечных, столовых, а также заниматься уборкой. Несколько человек,

обладавших необходимыми навыками, должны были выполнять бухгалтерскую и канцелярскую работу. Несомненно, военно-морское руководство считало такие обязанности более подходящими для женщин [Там же].

Ответственным за всю деятельность, связанную с формированием женского военно-морского подразделения, был назначен командир Морской учебно-стрелковой команды лейтенант Владимирцов. Получив соответствующие указания от Главного морского штаба, он приступил к необходимым приготовлениям. Для этого он запросил у Кронштадтского порта необходимое снабжение и денежные средства для оснащения женского подразделения. Обнаружив, что стандартное обмундирование и обувь не подходят для женщин, он запросил, чтобы было изготовлено достаточное количество обуви и бескозырок меньшего размера, а также приписать к подразделению пять или шесть опытных портных с необходимыми материалами и швейными принадлежностями для подгонки обмундирования [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 406: 1]. Главный морской штаб поддержал все требования Владимирцова и предписал ему обращаться по всем дальнейшим вопросам к капитану Кронштадтского порта [Там же: 2]. Для женских бескозырок были заказаны ленточки с надписью «Морская женская команда» [Там же: 3].

Штатное расписание 1-й Морской женской команды предполагало численность в 150 человек, однако в действительности в подразделение записались менее сорока женщин. Ограничений по зачислению установлено не было, но из-за сурового арктического климата принимались только женщины с крепким здоровьем [РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 4. Д. 6571: 1]. Все записавшиеся, кроме двух, были наемными работницами. Восемь служили писарями, машинистками и канцеляристками; шесть были портнихами и швеями; пять – сельскохозяйственными работницами; три – кухарками. Несколько женщин имели опыт работы в медицине: три были медицинским сестрами, одна – санитаркой, еще одна – больничной сиделкой. Две были горничными, одна – трактирной служанкой. Одна из доброволиц работала телефонисткой, еще одна – в типографии. Также в состав вошли бывшие разнорабочая, няня в сиротском приюте, а также две женщины, которые не работали, но имели среднее образование. Единственной квалифицированной работницей среди всех была учительница [Там же: 27].

Военнослужащие Морской женской команды должны были каждый день вставать в 7:30 и убираться в казарме. После утреннего чая и молитвы они проходили проверку. После проверки подразделение в течение часа пятнадцати минут занималось физическими упражнениями. Остаток дня отдавался обучению с коротким перерывом в полдень на обед и отдых. Ужинали в 19:00, а в 21:00 произносили вечернюю молитву и отходили ко сну. По понедельникам и четвергам во время дневного обучения женщины осваивали отдание воинского приветствия, а суббота была банным днем [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 406: 4–5].

Первоначально Владимирцов не понимал, какого рода обучение должны проходить женщины-добровольцы. 19 июля он обратился к центральному военно-морскому руководству с вопросом, должно ли обучение женщин ограничиваться базовыми навыками – маршировкой, строевой подготовкой, отданием воинского приветствия – или также включать в себя владение винтовкой (а если так, то будут ли предоставлены винтовки) [Там же: 1]. В конце концов было решено не учить женщин стрельбе. Зато их учили грамоте, и каждый день в 16:30 они проходили часовой урок чтения и письма. Для повышения уровня грамотности среди женщин к Морской учебно-стрелковой команде были приписаны два офицера, прапорщик А. Васильев и подпоручик Чуксанов [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 519: 218]. Следовательно, можно предположить, что многие из доброволиц Морской женской команды были неграмотными или, в лучшем случае, полуграмотными.

Мужчины, служившие в Морской учебно-стрелковой команде, неодобрительно отнеслись к созданию женского подразделения. Матросский комитет выступил с протестом против приказа Морского министерства о формировании 1-й Морской женской команды. В целом одобряя патриотическое рвение со стороны женщин, матросы считали это подразделение совершенно ненужным. Очевидно, их оскорбляло, что их мужественность и способность защитить Родину ставятся, как им казалось, под сомнение. Их возражения были проникнуты враждебностью и неявными угрозами. Появление женщин в их среде они воспринимали как недопустимое действие, способное привести к ужасающим последствиям. Матросы полагали, что для женщин лучше приложить силу и энергию дома, чем служить Родине на военном поприще. Они посоветовали женщинам создавать не «батальоны смерти» и ударные подразделения, а трудовые батальоны, которые помогали бы старикам и детям там, где это требуется – в городах и селах [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 413: 172]. Это настроение разделяли члены Центрального исполнительного комитета военного флота (Центрофлота). Однако они не препятствовали формированию и обучению женской команды и даже избрали в матросский комитет одну из женщин, Евдокию Скворцову, в качестве представительницы женского подразделения [Там же: 179].

Впрочем, у матросов-мужчин не было особой надобности оказывать противодействие женскому подразделению. К середине августа в него записались всего тридцать пять женщин, и 16 августа военно-морское начальство приняло решение о его роспуске[52]. Вместо этого женщинам предложили службу в качестве наемных работниц на Кольской военно-морской базе или в других местах, где имелась такая необходимость [РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 26. Д. 2688:436]. В сущности, им предлагалось выполнять те же обязанности, которые возлагались на них изначально как на военнослужащих Морской женской команды, но теперь их рассматривали как гражданских лиц и платили за работу. Для проезда к месту назначения предоставлялся паек и железнодорожный билет [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 406: 14].

Узнав о решении распустить Морскую женскую команду, женский кружок, инициировавший ее создание, испытал определенное неудовольствие, которое, впрочем, смягчила возможность привлечь женщин-добровольцев к гражданской службе. Однако кружок настоял, чтобы женщинам разрешили носить униформу. По его мнению, лишение униформы оскорбило бы доброволиц, которым до окончания войны были обещаны те же права, что и матросам-мужчинам, в том числе право носить военную форму. Первоначально флотское начальство разрешило женщинам-добровольцам и дальше носить матросскую форму, поскольку у многих не было возможности обзавестись иной одеждой [Там же: 16].

Однако это решение возмутило мужчин-моряков, которым, очевидно, было трудно смириться с внешним видом женщин, одетых в матросскую форму. Чтобы удовлетворить и тех и других, женщинам разрешили оставить исподнее и обувь, но остальную униформу было приказано заменить на армейскую. Для женщин было заказано полное зимнее обмундирование, в том числе овчинные полушубки, меховые шапки и валенки, но из-за нехватки материалов доставить все необходимое не удалось [Там же: 20]. Флотское начальство считало 1-ю Морскую женскую команду официально расформированной, о чем 16 августа был выпущен приказ, однако оставшимся женщинам-добровольцам разрешили остаться в казармах Морской учебно-стрелковой команды, пока они не заступят на гражданские должности или не вернутся домой [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 413: 211].

Не одобряя формирования Морской женской команды, Центрофлот тем не менее оказывал покровительство женщинам-матросам после того, как флотское начальство расформировало подразделение. Комитет отнесся к женщинам-добровольцам с пониманием, согласился обеспечивать их потребности и права, а также разрешил им временно носить матросскую форму до замены ее на армейское обмундирование при условии, что женщины будут достойно себя вести. Возможно, в этом сочувственном отношении соединились рабочая солидарность и мужской патернализм.

В целом отношения между мужчинами и женщинами-моряками представляются более или менее дружелюбными. Сохранилась только одна задокументированная жалоба женщины-добровольца на мужчину-моряка, но она связана со сравнительно безобидным происшествием. Когда одну из доброволиц, Мину Иофу, навестил родственник, моряк из другой команды, по фамилии Иванов, потребовал, чтобы тот ушел, угрожая обоим и словесно оскорбив Иофу, когда она попросила объяснений. Комитет отказался расследовать этот случай, не усмотрев в словах и действиях Иванова ничего преступного [Там же: 221; 222].

После приказа о расформировании подразделения женщины-добровольцы из 1-й Морской женской команды рассеялись по различным местам, где их могли принять на работу. Трем из них, бывшим сестрам милосердия Вере Михайловой, Пелагее Косик и Евдокии Пономаревой, предложили устроиться санитарками во флотские лазареты на Кольской и Иокангской базах. Они отправились туда 3 сентября [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 406: 21; РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 519: 228]. Еще шесть женщин поступили в распоряжение командующего Кольской военно-морской базы для хозяйственной и канцелярской работы [РГАВМФ. Ф. 620. Оп. 1. Д. 519: 238 об.]. Двух доброволиц, Веру Шопшину и Аграпину Кобякову, 19 сентября направили в Комиссию по женской трудовой повинности для определения на службу в медицинские части [Там же: 238]. 21 сентября десять доброволиц были приписаны к Женскому военному союзу в Петрограде [Там же: 240]. Евдокия Скворцова, представительница подразделения в матросском комитете, 28 сентября отбыла в Иркутск, получив необходимые для поездки документы у командира Морской учебно-стрелковой команды [Там же: 244]. Некоторые из военнослужащих женского подразделения, очевидно, оставались в распоряжении Морской учебно-стрелковой команды до захвата власти большевиками в конце октября. Их дальнейшая судьба неизвестна. Официальных свидетельств о Морской женской команде после октября 1917 года не сохранилось.

### Глава 6
Дальнейшая судьба движения

### Кульминация

К середине лета 1917 года женское военное движение существенно расширилось. Неудача июньского наступления не поколебала решимости женщин, стремившихся личным участием в войне помочь Родине в трудный час. По всей России женщины продолжали участвовать в создании женских воинских формирований и отправке женщин на фронт, и в течение лета количество людей, прикладывавших подобные усилия, все увеличивалось. Попытки организации женских батальонов предпринимались более чем в пятнадцати городах, в том числе в Петрограде, Москве, Киеве, Саратове, Екатеринодаре, Минске, Одессе, Мариуполе, Ташкенте, Вятке, Павлограде, Баку, Екатеринбурге, Полтаве, Харькове, Твери, Симбирске и даже в китайском Харбине. Особенно многочисленными женские организации стали в южной России и на Украине, был создан Черноморский женский военный союз. В середине июля ГУГШ отметило, что «высокий патриотический порыв женщин-доброволиц, выражающийся в горячем желании отдать свои силы и жизнь за свободу, завоеванную революцией, начинает принимать массовый характер» [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:100]. Однако российское военное руководство было озабочено другими проблемами и слишком сомневалось в пользе женских воинских частей, чтобы уделять женскому военному движению достаточное внимание и предоставлять необходимые ресурсы.

Там, где официальных усилий оказывалось недостаточно, на помощь приходили частные инициативы. Женские полувоенные объединения в вышеупомянутых городах старались оказывать содействие многочисленным женщинам, стремившимся попасть на военную службу. Эти организации пытались обеспечить женщинам доступ в действующую армию, но их действия были несогласованными и неупорядоченными. Их успехи в привлечении людей, их методы по формированию воинских частей и обучению личного состава, а также уровень ведения учета в них были различны. В итоге почти невозможно в точности установить, сколько женщин было вовлечено в эту деятельность и какие обязанности они исполняли. Для координации разрозненных усилий отдельных лиц и групп, связанных с женским воинским движением, и для объединения их под общим руководством Организационный комитет Петроградского женского военного союза решил созвать Женский военный съезд. В середине июля комитет выступил в печати с объявлением о съезде в Петрограде и приглашением к участию в нем представительниц женских добровольческих военных организаций со всей страны:

> Гражданки, Отечество в опасности!

> Настал решительный час. На карту поставлено все будущее России. Враг, сильный дисциплиной и техникой, грозит залить наши поля нашей же кровью, разрушить то, что создавалось веками, и растоптать нашу юную свободу. Долг всех помочь Родине выйти из тяжелого положения. И мы, женщины, не можем остаться в стороне и равнодушно наблюдать, как гибнет все то, что есть у нас лучшего, ценного. Но наши разрозненные выступления, единичные усилия не существенны в таком большом деле, как помощь государству. Нужно единение – в нем сила, нужна организованность – в ней мощь… Женское добровольческое движение принимает стихийный характер. Его необходимо объединить, упорядочить [Всероссийский женский съезд 1917:4].

Женский военный съезд состоялся 1–4 августа 1917 года в Николаевском инженерном училище в Петрограде. В нем приняли участие более пятидесяти отдельных женщин-солдат и представительниц, как официальных, так и стихийных женских воинских частей и полувоенных организаций со всей страны, а также медицинских и санитарных подразделений [Русское слово 19172 августа: 2]. На мероприятии присутствовал почетный караул, в который были отобраны женщины-добровольцы из l-ro Петроградского женского батальона, хорошо владевшие ружейными приемами. На съезде «царил дух феминизма и эсерского патриотизма» [Стайтс 2004:408]. Выступавшие призывали к самопожертвованию во имя Родины и говорили о прогрессивных достижениях женщин.

Елизавета Моллесон, председательница Петроградского женского военного союза, открыла съезд вечером 1 августа, обратившись с приветствием к храбрым делегаткам. Капитан Л. Н. Ростов, член Петроградского женского военного союза (и один из немногих мужчин, активно участвовавших в организации женских воинских формирований), попросил собравшихся почтить вставанием память тех, кто отдал жизнь за Родину. Ростов подчеркнул необходимость продемонстрировать эффективность и ценность женских военных организаций в ответ на недоброжелательное, временами даже враждебное отношение со стороны некоторых элементов российского общества. Чтобы подкрепить свое мнение и воодушевить делегаток, капитан зачитал отзыв командира 1-й Сибирской пехотной дивизии, высоко оценившего решительные действия батальона Бочкаревой в бою и похвалил женщин-солдат за положительное влияние на боевой дух солдат-мужчин. Заслуженная революционерка Е. К. Брешко-Брешков-ская, чье появление на съезде вызвало шквал аплодисментов, поблагодарила женщин-воинов за храбрость. Она призвала их гордиться собой и не обращать внимания на насмешки и оскорбления со стороны трусливых мужчин. Сравнив их деятельность со своей собственной революционной борьбой против царского самодержавия, она побудила женщин смело отправляться на фронт и сражаться с врагом, а также напомнила присутствующим, что равноправие женщин и мужчин включает в себя и равную ответственность. В честь «бабушки революции» почетный караул 1-го Петроградского женского батальона отсалютовал оружием, а военный оркестр сыграл «Марсельезу» [Речь 1917 2 августа: 3; Русское слово 1917 2 августа: 2].

Председательствовать на съезде делегатки выбрали О. К. Нечаеву, председательницу Российского союза женских демократических организаций и главу Комиссии по женской трудовой повинности при Военном министерстве. В своем обращении она рассказала о деятельности комиссии, в частности, об усилиях по внедрению проекта, предусматривавшего привлечение женщин к медицинской службе. Почетной председательницей была избрана Брешко-Брешковская. Глава Черноморского женского военного союза выступила с докладом об организации женских воинских частей в провинции. Делегатки проголосовали за то, чтобы отправить военному министру Керенскому телеграмму с благодарностью за разрешение создавать женские воинские части. Мероприятия первого дня завершились смотром 1-го Петроградского женского батальона во дворе Инженерного замка [Тыркова 1917].

В следующие три дня делегатки рассматривали вопросы, связанные с женским военным движением в России. Моллельсон подчеркнула, что необходимо четко установить, в каком количестве и в каком качестве женщины участвуют в военных мероприятиях по всей стране. Делом первостепенной важности было передать всю деятельность, связанную с женским военным движением, под контроль единого авторитетного органа. Присутствующие постановили создать Всероссийский женский военный союз, который бы служил центральным учреждением, осуществляющим надзор над различными женскими военными организациями по всей стране. Также они приняли решение проводить периодические съезды представительниц провинциальных женских военных союзов, чтобы регулировать их деятельность и рассматривать вопросы, связанные с формированием и обеспечением женских воинских частей по всей стране [Там же].

Не менее значимым для участниц съезда был вопрос о статусе женщин, проходящих военную службу. Они решительно требовали, чтобы всем женщинам, служащим в армии, были предоставлены такие же права, жалование, отпуска и привилегии, как и мужчинам-военнослужащим. Делегатки обсуждали необходимость оказания помощи женщинам-ветеранам и их семьям, равной той, которая предоставлялась мужчинам-ветеранам и их семьям, а также обсуждали учреждение приюта для женщин – инвалидов войны. Таким образом, участницы съезда стремились узаконить присутствие женщин в вооруженных силах, сделав его регулируемой и стандартизованной составляющей военной службы и, соответственно, российского общества. Также они подняли вопрос об увековечении памяти женщин, участвовавших в боевых действиях, и в связи с этим предложили установить памятники женщинам-солдатам, павшим за Родину [Женщины-воины 1917: 3; Женский военный съезд в Петрограде 1917: 493]. Особенно их заботило, чтобы женщины, отдавшие жизнь за Россию, получили признание и их жертва не была забыта. Для этого они сознательно пытались включить участие женщин в боевых действиях в национальный миф о войне.

В последний день съезда делегатки проголосовали за принятие резолюции о привлечении женщин к деятельности, связанной с войной. Участницы съезда выразили полную поддержку мобилизации женщин-добровольцев для применения женского труда во всех родах войск. В резолюции подчеркивалось, что женщинам, поступившим на военную службу, как в тылу, так и на фронте, необходимо предоставить такой же статус, как и мужчинам-военным. Съезд завершился 4 августа 1917 года [Тыркова 1917]. Подобные мероприятия планировалось проводить и в дальнейшем, однако нет оснований предполагать, что в России еще когда-либо проводились женские военные съезды.

### Переоценка и смена приоритетов

Женский военный съезд стал кульминацией женского военного движения в частной сфере. Но в официальных кругах это движение столкнулось с существенными трудностями. Одобрив и поставив под свой контроль организацию женских воинских подразделений, центральное военное руководство при этом не воспринимало всерьез идею привлечения женщин к участию в боевых действиях. Еще до того как завершилось обучение официально сформированных женских подразделений, Военное ведомство начало сомневаться в целесообразности применения подобных частей в бою. Несмотря на лестные отзывы о женщинах-солдатах батальона Бочкаревой после их успешного участия в сражении под Сморгонью, центральное военное руководство по-прежнему настороженно относилось к женским подразделениям. Некоторые представители военной верхушки считали действия женщин-солдат 9-10 июля исключением из правил и сомневались, что этот успех может повториться. Очевидно, в официальных военных кругах многие так и не убедились в ценности женщин-солдат и воспринимали усилия по созданию женских воинских частей как трату времени и средств в критический период войны [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 211].

Помимо этого недоверия официальные женские подразделения по-прежнему сталкивались с организационными проблемами, описанными в главе 5. Большинство женских военных формирований испытывало нехватку необходимых припасов, снаряжения и денег. Из-за трудностей с обеспечением военные снабженцы часто отказывались поставлять в женские подразделения материалы, которых не хватало в мужских воинских частях. Многие вещи, приходившие в женские подразделения, оказывались неподходящими, особенно в случае с обмундированием. Даже Петроградский совет вмешался, чтобы помочь одному из петроградских женских батальонов. Получив жалобы на невнимание к женщинам-добровольцам со стороны военного руководства, Исполнительный комитет совета отправил в подразделение трех делегатов: меньшевика, большевика и эсера. На вопрос о том, почему, как им кажется, это происходит, женщины-солдаты ответили, что причиной этого невнимания была точка зрения руководства, что «бабский батальон» не может быть полноценной воинской частью [Соловьев 1964: 183–190].

Кроме того, не имело особого успеха и формирование команд связи из женщин-добровольцев. Тогда как женские пехотные батальоны не имели трудностей с привлечением новобранцев, а петроградские и московские подразделения переживали настоящий наплыв женщин-добровольцев, – эти части, предназначенные для налаживания связи, очевидно, не пользовались популярностью у женщин, желавших помочь своей стране на военном поприще [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557:211]. Враждебность со стороны военнослужащих-мужчин и гражданских лиц также создавала неприятности для женских подразделений. Но наиболее важным представляется, что российские власти по-прежнему угнетала собственная неспособность подчинить себе женское военное движение. Многочисленные попытки ГУГШ и Военного министерства установить над ним контроль оказались безуспешными. Даже Всероссийский женский военный союз, чей Центральный комитет должен был направлять всю деятельность, связанную с женским военным движением, не мог сдерживать в рамках стихийно возникавшие организации, которые по-прежнему объединяли в себе усилия отдельных групп и частных лиц. Существование подобных объединений, многие из которых вооружались и проходили обучение без официального одобрения и контроля, являлось постоянным источником беспокойства для российских военных властей [Там же].

Важно понимать, что военное руководство сомневалось в ценности не только женских подразделений; оно серьезно раздумывало о пользе всех нерегулярных военных формирований, которые создавались весной и в начале лета 1917 года с целью поднятия боевого духа армии. Таковые включали в себя революционные и ударные батальоны, формировавшиеся из добровольцев в тылу, национальные воинские части, а также подразделения из воинов-инвалидов и ветеранов. В августе комиссия по сокращению личного состава армии выступила с заявлением, в котором выразила мнение, что создавать, снабжать и содержать подобные формирования слишком затратно, и рекомендовало Ставке всерьез задуматься о целесообразности подобных подразделений [РГВИА. Ф. 2015. Оп. 1. Д. 28: 2].

Теперь перед военной администрацией встала задача определить дальнейшее направление женского военного движения. Давление со стороны различных женских военных и полувоенных организаций, а также поддержка, которую им оказывали их сторонники в официальных кругах, побуждали к сохранению и даже расширению этого движения. Трудно было игнорировать тысячи женщин, желавших служить Родине на военном поприще, в то самое время, когда Россия нуждалась в поддержке всех граждан, чтобы преодолеть кризисную ситуацию. Такие объединения, как Всероссийский женский военный союз и Комиссия по женской трудовой повинности, настаивали на более масштабном вовлечении женщин в военные усилия, предлагая различные проекты – например, создание резервных полков из женщин-добровольцев с целью обеспечивать пополнение для женских подразделений, отправлявшихся на фронт. С другой стороны, большая часть военной верхушки относилась к женскому военному движению слишком скептически и не считала нужным тратить на него и без того ограниченные ресурсы [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 190]. Впрочем, когда женские подразделения все-таки появлялись, военное руководство, не одобряя их создание в будущем, в то же время не считало лучшим решением полностью их распустить. По сути дела, оно придерживалось мнения, что военные обстоятельства не позволяют полностью отказаться от женских воинских частей. Вместо этого оно предлагало привлекать женщин к деятельности иного рода – скорее оборонительной, нежели наступательной [Там же].

Уже в июле некоторые военные руководители, в том числе недавно назначенный верховный главнокомандующий генерал Л. Г. Корнилов, высказали пожелание приостановить создание подразделений из женщин-добровольцев, считая, что силе и энергии женщин можно найти лучшее применение. Корнилов предложил сменить назначение существующих женских пехотных частей и вместо участия в боевых действиях использовать их для охраны железнодорожных путей и станций [Сенин 1987: 179]. Отдел по устройству и службе войск также рекомендовал применять для аналогичной цели женские команды связи, организация которых, как отмечалось, проходила без особого успеха [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 136]. Военное министерство, отмечая нехватку людей для несения подобной службы, также предложило привлекать женщин к охране железных дорог [Там же: 127].

По рекомендациям различных должностных лиц российские власти наконец пришли к выводу, что следует использовать женщин для охраны железных дорог. Поэтому 22 августа Временное правительство распорядилось принимать женщин на эту службу. Женщинам, которых набирали для этих целей, предоставлялись такие же права, как и мужчинам-новобранцам [Там же: 134]. В сентябре Ставка приказала направить существующие женские пехотные батальоны в Петрограде, Москве и Екатеринодаре на различные участки фронта для охраны железнодорожных путей и станций, но, представляется, что этот приказ так и не был выполнен [Там же: 148]. Реализации этого плана мешали материально-технические трудности, а также неприятие, с которым столкнулось привлечение женских формирований к подобной службе. Начальник штаба Приамурского военного округа генерал-майор Н. И. Ефимов сетовал на невозможность задействовать женщин для охраны железных дорог, поскольку «все местные общественные организации решительно протестуют против женских воинских организаций» [Сенин 1987: 179]. Управление Китайско-Восточной железной дороги высказывало мнение о «нежелательности формирования женских батальонов [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 206].

Рассматривались и другие возможности привлечения женщин к военной службе. Крайняя нехватка медицинского персонала в сочетании с мнением о большей «пригодности» женщин к подобной деятельности побуждали многих выступать за назначение женщин на медицинские должности в российской армии. В частности, ГУГШ предложило отправлять женщин на фронт для замены мужского медицинского персонала, а самих мужчин задействовать в боевых подразделениях. В середине июля комиссия по женской трудовой повинности при ГУГШ, которой было поручено подготовить отчет о целесообразности и возможности использования женского труда для военных нужд, обратилась к военному министру Керенскому с предложением привлекать женщин «к несению санитарной службы во фронтовых и тыловых учреждениях действующей армии и Военного министерства» [Там же: 83, 91]. Керенский одобрил это предложение, и 20 августа его утвердило Временное правительство [Там же: 84, 85]. Комиссия предписала сформировать три женских резервных батальона, по одному в Петрограде, Москве и Киеве, и одну женскую резервную медицинскую команду в Харькове. Набор в эти подразделения начался в конце августа. В сентябре ГУГШ одобрило использование женщин для замены мужского медицинского персонала и предоставило им равные права со всеми военнослужащими [Там же: 169].

Члены 1-го Петроградского женского батальона в Зимнем дворце, где им было приказано охранять Временное правительство (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Несмотря на смену акцентов и приоритетов, предпринятую военным руководством, трудности, связанные с женским военным движением, остались в основном нерешенными. В военных кругах усиливалось мнение, что женские подразделения приносят больше хлопот, чем пользы. Военных чиновников по-прежнему смущало отсутствие единого подхода к использованию женщин на военной службе. Из-за своего «неупорядоченного характера» женские воинские формирования скорее ставили перед руководством новые проблемы, нежели способствовали разрешению многочисленных кризисных ситуаций, сложившихся в армии. ГУГШ жаловалось на трудности, сопряженные с «борьбой» за контроль над женскими подразделениями, которые были сформированы без одобрения правительства и оставались ему неподконтрольны. Даже батальоны, созданные с одобрения Военного министерства, становились источником трудностей и не выполняли возложенную на них задачу – вдохновлять солдат-мужчин на продолжение войны. Правительство и армия все больше убеждались, что женские воинские части не принесут нужного результата [Там же: 211].

Фронтовой опыт 1-го женского «батальона смерти» не смог доказать военному руководству, что использование женщин в качестве солдат окажет положительное воздействие на армию. После своего боевого крещения подразделение Бочкаревой пробыло на фронте еще несколько месяцев. Хорошо проявив себя в бою, женщины-солдаты тем не менее встречали все большую и большую враждебность со стороны окружающих мужчин, в основном из-за своего рвения, которое конфликтовало с возраставшим среди солдат-мужчин нежеланием воевать. Кроме того, подразделение испытывало проблемы с внутренней сплоченностью и дисциплиной. Саму Бочкареву отправили в Петроград лечиться от ран, полученных в битве под Сморгонью 9-10 июля. На время ее отсутствия командование передали ее адъютанту, Магдалене Скрыдловой, а батальон перевели на резервные позиции для отдыха. Очевидно, для некоторых женщин оказалось трудно принять авторитет Скрыдловой. Оставшись без жесткого руководства, они начали бунтовать. Только когда военное начальство пригрозило расформировать батальон, они успокоились, и в подразделении снова водворился порядок [РГВИА. Ф. 2277. Оп. 1. Д. 368: 105].

Когда Бочкарева вернулась после лечения, отношение солдат-мужчин к ее батальону стало еще хуже. Женщин даже обвиняли в контрреволюционной деятельности [Бочкарева 2001: 282–283, 306–313; Солоневич 1955: 100–104]. Отрицательное отношение солдат-мужчин к женскому подразделению только способствовало усилению критики женского военного движения в официальных кругах. Положительная оценка действий батальона Бочкаревой, данная начальством, была быстро забыта или оставлена без внимания. Отдел по устройству и службе войск теперь оценивал возможности женщин-солдат крайне пессимистично: «Как боевой элемент женщины оказались малопригодными, способными лишь на короткий порыв, с трудом переносящими обычную суровую обстановку и лишения военного времени» [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 190]. Кроме того, как оказалось, батальон испытывал недостаток материальной поддержки со стороны военной администрации. 20 октября Женский военный союз помощи Родине опубликовал воззвание к своим членам и простым гражданам с просьбой о помощи по обеспечению зимней одеждой батальона, по-прежнему находившегося на фронте [Время 1917 20 октября: 2].

В августе 1917 года исполнительная секция, представлявшая солдатские комитеты Румынского фронта, выпустила протест против использования женщин в боевых действиях. Признавая право женщин пожертвовать собой во имя Родины, солдаты-мужчины придерживались твердого убеждения, что для этого есть более подходящие способы. В их заявлении говорилось:

> Принимая во внимание… что женские баталионы как боевые единицы не увеличивают сколько-нибудь значительно боеспособности армии ни в количественном, ни в качественном отношениях, секция находит, что формирование женских баталионов как боевых единиц нежелательно, и энергия женщин может быть использована исключительно для вспомогательной службы в войсках тыла и ближайшего фронта, как, например, телефонисток и т. д. [Против женских «баталионов смерти» 1917: 4].

В сентябре солдатская секция Полтавского совета рабочих и солдатских депутатов также выразила недовольство женскими воинскими частями. Солдаты были убеждены, что женские подразделения не только бесполезны, но, в сущности, вредны, поскольку их организовывают и обучают «контрреволюционеры». Они требовали от командующего войсками Киевского военного округа немедленно распустить подразделение, созданное в Полтаве поручиком Иловайским, и конфисковать оружие и снаряжение, которое, как они считали, было отнято у других воинских частей [Разложение армии в 1917 году 1925: 73].

Не зная, как решить множество проблем, связанных с женским военным движением, и сталкиваясь с возрастающим недовольством, российская военная администрация начала лишать поддержки женские воинские части. В конце сентября Отдел по устройству и службе войск рекомендовал прекратить организацию женских подразделений. Он утверждал, что женское военное движение было не более чем «порывом», что связанные с ним проблемы неразрешимы и вся эта идея, в сущности, провалилась. Отдел заявлял:

> Учреждение женских воинских формирований базировалось на мысли использовать воинственный порыв женщин для поднятия духа основного, мужского элемента армии. Предположение это не оправдалось. Малое число женских батальонов не возымело никакого воздействия на общую массу войск, солдаты отнеслись к ним равнодушно, а иногда и враждебно [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 190].

Отдел также выступил с критикой организационных аспектов женских воинских частей, заявив, что штатные расписания подразделений не вполне разработаны, содержат ряд существенных ошибок и погрешностей и слишком велики, чтобы быть реализованными в рамках одного батальона [Там же]. Кроме того, кратковременный успех, достигнутый подразделением Бочкаревой, так и не убедил военную администрацию, что женщины могут быть хорошими солдатами. Когда стало ясно, что положительное влияние женщин невелико, а многие солдаты-мужчины враждебно относятся к женским подразделениям, причин продолжать этот проект не оставалось.

В октябре ГУГШ, окончательно разочаровавшись в женских воинских частях, предложило правительству больше не проявлять к ним внимания, а главное – не оказывать им финансовой и материальной поддержки, таким образом возложив на них самих заботы о собственном обеспечении. ГУГШ разрешило командирам женских подразделений увольнять женщин-добровольцев, желавших покинуть их ряды, «так как о них не выработано никаких положений, а применить к ним общие правила нет оснований» [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 39]. Если учесть, что военное руководство и так никогда не проявляло к женским воинским подразделениям особого внимания и не оказывало им существенной материальной помощи, прекращение официальной поддержки в целом не выглядит неожиданностью. Женское военное движение возникло благодаря частным инициативам, и с самого своего появления женские воинские части полагались на помощь местных организаций и отдельных лиц. Когда эти подразделения испытывали недостаток в припасах и снаряжении, они, как правило, обращались к частным источникам. Батальон Бочкаревой пользовался обширной поддержкой отдельных граждан, в том числе покровителей из высших кругов российского общества, и был организован почти исключительно усилиями петроградских женских военных объединений. Однако эта новая позиция властей вызывает некоторое недоумение, поскольку означает отказ от прежнего стремления контролировать неофициальные вооруженные военные организации и нежелания допускать, чтобы они существовали вне официального покровительства. Возможно, руководство полагало, что, лишившись официальной поддержки, движение быстро придет в упадок и исчезнет. Кроме того, российская военная верхушка, при всем своем настороженном отношении к женщинам-солдатам, очевидно, не видела в женщинах, даже вооруженных, реальную угрозу.

### Конец женских воинских формирований

К октябрю 1917 года у военного руководства сложилось единодушное мнение, что женское военное движение утратило всю ценность, которую оно имело или могло иметь. Еще в начале формирования женских воинских частей председатель Всероссийского центрального комитета по организации Добровольческой революционной армии капитан М. А. Муравьев предупреждал, что «организация добровольчества, в том числе и добровольчества женского, есть организация момента и поэтому должна протекать более чем интенсивно и должна произойти в течение двух-трех недель». Он также предостерегал, что женское военное движение пытается реализовать слишком крупный проект, который потребует значительных расходов [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 38]. В середине октября к аналогичному выводу пришло и военное руководство, рассудившее, что «женское военное движение, столь усиленно муссированное печатью и ходатайствами отдельных лиц и целых организаций в начале революции, не оправдало своего существования… единственное значение его – значение моральное для данного момента было упущено и не использовано» [Там же: 211 об. – 212]. Сложности, сопряженные с формированием и обучением женских воинских частей, не позволяли использовать большинство из них на фронте, в нужном месте и в нужное время. Как ни парадоксально, это служило для ГУГШ достаточным основанием утверждать, что женское военное движение «не оправдало своего существования» [Там же].

Хотя армия и военное руководство считали, что женское военное движение исчерпало себя, сами женские военные и общественные организации не разделяли этого мнения. Комиссия по женской трудовой повинности по-прежнему планировала создание женских медицинских подразделений. В сентябре комиссия обратилась к ГУГШ с несколькими предложениями подобного рода и просьбой выделить для этой цели десять тысяч рублей. Всероссийский женский военный союз просил у правительства разрешения организовать десять женских военных дружин. Петроградский женский военный союз при поддержке штаба военного округа выдвинул предложение сформировать женские резервные подразделения, которые служили бы для пополнения существующих женских боевых батальонов. Отдельные женщины по-прежнему ходатайствовали о принятии их в женские воинские части и вступали в мужские подразделения на фронте. Военная администрация отказывалась удовлетворять эти новые прошения, полагая, что подобные формирования будут лишними, и не желая расходовать государственные средства, считая эти траты ненужными и неоправданными. Армия стремилась к уменьшению, а не к увеличению численности. ГУГШ рекомендовало Военному министерству отклонять все дальнейшие прошения, касающиеся привлечения женщин к военной службе [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349: 39].

В итоге российское военное руководство поняло: чтобы покончить с женским военным движением, недостаточно просто прекратить поддержку. Хотя многие женщины, вступившие в женские воинские части, к тому времени уже покинули их ряды, некоторые еще оставались в строю. Как уже отмечалось, появлялись и новые желающие влиться в женское военное движение. 17 октября ГУГШ предложило распустить все женские воинские подразделения, за исключением 1-го Петроградского женского батальона, который военная администрация решила сохранить, рассудив, что «существование этого батальона вполне может исчерпать число женщин, действительно желающих служить Родине, и является уступкой моменту» [РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557: 212]. На решение центрального военного руководства повлияло то, что московский батальон пришлось полностью распустить, кубанский батальон так и не был окончательно сформирован, а различные команды связи не удавалось укомплектовать личным составом. Не поступала информация и о батальоне Бочкаревой, который по-прежнему находился на фронте. По окончании военной подготовки 1-й Петроградский женский батальон получил разрешение отправиться на фронт, чтобы сражаться с неприятелем. Отдел по устройству и службе войск назначил отбытие батальона на 25 октября 1917 года. Однако в этот день в столице произошли известные события, и батальон так и не получил возможности поучаствовать в боевых действиях. Вместо этого он оказался втянут во внутреннюю политическую борьбу, которая вскоре развернулась в стране.

### Оборона Зимнего дворца

Участие военнослужащих 1-го Петроградского женского батальона в обороне Зимнего дворца, несомненно, является наиболее известным и противоречивым событием в истории женских воинских подразделений Первой мировой войны. Этот эпизод часто затрагивался в историографии и мифотворчестве большевистской революции и при этом подвергся значительным искажениям, прежде всего идеологическим. Многие сведения, связанные с этими событиями, основаны на слухах и домыслах. В советских источниках эти женщины изображены непривлекательно: одураченные буржуазией, которая обманом убедила их встать на защиту Временного правительства, несуразные, неумелые и истеричные, они прятались в задних комнатах Зимнего дворца и жалобно плакали, сдаваясь красногвардейцам и солдатам. Западные и не симпатизировавшие советской власти источники также не заслуживают особого доверия: в них утверждается, что красногвардейцы совершали в отношении женщин различные жестокости, в том числе изнасилования и убийства, а самому участию женщин в обороне дворца не придается особого значения. Правда находится где-то посередине, и хотя мы, возможно, так никогда не узнаем все факты, архивные источники, а также свидетельства очевидцев, представляют нам достаточно сведений, чтобы относительно точно реконструировать историю участия женщин в этих событиях [Бочарникова 2001: 198–201; Бочарникова 1962: 215–227; Tyrkova-Williams 1919: 212–219; Рассказ офицера о защите Зимнего дворца 1957: 425].

К концу октября для Временного правительства и его сторонников начала складываться особенно сложная ситуация. В столице нарастало напряжение, распространялись слухи о планах большевиков захватить власть [Wade 1984: 189]. Большевики мобилизовали своих сторонников в столице, особенно красногвардейцев, и намеревались ослабить власть Временного правительства над Петроградским гарнизоном [Wade 2000: 229]. Для достижения этой цели они действовали через Военно-революционный комитет – военный орган Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, состоявший преимущественно из большевиков. Значительную вооруженную поддержку большевикам оказывали красногвардейцы вместе с матросами, солдатами и рабочими дружинами [Rabinowitch 1976:244]. 22–23 октября Керенский встретился со своими главными советниками, доложившими ему, что в столице большевики пользуются доверием масс. Опасаясь недовольства со стороны общественности, Керенский ранее не решался предпринимать решительные меры против большевиков, но теперь у него не оставалось особого выбора, кроме как действовать. В ночь с 23 на 24 октября он издал приказ об аресте нескольких видных большевистских лидеров и закрытии двух большевистских газет. Большевики предприняли ответные действия: силы Военно-революционного комитета начали захват ключевых правительственных учреждений. В стремлении защитить Временное правительство Керенский попытался сосредоточить в Петрограде верные войска [Lincoln 1986:443–445].

Утром 24 октября начальник штаба Петроградского военного округа генерал-майор Я. Г. Багратуни направил командиру 1-го Петроградского женского батальона капитану Лоскову срочное предписание перевести батальон в Петроград, где находился штаб округа [Булыгин 1957: 281]. С августа батальон располагался в лагере под столицей, у станции Левашово на Финляндской железной дороге. Там женщины завершили обучение и ждали приказа об отправке на фронт. Весь батальон, включая командный состав, считал, что их вызывают в столицу для участия в торжественной церемонии и параде перед отправкой на Румынский фронт, в соответствии с распоряжением Ставки от 17 октября. Подразделение прибыло в столицу в полдень 24 октября, полностью вооруженное и оснащенное для отправки на передовую. Распевая солдатские песни, батальон промаршировал по улицам к Зимнему дворцу, готовый к смотру перед военным начальством. Расположившись на Дворцовой площади, батальон присоединился к нескольким отрядам юнкеров из различных военных училищ города, а также казачьим подразделениям [Шагал 1969: 10].

1-й Петроградский женский батальон перед Зимним дворцом, готовый к смотру, октябрь 1917 г. (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Женщины-военнослужащие 1-го Петроградского женского батальона на площади перед Зимним дворцом, октябрь 1917 г. (любезно предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России, Москва)

Прибыв на Дворцовую площадь, женщины узнали, что их вызвали к Зимнему дворцу не для парада, а для защиты находившихся внутри членов Временного правительства. Военнослужащие батальона были сильно расстроены этой новостью, поскольку их целью было сражаться с внешними врагами России на фронте, и они не хотели «вмешиваться в политическую борьбу» [Сенин 1987:181]. Женщины чувствовали, что правительство предало их, заставляя «сражаться за революцию» против собственного народа. Как сказала одна из молодых женщин-добровольцев: «Я солдат и сражаюсь только с империалистическими захватчиками» [Bryant 1918:216]. В сущности, многие женщины-солдаты было плохо осведомлены о внутренней политической ситуации. Несмотря на нежелание участвовать во внутреннем конфликте, женщины осознавали возможность такого развития событий. Перед отправкой в Петроград их предупредили, что большевики могут попытаться на них напасть. Поэтому перед тем, как покинуть лагерь, они зарядили винтовки одним патроном, но поставили их на предохранитель. Карманы и подсумки они наполнили патронами. «В случае нападения» им было приказано дать залп в воздух. Если бы это не подействовало, они должны были открыть огонь на поражение [Бочарникова 2001: 198].

Лоеков, считая нецелесообразным использовать его подчиненных для подобной цели, приказал большинству личного состава батальона вернуться в лагерь в Левашово. Очевидно, он чувствовал, что попытки столь малыми силами защитить Зимний дворец от красногвардейцев и многочисленных сторонников большевиков из петроградского гарнизона окажутся тщетными. Многие из тех, кого вызвали защищать Временное правительство, уже покинули позиции, в том числе большинство казаков. Основную часть оставшихся составляли не имевшие боевого опыта юнкера, которых историки описывают как «шумных подростков», чье «представление о войне еще оставалось романтическим и незапятнанным» [Lincoln 1986:447–448]. Руководство Петроградского военного округа – очевидно, при помощи угроз – заставило Лоскова оставить в городе небольшую часть женского батальона, якобы для обеспечения безопасной доставки бензина с завода Нобеля [РО РНБ. 1957: 36]. Половина второй роты женского батальона в составе 137 человек осталась на позициях у Зимнего дворца. Среди них были Мария Бочарникова и доброволица С. [Бочарникова 1962: 215–227; Бочарникова 2001: 198–201; Петунина 2000:2]. Очевидно, эту роту Лоеков выбрал по определенной причине – возможно, он полагал, что служившие в ней женщины едва ли станут ввязываться в схватку, в которой могут погибнуть. Когда командир третьей роты капитан Шагал спросил Лоскова, почему тот не оставил его роту или роту штабс-капитана Долгова, батальонный командир ответил: «Ну, знаете, оставь вас здесь, вы, наверное, подняли бы восстание против большевиков!» [Шагал 1969: 5].

Вечером 24 октября командир роты поручик Сомов получил из штаба Петроградского военного округа предписание направить людей к городским мостам. Женщины должны были помочь юнкерам развести мосты и не допускать их обратного сведения, чтобы отрезать рабочие районы Петрограда от центра и тем самым лишить большевиков поддержки [Предписание штаба Петроградского военного округа 1957: 332]. Половина взвода была приставлена к Николаевскому мосту, еще половина – к Дворцовому, а целый взвод направился к Литейному мосту. Юнкерам удалось развести мосты, но прежде чем женщины успели прийти к ним на помощь, красногвардейцы и другие сторонники большевиков быстро оттеснили юнкеров и свели мосты [Бочарникова 1962: 216]. Женщины вернулись в Зимний дворец и заняли позиции на первом этаже здания. Их разместили в роскошных покоях, окнами выходивших на Дворцовую площадь, и роздали боеприпасы. Вероятно, сознавая историческую значимость событий, в которые они оказались вовлечены, все женщины оставили на память один или два блестящих медных патрона. Женщины расположились в комнатах, которые, как им сказали, принадлежали Екатерине Великой, и сели на полу, боясь испачкать дорогую мебель грязными гимнастерками. Там они провели ночь. Утром их отвели в дворцовую церковь, где они получили благословение от священника, который при этом не мог сдержать слез [Петунии 2000: 2].

В течение ночи и следующего утра большая часть войск, расположенных во дворце, покинула позиции и забрала с собой почти все броневики и пулеметы, оставив только два тяжелых орудия и выведенный из строя броневик. К вечеру 25 октября ушли все казаки, отказавшиеся проливать кровь за Временное правительство, к которому они не чувствовали особой преданности. Правительство обратилось к другим подразделениям, в том числе мотоциклетному батальону, но они перешли на сторону нападавших. В течение дня те, кто оставался во дворце, получали сообщения, что большевики и левые эсеры захватили ряд ключевых зданий и сооружений по всему городу и двигаются к Зимнему дворцу. С обеих сторон царила неразбериха и «полная неспособность к управлению». Ситуация складывалась сложная [Рассказ офицера о защите Зимнего дворца 1957: 425].

С наступлением темноты женщины получили приказ занять позиции на баррикадах, которые они и юнкера днем соорудили перед дворцом. Между осаждающими и защитниками происходили разрозненные перестрелки. Число защитников составляло приблизительно 2500 человек, а осаждавшие в количестве 10–15 тысяч человек полностью окружили дворец [Saul 1978: 188; Figes 1996: 493]. Военно-революционный комитет обратился к членам Временного правительства с ультиматумом о сдаче, но министры не ответили. В 21:30 крейсер «Аврора», расположенный на Неве у Николаевского моста, открыл по дворцу огонь холостыми снарядами; выстрелы раздались также из Петропавловской крепости. Этим ознаменовалось начало штурма дворца большевиками. Женщины на баррикадах попытались отразить атаку, но по ним открыли огонь с разных сторон: от Главного штаба, Эрмитажа, казарм Павловского полка и сада Зимнего дворца. Во время этого столкновения по крайней мере одна женщина погибла, а один из мужчин-офицеров был ранен. Положение женщин, оказавшихся перед лицом превосходящего противника, в окружении, не имевших возможности отступить, становилось все более безнадежным. Из-за своей малочисленности защитники дворца не могли создать вокруг него прочную линию обороны, из-за чего группы красногвардейцев и других вооруженных сторонников большевиков начали проникать во внутренний двор. Женщины получили приказ отступить и вернуться в здание, что они и сделали, закрыв за собой ворота. Ротное начальство препроводило женщин-добровольцев в пустое помещение на втором этаже. Через несколько минут пришло известие, что Временное правительство сдалось, и защитники получили приказ сложить оружие [Бочарникова 2001: 201].

Несмотря на свидетельства, что женщины, защищавшие Зимний дворец, «сражались с такой же храбростью, которую выказывали и другие русские женщины на поле битвы» [Abraham 1992: 130], их недоброжелатели по-прежнему твердили о трусости и неподготовленности женщин-добровольцев. Американский социалист Джон Рид, посещавший дворец 24–25 октября, на вопрос о женщинах, находившихся во дворце, получил ответ от штабс-капитана Владимира Арцыбашева: «…они в задних комнатах. Если что-нибудь случится, они там будут в безопасности» [Рид 1957: 85]. Даже в позднейших работах западных историков женщины по-прежнему изображаются в негативном ключе. Один исследователь в книге 1997 года пишет следующее: «После первого залпа “Авроры” у женщин началась истерика и их пришлось запереть в подвале» [Figes 1996: photo caption 61]. Нельзя не задаться вопросом, почему, если женщины так боялись сражаться, они не оставили свои посты сразу, как другие подразделения? Впрочем, вопрос о сдаче был довольно болезненным для самих женщин-солдат, поскольку некоторые из них были готовы сражаться дальше, несмотря на неизбежное поражение. Бочарникова вспоминает, как ее задело, когда одна доброволица из другой роты, встретившись с ней через много лет, заявила: «Если бы была наша рота, мы бы все погибли, но не сдались…» По мнению самой Бочарниковой, начальство приказало сложить оружие, чтобы избежать лишнего кровопролития [Бочарникова 2001:212].

То, что произошло с женщинами далее, также вызывает большие споры. После их сдачи в плен по столице начали распространяться слухи о жестоком обращении с ними: якобы их пытали, насиловали, выбрасывали из окон, убивали [Там же: 205; Иоффе 1925: 7; Buchanan 1923: 208; Рид 1957: 102]. Большинство этих слухов были необоснованными, хотя несколько случаев грубого обращения имели место. Пока женщины ждали решения своей участи во дворце, в комнату ворвалась толпа красногвардейцев, солдат и матросов, желавших получше посмотреть на пресловутых женщин-добровольцев. Затем они вывели женщин из дворца, но по дороге среди солдат и матросов возник спор, кто возьмет за себя ответственность за них. Верх одержали солдаты Павловского полка, которые повели женщин-солдат в свои казармы. По дороге в их адрес выкрикивали оскорбления и грубости, даже наносили удары. Женщин привели в Павловские казармы и заперли в маленькой комнате. «Со смехом и прибаутками нас рассматривают, как зверей в клетке», – вспоминала Бочарникова [Бочарникова 2001:202]. Солдаты сказали женщинам, что всех их офицеров убили, и угрожали им изнасилованиями и расстрелом. Они обзывали их «корниловками» и «врагами революции». Когда угрозы усилились, вмешались двое членов полкового комитета, которые приказали солдатам оставить женщин в покое. Солдаты подчинились, и женщин перевели в казармы сохранявшего нейтралитет Гренадерского полка. Бочарникова сообщает, что солдаты этого полка приняли 137 пленных женщин и обращались с ними уважительно.

Наконец женщин освободили, главным образом благодаря усилиям британской миссии в России. Супруга сэра Джорджа Бьюкенена, британского посла в России, потребовала обеспечить безопасность для женщин-солдат и поручила это британскому военному атташе генералу Альфреду Ноксу. Нокс явился в штаб большевиков в Смольном и потребовал освободить женщин [Buchanan 1923:208; РО РНБ. 1957:39]. Большевики дали согласие, и 26 октября Военно-революционный комитет приказал немедленно отпустить женщин на свободу [Петроградский военнореволюционный комитет 19661:130]. Некоторые женщины, в том числе доброволица С., немедленно рассеялись по городу, раздобыли женскую одежду и на этом закончили свою воинскую службу [Петунина 2000: 2]. Остальные вернулись в лагерь под Левашово в сопровождении конвоя из солдат Гренадерского полка, которые должны были защищать их от возможных домогательств. Хотя женщинам из второй роты сказали, что их офицеров захватили и убили красногвардейцы в Зимнем дворце, командиры роты вернулись несколько дней спустя – почти невредимыми, не считая поручика Верного, которому ушибло ногу.

После возвращения в лагерь военнослужащих второй роты капитан Лоеков собрал доброволиц и объявил, что батальона больше не существует. По мнению капитана Шагала, Лоеков проявил трусость, заявив: «Добровольцы, я не могу вас защитить ни как солдат, ни как женщин! Расходитесь, как можете!» Это вызвало возмущение среди личного состава, и многие отказались покидать ряды батальона. Шагал принял командование над оставшимися доброволицами и объявил: «Те, кто меня знают и верят мне, знают также, что я сумею вас защитить как женщин, а как солдаты вы сами можете за себя постоять» [Шагал 1969: 10; Бочарникова 2001:207–208]. Женщинам было приказано сложить оружие и разойтись, но несколько сотен остались, намереваясь противиться расформированию[53]. Женщины из второй роты, разоруженные в Зимнем дворце, получили винтовки из арсенала. Однако наблюдалась серьезная нехватка боеприпасов.

Поскольку никто толком не знал, что происходит, для выяснения обстановки в окрестностях лагеря и в городе были отправлены разведчики. Они вернулись с известиями, что четыре роты вооруженных красногвардейцев с заводов «Айваз», «Новый Парвиайнен», «Эриксон» и других направляются к лагерю под Левашово, чтобы разоружить и расформировать женский батальон. Узнав о приближении красногвардейцев, поручик Верный отправил нескольких доброволиц на поиск патронов в надежде, что, получив боеприпасы, батальон сможет противостоять нападающим. Красногвардейские переговорщики потребовали, чтобы женщины немедленно сложили оружие. Батальонный командир убедил красногвардейцев воздержаться от каких-либо действий, пытаясь протянуть время до получения боеприпасов. Через два часа красногвардейцы вернулись и, несмотря на просьбы о новой отсрочке, потребовали, чтобы женщины разоружились в течение десяти минут, иначе они откроют огонь. Не имея патронов, женщины были вынуждены капитулировать. Однако они разобрали винтовки и вынули из них затворы, чтобы красногвардейцам не досталось исправное оружие. Переговорщики конфисковали 891 винтовку, 4 пулемета и еще несколько единиц вооружения и этим ограничились, решив, что женщины больше не создадут проблем. Они объявили, что батальон распущен. Всего через полчаса доброволицы, отправленные на поиск боеприпасов, вернулись с десятью тысячами патронов. Впрочем, их опоздание было только к лучшему, поскольку столкновение с красногвардейцами неизбежно привело бы к кровопролитию [Астрахан 1965: 96].

После разоружения началось расформирование 1-го Петроградского женского батальона, и доброволицы начали расходиться восвояси. Впрочем, некоторым идти было некуда, а другие не хотели уходить. Еще одним препятствием для роспуска батальона был недостаток штатской одежды, на которую женщины-солдаты могли сменить военную форму. Военно-революционный комитет предписал красногвардейцам разрешить женщинам свободный вход и выход из Левашово [Чагаев 1966: 113, 116], однако тех, которые выходили за пределы лагеря, немедленно узнавали по военной форме и часто подвергали преследованиям. Женщины, отлучавшиеся в город, возвращались с пугающими рассказами о физическом, словесном и сексуальном насилии. Поэтому многие остались в Левашово даже после расформирования батальона.

Несмотря на то что женский батальон сражался на стороне Временного правительства, новые власти старались позаботиться о женщинах-добровольцах. Военно-революционный комитет распорядился отправить женщинам несколько грузовиков с продовольствием. 8 ноября Военно-революционный комитет приказал распустить Организационный комитет Женского военного союза и конфисковать имущество союза для приобретения штатской одежды для женщин-добровольцев [Петроградский военно-революционный комитет 1966 III: 234]. Шагал сообщает, что Комитет общественной безопасности Петрограда и Красный Крест также помогали добывать женскую одежду [Шагал 1969: 10].

Тревожные известия о грубом обращении с женщинами-солдатами, распространявшиеся по городу, вызывали обеспокоенность у местных правительственных органов. Петроградский городской совет направил комиссию из трех человек для расследования положения женщин. Члены комиссии – Мандельберг, Феккель и Тыркова – прибыли в лагерь под Левашово, где располагался батальон, чтобы выяснить, в каких условиях находятся женщины-солдаты, и опросить оставшихся военнослужащих подразделения. Расследование показало, что имели место частые насмешки и оскорбления, а также угрозы сексуального насилия, однако слухи о массовых изнасилованиях и самоубийствах были все же неверны. Мандельберг, председатель госпитальной комиссии, сообщил совету, что многочисленные свидетели дали показания о сексуальном насилии над тремя женщинами со стороны солдат Павловского полка, однако найти этих женщин и поговорить с ними непосредственно не удалось. По крайней мере одну из женщин по дороге в Павловские казармы ударил солдат[54].

Расследование комиссии показало, что ни одну из женщин не убили и не выбросили из окна [РО РНБ. 1957: 23–30]. Однако американская журналистка Луиза Брайант сообщает о встрече в петроградских трущобах с молодой женщиной-солдатом, рассказавшей, что солдат Павловского полка вытолкнул ее из окна в пылу спора, но, осознав свою вину, сразу выбежал из здания и доставил ее в ближайший госпиталь [Bryant 1918: 214]. Также упоминалось, что в Петрограде солдаты напали на двух доброволиц, шедших по улице, затащили их в Зимний дворец и выбросили из окна второго этажа. Одна из женщин ударилась головой и умерла в госпитале, а другая сломала ногу, но поправилась [Бочарникова 2001: 216].

Одна из доброволиц покончила с собой, но, по свидетельствам всех очевидцев и дознавателей, она сделала это по личным мотивам, а не из-за грубого обращения или насилия. Баженова, подруга Бочарниковой, совершила самоубийство от отчаяния, после того как семья отвернулась от нее из-за вступления в батальон. Ей было некуда идти, поэтому она привязала к курку веревку, зарядила винтовку патроном, который оставила на память о защите Зимнего дворца, приставила дуло к сердцу и выстрелила.

Бочарникова описывает страшные картины насилия, но ее сведения в основном невозможно проверить. Она заявляет, что некоторых женщин-солдат, покинувших батальон и возвращавшихся домой, было легко опознать по коротко стриженным волосам, поэтому их домогались, избивали, насиловали и даже убивали русские солдаты, матросы и красногвардейцы, которые встречались им по дороге. Группу из сорока женщин, также направлявшихся по домам, в Петрограде якобы захватили матросы и увезли в Кронштадт; их дальнейшая судьба неизвестна. Еще тридцать шесть доброволиц смогли уехать в Москву, где солдаты силой увели их в свои казармы и, вероятнее всего, изнасиловали.

9 ноября 1917 года ГУГШ направило в Военный совет предложение о роспуске всех оставшихся женских воинских формирований [РГВИА. Ф. 29. Оп. 3. Д. 1603: 24]. Большевики, к тому времени взявшие под контроль российские правительственные органы, несомненно, видели мало пользы в «буржуазных» женщинах с винтовками. Поэтому 30 ноября Военный совет решил расформировать женские воинские части. Весь личный состав женских добровольческих подразделений освобождался от обязанностей и получал разрешение вернуться к своим предыдущим занятиям. Лошадей и снаряжение отправили главной военной администрации [Там же: 26].

1-й Петроградский женский батальон был расформирован и разоружен еще 30 октября, однако служившие в нем доброволицы покидали лагерь под Левашово постепенно, в течение двух месяцев. Многим было некуда идти, а некоторые продолжали надеяться, что им еще представится возможность послужить Родине. Некоторые мужчины-командиры также питали надежду, что им прикажут отправляться на фронт. Ряды батальона понемногу редели, и концу 1917 года осталось приблизительно десять доброволиц. Последние женщины-солдаты покинули лагерь под Левашово 10 января 1918 года [РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 239: 97]. Тех, которые не имели возможности вернуться домой, отправили в бывший дворец графа Шереметева, приспособленный под лазарет и общежитие для женского батальона. Они получили платья и косынки, поскольку ходить по улицам в солдатской форме было опасно.

Находясь в лазарете, Бочарникова завязала знакомство с антибольшевистскими активистами и была арестована за участие в контрреволюционной деятельности. В конце концов ее освободили благодаря вмешательству Красного Креста. От одной бывшей военнослужащей своего батальона она узнала, что генерал Корнилов организует на Дону силы для противостояния большевикам. Бочарникова и еще несколько доброволиц решили присоединиться к борьбе и сумели раздобыть документы, позволявшие им отправиться на Дон. Бочарникова направилась сначала в Тифлис, к семье, а затем на Дон, где вступила фельдшером в 1-й Кубанский стрелковый полк и участвовала в Гражданской войне [Бочарникова 2001: 223–236; Бочарникова 1962: 227].

Хотя ко времени, когда произошла Октябрьская революция, женское военное движение должно было сократиться до одной пехотной части – 1-го Петроградского женского батальона, другие женские подразделения еще существовали. Когда большевики совершили переворот в столице, первый женский батальон под командованием Марии Бочкаревой еще находился на фронте. Подразделение стояло в резерве под городом Олонец [Сенин 1987:180]. К тому моменту враждебность, которую большинство солдат-мужчин проявляли в отношении женщин, возросла настолько, что свои же русские солдаты представляли для них опасность не меньшую, чем неприятель. Солдаты-мужчины открыто угрожали женщинам убийством, если они не сложат оружие и не покинут фронт. Женский батальон, в котором осталось меньше двухсот человек, не мог бы противостоять такому количеству враждебно настроенных солдат-мужчин. В середине декабря было принято решение расформировать женский батальон. Тем женщинам, которые хотели продолжить воинскую службу, предлагалось вступить в мужские подразделения в составе действующей армии [РГВИА. Ф. 2357. Оп. 1. Д. 520: 8]. Остальные получили разрешение вернуться домой. Доброволицы разъехались, и это означало конец 1-го женского «батальона смерти». Разочарованная Бочкарева назвала происходящее «печальным финалом героической страницы истории женского движения в России» [Бочкарева 2001: 330–331].

3-й Кубанский женский ударный батальон также продолжал существовать после Октябрьской революции. Вероятнее всего, его формирование продолжалось до февраля 1918 года. Это подразделение находилось на территории, еще не попавшей под контроль большевиков, и, очевидно, его руководство не обращало внимание на приказы советского правительства. Однако, испытывая нехватку снаряжения и вооружения, этот батальон не представлял собой значимой боевой единицы и был расформирован в середине февраля 1918 года, когда стала очевидна невозможность обеспечить необходимые поставки. Возможно, впрочем, некоторые из военнослужащих батальона вступили в подразделения, которые формировались на Кубани и впоследствии приняли участие в Гражданской войне [РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 239: 97].

Российское женское военное движение Первой мировой войны оказалось недолговечным, но за время его существования, летом и осенью 1917 года, огромное множество женщин объединялись, организовывались и проходили подготовку для участия в боевых действиях. Большинство этих женщин-солдат так и не попали в действующую армию, однако они прошли сквозь тяготы армейской жизни. Правительство и армейское руководство не уделяли этому явлению должного внимания, если вообще рассматривали его всерьез, но все-таки они пытались скоординировать действия женщин-добровольцев и подготовить их к боевым действиям. Из шестнадцати женских воинских частей, которые предполагало создать Военное министерство, только подразделение Бочкаревой претворило эксперимент в жизнь, приняв участие в боях с внешним врагом на фронте. Другие женские подразделения так и не получили возможности продемонстрировать свою эффективность – ни в качестве солдат, ни в качестве вдохновляющих символов.

### Глава 7
Образ женщины-солдата

Русские женщины-солдаты Первой мировой войны воздействовали на воображение современников, и публикации того периода, как в России, так и за рубежом, подтверждают это. Можно сказать, что женщины-солдаты стали медиа-звездами, поскольку журналисты быстро осознали сенсационную ценность столь необычного явления. Их подвиги широко освещались в газетах и журналах от Петрограда до Нью-Йорка[55]. Особенное внимание прессы привлекала Бочкарева, чей портрет не раз появлялся на страницах периодики[56].

Отношение к этому феномену было различным и даже противоречивым. У публики женщины-военные вызывали то симпатию, то отторжение. При анализе источников создается устойчивое впечатление, что большинство наблюдателей, даже многие из их убежденных сторонников, двойственно относились к присутствию женщин на войне. Эта амбивалентность пронизывает большинство отзывов современников, как отечественных, так и зарубежных. И мужчины, и женщины, как русские, так и западные, превозносили русских женщин-солдат за патриотизм и храбрость, сравнивая их с Жанной д’Арк. В то же время их критиковали за то, что они вели себя совершенно не по-женски и явно бросали вызов существующему порядку. Изучение современных событиям взглядов на этих женщин помогает лучше осознать значимость этого явления. В годы войны споры о гендерных ролях достигли критической точки, особенно в отношении того, будут ли женщины – и если будут, то как именно – расширять свое участие в общественной жизни. Отношение к женщинам-солдатам является частью осмысления гендерного контракта в целом и поэтому чрезвычайно важно для понимания этих ролей и изменений, произошедших вследствие Великой войны.

Усилия тогдашней прессы включить женщин в героический военный нарратив чрезвычайно интересны для исследователей, изучающих роль женщин в войне, поскольку в текстах о войне женщины традиционно отсутствовали. Это была попытка включить женщин-солдат в военный дискурс, несмотря на пренебрежение в позднейшей историографии. Впрочем, это не означает, что их безоговорочно воспринимали именно как солдат, и поэтому не может истолковываться как попытка предоставить им место в военном мифе наравне с мужчинами. Необходимо учитывать, насколько различно воспринимались те женщины, которые вступали в армию по собственной инициативе и служили вместе с мужчинами, и те, из которых формировались женские воинские подразделения. Участие в войне отдельных женщин-представлялось обществу начала XX века более приемлемым, поскольку в этих случаях имели место лишь единичные нарушения гендерного контракта. Большинство таких женщин почти полностью отказывались от поведения, в котором могла проявляться их женственность, и отвергали традиционные роли, однако не бросали вызов общественному устройству как таковому. Это были женщины, подражавшие мужчинам, и то лишь временно и в отдельных случаях. Последствия для всего женского пола были несущественны, если были вообще, а за повсеместное распространение этого явления никто, разумеется, не выступал.

Несмотря на то что женских воинских частей было немного, их массовый характер вызывал беспокойство у многих наблюдателей, видевших в этом более существенное нарушение сложившегося гендерного порядка. Однако по иронии судьбы дело обстояло иначе (хотя прогрессивные женщины, безусловно, использовали пример женщин, вставших с оружием на защиту Родины, для доказательства того, на что способны женщины). В то время как отдельные женщины, вступавшие в мужские подразделения, участвовали в боевых действиях, несмотря на то что были женщинами, женщины из женских подразделений привлекались к военной службе именно потому, что были женщинами. Они должны были вдохновить мужчин на борьбу; подобные усилия, хотя и не столь масштабные, предпринимались и в других странах – например, кампания с «белыми перьями» в Великобритании. В сущности, военное руководство, состоявшее из мужчин, использовало женские подразделения, чтобы восстановить традиционные гендерные роли – то есть напомнить мужчинам об их роли защитников. Как только мужчины вернулись бы к своим обязанностям, отпала бы и надобность в женщинах-солдатах. Таким образом, само их существование стало необходимым из-за разрушения традиционного гендерного уклада и стремления его восстановить. Почти все публикации, касающиеся женских подразделений, рассматривают их с точки зрения полезности в этом качестве; очень немногие наблюдатели признавали боевую эффективность женских подразделений, что существенно контрастирует с похвалами, которые постоянно получали отдельные женщины – участницы боевых действий.

### Российское восприятие. Мнение русских мужчин

Отношение русских мужчин к женщинам-солдатам, служившим в мужских подразделениях, и к участницам женских воинских формирований было различным. И у тех и у других находились как сторонники, так и критики. В первые годы войны патриотическая пресса охотно использовала образ девушки-добровольца, которая, переодевшись юношей, ищет приключений и военной романтики, совершает подвиги и переносит тяготы окопной жизни. Газеты и журналы всех политических и социальных направлений помещали статьи об отважных молодых женщинах. Их восхваляли даже официальные издания царского правительства. Однако важно отметить, что все эти публикации описывали молодых женщин, которые не состояли в браке, а если и состояли, то отправлялись на войну за своими мужьями. Нигде не упоминалось о детях или престарелых родителях, брошенных женщинами-солдатам. Общепринятые социальные нормы по-прежнему предписывали, чтобы даже во время войны главные женские обязанности ограничивались семьей и домом. Кроме того, особо подчеркивалось, что всем женщинам, уходившим на войну по одиночке, присуще глубокое стремление служить Родине, и их гендерная трансгрессия становилась в известной мере приемлемой благодаря их патриотизму.

Также необходимо отметить, что большинство тех, кто восхвалял героизм женщин-солдат, не вникали в глубокие социальные последствия, которые влекло за собой участие женщин в боевых действиях. Эти женщины считались исключениями из правил гендерного поведения и выводились за рамки «женской» природы. Они проявляли черты и способности, «нормальным» женщинам не свойственные. Значительный энтузиазм, который публика выражала по поводу их геройских поступков, не означал, что российское общество в целом одобряло участие женщин в войне. Более того, даже сотни отдельных женщин, ушедших на войну до 1917 года, были относительно малочисленны среди многомиллионной русской армии. Поэтому они, очевидно, воспринимались как приемлемое меньшинство. Их присутствие в рядах вооруженных сил оставалось единичным явлением и, безусловно, не свидетельствовало о масштабной интеграции женщин. Это терпимое отношение в целом согласуется с позицией властей, позволявших отдельным женщинам вступать в русскую армию по личному разрешению царя или командира, однако сохранявших законодательный запрет на службу женщин в войсках.

В определенных слоях российского общества исполнение женщинами воинских обязанностей могло считаться более приемлемым. Сочувственное, а возможно, и одобрительное отношение к женщинам, уходившим на войну, существовало среди казаков. Елена Чоба, кубанская казачка и опытная наездница, обратилась с ходатайством зачислить ее добровольцем в армию. Ее поддержала вся станица, и она немедленно получила разрешение поступить на службу [Доброволец-казачка 1915: 6]. Казачьи воинские традиции, простиравшиеся за пределы сугубо мужской среды, несомненно, облегчали женщинам переход в военную сферу по сравнению с другими группами российского общества.

Впрочем, были и такие, кто считал недопустимым, чтобы женщины выступали в качестве воинов. Из-за гендерной трансгрессии, которую совершали женщины-солдаты, некоторые мужчины чувствовали себя крайне некомфортно. Три девушки, которые переоделись в военную форму и попытались вступить в армию в Тифлисе, навлекли на себя порицание со стороны толпы, ожидавшей прибытия царя. «Это разврат, вам здесь не место, маскарад устраиваете!» – крикнул возмущенный пристав, а когда девушки попытались возразить, их арестовали [Ган 1915: 7]. Английский журналист Виктор Марзден заявил, что, несмотря на сравнительно частое появление женщин на полях сражений, «в целом отношение к ним в России было отрицательным», хотя и не предоставил доказательств [Marsden 1916: 102].

Еще более сильный отклик вызвало у русских мужчин создание в 1917 году женских воинских формирований. Их сторонники и противники, как правило, различались и политическими взглядами. Те, кто поддерживал женское военное движение, в основном были убеждены в необходимости продолжать войну до победного конца и помогать армии всеми возможными средствами. Те, кто выступал против войны, критиковали и создание подразделений, призванных укрепить армию и продлить конфликт. Однако, как и в случае с отдельными женщинами-солдатами, неприятие женских воинских подразделений было обусловлено также и общественными установками. Поэтому находились те, кто выступал за войну, но не мог смириться с откровенным нарушением гендерного контракта. Социальные и политические консерваторы утверждали, что даже в исключительных военных обстоятельствах женщинам не следует вмешиваться в такую сугубо мужскую сферу, как боевые действия; они были убеждены, что и в военное время женщина должна исполнять пассивную роль и обеспечивать поддержку мужчинам, сражающимся на фронте. По их мнению, женщины лучше всего могли проявить патриотизм и готовность помочь Родине, ухаживая за ранеными и умирающими солдатами-мужчинами.

Похвалы женским воинским частям раздавались в основном со страниц периодики, предназначенной для образованных классов. Подобные издания выражали поддержку Временному правительству и призывали к продолжению войны до победного конца. Они выходили большими тиражами и транслировали довольно распространенные в обществе взгляды. Их издатели сознавали пропагандистскую ценность женских подразделений и обращались к их примеру, стремясь усилить общественную поддержку войны. Идея использовать женщин для вдохновения уставших и деморализованных солдат-мужчин встретила сочувствие в патриотически настроенных кругах, представители которых полагали, что моральное воздействие героических и самоотверженных женщин-солдат окажется столь значительным, что восстановит боевой дух армии, и Россия будет «спасена». Журналист одной популярной петроградской газеты заявлял: «Русский солдат никогда не останется лежать в окопах, если увидит, что женщина, та самая женщина, которую он всегда считал хуже себя, не побоялась огня и первой крикнула: Ура! и побежала в огонь» [800 амазонок 1917: 4]. Другой обозреватель отмечал: «Чувствуется, что совершается великий перелом, что начинается спасение России от великого несчастья, от великого позора… И хочется упасть перед этим русским женским батальоном и заплакать облегченными радостными слезами» [Проводы первого женского батальона 1917: 4].

Были и те, кто превозносил женщин-добровольцев как образец свободных и ответственных граждан. «В страшный, смутный час русская женщина мужественно подняли голову и вышла в ряды передовых бойцов. Пусть это будет пример патриотизма, убедительный пример гражданственности!» – восклицал один российский журналист [Женский «батальон смерти» 19176: 395]. Женское военное движение рассматривалось как крайнее проявление стремления женщин помочь Родине в суровое время испытаний. Всех женщин призывали так или иначе участвовать в ведении войны, а тех, кто оставался в стороне, порицали. Карикатура в популярном журнале «Огонек» изображала, как модная женщина, несущая коробки с покупками, превращается в бравого солдата [Огонек 1917 № 25:398]. Некоторые сторонники женщин-солдат также видели в них доказательство, что женщины способны проявить себя во всех сферах общественной жизни. Один журналист заявлял:

> Современная война блестяще опровергла пресловутую немецкую программу, навязанную женщине: «Kleider, Kinder, Kiiche». Война выбила из рук женщины кастрюлю и заменила ее… ружьем.

> Русская женщина, бесправная, «слабое существо», «кисейное созданье», раба – прямо из кухни пошла на смерть [Синий журнал 1917 № 31: 10].

В сущности, участие в войне способствовало созданию в новой России совершенно нового типа женщины – активной гражданки.

На многих русских мужчин, сталкивавшихся с женщинами-добровольцами, их военная подготовка производила сильное впечатление. Корреспондент популярного «Синего журнала» посетил батальон Бочкаревой, проходивший обучение в Петрограде.

> Передо мной по плацу, стройно и грациозно отбивая такт, проходят взводы первого в мире женского баталиона.

> Повинуясь звучной команде своей матери-командирши, батальон ловко и искусно выполняет все необходимые атрибуты военной службы.

> Глядя со стороны на прекрасную выправку на решительные и сосредоточенные лица, на серьезность, с которой исполняется команда, кажется, что присутствуешь на обучении настоящих кадровых войск [Любчев 1917: 12].

Другой журналист, посетивший женский батальон, отмечал: «На редкость стройно и молодцевато маршируют взводы “солдат”, подобранных по росту, представляя зрелище и необычное, и трогательное до слез» [Женский «батальон смерти» 1917в: 360]. Впрочем, слово «солдаты», помещенное в кавычки, указывает, что он до конца не воспринимал женщин в таком качестве. Князь А. А. Лобанов-Ростовский отмечал, что женщины, служившие в батальоне, «умело отдавали воинское приветствие и соблюдали дисциплину. Я видел, как они маршировали по Невскому проспекту, направляясь к вокзалу, откуда им предстояло отбыть на фронт. Они выглядели, как отборные воины, а большой золотой крест на развернутом знамени показывал, что в этих женщинах жив дух крестоносцев» [Lobanov-Rostovsky 1935: 236].

Об общественном одобрении женских воинских подразделений свидетельствовало то, что тысячи людей пришли посмотреть на вручение знамен женскому батальону Бочкаревой у Исаакиевского собора в Петрограде. Конечно, многие хотели просто поглазеть на диковинку, но большинство искренне поддерживали женщин-солдат. Корреспондент российской газеты «Новое время» так описывал это событие:

> Со времени первых дней революции Петроград не переживал такого радостного подъема, какой ему довелось пережить вчера, 21 июня…

> Вся улица заполнена народом. Народом же заполнены все окна и балконы прилегающих к Невскому домов, отовсюду мощно гудит несмолкающее «ура». Со всех сторон машут шляпами и платками, бросают цветы. Многие крестятся, на глазах видны радостные слезы [Проводы первого женского батальона 1917: 4].

Несколько дней спустя многочисленные сторонники пришли посмотреть, как женщины отправятся на фронт, и по пути следования батальона сочувствующие собирались на всех станциях вплоть до Молодечно.

Российское общество также оказывало женским подразделениям денежную и материальную поддержку. На общественных мероприятиях проводился сбор средств для женских воинских частей. Однако денежная помощь поступала не только от буржуазии. На одном благотворительном вечере в Москве несколько мужчин и женщин из рабочего класса пожертвовали по 25 рублей. Один рабочий даже внес 150 рублей [Митинг и сбор женского батальона 1917: 2]. Также проходили мероприятия с участием известных артистов, которые выступали в пользу женщин-солдат [Праздник женского батальона 1917: 4]. Железнодорожные рабочие устроили сбор подарков, которые отправили доброволицам 1-го женского «батальона смерти» [Мужчины к очагам! Женщины к оружию! 1917:2]. Женские организации собирали добровольные пожертвования на приобретение одежды для батальона [Военная одежда для женщин-воинов 1917: 2].

Многие представители российского общества (а также военного руководства) опасались, что женщинам-солдатам окажется не под силу выносить тяготы военной службы. Боевые возможности женщин зачастую вызывали скептическую оценку. После успешного участия батальона Бочкаревой в сражении под Сморгонью многие «облегченно вздохнули: “Ну, слава Богу, русские женщины не осрамились!”» [Солоневич 1955:107]. После боевого крещения женщин-солдат в патриотических кругах раздавались похвалы в их адрес: «Русская женщина на поле битвы, в рядах с героями запечатлела свою беззаветную любовь к Родине, жертвуя жизнью» [О русской женщине 1917: 1]. В глазах некоторых мужчин женщины-солдаты выглядели мученицами, способными искупить все грехи женского рода. Один из авторов популярного «Синего журнала» так выражал это настроение: «Одна капля этой святой крови искупит все ошибки, все легкомыслие, все непостоянство “слабого пола”, представительницы которого шли умирать за Родину и свободу…» [Женщина под ружьем 1917: 10].

Поддержка, оказываемая женщинам-солдатам, часто сопровождалась возмущением в отношении солдат, отказавшихся сражаться. В то время как женщин восхваляли за то, что они берут на себя мужские задачи, мужчин, уклонявшихся от солдатских обязанностей, осмеивали и язвительно советовали им выполнять за женщин работу по дому. «Жутко и радостно жить в дни подвигов, когда женщины делаются мужчинами. Когда иные мужчины становятся “бабами”, попросту трусами, тогда – только жутко, противно…» – писал автор статьи о шествии батальона Бочкаревой от Казанской площади к вокзалу [Дочери отечества 1917: 3]. Назвать мужчину «бабой» было тяжелым оскорблением. В одном журнале появилась карикатура: мужчины в бабьих платках качают на руках плачущих младенцев и лузгают семечки, а их жены в солдатской форме, вскинув головы, маршируют по улице [Бочарникова 2001: 190]. В ответ на критику со стороны мужчин женщины-солдаты часто советовали им идти по домам и заниматься готовкой и уборкой. Таким образом, в сложившихся обстоятельствах стало допустимым, чтобы женщины перенимали мужское поведение, особенно когда мужчины поступали «не по-мужски».

Однако для мужчин было недопустимо уподобляться женщинам, особенно когда дело касалось солдатских обязанностей. Для выживания страны в военное время требовалось, чтобы мужчины исполняли свою роль защитников, их отказ от этой функции воспринимался как катастрофа. В желании женщин самим вступить в бой видели естественную реакцию на происходящее:

> Трусы, дезертиры, изменники и предатели никогда не были героями русской женщины, и если дезертирство, трусость, предательство и измена явились ударом для всего русского народа, то удар этот с особенною силою почувствовала русская женщина, и она берется за оружие не только для того, чтобы спасти погибающую Родину, но для того, чтобы спасти свою веру в мужчину, свою веру в жизнь [Проводы первого женского батальона 1917: 4].

Многие русские мужчины восхищались женщинами-солдатами, их преданностью Родине и самопожертвованием, однако сожалели, что приходится использовать женщин подобным образом. Священник, служивший молебен в память погибших героинь из батальона Бочкаревой, выразил это распространенное мнение:

> Для России настала страшная, но славная година. Грустно и невыразимо страшно, что мужчины допустили, чтобы женщины умирали вместо них за нашу несчастную страну Но навсегда прославятся русские женщины, которые с готовностью на это шли [Dorr 1917: 76–77].

Даже более прогрессивные представители российского общества сдерживали свой энтузиазм по поводу женских подразделений, беспокоясь из-за нарушения гендерного контракта. Временное правительство также подвергалось критике за привлечение молодых женщин к участию в боевых действиях; возникла значительная «общественная неприязнь к тем, кто допускал, чтобы семнадцатилетние юноши и восемнадцатилетние девушки подвергались таким страшным опасностям» [Abraham 1992: 141].

Мнение, что женщинам не место на поле боя, даже в самых чрезвычайных обстоятельствах, было особенно распространено в консервативных слоях российского общества. Для них единичное боевое выступление бочкаревских доброволиц было недостаточным доказательством, что женщины смогут достигнуть постоянного успеха на поле боя. Мнения часто были основаны на мизогинии: «“Черту не под силу было погубить Россию, и он наслал в окопы баб”, – так описывает отношение одной пригородной деревни к женщинам-воинам очевидец» [Витетская 1917:2]. На одних представителей российского общества женщины-солдаты производили положительное впечатление, но другие питали к ним враждебность. В Бочкаревой они видели тиранку, одержимую манией величия и помешанную на мелочах военной жизни, но неспособную поддерживать в своем подразделении настоящую дисциплину. Не лучше были и ее подчиненные: «Они курят махорку, играют в чехарду, борются, валяясь в пыли плаца, и все это для того, чтобы на них смотрели, чтобы на них обращали внимание. Нехорошим, неприятным веяло от них» [Анчарова 1917: 3]. Иные даже полагали, что некоторые женщины вступали в батальон, отдавая дань моде, и цинично расценивали их действия как попытку оказаться в центре внимания. Кроме того, мужчинам было трудно воспринимать женщин-солдат всерьез. Женские подразделения часто рассматривались как нечто комическое, и многие русские мужчины смеялись над ними. Один популярный юмористический журнал в шутку задавался вопросом: могут ли мужья женщин, ушедших на фронт, получать такую же пенсию, как солдатские жены? [Барабан 1917 № 11: 3].

Кроме того, многие русские мужчины опасались возможных сексуальных злоупотреблений, связанных с вторжением женщин в такую сугубо мужскую сферу, как военная служба. Как гражданские, так и военные задавались вопросом: возможно ли предотвратить сексуальные отношения между мужчинами и женщинами в армии? Есть сведения, что даже Керенский первоначально выражал опасения, удастся ли поддерживать в женских подразделениях высокие моральные стандарты [Бочкарева 2001: 215]. Ответственность за соблюдение нравственности часто возлагалась на женщин, что отражает расхожее представление о женщинах как о соблазнительницах. Один из сторонников создания женских подразделений отмечал: «Приходилось слышать и грязные намеки на намерение и будущее поведение женщин-солдат» [Женский «батальон смерти» 1917а: 4]. Любопытно, что почти не обсуждалась возможность сексуального насилия со стороны врага в случае, если женщины-солдаты попадут в плен. Однако раздача капсул с цианидом военнослужащим 1-го женского «батальона смерти» (если таковая действительно имела место) красноречиво свидетельствует, что такие опасения существовали.

Женские воинские формирования вызывали резкую критику со стороны мужчин, разделявших левые взгляды. По мнению социалистов, крестьянок и представительниц рабочего класса, вступавших в женские подразделения, обманом заманили на службу интересам буржуазии. Петроградский совет крестьянских депутатов объявил, что в организации подобных подразделений видит «не только совершенно недопустимый в настоящий момент водевиль с переодеванием, но вполне ясный и определенный шаг буржуазии, стремящейся всеми способами протянуть до желательного ей конца эту ужасную войну» [Работница 1917 № 7: 16]. Совет требовал немедленного расформирования женских воинских частей, «позорящих революционную армию, проливающую в настоящий момент кровь на передовых позициях, не нуждающуюся в искусственном подъеме» [Там же]. Женщинам, которые хотели помочь своей стране, крестьянские депутаты советовали поехать в деревню и поучаствовать в сельскохозяйственных работах, вместо того чтобы создавать воинские части.

Впрочем, не все радикальные и революционные элементы выступали против женских воинских подразделений – некоторые даже горячо поддерживали их. Открытыми сторонниками женских батальонов были старые революционеры Л. Г Дейч, В. И. Засулич и Е. К. Брешко-Брешковская. Дейч и Засулич, руководители Военного союза личного примера, считали, что женщины-солдаты сумеют вдохновить уставших от войны солдат на дальнейшую борьбу. Одобрение, которое женские воинские части встречали в этих кругах, тесно связано с их позицией в отношении войны и желанием использовать любые возможности, чтобы исправить положение в армии.

Наиболее резкая и язвительная критика в адрес женских воинских подразделений исходила от большевиков. Их отрицательное отношение было мало связано с неприятием гендерной трансгрессии; скорее оно явилось частью их стремления помешать любым попыткам укрепления армии и дискредитировать Временное правительство. Они точно так же выступали против «батальонов смерти» и ударных батальонов, которые в тот же период формировались из мужчин. Общее мнение большевиков отчетливо выразил Н. И. Подвойский, большевистский народный комиссар по военным делам: «…буржуазия играет на патриотических чувствах женщин и старается демагогически использовать этих в своих преступных целях» [Соловьев 1964: 183]. Ленин называл военнослужащих женских батальонов «кадетскими дамами» (намекая на конституционных демократов, одну из либеральных политических партий в Государственной думе) и считал их орудием буржуазии. Любопытно, что при этом он отмечал: «Вообще нужно признаться, что даже “кадетские дамы” в Петрограде во время борьбы против нас проявили больше храбрости, чем юнкера» [Цеткин 1933: 68].

Большевики называли женские подразделения «батальонами позора» и «позорным пятном революции». «Для чего они существуют? – задавался вопросом один из журналистов-большевиков. – В наш цивилизованный век неужели нет женщине работы более подходящей, неужели она не может принести пользы отечеству иначе, как только вспарыванием брюха своему же брату?» [Боробевский 1917: 3–4]. Большевики выступали против формирования женских воинских частей, а сразу после их создания призывали к протестам. Они проникали на собрания женских военных организаций и всеми возможными способами пытались очернить женщин-солдат. Они заявляли, что «в эти батальоны идут только глупые гимназисточки 5-го класса или потерявшие всё женщины» [Там же: 3]. Один из большевиков даже охарактеризовал Бочкареву как «психопатку» [Соловьев 1964: 183]. Другой большевистский агитатор попытался унизить женский батальон, заявив, что в битве под Сморгонью женщины-солдаты вели себя как перепуганные девчонки [Abraham 1992:130]. Также большевики высмеивали участие женщин в обороне Зимнего дворца, изображая их трусливыми и введенными в заблуждение. Этот образ использовался и после войны. Так, в фильме «Октябрь» (1927) С. М. Эйзенштейна женщины-солдаты изображались легкомысленными особами, чрезмерно озабоченными собственной внешностью.

В принципе, большевики и другие революционные группы не возражали против использования женщин в военных целях. Фактически еще с 1860-х годов радикальные организации привлекали женщин для различных опасных заданий, а во время Октябрьской революции и последовавшей за ней Гражданской войны на стороне большевиков сражалось гораздо больше женщин, чем участвовало в начинаниях Временного правительства. Однако для этих групп гендерные вопросы не имели первостепенной важности. Их больше волновало предназначение женских батальонов, создание которых они расценивали как часть мероприятий, направленных на продолжение империалистической войны. Однако они считали приемлемым использовать аргументы против участия женщин в боевых действиях, чтобы усилить противодействие женским подразделениям.

> Нет, мы не хотим, чтобы еще и женщины были калеками; мы не хотим, чтобы и наших будущих матерей развратила военщина. Мы не хотим, чтобы наши матери воспитывали чувство вражды к другим народам.

> Женщина по своей природе, по своему назначению быть матерью должна, быть противницей уничтожения производимого ею человечества [Боробевский 1917: 4].

Представление о том, что буржуазное правительство обмануло женщин из крестьянства и рабочего класса, сохранялось в российском общественном мнении на протяжении почти всего советского периода.

### Реакция российских военных

Возможно, наибольшее воздействие на мужчин русские женщины-солдаты произвели в военной сфере. Именно здесь женщины вступили в наиболее тесное взаимодействие с мужчинами, именно здесь произошли ключевые трансформации во взглядах на участие женщин в боевых действиях. Отношения между русскими женщинами-солдатами и военнослужащими-мужчинами во время этой войны были сложными и менялись со временем. Реакции мужчин-военных на женщин-солдат особенно интересны, поскольку они наглядно высвечивают общие проблемы, возникающие, когда женщины переступают строго очерченные границы гендерного поведения. Чтобы ассимилироваться в военной среде, женщинам приходилось подражать единственным доступным образцам – то есть мужчинам. Чтобы стать хорошими солдатами, им приходилось отказываться от своей женственности. Более того, чтобы достичь настоящего успеха и избежать критики, им приходилось становиться даже лучшими солдатами, чем мужчины. И то и другое чрезвычайно беспокоило мужчин. Отношение к участию женщин в боевых действиях также сильно зависело от тогдашней политики, а иногда даже противоречило общепринятым общественным взглядам. Более того, прослеживается отчетливая разница между отношением мужчин-военных к отдельным женщинам, вступавшим в мужские воинские части, и их восприятием женских воинских формирований, созданным в 1917 году.

Случаи вступления отдельных женщин в русскую армию были нерегулярными и эпизодическими; соответственно, различались и реакции мужчин-военных на участие женщин в боевых действиях. Поначалу большинство мужчин сомневалось в пригодности женщин к военной службе, и поэтому многие противодействовали попыткам женщин стать солдатами. Офицеры, происходившие в основном из высших слоев общества (по крайней мере, до Февральской революции) и разделявшие консервативные взгляды, выступали против участия женщин в боевых действиях, считая это коренным нарушением устоявшегося гендерного порядка. Обнаружив женщин в рядах своих подразделений, русские офицеры часто отправляли их домой или назначали на более «подходящие» медицинские или вспомогательные должности. Другие же, уступая настойчивости женщин, разрешали им остаться и давали возможность проявить себя. На тех, кто видел, как женщины исполняют воинский долг, большое впечатление производили их храбрость, стойкость и боеспособность.

Рядовые солдаты, контактировавшие с отдельными женщинами – участницами боевых действий, реагировали по-разному. Они проявляли любопытство, испытывали замешательство, стыд и возбуждение. Их первоначальной реакцией часто было удивление, смешанное с приятным недоумением. Некоторые, очевидно, не могли противостоять искушению из-за столь близкого присутствия представительниц противоположного пола. В результате некоторые женщины, служившие в мужских подразделениях (например, Бочкарева), сообщали, что подвергались сексуальным домогательствам. Впрочем, неизвестно, двигал ли этими мужчинами подлинный сексуальный интерес, или они действовали в соответствии с некими ожидаемыми редакциями на присутствие женщин. Агрессивное сексуальное поведение могло быть попыткой продемонстрировать власть и превосходство над женщинами, бросившими вызов прерогативе мужчин в военной сфере. Это имело особое значение, если учесть, что внешность большинства женщин-солдат была совершенно не женственной: они брили головы, носили мужскую одежду. Возможно, посредством сексуального насилия мужчины «наказывали» женщин, которые пытались подражать как мужскому облику, так и мужскому поведению, тем самым нарушая гендерный контракт.

Других женщин-солдат сослуживцы-мужчины принимали доброжелательно с их первого появления в воинских частях. Некоторые женщины, особенно совсем молодые, оказывались под покровительством солдат-мужчин, которые проявляли к ним отеческую заботу и внимание. Маргарита Коковцова, в начале войны вступившая в казачий полк, вспоминала, что мужчины ее подразделения обходились с ней крайне деликатно. «Они удивительно предупредительны, до трогательности вежливы и относились ко мне прямо как к своему ребенку» [Розанов 1915: 14]. Некоторые – например, пятнадцатилетняя Зоя Смирнова и ее подруги, при попытке вступить в действующую армию получили поддержку со стороны солдат-мужчин. Иногда мужчины видели в женщинах-солдатах своеобразные талисманы своих подразделений, как в случае с Мариной Юрловой. Зачастую, обнаружив в своей среде переодетую женщину, солдаты-мужчины испытывали удивление, но их реакция не обязательно была негативной. Екатерина Алексеева, которая вступила в армию, переодевшись мужчиной, вспоминала: «Когда узнали, что я девушка, целовали меня, радовались мне, все расспрашивают, все расспрашивают, как я, что было со мной. Такие милые!.. Никто меня ничем не обидел» [Женское дело 1915 № 2:19–20] (Алексеева имела в виду поцелуй, лишенный сексуального подтекста, выражающий дружескую или родственную привязанность.)

В конце концов с большинством женщин, сражавшихся в составе мужских подразделений, свыклись, а многие из них даже снискали уважение и восхищение сослуживцев. Эти женщины стойко переносили тяготы военной жизни и выполняли все, что требовалось от солдат. В результате солдаты-мужчины стали воспринимать их как в некотором смысле равных себе. Многим из женщин-солдат давали мужские прозвища – в знак того, что они влились в солдатскую среду. Это не означает, что рядовые русские солдаты, вместе с которыми служили одна-две женщины, положительно относились к внедрению в армии принципа гендерного равенства. Этих женщин-солдат по-прежнему рассматривали как исключение; историки Энн Гриз и Ричард Стайтс отмечают:

> Если мужчины воспринимали их как боевых товарищей, это обусловлено не эгалитарной идеологией, а скорее крестьянским этосом (подавляющее большинство солдат были крестьянами), в соответствии с которым женщинам всегда полагалось заниматься тяжелым физическим трудом [Griese, Stites 1982: 65].

Кроме того, именно мужчины, имевшие опыт непосредственного общения с женщинами-солдатами, как правило, выше всего оценивали их способности.

Более сильную реакцию среди мужчин-военнослужащих вызвало создание в 1917 году женских воинских формирований. Хотя отдельные женщины по-прежнему служили в мужских подразделениях, с конца мая большинство женщин, вступавших в русскую армию, присоединялись к женским подразделениям. Появление многочисленных групп женщин, вооруженных и прошедших военную подготовку, стало более значительным вторжением в сугубо мужскую сферу военной жизни. Кроме того, восприятие женских воинских частей во многом определялось политикой, поскольку они создавались в рамках мероприятий по укреплению армии, для продолжения войны, и поэтому пользовались поддержкой Временного правительства. Таким образом, реакция мужчин-военнослужащих на женщин – участниц боевых действий, была в меньшей степени обусловлена восприятием гендерных ролей или даже классовым сочувствием, и в большей – отношением к войне. Для понимания отклика мужчин-военнослужащих на женские воинские формирования важно учитывать, что эти женщины вступали в армию добровольно, а состоявшие из них подразделения организовывались под эгидой провоенно настроенного правительства.

Некоторых военных беспокоили сексуальные контакты между солдатами мужского и женского пола. На заседании солдатских делегатов, посвященном вопросу создания женских воинских частей, один из присутствующих спросил: «Кто поручится за то, что присутствие женщин-солдат на фронте не приведет к тому, что там появятся маленькие солдатики?» [Бочкарева 2001:212]. Проблемой сексуальных домогательств были особенно обеспокоены мужчины-офицеры 1-го Петроградского женского батальона, уделявшие ей первоочередное внимание на своих офицерских собраниях. Капитан Шагал, командир третьей роты, выразил беспокойство, что офицеры, пришедшие из разных частей, «слишком мало знали друг друга, чтобы ручаться один за другого». Однако, по его утверждению, поддержание приличий внутри батальона целиком зависело от мужчин. По словам капитана, сами женщины вели себя безукоризненно: «Батальон был объединением лучших, честных русских девушек и женщин, которые хотели служить, даже неизмеримо больше – принести себя в жертву Родине» [Шагал 1969: 8].

Шагал отрицает, что в батальоне имели место нарушения благопристойности, однако Бочарникова, как указывалось ранее, сообщает о случаях сексуальных сношений военнослужащих 1-го Петроградского женского батальона с мужчинами-офицерами и инструкторами. И по-видимому, проблема не ограничивалась этим подразделением. В российском обществе ходили слухи о сексуальных злоупотреблениях во 2-м Московском женском «батальоне смерти», и Бочкарева, очевидно, нашла этому подтверждения, когда проводила смотр подразделения в июле [Бочкарева 2001: 286–287]. Она даже признавала, что, несмотря на ее старания, ее собственное подразделение не было застраховано от неподобающих отношений между военнослужащими мужского и женского пола. Бочкарева утверждала, что в разгар сражения под Сморгонью она обнаружила, как одна из ее подчиненных занимается сексом в кустах с солдатом-мужчиной. В гневе Бочкарева якобы пронзила несчастную штыком, а солдат-мужчина спасся бегством. Истинность этого рассказа сомнительна, однако он свидетельствует о повышенной обеспокоенности по поводу неподобающих сексуальных отношений между солдатами мужского и женского пола.

К 1917 году русскую армию разделили существенные разногласия между начальствующим и подчиненным составом. В каком-то смысле взгляды мужчин-военнослужащих, которых они придерживались до создания женских батальонов, поменялись на диаметрально противоположные. Офицеры, пытавшиеся вдохновить солдат на дальнейшую борьбу, оказывали по крайней мере молчаливую поддержку женским воинским частям в надежде, что женщины-солдаты побудят к действию уставших от войны мужчин. Реакция многих офицеров, контактировавших с женщинами-солдатами, была, в сущности, вполне одобрительной. Некоторые офицеры с энтузиазмом поддерживали женские воинские части. Активным участником формирования женских подразделений был капитан Л. Н. Ростов, член Петроградского женского военного союза и делегат Женского военного съезда. Подпоручик Попов, убежденный в способности женщин воздействовать на деморализованную армию, выступил на организационном собрании батальона Бочкаревой: «Гоните их на фронт! Стыдите их! И скажите всем мужчинам, гражданки, что к сердцу своему вы подпустите только тех, кто побывал на самой войне и грудью защищал Отечество» [Женщины идут на фронт 1917:2].

На мужчин-офицеров, ответственных за формирование и обучение женских воинских частей, произвели сильное впечатление боевые качества женщин. Генерал П. А. Половцов, командующий Петроградским военным округом, инспектировал батальон Бочкаревой во время его обучения и высоко оценил мужество и упорство женщин, а также их безупречную строевую подготовку. При этом он раскритиковал солдат, враждебно настроенных к женщинам, обвинив их в «лени и праздности».

> Ну, ребята, – насмехался он над солдатами петроградского гарнизона, – я слышал, никто из вас не хочет идти на фронт со своим полком. Вы хотите, чтобы вместо вас я отправил в ваш полк этих девиц? Из них получились отличные солдаты, поэтому нам, мужчинам, стоило бы остаться дома и отправить женщин сражаться вместо нас [Polovtsev 1935: 220–222][57].

Эти замечания генерала только разозлили солдат-мужчин. В окончательной оценке женщин-солдат Половцов высоко отозвался о них: «Все, что они делали, изобличало в них истинный патриотизм и чувство долга, которыми могли похвастаться лишь немногие мужчины» [Там же: 222]. Командующий 10-й армией, генерал А. М. Валуев, проводивший смотр батальона после его прибытия на фронт, поразился их строгой дисциплине и безукоризненной выучке [Бочкарева 2001:256; Dorr 1917:69; Солоневич 1955: 105–106]. Командир 1-го Сибирского армейского корпуса, который также проинспектировал бочкаревских доброволиц на фронте, тоже остался доволен. «Превосходно!» – объявил он по окончании смотра, впечатленный, как хорошо освоили женщины военную подготовку, особенно в столь короткий срок [Бочкарева 2001:262]. Бочкаревские доброволицы произвели положительное впечатление и на тех, кто видел их на поле боя. Все мужчины-офицеры, принимавшие участие в сражении под Сморгонью, удостоили высшей похвалы их действия в бою[58].

Командир третьей роты 1-го Петроградского женского батальона капитан Шагал вспоминал о женщинах-солдатах в положительном ключе, говоря, что имел «честь и счастье» служить их инструктором. Он хвалил женщин за то, что они выдержали все трудности военной подготовки и «держались молодцами». Впрочем, Шагал не верил, что женщинам удастся повысить боевой дух армии. Но он считал, что женщины-солдаты достойны остаться в истории, особенно те из них, которые пожертвовали собственной жизнью: «Пусть будет вам пухом земля, мои дорогие товарищи, вечная вам память и слава!» [Шагал 1969: 8].

Как и в случае с отдельными женщинами-солдатами, мужчины-военные, имевшие непосредственный контакт с женскими воинскими подразделениями и наблюдавшие за их обучением и особенно – за их участием в боевых действиях, были самого высокого мнения о женщинах-солдатах; критика исходила в основном со стороны тех, кто не общался с ними лично.

Но не все офицеры были настроены столь доброжелательно. Некоторые возражали против присутствия женщин в рядах вооруженных сил, основываясь на представлениях об устоявшихся гендерных ролях. Генерал В. В. Марушевский, командующий белогвардейской Северной армией во время Гражданской войны, встретился с Бочкаревой в Северной области в 1918 году и наотрез отказался принимать ее в ряды своих войск. Он высказал свое мнение без обиняков: «Я считаю, что привлечение женщин к выполнению воинских обязанностей, не подходящих для их пола, будет тяжелым позором и постыдным пятном для всего населения Северной области» [Ironside 1953: 77]. Другие выражали свое неприятие не столь категорично, восхищаясь готовностью женщин умереть за Родину. Генерал А. И. Деникин, начальник Генштаба, считал, что «не место женщине на полях смерти, где царит ужас, где кровь, грязь и лишения, где ожесточаются сердца и страшно грубеют нравы», но тут же высоко оценивал женщин, которые участвовали в боевых действиях, и призывал: «Воздадим должное памяти храбрых» [Деникин 1990: 113]. Среди военного руководства были и те, кто отказывался всерьез воспринимать женские воинские части. Печатный орган российской армии, газета «Армия и флот свободной России» заявляла, что женские части не пугают ни немцев, ни русских революционеров.

Рядовые солдаты зачастую не вполне понимали, как относиться к женским воинским частям. «Барышни забавляются», – считали некоторые [Женский вестник 1917 № 6:4]. Другие не верили, что женщин-солдат отправят на фронт. «Пороху еще не видали. Почуют – разбегутся!» – заметил один солдат, когда батальон Бочкаревой проходил по петроградским улицам [Дочери отечества 1917: 3]. Многие опасались, что женщины опозорят русскую армию. Многих «оскорбляло и унижало стремление женщин вступить в армию», поскольку оно наносило ущерб мужской гордости [Dorr 1917: 69]. Некоторые солдаты ценили готовность женщин к самопожертвованию, но считали, что эти женщины могут лучше послужить Родине в тылу. Члены Исполнительного солдатского комитета Румынского фронта рекомендовали использовать энергию женщин «исключительно для вспомогательной службы в войсках тыла и ближайшего фронта, как, например, телефонисток и т. д.» [Против женских «баталионов смерти» 1917: 4]. Матросы Морской учебно-стрелковой команды выступили со следующим предложением:

> Наш совет и искренняя к вам просьба, русские женщины: кто хочет принести из вас посильную помощь на алтарь Отечества, сплотиться не в «женские морские команды», не в «ударные баталионы», и не в «баталионы смерти», а в баталионы труда и взаимопомощи и поспешить туда, где в настоящее время все цветущие силы нашей Родины, наши братья и отцы, находятся на страже защиты интересов завоеваний революции, т. е. в деревни, посады, местечки, усадьбы, где остались только одни престарелые наши родители и малолетние дети [Матросы о «женских морских командах» 1917: 3].

Нашлись и такие мужчины, которые сочли создание женских подразделений прямым посягательством на их маскулинность (что, в сущности, было вполне справедливо) и глубоко оскорбились. В. Б. Шкловский вспоминал, что воспринял создание женских боевых подразделений как «сознательно придуманное оскорбление для фронта» [Шкловский 1923: 43].

По мере того как война затягивалась, а деморализация и усталость среди рядовых солдат возрастали, восприятие женщин-солдат становилось все более недружественным. Наиболее враждебно и неодобрительно к женским воинским частям относились те, кто требовал немедленного прекращения войны. В подразделениях, находившихся под влиянием большевиков, это неодобрение выражалось открыто и зачастую сопровождалось применением насилия. Женщин-солдат высмеивали и оскорбляли словесно, обвиняли в контрреволюционности, а иногда даже нападали на них. Многие уставшие от войны солдаты воспринимали женские подразделения как орудие в руках правящих классов, используемое для защиты империализма. А посягательство на их маскулинность, которое совершали женщины-солдаты, только усиливало враждебность. Некоторые обращались к правительству с просьбами положить конец этим формированиям. Например, солдатская секция Полтавского совета рабочих и солдатских депутаций потребовала от Военного министерства немедленно распустить женские военные формирования, созданные в Киеве [Разложение армии в 1917 году 1925: 73].

Все женские воинские части взаимодействовали с мужчинами-военнослужащими, но, несомненно, подразделение Бочкаревой имело наиболее обширные и длительные контакты с мужчинами русской армии. Рассказы об их опыте являются источником жизненно важной информации о том, как солдаты-мужчины относились к солдатам-женщинам. Проходя обучение в Петрограде, подразделение Бочкаревой постоянно подвергалось травле со стороны мужчин из соседних воинских частей. На фронте ситуация не улучшилась. И Бочкарева, и Крылова описывают отношения между солдатами-мужчинами и женщинами-доброволицами на фронте как настолько враждебные, что соседние русские части даже стреляли в женщин. Американские журналистки Рета Чайлд Дорр и Бесси Битти, проведшие неделю вместе с женским батальоном в Молодечно, также сообщали о враждебности со стороны многих мужчин-солдат. Женщины из подразделения Бочкаревой постоянно сталкивались с толпами любопытных, но не очень доброжелательных солдат-мужчин, и навстречу им раздавались ругательства и крики: «Зачем вы сюда явились? Какой черт вас сюда пригнал? Вам охота воевать? А мы хотим мира! Мы досыта навоевались!» [Бочкарева 2001: 254]. Некоторые обвиняли женщин-солдат в «империалистических склонностях» и критиковали за попытки возобновить войну, которая им самим уже надоела. Большинство солдат не вдохновилось примером женщин, сражавшихся на передовой. На некоторых произвело впечатление, как женщины проявили себя в бою, но эта положительная оценка продержалась недолго и не получила распространения[59].

Через некоторое время враждебность солдат-мужчин возросла еще больше, и стало казаться, что серьезная опасность исходит от своих, а не от врага. Однако важно отметить, что негативное отношение к добровольцам Бочкаревой исходило в основном от тех солдат-мужчин, которые были весьма политизированы и занимали крайне антивоенную позицию. Эти солдаты проявляли такую же враждебность к состоявшим из мужчин революционным и ударным подразделениям, организованных с целью повысить моральный дух и увлечь в бой нерешительных. Таким образом, критика по отношению женского батальона имела не только гендерную основу. Впрочем, не была она и совсем лишена этой подоплеки. Большое значение имел тот факт, что женщины посягнули на мужскую гендерную роль и маскулинность как таковую. Многих солдат-мужчин явно возмущала попытка «пристыдить» их, отправив на фронт женщин.

Не все рядовые солдаты-мужчины отрицательно относились к женским воинским формированиям. Те, кто был готов сражаться дальше, не проявляли враждебности к женщинам-солдатам, и некоторые мужские подразделения были настроены к ним вполне доброжелательно. Солдаты Первой и Третьей армий отправили в Петроград делегатов, которые преподнесли иконы в дар батальону Бочкаревой и выразили поддержку героическим женщинам [Там же: 248]. 2-й железнодорожный батальон выступил с сочувственным обращением к подразделению Бочкаревой: «Мы, сознательные солдаты, стоящие на страже революции, приветствуем этих бойцов и братьев по оружию. Пусть знают свободные гражданки, что упреки и колкости, бросаемые по их адресу, вызваны лишь нашей беспросветной темнотой» [Из действующей армии 1917: 661]. Черноморский матрос Ф. И. Баткин в своей речи на общественном мероприятии по сбору средств для женских батальонов в Петрограде назвал женщин-солдат «святыми героинями», «грудью вставшими на защиту Родины от врага в тот час, когда дрогнула страна» [Праздник женского батальона 1917: 4]. Даже некоторые солдаты Кюрюк-Даринского полка хвалили подразделение Бочкаревой после его участия в сражении под Сморгонью:

> Вы ли это стойко держали позицию, не давая противнику прорваться и занять наши окопы? Вы ли удерживали малодушных? Ободрили храбрых? Вы ли пополняли запас патронов, перенося их из резерва под убийственным огнем неприятеля? Ваша ли кровь, пролитая у Новоспасского леса, слилась с кровью наших героев?

> Да, это вы, героини!..

> Полк, армия, история никогда не забудут того подвига, которому нет равного со времен Крестовых походов [Витетская 1917: 2].

В августе 1917 года солдатский комитет Берестечского полка постановил просить о зачислении в полк трех доброволиц, приветствуя «патриотический порыв девушек служить Родине» и призывая «относиться к ним с полным уважением» [О женщинах-доброволицах 1917:4]. Подобное различие во взглядах может быть обусловлено отношением этого подразделения к войне как таковой – то есть его готовностью сражаться. А возможно, присутствие нескольких женщин в рядах мужского подразделения считалось не столь угрожающим, как существование целых женских подразделений. Есть даже свидетельства, что женские подразделения оказали положительное воздействие, вдохновив некоторых солдат-мужчин сражаться дальше. Солдаты шестой роты 33-го пехотного резервного батальона в Симферополе попросили отправить их на фронт, «находя неудобным сидеть в тылу в настоящее время, когда даже женщины мобилизуются и будут грудью отстаивать Россию против коварного врага» [Ходатайство об отправке на фронт 1917: 3].

### Позиция русских женщин

Женщины-солдаты привлекли к себе пристальное внимание со стороны других женщин; публикации о них постоянно появлялись в многочисленных периодических изданиях, издававшихся женщинами и для женщин. Основную поддержку женщины-солдаты получали от представительниц своего пола. Как и в случае с мужчинами, отношение русских женщин к участию женщин в боевых действиях во многом зависело от общественных и политических взглядов. Но в случае с женщинами большое значение имела гендерная солидарность, равно как и тот факт, что женщины-солдаты убедительно продемонстрировали способность эффективно действовать в публичной сфере и направлять усилия на благо нации. Кроме того, в отличие от взглядов русских мужчин, в особенности представителей военного руководства, отношение русских женщин к женщинам-солдатам оставалось довольно стабильным на протяжении всей войны.

Об отдельных женщинах, вступавших в мужские подразделения, много писали женские периодические издания. Почти в каждом их выпуске присутствовали разделы, посвященные участию женщин в боевых действиях, публиковались фотографии женщин-солдат. Женщины, выступавшие за равноправие, восхищались женщинами-солдатами не только за их патриотическое самопожертвование и храбрость, но и за то, что они доказывали способность женщин найти себе применение в самой мужской сфере жизни. Журналист В. Ермилов вопрошал: «Если мы видим, что из мужчин очень многие попадают в слабосильные команды, либо и совсем не признаются годными к военной службе, а с другой стороны, если мы встречаем немало замечательно сильных женщин-богатырей, то неужели же и теперь, когда война воочию доказала нам всю несомненность женских доблестей, ничуть не уступающих мужским, неужели же и теперь мы будем все повторять старые, нажитые причитания о полной противоположности духовного существа женщины и мужчины?» [Ермилов. 1915: 2].

Некоторые даже видели в действиях «несознательных» женщин-солдат – то есть тех, которые уходили сражаться, не имея понятия о феминизме, – большую важность для женского движения. Пересказав историю молодой служанки Екатерины Алексеевой, вступившей в армию под видом молодого человека по имени Алексей Соколов, одна журналистка заметила: «И эта простая служанка священника – Екатерина Алексеева – знаменье времени, более значительное, чем это кажется на первый взгляд» [Одна из многих 1915:20]. Война помогла женщинам продемонстрировать свою ценность и право на освобождение, а также показала им самим, что они не обязаны оставаться под властью мужчин: «Смятенное лицо вчерашней рабыни – спокойное и торжественное лицо будущей свободной женщины» [Там же].

Не все в России приветствовали участие женщин в боевых действиях. Были и те, кто считал это неприемлемым. По их мнению, наибольшую пользу Родине женщины могли принести, используя духовную, а не физическую силу. Они не отрицали, что женщины вполне способны выполнять солдатские обязанности и переносить тяготы службы, однако считали подобный путь неправильным: «И сила женщины именно в том, что она приносит в мир то, чего не может принести мужчина» [Костылев 19146: 24]. Женщина выполняла в обществе созидательную роль: дарила жизнь и окружала заботой. Поэтому ей полагалось врачевать раны, полученные мужчинами, а не наносить их. Некоторые не только считали подобную деятельность разрушительной, но и полагали, что она вредит эффективности вооруженных сил, которая в значительной мере основана на балансе мужской роли защитника и женской функции «хранительницы домашнего очага». Одна газета заявляла:

> Можно с уверенностью сказать, что ни один бы воин не пошел на поле брани, если бы он знал, что на это же поле пойдет его жена, сестра, что, когда он вернется, семья его будет разоренной, дети умрут с голоду, и некому будет залечить его раны, полученные им в славном, самоотверженном бою с врагом [Там же: 24].

Она же утверждала: «Прежде всего, конечно, женщина обязана сохранить целость и неприкосновенность семейного очага» [Костылев 1914а: 28].

После создания женских боевых подразделений интерес русских женщин к участию женщин в военных действиях усилился. Женщины, выступавшие за продолжение войны, с энтузиазмом смотрели на женские воинские части, видя в них не только средство укрепить деморализованную армию, но и последний способ продемонстрировать свой патриотизм и заявить о гражданской позиции. Они подчеркивали, что в кризисное для страны время женщины не могут «оставаться равнодушными и пассивными», они «должны принять участие в защите Родины там, где каждая из них находит для себя более подходящим: в тылу или на фронте» [Женский «батальон смерти» 1917: 4]. Они высоко оценивали деятельность таких людей, как Бочкарева, которые пытались применить женскую силу в боевой сфере, сторонницы участия женщин в войне призывали россиянок следовать их примеру. Некоторые женщины из патриотично настроенных кругов неистово превозносили женские подразделения. Женский журнал «Дамский мир» называл женщин-солдат мученицами и святыми. В этих кругах не сомневались, что эти женщины останутся в памяти потомков как герои. «Родина и история не забудут тех, которые в тяжелую и горестную годину совершили необычное для них дело: вышли против врага с оружием в руках», – писала журналистка «Дамского мира» [Витетская 1917: 2].

Среди русских, в том числе женщин, возродился интерес к героическому прошлому; предпринимались попытки сопоставить действия женщин в нынешней войне с более ранними проявлениями женской самоотверженности и патриотизма. Автор одной статьи вспоминает исторический эпизод: «Когда-то, помнится, татары осадили древний русский город – все женщины срезали свои волосы, чтобы сплести из них тетиву для луков, и все драгоценности пошли на наконечники стрел» [Дочери отечества 1917: 3]. Другой автор напоминал: «Сражаются же в Черногории женщины вместе с своими отцами и мужьями…» [Костылев 1914b: 24]. Особенно частыми были обращения к примерам Жанны д’Арк и Надежды Дуровой. Отсылки к патриотизму русских женщин также использовались для разрушения классового антагонизма. Одна из сотрудниц «Дамского мира» отмечала: «И теперь, когда так сжигает наше Отечество раздутая вражда классов, в защиту Родины, воодушевленные единым чувством, соединились женщины самых различных слоев». По ее мнению, примером этого единения стал 1-й Петроградский женский батальон, в котором плечом к плечу сражались необразованная крестьянка Бочкарева и ее адъютант Скрыдлова, имевшая аристократическое происхождение [Витетская 1917: 2].

Многие женщины сознавали, что женские подразделения неспособны увеличить физическую мощь армии – ни в количественном, ни в качественном смысле, но при этом усматривали в них большую моральную ценность. Писательница С. А. Заречная заявляла на страницах «Женского дела»:

> Но ведь дело совсем не в том, чтобы путем формировки женских батальонов пополнить поредевшие благодаря дезертирам боевые ряды мужчин, увеличить количественно боевую силу на фронте. Дело в том моральном воздействии, которое должно произвести женское выступление на малодушных, утративших чувство чести и сознание гражданского долга и ответственности, мужчин [Заречная 1917:10].

Формирование женских воинских частей представлялось ей более значимым, чем вступление отдельных женщин в мужские подразделения: «И только коллективный женский подвиг может обратить на себя должное внимание, может воздействовать на психологию малодушных мужчин» [Там же].

Доброволицами из женских батальонов восхищались и те, кто сомневался в собственной способности взяться за оружие. Княгиня Ольга Путятина со слезами на глазах смотрела, как 1-й женский «батальон смерти» отправляется на фронт, поскольку сознавала, что «они идут выполнять за мужчин их долг и указывают путь колеблющимся»; но сама она не была уверена, обладает ли смелостью и стойкостью, чтобы выносить тяготы военной службы [Poutiatine 1971: 74–75]. По ее мнению, женщины-солдаты не являются типичными представительницами своего пола. Они могли совершать то, на что не были способны другие женщины. Путятина, как и многие другие, не желала подвергаться унижениям, которые обрушивались на женские батальоны со стороны недоброжелателей, но высоко ценила женщин, с готовностью принимавших на себя подобный удар. С. А. Заречная одобрительно отзывалась о женщинах-солдатах, но признавала: «Я совсем не собираюсь брать на себя неблагодарную роль защитницы женской боеспособности», особенно после того, как узнала об оскорблениях, которым подвергались эти женщины со стороны солдат-мужчин. В частности, Заречная хвалила женщин за демонстрацию «гражданской зрелости» и «сознания своей ответственности перед Родиной» [Женское дело 1917 № 14: 16]. Феминистки и прогрессивные женщины, как правило, благосклонно смотрели на создание женских воинских частей, расценивая их формирование как необходимую меру, а службу в них – как патриотический долг помощи Родине в трудную минуту. Такие организации, как Лига равноправия женщин и Всероссийский женский союз, с энтузиазмом приветствовали развитие женского военного движения. Председательница Всероссийского женского союза, А. Н. Шабанова, была убеждена, что женщинам предстоит сыграть свою роль в защите Родины, и посвятила себя созданию женских подразделений [Женщины идут на фронт 1917: 2 800 амазонок 1917: 4]. Феминистка М. И. Покровская, издательница женского журнала «Женский вестник» и основательница Женской прогрессивной партии, полностью отказалась от пацифистских взглядов и выступила в поддержку войны и женских батальонов. Во время Русско-японской войны Покровская заявляла, что женщины-солдаты не служат человеческому прогрессу. К 1917 году она полностью пересмотрела свою позицию, всемерно одобряя и поддерживая женское военное движение [Edmondson 2001: 211]. В издававшемся Покровской «Женском вестнике» говорилось о необходимости формирования женских воинских частей:

> Отечеству и свободе грозит смертельная опасность. Женщины не могут оставаться равнодушными и пассивными. Они должны принять участие в защите Родины там, где каждая из них находит для себя более подходящим: в тылу или на фронте [Женский «батальон смерти» 1917: 4].

Для многих прогрессивных женщин, выступавших за расширение прав и включение женщин в общественную жизнь, пример доброволиц символизировал новые, огромные возможности. Женщины-солдаты воспринимались как предвестницы грядущей эры женского равноправия. А. В. Тыркова, активистка и член Петроградской городской думы, считала женское военное движение неотъемлемой частью борьбы женщин за расширение прав и сфер деятельности. Она писала: «Женское движение, которое, с одной стороны, создает невиданную нигде вещь – полки женщин-доброволиц, а с другой – требует для женщины права служения государству, несомненно, является одним из способов такого отпора» [Тыркова 1917: 3]. Очевидно, если женщины смогли стать солдатами и проявить себя в самой «мужской» сфере деятельности, то сумеют выполнять любые другие задачи, предназначенные для мужчин.

Кроме того, сражаясь и умирая за Родину, женщины докажут свою ценность для общества и, несомненно, в награду за это получат права и равенство. Действительно, за время своего недолгого существования Временное правительство предоставило русским женщинам ряд прав и возможностей, важнейшим из которых было долгожданное право голоса, предоставленное 20 июля 1917 года. Можно спорить, повлияла ли на это напрямую военная служба женщин, но, несомненно, женщины, в те годы боровшиеся за равноправие, рассчитывали, что их усилия будут вознаграждены в политическом смысле. Женские воинские подразделения были одним из важных способов внести такой вклад и представляли собой еще один путь для включения женщин в дела нации. Гражданская ответственность была крайне важной составляющей в поддержке женского военного движения. 26 мая 1917 года на собрании Всероссийского женского союза было принято постановление, призывавшее женщин присоединяться к военным действиям:

> Повелительная обязанность, гражданский долг зовут русскую женщину поддержать единство воли нашей армии, воскресить упавший дух воинов, вступив в их ряды добровольцами, превратить пассивное стояние на фронте в активное выступление, чтобы не допустить крушения чести, достоинства и свободы России… [Воззвание Женского союза 1917: 6].

Женщины обязывались наравне с мужчинами демонстрировать гражданскую ответственность. Отчасти эта обязанность состояла в том, чтобы воспитывать чувство долга в других. Многие женщины считали, отказ мужчин от участия в войне в значительной мере явился результатом недостатка гражданской сознательности. Российские граждане совсем недавно получили права и свободы, но не имели понятия об ответственности и гражданском долге. Предстояла большая работа, чтобы создать в России не только свободное государство, но и общество, основанное на взаимном согласии, равенстве, правах и ответственности. Внешняя угроза со стороны военных противников России, а также внутренняя, исходившая от анархии и большевизма, не оставляли времени, чтобы преподавать солдатским массам уроки гражданственности. Женские воинские части расценивались как способ быстро внушить солдатам-мужчинам эту ответственность, воззвав к чувству долга, которое, по мнению этих женщин, существовало у мужчин в глубине души, в зачаточном состоянии.

> На краю гибели находится самое ценное достояние наше – свобода, и женщины наравне со всеми, кому свобода дорога, понимают, что нельзя теперь оставаться безучастным свидетелем, что каждая капля сил и энергии принадлежит потрясенной Родине и должна быть отдана на спасение ее [Анчарова 1917: 1].

Впрочем, этот энтузиазм по поводу женских воинских частей не следует интерпретировать как поддержку интеграции женщин в российские вооруженные силы. Даже самые радикальные феминистки того времени рассматривали деятельность женщин-солдат как нечто исключительное, вызванное тяжелыми военными обстоятельствами. В сущности, участие женщин в войне было защитной позицией, сравнимой с отчаянными действиями самки, обороняющей детенышей. «Женщины – горячие сторонницы мира и противницы войны, но когда Родине и свободе грозит опасность, они берут ружье и жертвуют своей жизнью», – писала журналистка «Женского вестника» [Женский «батальон смерти» 1917: 4].

Кроме того, призывы к участию женщин в боевых действиях во многом были обусловлены неспособностью мужчин успешно вести войну Эту точку зрения выразила Заречная:

> И если мужчины, особенно за последнее, послереволюционное время не всегда оказывались на высоте даже самых элементарных требований гражданственности, то особенного преклонения вызывает героическое выступление самой молодой, самой неискушенной в общественной практике группы граждан – выступление женщин [Заречная 1917:10].

Три года женщины наблюдали, как Россия терпит поражения и трудности, а усилия мужчин мало способствуют улучшению ситуации. Покровская обвиняла мужчин в развязывании войны. Она утверждала:

> Если бы женщины имели «решающий голос» в государственных делах, эта страшная война никогда бы не началась.

> Но, втянув Европу в войну, мужчины оказались неспособны довести ее до успешного конца. Принять на себя ответственность оставалось женщинам [Edmondson 2001: 211].

Женщины были крайне обеспокоены тем, что мужчины не справились со своей ролью защитника. Это часто приводило к тому, что они поддерживали идею временного обмена гендерными ролями. Хотя такой обмен и представлялся необходимым в сложившихся обстоятельствах, он не считался ни естественным, ни желательным. Другой журналист передавал речь своей собеседницы:

> Нам говорят: браться за оружие не женское дело!.. – Верно!

> Но валяться целыми днями на траве, грызть семечки, горланить песни и «пристраиваться» к разным учреждениям, служба в которых освобождает от воинской обязанности, – тоже не мужское дело, а если мужчины предпочли именно это, то женщинам приходится взять на себя мужские обязанности [Мужчины к очагам! Женщины к оружию! 1917].

Кроме того, не все россиянки, выступавшие за равноправие, воспринимали женщин-солдат с энтузиазмом. Одобрение со стороны феминисток не было однозначным и безусловным. Многие не могли дать однозначную положительную оценку, сфокусировавшись на патриотических и гражданственных качествах женских воинских подразделений, или отрицательную, сосредоточившись на том, что женщины-солдаты подражают мужскому деструктивному поведению. Чтобы увидеть доказательства этой мучительной двойственности, достаточно взглянуть, какие мнения высказывались летом и осенью 1917 года в прогрессивном женском журнале «Женское дело», печатном органе Лиги равноправия женщин. Один из его авторов заявляла: «Выступление “батальонов смерти” – это всенародный голос русской женщины, которая отдает в жертву Родине свою жизнь, не спрашивая, какая награда ее за это ожидает» [Заречная 1917: 10]. В то же время издатели журнала обвиняли «русских амазонок» в «отказе от собственной женственности», указывая, что «назначение женщины – сострадать, помогать и врачевать; поэтому, когда мужчины уходят в солдаты, женщины должны становиться сестрами милосердия» [Meyer 1991: 220]. Другие женщины не были уверены, что женские воинские части окажут какое-либо влияние на массы солдат-мужчин, и они находили подтверждение своей точки зрения в фронтовом опыте отряда Бочкаревой. Писательница М. С. Анчарова отмечала, что «“батальоны смерти” нигде не встретили того отношения, на которое они рассчитывали, формируясь» [Анчарова 1917: 1]. Она заявляла:

> Женщины хотели поднять настроение на фронте. Достигли они этого, образовав «батальоны смерти», или нет? Вот что сейчас интересно.

> Ответ категорический: нет, не достигли ни в какой мере, и жертва их оказалась бесцельной [Там же: 2].

Проблемы, стоявшие перед русской армией, были слишком велики, чтобы их могла разрешить небольшая группа женщин, обладавших сомнительными боевыми качествами:

> Время Жанны д’Арк миновало. На войне теперь почти не видать неприятеля лицом к лицу. Треск разрывающихся чемоданов, стоны и смерть своих – вот что видит участник боя, кроме редких случаев атаки.

> Железная дисциплина и железное вооружение – вот современные двигатели военного успеха.

> Хрупкие и искренние женщины не принесли их армии [Там же].

Критика в адрес женщин-солдат основывалась прежде всего на социальных традициях, предписывавших женщине мирную и созидательную роль. Поэтому для многих женщин было неприемлемым, чтобы представительницы их пола приносили смерть и разрушение. Женщин призывали содействовать ведению войны более подходящими для их гендерной социальной роли способами: шить исподнее, составлять продовольственные пайки для солдат или же, если им непременно хотелось попасть на фронт, становиться сестрами милосердия и заботиться о раненых. Кроме того, некоторые порицали доброволиц за то, что они пренебрегают домашними обязанностями и оставляют свои семьи «на произвол судьбы» (хотя большинство из них были молодыми, в браке не состояли и детей не имели). Высказывалось мнение, что женщины, стремившиеся присоединиться к боевым действиям, руководствовались необдуманным и легкомысленным порывом, а не логикой и разумом [Там же: 1].

Другие женщины критиковали скрытые мотивы, которые, по их мнению, двигали доброволицами. Графиня М. Э. Клейнмихель, похвалив женский батальон, участвовавший в защите Зимнего дворца, противопоставила его другим женским подразделениям, военнослужащими которых двигали, как она полагала, отнюдь не патриотизм и самопожертвование. В сущности, она уличила их в проституции, намекнув, что помимо военной службы они выполняли «другие, менее почетные обязанности». По ее мнению, «многих из них привлекали на военную службу хорошее жалованье, пища и свободное поведение», и в большинстве своем они «отличались лишь распутством и жестокостью» [Клейнмихель 1922: 241]. В данном случае беспокойство из-за неподобающих сексуальных действий в отношении женщин переворачивается с ног на голову, и в аморальном поведении обвиняются сами женщины.

Не возражая против использования женщин в революционной борьбе, большевички, подобно своим единомышленникам-мужчинам, резко критиковали женские батальоны. А. М. Коллонтай называла их «игрушечным, показным женским войском». По ее мнению, вступали туда, спасаясь от неудач в личной жизни, и немногочисленных обманутых, сбитых с толку женщин из рабочего класса. Считая самих женщин-солдат политически несознательными, она обвиняла организаторов женских батальонов в том, что ими движут исключительно собственные классовые интересы. Это были, по ее выражению, «армии, сеющие ненависть, вражду, армии, разнуздывающие самые низкие страсти в людях, будящие зверя-дикаря в человеке, попирающие все законы человечности, сострадания, культуры и нравственности». Они вели Россию «к полной хозяйственной разрухе, к гибели от затяжки войны» [Коллонтай 1917: 7–8].

### Впечатления Запада

Женщины, служившие в рядах русской армии, вызвали колоссальный интерес за границей. Западные журналисты публиковали многочисленные эффектные истории о подвигах русских женщин-воинов, зачастую с приложением фотографий, стремясь доказать недоверчивым читателям, что эти «амазонки» взаправду существуют[60]. Сохранилась британская кинохроника, посвященная женским батальонам в Петрограде и Москве. Эта съемка запечатлела визит суфражисток Э. Панкхерст и Ф. Харпер в батальон Бочкаревой и церемонию благословения московского батальона на Красной площади[61]. Западные мнения о русских женщинах-солдатах колебались от восхищения до порицания. Как и в России, западные обозреватели превозносили женщин-солдат за героизм и храбрость и одновременно критиковали положение вещей, из-за которого женщинам пришлось идти в бой. Расхождение во взглядах на русских женщин-солдат явилось не просто результатом различий в политических и социальных воззрений. Скорее, двойственное отношение к русским женщинам, участвовавшим в боевых действиях, стало реакцией на тот вызов, который они бросали гендерному укладу, и одновременно на их решимость пожертвовать собой на благо Родины. Их готовности продолжать борьбу придавалось тем больше значения, чем менее определенным становилось дальнейшее участие России в войне.

### Взгляды западных мужчин

Многих западных мужчин чрезвычайно смущала мысль о том, что женщины возьмутся за оружие, особенно если при этом они будут организованны, дисциплинированны и обучены убивать людей. В целом большинство западных мужчин не смогли полностью примириться со столь явным вторжением в эту сугубо мужскую сферу деятельности. Они часто хвалили женщин-солдат за храбрость и самопожертвование, но в целом были рады, что их собственные государства не позволяют женщинам выполнять подобные обязанности.

Некоторых авторов-мужчин ужасала сама мысль о женщинах-воинах, поэтому они пытались приуменьшить их значение. Один британский журналист заявлял, что «в начале войны подобные случаи были чрезвычайно распространенными, но общее отношение к ним в России было неодобрительным» [Marsden 1916: 102]. Используя выражения вроде «чрезвычайно распространенные» или «общее отношение», автор намекает, что здравомыслящая часть страны была вынуждена уступить иррациональным прихотям чересчур решительных, но заблуждающихся женщин. Он признает, что подобные женщины «заслуживают внимания», но тем не менее пытается приуменьшить масштабы этого явления, заявляя, что «присутствие в многомилионной русской армии нескольких десятков женщин объясняется всего лишь законом средних чисел», и умаляет их достижения, утверждая, что «не в этой области русские женщины проявили себя по-настоящему» [Там же].

Некоторые западные обозреватели объясняли столь необычное явление, как участие женщин в боевых действиях, русской исключительностью. Западный мир взирал на Российскую империю как на что-то мистическое и немного подозрительное. Многих иностранцев мучила дилемма, которая до нынешнего дня определяет отношение к России: восток это или запад, Азия или Европа? Русских считали экзотическим, даже варварским народом, а их страну – отсталой, с гнетущей политической атмосферой [Strakhovsky 1961]. Типичного русского человека зачастую изображали крепким и сильным, способным вытерпеть невыносимую боль и оправиться от страшных ран, но не слишком самостоятельным и сообразительным [Pares 1931: 289–291]. Русская армия отличалась стойкостью, мужеством и способностью переносить суровые условия, благодаря чему компенсировалась ее недостаточная обученность и нехватка технического оснащения. Отзывы о женщинах-солдатах в значительной степени согласовались с подобными взглядами: их считали сильными и физически крепкими, чрезвычайно самоотверженными и бесстрашными, способными переносить тяжелейшие военные условия [Liddell 1916: 231].

Гендерная модель, характерная для России, также воспринималась как отличная от западной. Отмечалось, что русские женщины часто занимаются тяжелым физическим трудом в полях и на заводах, тогда как на Западе подобная работа предназначена главным образом для мужчин. Русские женщины наравне с мужчинами участвовали в революционном движении, совершая политические убийства и террористические акты. Некоторые считали, что среднестатистическая русская женщина сильнее физически и более устойчива к трудностям, чем среднестатистическая западная. Таким образом, по мнению многих иностранных авторов, русские женщины лучше, нежели западные, подходили для участия в боевых действиях. Гендерные отношения в России иногда расценивались как более равноправные. Журналист лондонской газеты The Graphic, рассказывая о женщинах в русской армии, утверждал:

> Судя по всему, в России нет противостояния полов. Линия полового разграничения очень тонкая. Мужчины и женщины не ведут обособленную жизнь. Обычно они работают бок о бок – например, в поле, вместе изучают медицину или политику в университетах. Всем известно, что… среди анархистов женщин не меньше, чем мужчин. Вполне естественно, что те, кто обладает львиным сердцем и склонностью к приключениям, охотно участвуют в этом великом начинании [Warrior Women 1915 № 55: 42].

Если этот автор интерпретировал особый вид гендерной интеграции, существовавший в России, как признак более прогрессивного и гендерно равноправного общества, то другие рассматривали столь тесное взаимодействие полов как признак более низкого уровня цивилизованности. Некоторых шокировало, что женщины солдаты размещаются в казармах вместе с женатыми солдатами-мужчинами. Один англичанин пытался объяснить это тем, что «северные народы не столь щепетильны в вопросах взаимодействия полов. Мужчины и женщины спят вместе в одном помещении в своих избах, на хуторах ит. д.» [Morse 1915:69]. Очевидно, он считал это особенной чертой такого особенного русского народа. Один американский автор пришел в смущение, обнаружив, что после Февральской революции отношения полов в России стали еще более «свободными»:

> И без того нестрогие стандарты в новых условиях стали еще свободнее, и иностранца сплошь и рядом поражало, с какой легкостью разрешались вопросы пола. Люди без одежды купались в общественных местах. В поездах мужчины и женщины обычно размещались вместе, в одном купе, на протяжении долгого путешествия, длившегося несколько дней. Целые крестьянские семьи часто жили в одной большой комнате, и самые личные стороны жизни становились всеобщим достоянием. В высших слоях общества на супружескую верность смотрели сквозь пальцы, и количество незаконнорожденных было столь велико, что по всей стране появлялось множество приютов для сирот… Даже задавленные бедностью студенты имели любовниц [Вешу 1918: 69].

Его замечания показывают, в сколь малой степени викторианские стандарты половых взаимоотношений были применимы к русской культуре и обществу и, следовательно, насколько проще русским мужчинам и женщинам удавалось преодолевать гендерные разграничения, которые в западном обществе представляли более существенную преграду. Для таких авторов появление в России женщин-солдат стало признаком ухудшения обстановки в стране [Stites 1978: 297п].

Многие западные обозреватели выражали поддержку русским женщинам-солдатам. Зарубежные издания называли их одним из «последних достижений русской женщины», «не имеющим прецедентов в истории» [Those Russian Women 1917:48]. На обозревателей произвело впечатление, что русские женщины «с неколебимой храбростью и почти отчаянным бесстрашием» откликнулись на призыв Родины в трудное время [Там же]. Роберт Лидделл, британский корреспондент, до 1916 года находившийся на русском фронте в составе 7-й группы добровольцев польского Красного Креста, был также впечатлен русскими женщинами-солдатами. На перевязочный пункт, где он служил, несколько раз поступали женщины, участвовавшие в боях. Лидделл отмечал: «В русской армии много женщин-солдат, и это очень хорошие солдаты. Они сильны, как мужчины, и переносят такие же трудности» [Liddell 1916:231]. Журналист лондонской The Graphic заявлял, что «готовность русских женщин сражаться плечом к плечу с мужчинами свидетельствует не только об их патриотизме, но и о благородном чувстве товарищества». Кроме того, женщины-солдаты служили «доказательством, что владение винтовкой не является сугубо мужским навыком» [Warrior Women 1915: 42].

Формирование женских воинских частей вызвало у западных мужчин еще более сильный отклик. Английский историк, специалист по России Бернард Пэре всячески приветствовал участие женщин в боевых действиях. Он состоял членом Всероссийского центрального комитета по организации Добровольческой революционной армии, активно привлекавшего женщин к воинской службе в 1917 году [Pares 1931: 473]. Американское дипломатическое сообщество в России также оказывало поддержку женщинам-солдатам. В июле посол США Дэвид Фрэнсис передал одному из женских батальонов в Петрограде (вероятно, 1-му Петроградскому женскому батальону) тысячу рублей из пожертвования в 20 тысяч рублей, сделанного Эдвином Гоулдом «для помощи русской армии и гражданскому населению». Посол поблагодарил женщин за храбрость и отметил, что их отвага и мужество «должны поспособствовать тому, чтобы русские, которые отказываются сражаться, устыдились сами себя». Также он отметил, что молодые женщины выглядели «очень красиво в мужских мундирах» [Ross 1973: 264]. Сенатор Элайхью Рут, летом 1917 года возглавлявший американскую дипломатическую миссию в России, после посещения одного из женских батальонов в Петрограде, заявил: «Русские женщины творят чудеса, побуждая русских мужчин сражаться, и я надеюсь, что при необходимости американские женщины последуют их примеру» [Root Lauds Russian Women 1917: 2].

Впрочем, не все представители союзнических дипломатических миссий были в восторге. Заявление посла Фрэнсиса резко расходится с характеристикой, которую французский посол Жозеф Нуланс дал 1 – му Петроградскому женскому батальону 24 октября 1917 года: «Я видел, как эти несчастные проходили под окнами французского посольства… направляясь к своим позициям. Они маршировали в ногу, демонстрируя воинский дух, которому явно противоречили их пышные формы и характерная женская походка» [Daniels 1967: 137].

Один французский журналист, чрезвычайно воодушевленный созданием женских батальонов, сравнил женщин-солдат с Жанной д’Арк: «Чья-то незримая и всесильная рука снова вкладывает меч в руку женщины, и снова выпадает на долю женщины святая миссия: спасти Родину и народ!» [Мужчины к очагам! Женщины к оружию! 1917: 2]. Поддержку женским подразделениям выражал и американский корреспондент Уильям Шепард, он был покорен женскими подразделениями: «Мне никогда не приходило в голову, что женщины могут пойти на войну, но теперь я убежден, что в любой стране… женщины должны заполнять бреши в рядах войск. Их Родина принадлежит им в той же мере, как и мужчинам» [The Women Soldiers of Russia 1917: 7].

Американский социолог Эдвард Олсворт Росс из Университета Висконсина посетил Россию в 1917–1918 годах и с большим энтузиазмом отозвался о женских воинских подразделениях: «Никогда прежде не наблюдалось более отчетливого проявления дочерних чувств, чем самопожертвование молодых женщин, составляющих знаменитый “женский батальон”» [Ross 1918:237]. По его мнению, женщины в России проявили себя как по-настоящему «сильный» пол; он хвалил их ха «верность своей цели, преданность тому, в чем они видели свой долг» [Там же: 254]. Усердных и трудолюбивых женщин, работавших в административных учреждениях, в полях и на заводах, Росс противопоставлял русским мужчинам, которых считал ленивыми и праздными, пренебрегающими своим долгом перед Родиной. Он превозносил страну, в которой находится широкое применение женским талантам (об этом, по его мнению, свидетельствовал тот факт, что женщины работали земскими врачами); кроме того, он даже считал, что патриархат в русских семьях идет на убыль.

Возможно, положение женщин в России Росс изобразил в слишком оптимистических тонах, однако, как показывают его замечания, российские условия он считал достаточно специфическими и позволявшими допускать женщин в мужские сферы деятельности, которые на Западе по-прежнему оставались обособленными. Феминизм Росса имел ту форму, которая преобладала на Западе в конце XIX – начале XX веков. Поэтому чувствуется, насколько трудно ему было принять женщин-солдат, которые явно не вписывалось в представление о том, что женщина неотделима от домашнего хозяйства. В итоге он пришел к выводу, что нарушение гендерных ролей русскими женщинами-солдатами стало слишком сильным вызовом «цивилизации»:

> Какой здравомыслящий человек мог бы без комка в горле наблюдать за муштровкой этого нелепого подразделения, за хрупкими, совершенно не военными очертаниями девичьих фигур… столь мало подходящих для воинских упражнений! Большевики поступили мудро, когда распустили этот батальон. Если бы это амазонство распространилось по всему фронту, по обе его стороны, было бы сломано еще одно великое крыло нашей цивилизации. Подумайте, как на женщин повлияло бы умение орудовать штыком, а на мужчин – привычка вступать в смертельную рукопашную схватку с женщинами! [Там же].

В то время как многих авторов беспокоило, какие последствия для общества возымеет вторжение женщин в сугубо мужскую сферу деятельности, некоторые полагали, что в чисто биологическом смысле женщины вполне способны воевать. Так считал, в частности, доктор Дадли А. Сарджент из Гарвардского университета. Оспоривая общепринятое мнение, он утверждал, что женщины достаточно сильны физически, чтобы выполнять все обязанности, возлагаемые на солдат. В интервью корреспонденту лондонской «Таймс» он в общих чертах обрисовал свою теорию о пригодности женщин для боевых действий:

> Если провести сравнение, то нормальная среднестатистическая женщина, обладающая хорошим здоровьем, способна выносить более сильную боль, лишения и усталость и расходовать больше мышечной энергии, чем среднестатистический мужчина в аналогичном состоянии. В силу обстоятельств женщина осталась ближе к первобытному типу человека, чем мужчина. Она более примитивна в биологическом смысле, а следовательно, физически более вынослива. Она может выдерживать множество нагрузок, невыносимых для мужчины. Женщина способна дольше, чем мужчина, выдерживать холод, жажду, голод и физические лишения. В девяти случаях из десяти женщина с точки зрения физической выносливости может стать таким же хорошим солдатом, как и мужчина [Womens Fitness for Soldiering 1917: 10].

Грэм Хаммонд, невролог из Нью-Йоркской медицинской школы послеуниверситетской подготовки и медицинский эксперт армии США, также не сомневался в способности женщин выполнять солдатский долг. Он полагал, что воинская дисциплина и изнурительные физические тренировки будут только полезны большинству женщин, особенно западных, которые слишком разленились от домашней жизни. Кроме того, он утверждал, что женщины более воинственны, чем мужчины. «Женщины не так миролюбивы, как мужчины. Женщинам свойственна врожденная несговорчивость», – заявлял он [MacAdam 19172: 3]. Впрочем, Хаммонд высказывал сомнения относительно биологического потенциала женщин в условиях войны, а также насчет их способности находиться под контролем.

> Если бы женщины могли обрести физическую силу и дисциплинированность – что особенно важно, дисциплинированность — они заняли бы господствующее положение на Земле. Я считаю, что им было бы проще обрести необходимую телесную силу, чем подчинить себя необходимой дисциплине [Там же: 14].

Таким образом, несмотря на явную мизогинию, оба медика поддерживали идею, что из женщин могут получиться умелые воины.

Многие иностранные обозреватели, превознося героизм и мужество доброволиц, вступавших в женские подразделения, сознавали, что их действия вызваны необходимостью. Нужда в женщинах-солдатах возникла в исключительных условиях мировой войны и явилась результатом слабости, которую, как считалось, проявили русские мужчины. Таким образом, большая часть славословий женщинам-солдатам на Западе, как и в России, оттенялась критикой в адрес мужчин. Говоря о действиях 1-го женского «батальона смерти» в сражении под Сморгонью, один американский журналист отмечал:

> На самой позорной странице истории новой России, которую еще напишут для потомков, будет выделяться одно яркое, пламенеющее пятно: отважная стойкость женского полка – «команды смерти» – посреди бегства трусливых, объятых паникой мужчин. Мало что сравнится с безупречной храбростью и хладнокровием, проявленными подразделением Бучкаревой [sic!] под Вильной в тот страшный июльский день [Those Russian Women 1917: 49].

Однако в целом важно отметить, что большинство западных обозревателей, как и их русские современники, считали женщин-солдат не вполне типичными представительницами своего пола. Один британский автор назвал их «замечательным исключением из общих правил» [Marsden 1916: 102]. При этом некоторые аспекты гендерных ролей воспринимались как универсальные. «Даже в России (курсив наш. – Л. С.) женщины не предназначены для того, чтобы быть солдатами», – утверждал другой британский журналист [Warrior Women 1915:42]. Стандарты гендерно обусловленного поведения преобладали над национальными и культурными особенностями, и военное дело почти повсеместно воспринималось как мужская сфера занятий. Таким образом, участие женщин в боевых действиях могло быть приемлемым лишь постольку, поскольку было обусловлено или исключительными обстоятельствами, или чьими-либо исключительными личностными качествами.

### Реакция западных военных

У западных военнослужащих, имевших дело с русскими женщинами-солдатами, это явление вызывало сильные чувства. Многие не смогли смириться с присутствием женщин в рядах действующей армии. Джон Морс, англичанин, служивший в русской армии с 1914 по 1915 год, пришел в полное замешательство, столкнувшись с женщинами-солдатами. Он с трудом признавал в них женщин: «Я видел этих женщин-солдат – в общей сложности пару десятков. В их облике не было ничего особо романтического. Многие из них своим видом напоминали рослых, долговязых мальчишек; лица круглые, тупые, бледные» [Morse 1915: 69]. Особенно его поразило и смутило, когда он узнал, что некоторые из этих женщин дослужились до офицерского звания, и он не преминул выразить неодобрение:

> Я слышал, что одна дама командовала казачьим полком! По-моему, это все равно как если бы генерал нянчил младенца!.. Скажу одно – я рад, что упомянутая дама не командовала каким-либо полком, в котором сражался я; могу представить, что «простому мужчине», представшему перед военным судом амазонок, скорее грозило быть выпоротым, чем расстрелянным [Там же].

Замечания Морса не только выдают его гендерные предрассудки, но и демонстрируют глубокое убеждение, что слабость и половой антагонизм в отношении мужчин не позволяют женщинам стать полноценными солдатами.

На многих западных военных, видевших женские воинские части воочию, они производили сильное впечатление. Французский полковник Луазон высоко оценил боеготовность этих женщин [М-сс Панкхерст в Москве 1917: 10]. Другие западные наблюдатели, высоко оценивая боевые навыки женщин-солдат, испытывали смущение из-за их присутствия в рядах войск. Британский военный атташе в Петрограде генерал Альфред Нокс заявил, что женский батальон, который он видел в столице, «показал себя наилучшим образом среди всех солдат, которых я наблюдал после революции». Впрочем, впоследствии он открыто говорил некоторым русским офицерам, что «ни один народ, кроме русского, никогда не позволял своим женщинам воевать, а особенно британский народ» [Abraham 1992: 138–139].

Другие иностранные военные отзывались о женщинах-солдатах менее доброжелательно. Генерал Эдмунд Айронсайд, встречавшийся с М. Л. Бочкаревой в Архангельске в декабре 1918 года, описывал ее как «жалкую фигуру». Другие британские и американские военные, служившие в Северной области во время Гражданской войны и имевшие дело с Бочкаревой, высказывались о ней в столь же нелестных выражениях. Особенно неприятие вызывало у них то, что она подражала «мужским» привычкам: курила, пила, ругалась. Но, несмотря на отталкивающее впечатление, которое Бочкарева производила отсутствием женственности, все признавали, что ее действия во время войны были полезными. Как отмечал Айронсайд, «я не берусь судить о заслугах госпожи Бочкаревой во время ее службы в русской армии. Я считаю, что кровь, пролитая ею за свою страну, в конце концов будет оценена правительством» [Ironside 1953: 77][62]. Конечно, все, кто выступал в поддержку женщин-солдат, признавали исключительность сложившихся обстоятельств и высоко оценивали отвагу и храбрость этих женщин. Но они никоим образом не считали, что прием женщин на военную службу должен стать постоянной практикой.

Неприятельские военные, сталкивавшиеся с русскими женщинами-солдатами в бою, испытывали потрясение, когда обнаруживали, что их противники – женщины. Сохранились свидетельства, что немцы бились «с крайним остервенением» и «предпочитали погибнуть, чем попасть в плен», если узнавали, что против них сражаются в том числе женщины-солдаты. Во время сражения под Сморгонью, обнаружив, какого пола их пленители, немецкие солдаты кляли себя за то, что позволили одолеть себя «слабому полу» [Солоневич 1955: 129]. Одно военное коммюнике, описывающее события этого сражения, сообщает, что «пленные выглядели подавленно и не скрывали враждебность». Как утверждает Ричард Абрахам, «нельзя не задаться вопросом: возможно, немцы столь яростно сражались и столь яростно возмущались из-за попадания в плен, поскольку знали, что им противостоят женщины» [Abraham 1992: 129–130].

### Взгляды западных женщин

После начала войны в 1914 году большинство женщин оказались в патриотическом лагере, что соответствовало первоначальным провоенным настроениям во всех воюющих странах. Большинство женщин считали своим долгом помогать Родине, особенно в кризисное время. На Западе женщины проявляли особое внимание к деятельности своих русских сестер и увлеченно следили за действиями женщин-солдат. Многие восхищались их готовностью пожертвовать собой на благо Родины. Особенное впечатление производил тот факт, что многие женщины стремились отдать жизни за свою страну, тогда как некоторые мужчины проявляли нерешительность. В Великобритании и Америке некоторые женщины так вдохновились примером русских участниц военных действий, что обратились к своим правительствам с просьбой организовать такие же подразделения, или по крайней мере принимать женщин в вооруженные силы.

Американские журналистки Луиза Брайант, Рета Чайлд Дорр и Бесси Битти посвятили значительную часть своих книг о России в революционном 1917 году описанию женских воинских частей. Брайант, жена Джона Рида, утверждала, что «за всю Великую войну наибольшее воодушевление у общественности вызвал «батальон смерти», состоявший из русских женщин» [Bryant 1918: 210]. Еще в США она много слышала об этом батальоне, поэтому после прибытия Петроград в июне 1917 года поспешила познакомиться с ним непосредственно. Воочию удостоверившись, на что способны женщины-солдаты, Дорр и Бетти пришли к убеждению, что именно они «окажутся тем необходимым элементом, который побудит… дезорганизованную и деморализованную русскую армию вернуться к выполнению своего долга на линии огня» [Dorr 1917: 50]. Некоторые обозревательницы утверждали, что именно русские женщины спасут свою нацию.

> Страна, которая рождает таких женщин, никогда не будет сломлена. Возможно, ей понадобится время, чтобы восстановиться после нынешнего разгула анархии, но она восстановится. А после этого она поймет, какую честь следует оказать женщинам, которые вышли на бой, когда мужчины разбежались по домам [Там же: 51].

Мериел Бьюкнен, дочь британского посла в Петрограде, отметила, что «русские женщины объединились в высшем акте самопожертвования, в тщетном стремлении спасти честь мужчин своей страны» [Buchanan 1919: 126].

Несмотря на свою традиционно пацифистскую позицию, женское движение на Западе, как и в России, выражало поддержку военным начинаниям. Подобно социалистам из Второго интернационала, чье неприятие войны рухнуло под натиском национализма, большинство феминисток в итоге сплотились вокруг своих национальных флагов. Западные феминистки и поборницы женских прав видели в российском женском военном движении высший образец преданности женщин своей Родине и поэтому считали, что оно играет существенную роль в борьбе за освобождение женщин в целом и предоставление им избирательного права в частности. Одно из основных возражений против предоставления женщинам избирательного права состояло в том, что женщины не могли служить в армии. Публикации в женском журнале «Британия», призванные повысить боевой дух британских женщин, «недвусмысленно выражали поддержку военным усилиям и утверждали, что женщины способны участвовать в них наравне с мужчинами» [Abraham 1992: 128].

Британская суфражистка Эммелин Панкхерст, на которую русские женщины-солдаты произвели огромное впечатление, страстно восхваляла их храбрость, дисциплинированность и готовность к действиям. Во время своей миссии, призванной повысить боевой дух русских и посодействовать дальнейшему участию России в войне, она посетила женские воинские части в Петрограде и Москве. Панкхерст придавала женщинам-солдатам большое значение для борьбы за гендерное равенство и уверяла их, что их участие в войне значительно поспособствует борьбе за права женщин. Проявив себя на поле боя, женщины уже не будут подчиняться мужчинам, исключаться из общественной деятельности и низводиться до положения несовершеннолетних. Нина Крылова вспоминает, что, произнося речь перед батальоном Бочкаревой, Панкхерст воскликнула: «Я приветствую вас от имени миллионов и миллионов женских сердец, которые с замиранием сердца ждут результата вашей героической попытки показать, что женщина имеет право и МОЖЕТ занять в обществе любое положение и везде быть на уровне мужчины» [Солоневич 1955: 74]. По словам Крыловой, после отважных действий 1-го женского «батальона смерти» на фронте Панкхерст отправила в Англию телеграмму, в которой отмечала храбрость этих женщин. Подчеркнув, что они «заслужили бессмертную славу», она заявила, что произведенное ими «моральное воздействие было огромным» [Abraham 1992: 128].

Мария Бочкарева и Эммелин Панкхерст (опубл, в [Thompson 1918])

Западные феминистки хорошо понимали, какой эффект окажут российские женские батальоны на борьбу за гендерное равноправие, однако они также хорошо понимали, что традиционные представления о месте женщины в обществе существенно ограничивают его. Как и в России, восхваление патриотизма, храбрости и героизма подтачивалось сомнениями, разумно ли вовлекать женщин в насильственные действия. В целом западные женщины видели в женских батальонах вынужденный шаг, обусловленный нуждами военного времени, а в особенности – следствие слабости, проявленной русскими мужчинами.

Дорр высказал желание, чтобы российское правительство продолжало создавать женские боевые подразделения

> …до тех пор, пока трагедия женщин, которых разрывают на куски германские снаряды и шрапнель, не взволнует народ настолько, что он всколыхнется в гневе, подчинит себе армию и правительство и создаст условия, чтобы избавить женщин от страшной необходимости сражаться [Dorr 1917: 76].

Даже Панкхерст сожалела, что русские мужчины допустили критическое положение, при котором женщины были вынуждены прибегнуть к столь решительным действиям. По ее словам, контроль мужчин над миром привел «к войне, революции, социальной несправедливости, голоду и террору». Исправлять ситуацию пришлось женщинам – и жаль, что таким способом.

> Глядя на их нежные молодые тела, я думала: как ужасно, что им приходится воевать вместо того, чтобы рожать детей. Русские мужчины, – вопрошала она, – неужели женщины должны сражаться? А мужчины – сидеть дома и позволять, чтобы они сражались в одиночку [Mitchell 1966: 68].

Схожие сомнения по поводу участия женщин в столь жестокой деятельности высказывала и Битти:

> Я содрогалась при мысли, что эти девушки с большими глазами и чистыми открытыми сердцами пойдут убивать; ибо я была из тех, кто горячо верил, что настанет день, когда женщины не будут ни носить оружие, ни рожать солдат, но дадут начало расе людей, одаренных прекрасным умением жить вместе в мире и дружбе [Beatty 1919: 98].

Женщины из лагеря социалистов старались преуменьшить значение женских воинских подразделений, сформированных Временным правительством, и объясняли их создание стремлением реакционных сил продолжать войну ради собственной выгоды. Но это не значит, что они не поддерживали присутствие женщин в вооруженных силах. Брайант, открыто симпатизировавшая большевикам, тем не менее с энтузиазмом восприняла идею о принимать женщин на военную службу и оставила подробное описание женщин-солдат, с которыми имела дело лично. Неудачу женского военного движения она объясняла гендерной сегрегацией.

> В русской армии всегда сражались женщины. По моему мнению, основная слабость женских подразделений состояла в их обособленности. Русские женщины всегда будут сражаться, но сражаться плечом к плечу с мужчинами, и при этом не будут восприниматься как представители другого пола [Bryant 1918: 212].

Возможно, мнение Брайант в какой-то мере справедливо, поскольку яростное противодействие женщинам-солдатам началось только после появления женских воинских частей. Социалистка Сильвия Панкхерст, рассказывая о поездке своей матери Эммелин в Россию, охарактеризовала женские подразделения как «злополучные отряды женщин, вполне заслуженно названные “батальонами смерти”» [Abraham 1992: 128]. В отличие от своей матери и сестры Кристабель, Сильвия не поддерживала войну, которую считала мужской прихотью.

Некоторые западные женщины утверждали, что жестокость войны несовместима с созидательной женской природой, а потому они, женщины, не могут ее поддерживать. Они недоумевали, как женщины, чье предназначение – дарить жизнь и заботу, могут участвовать в истреблении людей. Поэтому они осуждали женщин-солдат. Другие просто не считали, что женщины биологически и психологически пригодны для военной службы. Флоренс Фармборо, английская медицинская сестра, служившая на русском фронте, участвовала в лечении нескольких женщин, которые, как она считала, входили в состав подразделения Бочкаревой[63]. Эта встреча пробудила в ней интерес к «замечательному батальону», и впоследствии она узнала о его боевых подвигах из одной русской газеты. В статье указывалось, что некоторые женщины, «к их чести», пошли в атаку, но другие «остались в окопах, лишившись чувств или впав в истерику», а третьи «убежали или отползли в тыл». Эти ложные сведения только подтвердили, по мнению Фармборо, «великую правду» о том, что «женщины совершенно неспособны быть солдатами» [Farmborough 1974: 302–305].

Подобно многим мужчинам, некоторые западные женщины объясняли существование такого количества женщин-солдат исключительностью русских женщин и русского общества. Американская журналистка Мадлен Доути утверждала, что от природы женщинам не свойственно убивать, однако русские женщины представляют собой исключение из общего правила. В этой стране женщины наравне с мужчинами участвовали в революционной террористической деятельности, поэтому «было естественно, когда после начала войны такие женщины становились солдатами» и проявляли храбрость, служа плечом к плечу с мужчинами, что привело к формированию подразделений наподобие 1-го женского «батальонасмерти» [Doty 1918:7]. Но даже когда батальон показал себя в бою, это не убедило Доути, что женщины способны сражаться. Она сочла все это начинание неудачным и твердо заявила, что из женщин не вышло хороших солдат. «Причина этого фундаментальна, – объясняла Доути. – В своем теле женщины вынашивают новую жизнь. Плохо обращаться с этим телом – значит плохо обращаться с будущим ребенком». Кроме того, неправильно, чтобы женщины перенимали жестокое и разрушительное поведение мужчин. «Некоторое время русские женщины следовали ошибочным путем, – отметила она. – Несмотря на все свои достоинства, они не проявили себя. Они подражали мужчинам. Это не нужно. Женщины должны преподносить человечеству собственные дары… Они должны быть воинами духа, а не убийцами тела… Для того чтобы даровать жизнь, нужно больше храбрости, нежели для того, чтобы ее отнять» [Ibid].

В общем и целом восприятие России как исключительной страны объясняет, почему на Западе восхищались русскими женщинами-солдатами, однако выступали против того, чтобы подобному примеру следовали женщины в их собственных странах. В глазах западных наблюдателей Россия представляла собой общество совершенно иного типа. Кроме того, для России военные обстоятельства были более сложными и своеобразными, поскольку к 1917 году очень многие мужчины проявляли нерешительность или отказывались сражаться дальше. Когда женщины начали участвовать в боевых действиях вместо мужчин, на Западе их действия рассматривались как обусловленные крайней необходимостью: если бы русские мужчины должным образом выполняли свой солдатский долг, женщинам не пришлось бы делать это самим. Даже в России война по-прежнему воспринималась как мужское занятие.

Это представление об исключительности представляется ключом к пониманию общественного восприятия женщин-солдат как в России, так и на Западе. Русские отклики о женщинах-солдатах пронизывает мысль о том, что они являли собой исключение по сравнению с остальным женским полом. Основной частью русского общества, в том числе самими женщинами-солдатами, действия женщин в военной сфере расценивались как нечто выходящее за пределы нормы. Отдельные женщины, воевавшие в рядах русской армии, стремились выйти за рамки общественных предписаний, но не пересмотреть гендерный контракт как таковой. Женские воинские формирования появились вследствие необходимости, в исключительных обстоятельствах войны и революции. По мнению большинства современников, женщины-солдаты заслуживали похвалы за храбрость и самоотверженность, однако служба женщин в армии на постоянной основе не приветствовалась. Приемлемым считался временный обмен гендерными ролями, вызванный неспособностью многих мужчин исполнять свой традиционный долг защитников. После возвращения мужчин к своим обязанностям по защите Родины должна отпасть и надобность в женщинах-солдатах.

### Заключение

Роспуск женских воинских формирований, созданных под эгидой Временного правительства и последующий выход России из Первой мировой войны не положили конец участию русских женщин в боевых действиях. Во время Гражданской войны женщины сражались на обеих противоборствующих сторонах. По оценкам, количество женщин, участвовавших в этой войне только на стороне большевиков, колеблется от 73 до 80 тысяч [Johnson 1982: 67]. Женщины сражались в составе как мужских, так и полностью женских подразделений – например, Коммунистический женский боевой отряд или Женский пролетарский батальон. По словам историка Ричарда Стайтса, «они воевали на всех участках фронта и любым оружием; они были стрелками, командирами бронепоездов, пулеметчицами» [Стайтс 2004:431]. Женщины также сражались в белых армиях и партизанских отрядах, но в значительно меньшем количестве и исключительно в составе мужских подразделений[64]. Женщины, участвовавшие в войне на стороне белогвардейцев, выдавали себя за мужчин, тогда как в Красную армию они вступали, не скрывая свой пол. Во время Второй мировой войны количество женщин, защищавших Родину с оружием в руках, резко возросло. В советских вооруженных силах и партизанских отрядах сражалось более миллиона женщин [Cottam 1980: 345]. Формировались и подразделения, целиком состоявшие из женщин, особенно летчиц. Женщины-солдаты времен Первой мировой войны создали прецедент участия русских женщин в боевых действиях. Историк Рейна Пеннингтон утверждает: «Самым драматическим примером для советских женщин, участвовавших в войне, послужил женский “батальон смерти” под командованием Марии Бочкаревой в 1917 году» [Pennington 2001: 5].

Впрочем, успешное выступление женщин в качестве участниц боевых действий не привело к их всеобщей интеграции в советские вооруженные силы. Скорее, это был исключительный случай. Военные трудности, особый тип, к которому принадлежали женщины-солдаты, политические обстоятельства революции – все это считалось экстраординарным. Только эти факторы или сочетание факторов на время позволяли допустить участие русских и советских женщин в войне. В мирное время и периоды социальной стабильности привлекать их к военным областям деятельности не считалось желательным.

Участие женщин в боевых действиях во время Первой мировой войны также не оказало существенного влияния на традиционную гендерную модель. Очевидный успех, достигнутый женщинами на поле боя, мог бы изменить представления об их биологической слабости и открыть им дверь в различные сферы, в которых традиционно преобладали мужчины. Но этого не произошло. Даже такой выдающийся пример выполнения женщинами исключительно мужской функции оказался недостаточным, чтобы перевернуть глубоко укоренившиеся представления о разделении мужских и женских сфер деятельности. Предполагалось, что после установления мира женщины вернутся к привычным женским занятиям. В результате революций 1917 года женщины получили ряд прав и возможностей, однако эти перемены явились следствием переворота в политической системе, затронувшего основную часть населения, включая мужчин. Официально санкционируя, организуя и отправляя в бой женские воинские подразделения, Временное правительство в 1917 году вполне отчетливо заявило о приемлемости смены гендерных ролей и, в сущности, с одобрением отнеслось к тому, чтобы женщины подражали мужскому поведению. Однако это произошло непреднамеренно; правительство не собиралось делать это постоянной чертой российского общества. По существу, это была особая тактика, призванная продемонстрировать, насколько неправильна ситуация, когда приходится предпринимать подобные меры.

Однако русские женщины-солдаты Первой мировой войны внесли важный вклад в женское движение начала XX века. Они продемонстрировали, что женщины способны активно и успешно действовать в публичной сфере и переносить самые напряженные и трудные условия. Они опровергли мнение, что женщины являются «слабым полом», и доказали обратное: женщины могут быть сильными, независимыми и эффективными. Возможно, еще важнее было другое: эти женщины показали мужчинам, что обладают сильной гражданской ответственностью и преданностью государству, а их сила и энергия могут быть использованы на благо страны. Тем самым они послужили ярким примером для феминисток, как в России, так и на Западе.

Впрочем, одновременно этот пример внушил беспокойство многим представительницам женского движения. Хотя традиционный пацифизм феминистского движения не устоял перед напором патриотизма и соблазном политических благ в награду за поддержку военных усилий, многим женщинам по-прежнему было трудно смириться с тем, что женщины участвуют в разрушении и убийствах. Даже самые радикальные феминистки чувствовали неловкость из-за того, что женщины подражают жестокому и деструктивному мужскому поведению. Тот факт, что женщины способны сражаться так же хорошо, как и мужчины, вовсе не означает, что делать это следует. Борьба за права и равенство женщин во многом была направлена на то, чтобы усилить женское влияние в публичной сфере и предотвратить ошибки, которые, с точки зрения феминисток, допускались мужчинами. В частности, эти женщины хотели остановить безумие войны, развязанной мужчинами и столь губительной для человечества. По мнению феминисток начала XX века, преобладание мужчин в публичной сфере послужило предпосылкой Первой мировой войны, а когда она началась, мужчины оказались неспособны ее закончить. Феминистки полагали, что женщины должны вмешаться, чтобы довести войну до победного конца. Опять-таки, хотя в исключительных обстоятельствах женщинам и было временно дозволено становиться солдатами, постоянный пересмотр гендерных ролей не приветствовался и не предполагался.

Женские воинские подразделения создавались не ради их ценности на поле боя, а в первую очередь как орудие пропаганды в рамках кампании, предпринятой российским Временным правительством для продолжения войны. В русской культуре всегда высоко ценились духовная сила и моральное воздействие женщин. Поэтому власти надеялись, что их присутствие на фронте или поднимет боевой дух мужчин, вдохновив их продолжать борьбу, или пристыдит, заставив вернуться к выполнению своего «естественного» долга. Это «явно был первый случай в современной истории, когда женщины использовались в воинских подразделениях в качестве образца доблести и боеспособности» [Griese and Stites 1982: 64]. Но когда эта идея претворилась в жизнь, результаты оказались отнюдь не впечатляющими. Хотя женщины хорошо проявили себя в бою и отчетливо доказали, что их половая принадлежность не препятствует участию в подобной деятельности, попытки женщин-солдат вдохновить мужчин на продолжение войны оказались по большому счету безуспешными.

Впрочем, неспособность женских воинских подразделений посодействовать возрождению русской армии не следует рассматривать как слабость со стороны самих женщин. Социальный эксперимент по привлечению женщин к выполнению традиционной мужской роли защитника основывался на парадоксе. В сущности, от женщин ожидалось, что они покажут солдатам-мужчинам, как должны вести себя «настоящие мужчины». Это начинание было чрезвычайно нелогичным: оно демонстрировало мужчинам-солдатам, что если женщины (которые считались существами низшего порядка) могут совершать подобные действия, то на это способны и мужчины, и представление о защите Родины как особой мужской миссии теряло весь свой потенциал. В военное время социальная роль мужчин состояла в том, чтобы защищать свою страну, в том числе женщин и детей. Когда следом за ними в окопах оказывались женщины, мужчины могли задаться вопросом, что же они защищают. В результате большинство мужчин испытывали замешательство и испуг, и лишь немногие были вдохновлены вернуться к исполнению мужского патриотического долга. Участие женщин в войне обесценило ее, превратило в «женское дело», и многие мужчины отказывались служить вместе с женщинами. В частности, те, кто больше не хотел сражаться, более чем охотно уступали свое место женщинам.

К концу лета 1917 года стало ясно, что никакие мольбы, уговоры, угрозы, патриотические призывы и другие тактические приемы, применявшиеся Временным правительством и его сторонниками, не смогли заставить разваливающиеся армейские части снова сражаться как единая сила. Создание женских воинских формирований ясно продемонстрировало, насколько далеки были элиты от утомленных войной масс, состоявших в основном из мобилизованных в армию крестьян. Обращение к романтизированному идеалу героического, самоотверженного мужчины не произвело впечатления на массы уставших, деморализованных солдат, которых мало интересовала борьба за расплывчатые понятия Родины и свободы. Настойчивое стремление Временного правительства к продолжению войны в итоге привело его к падению, позволив большевикам извлечь выгоду от обещаний мира (а также хлеба и земли) и получить поддержку от основной части крестьянской армии.

Женщин-солдат из батальона Бочкаревой отправили «на самый беспокойный участок» [Gilbert 1983: 89] русского Западного фронта, где развал армейских частей было особенно сильным. Там солдаты враждебно относились к любым попыткам продолжать войну. Можно предположить, что, если бы женщины-солдаты оказались на фронте при иных обстоятельствах, их ассимиляция была бы более удачной. В пользу этого предположения свидетельствует опыт отдельных женщин той войны и женских воинских формирований последующих, когда мужчины-военнослужащие быстро свыклись с присутствием женщин в их рядах, а женщины продемонстрировали способность успешно функционировать в этих условиях.

Неотъемлемую часть идеи использования женщин-солдат с целью напомнить мужчинам о долге перед Родиной составили понятия патриотизма и гражданственности. Патриотизм имел ключевое значение для участия женщин в Первой мировой войне, поскольку в большинстве случаев именно он служил основным мотивом, которым руководствовались женщины, становившиеся солдатами. В России конца XIX – начала XX века понятие патриотизма приобретало новые смыслы. Большинство историков считают, что в России в начале XX века это понятие было слабо развито по сравнению со странами Западной Европы и США. Существовало некое чувство преданности государству в лице царя, проявлявшееся в служении этому государству – чувство, которое российские правители со времен Петра Великого старались привить своим подданным.

Однако с конца XIX века этот патриотизм начал постепенно отделяться от государства и личности царя и больше сосредоточиваться на русском народе, особенно по мере того как представители российского общества начали сомневаться в том, что первые по-настоящему действуют в интересах второго. Как убедительно доказывает Эрик Хобсбаум, в новейшую эпоху патриотизм заложил основу для оппозиции существующему государственному строю и сознательному решению формировать нацию на основе взаимного согласия [Hobsbawm 1990: 87–88]. Таким образом, революция, свергнувшая царский строй в феврале 1917 года, рассматривалась как патриотическая революция, направленная на благо народа. Патриотизм крестьянства и рабочего класса также был тесно связан с царским строем, но почти не выходил за рамки расхожего выражения «за веру, царя и Отечество». Тем не менее, как утверждал Н. Н. Головин, «преданность простого народа престолу была преувеличена… Достаточным доказательством этому служит быстрота, с которой пала монархия в феврале 1917 года» [Golovin 1931: 206]. Таким образом, российский патриотизм был «сложным и неоднозначным явлением», существовавшим «в различных плоскостях». Он мог одновременно быть консервативным в традиционном смысле, поддерживающим статус-кво государства и общественный порядок, и революционным, как его понимает Хобсбаум [Jahn 1995: 4].

Патриотизм в столь же значительной степени зависел от гендера, поскольку понятия о патриотическом долге были совершенно разными для мужчин и женщин. Понятие Родины включало в себя территории России и ее жителей, неспособных защитить себя самостоятельно, – то есть женщин и детей. Для женщин патриотический долг определялся с точки зрения «традиционных» женских ролей и занятий, на которые ранее оказали влияние западные буржуазные ценности семейной жизни. Центральное место в подобной концепции занимало материнство, включавшее в себя заботу и воспитание. Эта роль была прежде всего пассивной: общественную деятельность женщины оставляли мужчинам и терпеливо дожидались их дома. Впрочем, постепенно участие женщин в определенных видах общественной деятельности стало считаться более приемлемым (хотя оставались и те, кто выступал против любого вовлечения женщин в общественную сферу, считая, что оно наносит моральный ущерб обществу и семье).

Российское женское военное движение времен Первой мировой войны также внесло существенный вклад в борьбу за создание в России гражданского общества в период модернизации на рубеже XIX–XX веков, до захвата власти большевиками. Некоторые исследователи полагают, что в этот недолгий период Россия начала приобретать черты общества, которое могло бы, если бы не установление советской власти, стать либеральной демократией с процветающим средним классом наподобие западноевропейских стран. После падения самодержавия в 1917 году укрепилась надежда на дальнейшее развитие в этом направлении. В этот период модернизации появилось множество благотворительных ассоциаций, политических партий, клубов, местных организаций и движений, развернувших деятельность, нацеленную на политические перемены. Некоторые историки считают, что, если бы этому развитию позволили достигнуть результатов, оно привело бы к созданию общественного и политического климата, необходимого для функционирования либеральной демократии.

Женские подразделения были сформированы в рамках усилий, предпринятых российскими элитами для повышения гражданской ответственности у населения. Многие доброволицы, служившие в женских подразделениях, равно как и женщины, занимавшиеся организационной работой, отчетливо сознавали, что их действия вписываются в концепцию патриотического долга и гражданственности, согласно которой права и возможности, предоставляемые государством, сочетались с долгом и обязанностями перед этим государством. Они понимали, что гражданская ответственность предполагает готовность сражаться и умереть за свою страну. Их патриотизм часто являлся выражением этого фундаментального аспекта современного гражданства в национальном государстве. Их воззрения проистекали из нового понимания гражданственности и патриотизма, основанного на равноправии полов.

Патриотическая деятельность женщин-солдат выходила за пределы не только гендерных, но и классовых границ, поскольку доброволицы принадлежали к разным социально-экономическим слоям. Их патриотизм особенно поразителен, если учесть, что государство давало им мало прав и привилегий, зато доставляло много трудностей и лишений. Выделяется он и на фоне солдат-мужчин, большинство которых не выказывали энтузиазма по отношению к войне, считая, что им ее навязало далекое и действующее в собственных интересах правительство. Патриотизм участниц женского военного движения, происходивших из высших социальных слоев, объяснить несколько проще. Во-первых, он возник в образованных кругах российского общества, где было сильнее развито чувство гражданственности. Во-вторых, он согласовался с общим всплеском патриотических настроений в российском обществе после Февральской революции. А в-треть-их, его продвигали прогрессивные женщины, считавшие, что участие в военных действиях может принести им выгоду.

Однако не все женщины, вступавшие в русскую армию как в индивидуальном порядке, так и в составе женских воинских подразделений, были участницами женского движения или хотя бы представительницами образованных классов. Многие из них имели крестьянское или рабочее происхождение. Патриотизм этих женщин еще более примечателен. Низшие классы российского общества не выказали такого же рвения, как представители образованных слоев, в начале войны в 1914 году и не разделяли поддержки военных действий, возобновившейся после Февральской революции (хотя падение угнетающего царского режима восприняли в основном с удовлетворением). Большинство из них полагали, что война ведется в интересах правящих элит, не соотносили себя с военными целями правительства и даже не понимали их. Они не считали, что участие в боевых действиях может принести им что-нибудь, кроме страданий. Хотя мобилизация не встретила особого противодействия, большинство исследователей полагают, что русские люди в массе своей шли воевать, поскольку привыкли следовать распоряжениям правительства. По мнению Аллана Уайлдмена, большинство «отвечали тупой покорностью» [Wildman 1980: 77]. Кроме того, низшие классы российского общества так и не развили в себе фундаментального понимания патриотического долга, которое включало в себя обязательную военную службу [Golovin 1931: 8]. Вместо этого они рассматривали военную службу как неприятную повинность, а призыв в армию – как нечто наподобие смертного приговора.

Русское крестьянство ощущало преданность царю, а также придерживалось религиозных и национальных ценностей, но эти чувства были ограниченными. После начала войны в 1914 году большинство русских сочувственно отнеслись к идее, что Германия являет собой угрозу для матушки-России, – идее, которая поддерживалась пропагандой, изображавшей немцев жестокими, кровожадными гуннами. В конце концов, немцы напали первыми. Российские массы отчетливо это сознавали. Но патриотизм подобного рода также был ограничен. Он имел скорее локальный или региональный, нежели национальный характер. Многие осознавали себя представителями сельской общины, которую воспринимали как часть более крупного уезда или губернии, но реже – как часть огромной империи, занимавшей восьмую часть суши. Солдатам крестьянского происхождения было свойственно высказывать замечания такого рода: «Мы из Тамбова или Пензы. Враги далеко от нашей губернии. Какой смысл воевать?» [Там же]. Нельзя сказать, что русские крестьяне не чувствовали преданности по отношению к России или Православной церкви. Однако на войну они шли неохотно, а по мере того как она затягивалась, все меньше хотели сражаться и погибать на войне, которая, по их мнению, не отвечала интересам ни одной из сторон.

Тем поразительнее многочисленные примеры женщин крестьянского и рабочего происхождения, которые бросали дом и отправлялись в дальний путь, чтобы присоединиться к боевым действиям. Почти все они выражали желание защищать Родину. Эти женщины проявляли более развитую гражданскую ответственность, чем мужчины из тех же общественных слоев, и предпочитали исполнять традиционный мужской патриотический долг, а не служить государству более приемлемыми «женскими» способами.

Одним из важнейших факторов, определявшим деятельность этих женщин, являлся их семейный и социальный статус. Большинство женщин-солдат были молоды, в браке не состояли и детей не имели. Таким образом, они были свободны от домашних обязанностей, возлагавшихся на жен и матерей. В отличие от мобилизованных мужчин, их не обременяла и необходимость содержать семью[65]. Многие женщины-солдаты имели опыт жизни или работы в городских условиях, что, несомненно, дало им больше независимости и свободы, которые позволяли им самостоятельно определять свой жизненный путь. Возможно, они были «лишними» дочерями, не игравшими существенной роли для выживания семьи, которых часто отправляли работать вне дома, даже за переделы родной деревни, без приданого и с туманными перспективами замужества. Подобно женщинам-солдатам из высших слоев общества, они стремились принести пользу – своей стране, если не своим семьям. Возможно, они пытались найти собственную идентичность, которая могла бы быть выражена посредством выполнения патриотического долга. Еще важнее то, что, будучи крестьянского и рабочего происхождения, эти женщины имели привычку к тяжелому физическому труду Роль женщины в российском обществе красноречиво характеризует один факт: многие женщины, вступившие в армию, отмечали, что позиционная война была «не самой сложной или неприятной работой, которую им приходилось выполнять», и утверждали, что «это было менее трудно и разве только чуть более опасно, чем работать в поле или на фабрике» [Dorr 1917: 78]. Таким образом, вступление в сферу боевых действий, очевидно, явилось для них менее решительной переменой, чем можно было бы предположить.

Шагнув в пустоту, созданную мужчинами, которые не сумели исполнить свою традиционную патриотическую роль, русские женщины-солдаты Первой мировой войны привели нас к пересмотру гендерных представлений о патриотизме. Когда так много женщин проявляли качества, ранее приписываемые только мужчинам, они не только отринули предписанную им пассивную роль, но и заставили переосмыслить понятие защитника Родины, которое до этого было закреплено исключительно за мужчинами. Хотя традиционная модель, завязанная на материнстве, заботе и воспитании, никуда не делась, она была дополнена появившимися у женщин новыми возможностями в публичной сфере. Теперь стало приемлемым, хотя и только в исключительных обстоятельствах войны, чтобы женщины исполняли патриотическую роль защитника. В мирное время подобные действия не приветствовались. В иных обстоятельствах перенимание женщинами мужских качеств было бы воспринято как социальное отклонение. Однако благодаря патриотической мотивации, стремлению действовать на благо Родины, а не ради собственной выгоды, их деятельность считалась приемлемой, даже похвальной, пусть только и при определенных обстоятельствах, во время войны. Образ русской женщины-патриотки изменился навсегда, и Первая мировая война послужила катализатором этого изменения.

### Эпилог

Сведения о дальнейшей судьбе большинства русских женщин-солдат времен Первой мировой войны крайне скудны. Сохранились свидетельства лишь о немногих из них. Некоторые продолжили сражаться, приняв участие в Гражданской войне. Мария Бочарникова отправилась на Дон, где вступила в 1-й Кубанский пехотный полк и всю Гражданскую войну служила фельдшером [Бочарникова 2001: 232–236; Бочарникова 1962: 227]. В конце концов она эмигрировала во Францию, где в 1960-е годы написала воспоминания, а затем перебралась в США и жила в Нью-Йорке.

Другие также эмигрировали, в том числе Нина Крылова и Магдалена Скрыдлова. Крылова с мужем, офицером русской армии, после войны перебрались в Западную Европу. Они обосновались в Бельгии и вырастили сына. Также Крылова встретила там Скрыдлову. Во время Второй мировой войны Крылова была арестована немцами и оказалась в заключении. В тюрьме она встретила Бориса Солоневича, которому рассказала о своем участии в предыдущей мировой войне. В 1944 году ее депортировали из Бельгии в Германию. Сведений о том, что стало с ней в дальнейшем, не сохранилось, но Солоневич, записавший ее историю, сообщил что, по слухам, и она, и Скрыдлова погибли во время воздушных бомбардировок [Солоневич 1955: 150].

Больше всего сведений сохранилось о Марии Бочкаревой. После роспуска ее батальона в декабре 1917 года она вернулась в Петроград, где была арестована большевиками. Ее доставили в Смольный, где, по ее словам, Ленин и Троцкий пытались привлечь ее на свою сторону. Она отказалась, и ее отпустили, снабдив билетом до Томска, чтобы она могла воссоединиться с семьей. Поездка оказалась тяжелой, поскольку Бочкарева страдала от боли в раненой ноге и подвергалась издевательствам со стороны узнававших ее солдат. Через месяц она поправилась и в январе 1918 года вернулась в Петроград, получив телеграмму от председателя Георгиевского комитета генерала Н. С. Аносова, который поручил ей установить связь с Л. Г. Корниловым [Дроков 1992: 21]. Переодевшись сестрой милосердия, с поддельными документами, она направилась в Новочеркасск, где находился штаб Корнилова. Отвергнув предложение Корнилова присоединиться к его войскам, Бочкарева покинула его штаб и попыталась пробраться в Кисловодск, где жила ее бывшая доброволица, княжна Татуева, пригласившая Бочкареву навестить ее.

По пути Бочкареву схватили большевики и приговорили к расстрелу. Выручил ее солдат, знакомый с ней еще с тех времен, когда она была Яшкой. Она спасла ему жизнь в 1915 году, и теперь он убедил большевиков не расстреливать ее. Бочкареву доставили в Москву, где она предстала перед военным трибуналом, который, продержав ее под стражей несколько недель, в конце концов освободил ее и выдал ей новые документы. Затем она решила отправиться в США и Великобританию, чтобы просить помощи в борьбе против большевиков. Британское консульство выделило ей 500 рублей на дорогу. На поезде она добралась до Владивостока и в апреле 1918 года поднялась на борт парохода «Шеридан».

Прибыв в Сан-Франциско, она направилась в Нью-Йорк, а затем в Вашингтон, где была принята русским послом Б. А. Бахметевым. В США Бочкарева получила поддержку от Флоренс Харриман, богатой светской дамы и активистки, боровшейся за права женщин. По воспоминаниям Харриман, русская женщина-солдат произвела сильное впечатление на всех, кто ее видел, и очаровывала их своим обаянием [Harriman 1923: 279–281]. Бочкарева встретилась с государственным секретарем Робертом Лансингом и военным министром Ньютоном Бейкером, общаясь с ними через переводчика. 10 июля она также встретилась с президентом Вильсоном. Один из работников Государственного департамента, присутствовавший на встрече с Вильсоном, вспоминал, что это была самая драматичная сцена, когда-либо происходившая у него на глазах. При помощи переводчика Бочкарева эмоционально рассказала о лишениях и разрухе, от которых страдала измученная войной Россия. Во время своего рассказа она зарыдала, рухнула на пол и обхватила колени президента, умоляя его прислать американскую помощь до того, как Россия погибнет окончательно. В ответ президент прослезился и пообещал сделать все возможное [Landfield 1918]. 17 июля 1917 года Бочкарева встретилась с группой сенаторов и конгрессменов и снова обратилась к союзникам с просьбой направить в Россию военную экспедицию. В США Бочкарева также встретилась с Исааком Доном Левином, который по поручению Харриман и Эммелин Панкхерст начал писать биографию «русской Жанны д’Арк». Она рассказала Левину свою историю, которую тот опубликовал по частям в нескольких выпусках The Capital Journal при финансовой поддержке Теодора Рузвельта. Отдельной книгой она была издана в 1919 году.

После США Бочкарева направилась в Великобританию, где посетила в Манчестере свою подругу и покровительницу Панкхерст. Затем она прибыла в Лондон и встретилась с британским военным министром, а также получила краткую аудиенцию у короля Георга. Король посоветовал ей вернуться в Россию, где она могла бы принести больше пользы своему народу. Она сумела убедить британское Военное министерство оплатить ее возвращение. Прибыв в Архангельск в августе 1918 года, она попыталась организовать подразделение, которое положило бы начало объединенной армии русских и союзников, но потерпела неуспех. Затем она отправилась в Шенкурск, где располагался штаб союзников, и пробыла там несколько месяцев, доставляя немало неудобств военнослужащим союзнической армии. Один американский офицер сообщал, что она много пила, курила и прибавила в весе до 250 фунтов [Дроков 1992: 23].

Примерно через три месяца Бочкареву принял генерал Эдмунд Айронсайд, главнокомандующий войсками союзников, отправивший ее в распоряжение генерала В. В. Марушевского. В декабре она обратилась к Марушевскому с просьбой дать ей какое-нибудь назначение, но тот ответил отказом, велев ей снять военную форму и вернуться домой. Генерал передал свое распоряжение временному правительству Северной области, которое в апреле 1919 года постановило выдавать Бочкаревой 750 рублей ежемесячно при условии, что она покинет область. Она вернулась в Томск и там обратилась к адмиралу А. В. Колчаку с просьбой принять ее на службу. Колчак поручил ей организовать женский военно-санитарный отряд, но прежде чем она выполнила эту задачу, Томск захватила Красная армия, и адмирал вместе со штабом бежал. В январе 1919 года Бочкареву схватили большевики и отправили в Красноярск. Четыре месяца она находилась под следствием. После того как были установлены ее связи с Корниловым, Колчаком и другими руководителями белого движения и интервенции, ее признали виновной «как непримиримого и злейшего врага рабоче-крестьянской республики». Она была приговорена к смертной казни и 16 мая 1919 года расстреляна.

### Приложение А

Российские женские военные организации в 1917 г.

### Приложение В

Манифест женского военно-народного союза добровольцев

Русские женщины!

Матери и сестры наши.

Эти строки мы пишем кровью сердца нашего… Слушайте нас.

Матери и жены, невесты и сестры, осиротелые семьи, беспризорные дети забытых теперь миллионов доблестных воинов, сложивших свои кости на полях сражений в первые годы войны, – ваши слезы претворились теперь в кровь… И этой кровью пишем мы теперь эти слова.

Слушайте нас, идите с нами во имя дорогой вам памяти погибших ваших героев. Они были солдаты. Они знали, что такое Родина. Они любили Отечество. Они не были трусами: вспомните, как гордо они шли умирать. Стройными рядами они шли на войну, стройными рядами устлали поля брани своими телами. Теперь они забыты… От стыда и позора кости их рассыпаются в прах в братских могилах.

Русские женщины, неужели эти герои творили постыдное дело, когда принимали ужасную смерть за Родину, за семьи, за будущее счастье детей своих, за славу России. Неужели честнее бы они поступили, если бы уже тогда торговали хлебом и мясом, крупой и сахаром в неприятельских окопах?

Женщины русские! Где ваши герои, кто осушит ваши слезы, кто залечит раны России, кто грудью постоит за нее? Где орлы ваши, где соколы?

Вы, доблестные воины, наши солдаты свободной России, вы, которые сохранили еще в душе своей честь, и стыд, и храбрость. К вам мы обращаемся: когда же, наконец, вы поднимите свой властный голос и заставите замолчать трусливые уста позорных шакалов России, одетых в солдатские шинели. Или ждете вы, когда мы не сможем уже отличать вас от этих предателей Родины, когда всех солдат без разбора принуждены мы будем клеймить презрением.

Вы, другие солдаты, заблудшие в партийных раздорах, и к вам мы обращаемся. Знаете ли вы, что каждый день вашего бесплодного стояния на фронте стоит Родине пятьдесят миллионов рублей. Вы разоряете Россию. Знаете ли вы, как это называется?

Знаете ли вы, что последние надежды на вас гаснут в наших сердцах, и мы, слабые женщины, превращаемся в тигриц, чтобы защищать своих детей от позорного ига, защищать свободу России. Горе вам будет, когда мы будем клеймить вас презрением.

И к вам обращаемся, солдаты, к тем, кто трус и предатель, как Иуды, продающие Россию за тридцать сребреников, торгующие кровью и потом отцов своих, продавая немцам хлеб детей ваших.

Скоро, скоро будет вам лучше встретить грудью десять немецких штыков, чем одну тигрицу – нас, предающих вас проклятью.

Вы, воюющие без аннексий и контрибуций, но налагающие дань на родные города и объедающие Родину, встряхнитесь, опомнитесь!

В ответ на ваш дружеский призыв всеобщего братства враг продолжает стоять на нашей земле. Ведь это явная измена принципу братания. Враг смеется над вами.

Довольно нежных слов, пора к ратному делу.

Только огнем ураганным сметем его с Русской земли. Только штыками добьемся прочного мира. Только тогда залечим раны отчизны, только тогда загорится солнце России. Теперь же сомкните ряды, опрокиньте врага, войдите в их города с распущенными знаменами, штыками, сбросьте трон Вильгельма – тогда мы поверим искренности наших слов, тогда мы преклонимся перед вашим величием. А до тех пор нет вам другого названия, как трусы, предатели, Иуды.

У вас, ваших матерей, жен и сестер одна партия: свобода и слава великой России. Да будет она великим братством и светом своим озарит все народы!

И одна платформа: Родина, семья и счастье наших детей.

Вперед же на врага, мы идем умереть вместе с вами!

Народам союзных государств

Мы, русские женщины, обращаемся к вам, доблестные союзники. Волна вашего негодования по поводу «измены» русского народа докатилась к нам, и мы открыто вам заявляем: вы не правы.

Мы понимаем ваши опасения и тревожное чувство, но не принимаем ваших обвинений, потому что они не справедливы, потому что вы не знаете многогранных извилин русской души, общий образ которой – стремление к братству всего мира.

Когда нужно умереть, мы умеем умереть, и мы это доказали во всей своей истории, да и в эту войну, когда неоднократно за эти годы мы принимали на себя смертельные удары неприятеля, направленные на вас.

Может быть, вы и правы, полагая, что мы не стремимся к национальной гордости и не кичимся ею, но взамен ее у нас есть другое: национальная сила, любовь к человечеству, вера в его лучшие идеалы, надежда на их всеобщее осуществление.

Любовь эта в русской натуре превышает ненависть. Где любовь – там отпадают элементы ненависти и мести. Русские не любят мстить. В то же время Русский никогда не забывает сделанного ему добра. И вы можете быть покойны: роли союзников в общей борьбе против германского милитаризма Россия никогда не забудет и за сделанное возвратит вам сторицей.

Обманутое же доверие Русского им всегда фатально карается. И час кары для Германии, сугубо поправшей доверие простодушного русского народа, уже скоро пробьет.

Не спасут Германию никакие силы: она фатально будет раздавлена Россией с вашей доблестной помощью. Россия шумит, как пчелиный улей, и вы, союзники, видите только работу отдельных пчел, летающих вокруг, но внутренней жизни не видите и увидеть не сможете.

Работа трудная, сложная: Русь готовится не к одному только строительству своей жизни, но к пересмотру взаимоотношений и идеалов всего человечества. Имейте только терпение, мужество и силу держаться, пока без нас. Имейте доверие к нам, поймите нас и поддержите нас в нашей самоотверженной работе на общее благо.

В многомилионных зернах свободы, под громадными жерновами революции смелются зерна бесправия.

Теперешняя русская жизнь – многоводная река, вышедшая из берегов. В стремительном ее потоке всплыли на поверхность соломинки и соринки и кружатся в бешеной пене. Но глубина вод прозрачна и песчинки, возмутившие воду, отстаиваются, устилая русло. И не сдержать этим соломинкам, не этой пене не сдержать стремнины, и вешние воды мощной реки прорвут и снесут немецкие плотины, дерзновенно воздвигнутые в самом русле русской жизни.

Доблестные союзники, вы не правы!

Женский военно-народный союз добровольцев

Обращение к русским рабочим Женского военно-народного союза добровольцев

Граждане рабочие!

Всего несколько дней, почти часов, существует наш союз добровольцев, и сотни записей, сотни писем со всех концов Отчизны женщин, готовых идти на смерть для ее защиты, свидетельствуют о нашей силе и нашем праве говорить открыто все о том, что гнетом лежит на душе.

Товарищ рабочий!

«Что ты смотришь на сучок в глазе брата своего, а бревна в своем глазе не чувствуешь».

Товарищ рабочий, или ты не видишь, что уже поклоняешься золотому тельцу и в храме свободы торгуешь своей честью. Или не видишь ты, что в гневе истины бич Божий уже занесен над твоей головой и, если не покаешься, то позорно будешь изгнан из храма? Или ты не чувствуешь, что твои товарищи, раньше призванные, сидят в окопах и в грязи уже три года, и те, что не полегли костьми за твою же свободу, вправе не идти воевать, раз семьи их стали нищими, а ты, стоя на учете, обогатился.

Где же свобода, в чем братство и равенства, о котором вы взываете? Не в увеличении заработной платы и сокращении прибыли капиталистов, но в полном уничтожении как той, так и другой – спасение России. Вы на учете. Вы военнообязанные. Пусть все лица и предприятия будут военнообязанными.

Пусть никто, как и солдаты, не получают жалованья и прибыли, но имеют казенную обувь и пищу, и кров, пока не кончится война.

Так сейчас поступают германцы, так и мы сейчас должны поступать. Хороший пример не стыдно взять и от врага.

Товарищи рабочие, или жадность туманит ваши сердца и застилает глаза? Опомнитесь, подумайте об общем благе, проявите величие души.

За свободную Русь идите дальше на жертвы: мы сами готовы к ней. Мы сами идем умереть за счастье России.

Да здравствует истинная свобода, равенство и братство!

[Новое время 1917 8 июня: 5]

### Приложение С

Именной список лиц 1-й Женской «команды смерти», участвовавших в бою 9-10 июля 1917 г.

Инструктора 525-го Кюрюк-Даринского полка, приданные к женской «команде смерти» и участвовавшие с нею в бою

Список доброволиц Морской учебно-стрелковой команды

1 Михайлова Вера Терентьевна

2 Станкевич Александра Федоровна

3 Станкевич Мария Федоровна

4 Артьева Надежда Васильевна

5 Петрова Евгения Феофилактовна

6 Коробина Зоя Константиновна

7 Захарова Екатерина Николаевна

8 Косик Пелагея Константиновна

9 Шопшина Вера Яковлевна

10 Жирякова Ефросинья Осипова

11 Пономарева Евдокия Тихоновна

12 Башище Анна Федоровна

13 Захарина Татьяна Матвеевна

14 Мамаева Феодора Николаевна

15 Шеломова Евдокия Савватьевна

16 Никифорова Ульяна Ивановна

17 Осипова Анна Ивановна

18 Иофа Мирка Менделеевна

19 Никитина Вера Федоровна

20 Макарова Мария Емельяновна

21 Антонова Антонина Ивановна

22 Капитонова Марфа Капитоновна

23 Реброва Мария Викторовна

24 Дихтярева Татьяна Афанасьевна

25 Лавренова Вера Васильевна

26 Клекова Фекла Кузьминична

27 Рорякова Елизавета Осиповна

28 Скворцова Евдокия Меркурьевна

29 Апфельбаум Ида Юрьевна

30 Кислякова-Степанова Анастасия Харитовна

31 Зимина Пелагея Андреевна

32 Богданова Екатерина Алексеевна

33 Вау Ида Марковна

34 Большова Евдокия Павловна

35 Кобякова Аграфена

### Приложение D

Штатное расписание 2-го Московского женского «батальона смерти»

Офицеры:

Командир батальона, полковник (может быть

подполковник) – 1

Начальник хозяйственной части, капитан – 1

Ротных командиров, капитанов – 4

Батальонный адъютант – 1

Должностных офицеров:

Начальник пулеметной команды – 1

Начальник конно-разведывательной команды – 1

Начальник саперной команды – 1

Младших офицеров – 9

Военные чиновники:

Врачи:

Старший – 1

Младший – 1

Казначей (он же квартермистр) – 1

Делопроизводитель по хозяйственной части – 1

Заведующий оружием, классный оружейный мастер – 1

Итого военных чиновников – 5

Нижние чины

А) строевые:

Фельдфебелей – 5

Взводных – 22

Старших каптенармус – 6

Младших 71

Горнистов:

Батальонный 1

Ротных 8

Ефрейторов 90

Рядовых 880

Б) нестроевые

Писарей:

Батальонный – 1

Старших – 2

Младших – 2

Фельдшеров:

Старший медицинский – 1

Младший – 1

Ротных – 4

Ветеринарный – 1

Надзиратель больных – 1

Лазаретных служителей – 2

Закройщик и сноровщик – 1

Мастеровых:

Старшего разряда – 2

Младшего – 5

Обозных рядовых – 55

Прочих нестроевых – 7

Команда для связи

Телефонистов

Унтер-офицер

Старший – 1

Младший – 1

Рядовых – 4

Конно-ординарцев

Унтер-офицер младший – 1

Рядовых – 4

Самокатчиков рядовых – 2

Команда конных разведчиков

Начальник команды – 1

Нижние чины:

Старший унтер-офицер – 1

Ефрейторов – 3

Рядовых – 27

Денщик – 1

Саперная команда

Начальник команды – 1

Нижние чины:

Унтер-офицеров

Старший – 1

Младших – 2

Ефрейторов – 3

Рядовых – 25

Денщик – 1

Обозных рядовых:

А) в батальонном обозе

К одноконным двуколкам

Патронным – 8

Аптечной – 1

Санитарной – 1

С телеграфным имуществом – 1

Для офицерских вещей – 8

Хозяйственных – 20

Для перевозки больных и раненых – 4

К походным кухням пехотно-артиллерийского образца – 4

К запасным лошадям – 3

Б) В обозе пулеметной команды

К одноконным хозяйственным двуколкам – 2

К походной кухне кавалерийского образца – 1

К запасным лошадям – 2

Одна рота

Солдаты:

Фельдфебель – 1

Унтер-офицеров:

Старших:

Взводных – 4

Каптенармус – 1

Младших – 16

Горнистов – 2

Ефрейторов – 20

Рядовых:

Строевых – 180

Носильщиков – 8

Кашеваров – 2

Рабочих к кухне – 2

Вестовых – 3

Пулеметная команда:

Солдаты:

Фельдфебель – 1

Унтер-офицеров:

Старших:

Взводный – 1

Пулеметный – 1

Каптенармус – 1

Младших пулеметных – 3

Ефрейторов наводчиков – 4

Рядовых:

Запасных наводчиков – 4

Подносчиков патронов – 8

При патронных двуколках – 4

Ездовых:

К пулеметам – 4

К патронным двуколкам – 4

К запасным лошадям – 2

Вестовых – 2

Штат отдельных команд для связи из женщин-добровольцев

Офицеры:

Начальник команды – 1

Младший офицер – 1

Солдаты:

А) строевые:

Унтер-офицеров

Старших – 2

Младших – 2

Телефонистов:

Ефрейторов – 7

Рядовых – 69

Мотоциклистов:

Ефрейтор – 1

Рядовых – 5

Каптенармус, старший унтер-офицер – 1

Б) нестроевые:

Фельдшера:

Старший медицинский – 1

Ветеринарный – 1

Мастеровых:

Старшего разряда – 1

Младшего разряда – 1

Обозных рядовых:

К телефонным двуколкам – 2

К походной кухне – 1

К хозяйственной двуколке – 2

К парной повозке – 1

РГВИА. Ф. 3474. Оп. 1. Д. 6. Л. 3–4, 14-16

### Приложение Е

Список лиц, желающих поступить в Александровское военное училище

Источник: Выпускной аттестационный список юнкеров Московского женского «батальона смерти» [РГВИА. Ф. 725. Оп. 54. Д. 489; Ф. 3474. Оп. 1. Д. 11. Л. 97].

### Приложение F

Добровольцы 1-й Морской женской команды

1. Михайлова Вера Терентьевна, медсестра

2. Станкевич Александра Федоровна, секретарь-машинистка

3. Станкевич Мария Федоровна, выпускница Покровской гимназии

4. Артемова Надежда Васильевна, работница типографии

5. Петрова Евгения Феофилактовна, няня

6. Коровина Зоя Константиновна, телефонистка

7. Захарова Екатерина Николаевна, портной

8. Козик Пелагея Константиновна, медсестра

9. Шопшина Вера Яковлевна, служанка

10. Жирякова Ефросинья Осиповна, крестьянка

11. Пономарева Евдокия Тихоновна, служанка

12. Бачище Анна Федоровна, неквалифицированная работница

13. Захарина Татьяна Матвеевна, крестьянка

14. Мамаева Феодора Николаевна, крестьянка

15. Шеломова Евдокия Савватьевна, крестьянка

16. Никофорова Ульяна Ивановна, крестьянка

17. Осипова Анна Ивановна, конторская служащая

18. Иофа Мирка Менделеевна, машинистка

19. Никитина Вера Федоровна, портной-швея

20. Макарова Мария Емельяновна, повар

21. Антонова Антонина Ивановна, конторская служащая

22. Капитонова Марфа Капитоновна, официантка

23. Пеброва Мария Викторовна, машинистка

24. Дегтярева Татьяна Афанасьевна, окончила четыре класса гимназии

25. Лавренова Вера Васильевна, портной

26. Клекова Фекла Кузьминишна, кок

27. Корякова Елизавета Осиповна, швея

28. Скворцова Евдокия Меркурьевна, учитель

29. Апфельбаум Ида Юрьевна, портной-швея

30. Кислякова-Степанова Анастасия Харитоновна, санитарка

### Библиография

Abraham 1987 – Richard Abraham. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. New York: Columbia University Press, 1987.

Abraham 1992 – Richard Abraham. Mariia L. Bochkareva and the Russian Amazons of 1917 // Women and Society in Russia and the Soviet Union I ed. Linda Edmondson. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Alexander 2001 – John T. Alexander. Amazon Autocratrixes: Images of Female Rule in the Eighteenth Century // Gender and Sexuality in Russian Civilisation I ed. Peter I. Barta. London and New York: Routledge, 2001. P. 33–54.

Alexinsky 1916 – Tatiana Alexinsky [Aleksinskaia]. With the Russian Wounded / trans. Gilbert Cannan. London: Fisher Unwin, 1916.

Atkinson 1977 – Dorothy Atkinson. Society and Sexes in the Russian Past // Women in Russia I ed. Dorothy Atkinson, Alexander Dallin, and Gail Warshofsky Lapidus. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977.

Beatty 1919 – Beatty, Bessie. The Red Heart of Russia. New York: Century, 1919.

Beury 1918 – Beury, Charles E. Russia after the Revolution. Philadelphia: George W. Jacobs, 1918.

Blanton, Cook 2002 – Blanton, DeAnn, Lauren Cook. They Fought Like Demons: Women Soldiers in the Civil War. New York: Vintage Books, 2002.

Bourke 1996 – Bourke, Joanna. Dismembering the Male: Mens Bodies, Great Britain and the Great War. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Bryant 1918 – Bryant, Louise. Six Red Months in Russia: An Observers Account of Russia before and during the Proletarian Dictatorship. New York: George H. Doran, 1918.

Buchanan 1919 – Buchanan, MerieL Petrograd: The City of Trouble. London: W. Collins Sons, 1919.

Buchanan 1923 – Buchanan, Sir George. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. Boston: Little, Brown, 1923.

Bushnell 1985 – Bushnell, John. Mutiny amid Repression: Russian Soldiers in the Revolution of 1905–1906. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Chamberlin 1935 – Chamberlin, William Henry. The Russian Revolution, 1917–1921. Vol. 1. New York: Macmillan, 1935.

Clements 1991 – Clements, Barbara Evans, Barbara Alpern Engel, and Christine D. Worobec, eds. Russia’s Women: Accommodation, Resistance, Transformation. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1991.

Condrell, Liddiard 1987 – Condrell, Diana, and Jean Liddiard. Working for Victory: Images of Women in the First World War, 1914–1918. London: Routledge and Kegan Paul, 1987.

Cottam 1980 – Cottam, K. Jean. Soviet Airwomen in Combat in World War II. Manhattan, KS: MA/AH, 1983.

Crim 2000 – Crim, Brian. Silent Partners: Women and Warfare in Early Modern Europe // A Soldier and a Woman: Sexual Integration in the Military / ed. Gerard DeGroot and Corinna Peniston-Bird. London: Longman, 2000.

Curtiss 1966 – Curtiss, John Shelton. The Russian Revolutions of 1917. New York: Van Nostrand Reinhold, 1957.

Dadeshkeliani 1934 – Dadeshkeliani, Princess Kati. Princess in Uniform. Trans. Arthur J. Ashton. London: G. Bell and Sons, 1934.

Daniels 1967 – Daniels, Robert V. Red October: The Bolshevik Revolution of 1917. New York: Charles Scribners Sons, 1967.

Darrow 1996 – Darrow, Margaret H. French Volunteer Nursing and the Myth of the War Experience in World War I // American Historical Review 101, 1 (February 1996). P. 80–106.

Davis-Kimball 1997 – Davis-Kimball, Jeannine. Warrior Women of Eurasia // Archeology 50, 1 (January-February 1997). P. 40–41.

De Pauw 1998 – De Pauw, Linda Grant. Battle Cries and Lullabies: Women in War from Prehistory to the Present. Norman: Oklahoma University Press, 1998.

Dombrowski 1999 – Nicole Ann Dombrowski. Soldiers, Saints, or Sacrificial Lambs? Womens Relationship to Combat and the Fortification of the Home Front in the Twentieth Century // Women and War in the Twentieth Century: Enlisted with or without Consent I ed. Nicole Ann Dombrowski. New York: Garland, 1999.

Dorr 1917 – Dorr, Rheta Childe. Inside the Russian Revolution. New York: Macmillan, 1917.

Doty 1918 – Doty, Madeline Z. Women Who Would А-Soldiering Go // World Outlook, September 1918.

Dunham 1960 – Dunham, Vera S. The Strong Woman Motif // The Transformation of Russian Society I ed. Cyril Black (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960).

Edmondson 1984 – Edmondson, Linda H. Feminism in Russia, 1900–1917. Stanford, CA: Stanford University Press, 1984.

Edmondson 2001 – Edmondson, Linda H. Women in Russia, 1700–2000. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Engel 1991 – Engel, Barbara Alpern. Between the Field and the City: Women, Work, and Family in Russia, 1861–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Engelstein 1992 – Engelstein, Laura. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992.

Farmborough 1974 – Farmborough, Florence. Nurse at the Russian Front: A Diary, 1914-18. London: Constable, 1974.

Figes 1996 – Figes, Orlando. A People’s Tragedy: A History of the Russian Revolution. New York: Penguin, 1996.

Fitzpatrick 1990 – Fitzpatrick, Sheila. The Russian Revolution, 1917–1932. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Frierson 1993 – Frierson, Cathy A. Peasant Icons: Representations of Rural People in Late Nineteenth Century Russia. New York: Oxford University Press, 1993.

Gilbert 1983 – Gilbert, Martin. Atlas of Russian History. New York: Oxford University Press, 1983.

Girl Made Lieutenant 1915 – Girl Made Lieutenant // New York Times. 1915. April 26.P. 3.

Girl Wins War Honor 1915 – Girl Wins War Honor // New York Times 1915. February 7. P. 3.

Girls Don Uniforms, Fight as Soldiers 1915 – Girls Don Uniforms, Fight as Soldiers // New York Times. November 3,1915. P. 3.

Glickman 1977 – Glickman, Rose. Russian Factory Women: Workplace and Society, 1880–1914. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1984.

Golovin 1931 – Golovin, Nikolai N. The Russian Army in the World War. New Haven, CT: Yale University Press, 1931.

Grayzel 2002 – Grayzel, Susan R. Women and the First World War. London: Pearson Education, 2002.

Griese, Stites 1982 – Ann Eliot Griese and Richard Stites, “Russia: Revolution and War” // Female Soldiers: Combatants or Noncombatants? His-

torical and Contemporary Perspectives / ed. Nancy Loring Goldman. Westport, CT: Greenwood, 1982.

Gullace 1997 – Gullace, Nicoletta. White Feathers and Wounded Men: Female Patriotism and the Memory of the Great War // Journal of British Studies 36, 2 (April 1997). P. 178–206.

Harriman 1923 – Harriman, Florence Jaffrey. From Pinafores to Politics. New York: Henry Holt, 1923.

Heenan 1987 – Heenan, Louise Erwin. Russian Democracy’s Fatal Blunder: The Summer Offensive of 1917. New York: Praeger, 1987.

Heldt 1987 – Heldt, Barbara. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington: Indiana University Press, 1987.

Hobsbawm 1990 – Hobsbawm, E. J. Nations and Nationalism since 1790: Programme, Myth, Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Ironside 1953 – Ironside, Lord Edmund. Archangel, 1918–1919. London: Constable, 1953.

Jahn 1995 – Jahn, Hubertus F. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995.

Johnson 1982 – Johnson, Richard. The Role of Women in the Russian Civil War (1917–1921) // Conflict 2, 2 (1980). P. 210–217.

Kerensky 1927 – Kerensky, Alexander E The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. New York: D. Appleton, 1927.

Landfield 1918 – Jerome Landfield to Secretary Breckenridge Long, July 13,1918, Department of State communique, Long Papers, box 38, Manuscript Division, Library of Congress, Washington, DC.

Liddell 1916 – Liddell, Robert Scotland. On the Russian Front. London: Simpkin, Marshall, Hamilton, Kent, 1916.

Lincoln 1986 – Lincoln, W. Bruce. Passage through Armageddon: The Russians in War and Revolution, 1914–1918. New York: Simon and Schuster, 1986.

Lobanov-Rostovsky 1935 – Lobanov-Rostovsky, Prince A. The Grinding Mill: Reminiscences of War and Revolution in Russia, 1913–1920. New York: Macmillan, 1935.

Lyons 1994 – Lyons, Michael J. World War I: A Short History. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1994.

MacAdam 1917 – MacAdam George. When Women Fight: Dr. Graeme M. Hammond Discusses ‘The Female of the Species,’ Her Warlike Qualities and Limitations // New York Times Magazine. 1917. September 2. P. 3, 14.

Marsden 1916 – Marsden, Victor. How the women of Russia helped // Women’s War Work I ed. by Lady Randolph Churchill. London: C. Arthur Pearson, 1916. P. 102.

Marwick 1965 – Marwick, Arthur. The Deluge: British Society and the First World War. London: Bodley Head, 1965.

Matossian 1992 – Matossian, Mary. The Peasant Way of Life // Russian Peasant Women I ed. Beatrice Farnsworth and Lynn Viola. New York: Oxford University Press, 1992. P. 22–24.

McDermaid, Hillyar 1998 – McDermaid, Jane, and Anna Hillyar. Women and Work in Russia, 1880–1930: A Study in Continuity through Change. London: Longman, 1998.

Meyer 1991 – Meyer, Alfred G. The Impact of World War I on Russian Womens Lives // Russia’s Women: Accommodation, Resistance, Transformation / ed. Barbara Evans Clements, Barbara Alpern Engel, and Christine Worobec. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1991. P. 214–216.

Mitchell 1966 – Mitchell, David. Women on the Warpath: The Story of the Women of the First World War. London: Jonathan Cape, 1966.

Morse 1915 – Morse, John. An Englishman in the Russian Ranks: Ten Months’ Fighting in Poland. London: Duckworth, 1915.

Mosse 1985 – Mosse, George L. Nationalism and Sexuality: Respectability and Abnormal Sexuality in Modern Europe. New York: Howard Fertig, 1985.

O’Rourke 1996 – O’Rourke, Shane. Women in a Warrior Society: Don Cossack Women, 1860–1914 // Women in Russia and Ukraine / ed. Rosalind Marsh. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 46–50.

Osborn 1998 – Osborn, Lawrence. The Women Warriors // Lingua Franca 7, 10 (December 1997-January 1998). P. 50–57.

Pares 1931 – Pares, Bernard. My Russian Memoirs. London: Jonathan Cape, 1931.

Pennington 2001 – Pennington, Reina. Wings, Women, and War: Soviet Airwomen in World War II Combat. Lawrence: University Press of Kansas, 2001.

Petrone 1998 – Petrone, Karen. Family, Masculinity, and Heroism in Russian War Posters // Borderlines: Genders and Identities in War and Peace, 1870–1930 I ed. Billie Melman. New York: Routledge, 1998.

Polner 1930 – Polner, Tikhon. Local Government during the War and the Union of the Zemstvos. New Haven, CT: Yale University Press, 1930.

Polovtsev 1935 – Polovtsev, Petr A. Glory and Downfall: Reminiscences of a Russian General Staff Officer. London: G. Bell and Sons, 1935.

Poutiatine 1971 – War and Revolution: Excerpts from the Letters and Diaries of Countess Olga Poutiatine I ed. and trans. George Lensen. Tallahassee, FL: Diplomatic Press, 1971.

Pushkareva 1997 – Pushkareva, Natalia. Women in Russian History: From the Tenth to the Twentieth Century / trans. Eve Levin. London: M. E. Sharpe, 1997.

Rabinowitch 1976 – Rabinowitch, Alexander. The Bolsheviks Come to Power: The Revolution of 1917 in Petrograd. New York: W. W. Norton, 1976.

Randolph Churchill. London: C. Arthur Pearson, 1916. P. 101–114.

Report of the Organizational Committee of the Womens Military Unit to the minister of war, Alexander Kerensky, RGVIA. F. 2000. Op. 2. D. 1557. L. 3.

Richards 1968 – Richards, Maurice / ed. Posters of the First World War. London: Evelyn, Adams and McKay, 1968.

Root Lauds Russian Women 1917 – Root Lauds Russian Women // New York Times. 1917. August 7. P. 2.

Ross 1918 – Ross, Edward Alsworth. Russia in Upheaval. New York: Century, 1918.

Ross 1973 – Ross, Dale. The Role of the Women of Petrograd in War, Revolution, and Counter-Revolution, 1914–1921. Ph.D. diss., Rutgers University, 1973.

Russia: Women and the War 1915 – Russia: Women and the War // Jus Suffragii. 1915. № 9 (July 1). P. 322.

Russia: Women and War 1917 – Russia: Women and War // Jus Suffragii. 1917. February 1. P. 74.

Sanborn 1998 – Sanborn, Joshua. Drafting the Nation: Military Conscription and the Formation of a Modern Polity in Tsarist and Soviet Russia, 1905–1925. Ph.D. diss., University of Chicago, 1998.

Saul 1978 – Saul, Norman. Sailors in Revolt: The Russian Baltic Fleet in 1917. Lawrence: Regents Press of Kansas, 1978.

Siegelbaum 1983 – Siegelbaum, Lewis H. The Politics of Industrial Mobilization in Russia, 1914-17. London: Macmillan, 1983.

Stites 1969 – Stites, Richard. M. L. Mikhailov and the Emergence of the Woman Question in Russia H Canadian Slavic Studies 3, 2 (1969).

Stites 1978 – Stites, Richard. The Womens Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1930. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978.

Stockdale 2004 – Stockdale, Melissa. ‘My Death for the Motherland Is Happiness’: Women, Patriotism, and Soldiering in Russia’s Great War, 1914–1917 II American Historical Review 1 (February 2004). P. 78–116.

Strakhovsky 1961 – Strakhovsky, Leonid I. American Opinion about Russia, 1917–1920. Toronto: University of Toronto Press, 1961.

Summerfield 1997 – Summerfield, Penny. Gender and War in the Twentieth Century// International History Review 19,1 (February 1997). P. 3–15.

Telegram to the minister of war from the All-Russian Womens Military Union to Aid the Motherland, RGVIA. E 2000. Op. 2. D. 1557. L. 15 and 194.

The Women Soldiers of Russia 1917 – The Women Soldiers of Russia // Times. 1917. July 30. P 7.

Thompson 1981 – Thompson, John M. Revolutionary Russia, 1917. New York: Charles Scribners Sons, 1981.

Those Russian Women 1917 – Those Russian Women // Literary Digest. 1917. № 55 (September 29). P. 48–49.

Tovrov 1978 —Tovrov, Jessica. Mother-Child Relationships among the Russian Nobility // The Family in Imperial Russia, ed. David Ransel. Urbana: University of Illinois Press, 1978.

Tyrkova-Williams 1919 – Tyrkova-Williams, Ariadna. From Liberty to Brest-Litovsk: The First Year of the Russian Revolution. London: Macmillan, 1919.

Wade 1984 – Wade, Rex. Red Guards and Workers’ Militias in the Russian Revolution. Stanford, CA: Stanford University Press, 1984.

Wade 2000 – Wade, Rex. The Russian Revolution, 1917. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Walker 1983 – Walker, Barbara G. The Woman’s Encyclopedia of Myths and Secrets. San Francisco: Harper and Row, 1983.

Warrior Women 1915 – Warrior Women // Literary Digest. 1915. № 55 (June 19). P. 42.

White 1994 – Christine White. Introduction // Noggle Anne. A Dance with Death: Soviet Airwomen in World War II. College Station: Texas A&M University Press, 1994.

Wildman 1980 – Wildman, Allan. The Old Army and the Soldiers’ Revolt (March-April, 1917). Vol. 1 of The End of the Russian Imperial Army. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980.

Wildman 1987 – Wildman, Allan. The Road to Soviet Power and Peace. Vol. 2 of The End of the Russian Imperial Army. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1987.

Women’s Fitness for Soldiering 1917 – Women’s Fitness for Soldiering // Times (London). 1917. October 9. P. 10.

Worobec 1991 —Worobec, Christine. Accommodation and Resistance // Russia’s Women: Accommodation, Resistance, Transformation I ed. Barbara Evans Clements, Barbara Alpern Engel and Christine D. Worobec. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1991.

Yurlova 1934 – Yurlova, Marina. Cossack Girl. New York: Macaulay, 1934.

Zhenskie marshevye otriadi, GUGSh, Department of Organization and Service of Troops, RGVIA. E 2000. Op. 2. D. 1557. L. 4.

Zirin 1988 – Zirin, Mary. Translators Introduction // Durova Nadezhda. The Cavalry Maiden: Journals of a Russian Officer in the Napoleonic Wars. Trans. Mary Zirin. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

800 амазонок 1917 – 800 амазонок // Петроградский листок. 1917. № 128. 28 мая (10 июня). С. 4.

А. А. Красильникова (Женщина – георгиевский кавалер) 1915 – А. А. Красильникова (Женщина – георгиевский кавалер) // Женщина и война. 1915. № 1. 5 марта. С. 11.

Анисимов 1992 – Анисимов Е. В. Слово и дело русской женщины //Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой, дочери г. фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева. СПб., 1992. С. 103–130.

Анчарова 1917 – Анчарова М. «Батальон смерти» // Женское дело. 1917. № 15. 1 августа. С. 1–4.

Ардашев 1915 – Ардашев Н.Н. Великая война и женщины русские. М.: Типография Ф.Я. Пригорина, 1915.

Астрахан 1965 – Астрахан Х.М. О женском батальоне, защищавшем Зимний дворец // История CCCR 1965. Сентябрь – октябрь. № 5. С. 93–97.

«Батальон смерти» 1917 – «Батальон смерти» // Искры. 1917. № 25 (2 июля). С. 198.

«Батальоны смерти» 1917 – «Батальоны смерти» // Русское слово. 1917. 15 июля. С. 4.

Боробевский 1917 – Боробевский Л. «Батальон смерти» // Рабочий и солдат. 1917. № 7 (30 июля). С. 3–4.

Бочарникова 1962 – Бочарникова М. Бой в Зимнем дворце // Новый журнал. 1962. № 68. С. 215–227.

Бочарникова 2001 – Бочарникова М. В женском «батальоне смерти» (1917–1918) // Доброволицы. М.: Русский путь, 2001. С. 171–236.

Бочкарева 2001 – Бочкарева М. Л. Яшка: Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. В записи Исаака Дон Левина. М.: Воениздат, 2001.

Брусянин 1917 – Брусянин В. В. Война, женщины и дети. Пг.; М.: Млечный путь, 1917.

Булыгин 1957 – Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде ⁄ Под ред. И. Булыгина и Г. Голикова. М.: 1957.

Витецткая 1917 – Витецкая Б. Женские батальоны // Дамский мир. 1917. № 9-10 (Сентябрь – октябрь). С. 2–3

Военная одежда для женщин-воинов 1917 – Военная одежда для женщин-воинов // Время. 20 октября. С. 2.

Воззвание Женского союза 1917 – Воззвание Женского союза // Речь. 1917. № 123 (3865). 28 мая (10 июня). С. 6.

Война и мир: девушка-герой 1915 – Война и мир: девушка-герой //Женщина. 1915. № 3 (1 февраля). С. 32.

Война и мир: Курсистка Тычинина 1915 – Война и мир: Курсистка Тычинина // Женщина. 1915. № 3 (1 февраля). С. 32.

Всероссийский женский съезд 1917 – Всероссийский женский съезд // Новое время. 1917. № 14825 (13 (26) июля). С. 4–5.

Всероссийское совещание Советов 1927 – Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов. Стенографический отчет. М.; Л.: Госиздат, 1927.

Ган 1915 – Ган Д. Партизанки // Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 6–8.

Девушка-доброволец 1915 – Девушка-доброволец // Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 5–6.

Девушки-герои 1915 – Девушки-герои // Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 3–5.

Деникин 1990 – Деникин А. И. Очерки русской смуты // Вопросы истории. 1990. № 10. С. 98–121.

Доброволец-казачка 1915 – Доброволец-казачка// Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 6.

Дочери отечества 1917 – Дочери отечества // Петроградский листок. 1917. № 151 (24 июня (7 июля)). С. 3.

Дроков 1992 – Дроков С. В. Яшка: кто командовал женским «батальоном смерти» // Огонек. 1992. № 24–26 (июнь). С. 21–23.

Дроков 1993 – Дроков С. В. Организатор женского «батальона смерти» // Вопросы истории. 1993. № 7. С. 164–169.

Дроков 1994 – Дроков С. В. Протоколы допросов организатора петроградского женского «батальона смерти» // Отечественные архивы. 1994. № 1.С. 50–66.

Ермилов 1915 – Ермилов В. Е. Женщина-судья // Женская жизнь.

1915. № 2. С. 2.

Женская армия 1917 – Женская армия // Новое время. 1917. № 14792 (2 (15) июня). С. 3.

Женские военные организации 1917 – Женские военные организации // Утро России. 1917. № 138 (6 июня). С. 6.

Женский «батальон смерти» 1917 – Женский «батальон смерти» //Утро России. 1917. № 135 (2 июня). С. 4.

Женский «курень смерти» 1917 – Женский «курень смерти» // Утро России. 1917. № 178 (22 июля). С. 5.

Женский «батальон смерти» 1917а – Женский «батальон смерти» //Женский вестник. 1917. № 6. Июль – август. С. 3–4.

Женский «батальон смерти» 19176 – Женский «батальон смерти» //Нива. 1917. № 26. С. 394–395.

Женский «батальон смерти» 1917в – Женский «батальон смерти» // Огонек. 1917 № 23. С. 360–361.

Женский «батальон смерти» 1917 г – Женский «батальон смерти» //Утро России. 1917. № 157 (28 июня). С. 5.

Женский «батальон смерти» в г. Баку 1917 – Женский «батальон смерти» в г. Баку // Огонек. 1917. № 33. 27 августа (9 сентября). С. 520.

Женский военный съезд в Петрограде 1917 – Женский военный съезд в Петрограде // Нива. 1917. № 32. С. 493.

Женский добровольческий комитет 1917 – Женский добровольческий комитет // Армия и флот свободной России. 1917. № 152 (2 июля). С. 3.

Женский «батальон смерти» 1917 – Женский «батальон смерти» //Женский вестник. 1917. № 6. С. 4.

Женщина и война 1915а – Женщина и война // Женский вестник.

1915. Январь. С. 21.

Женщина и война 19156 – Женщина и война // Женский вестник.

1915. Март. С. 73–74.

Женщина и война 1915в – Женщина и война // Женский вестник.

1915. Апрель. С. 93–95.

Женщина и война 1915 г – Женщина и война // Женский вестник.

1915. Ноябрь. С. 21.

Женщина под ружьем 1917 – Женщина под ружьем // Синий журнал.

1917. № 31. С. 10.

Женщины и война 1916 – Женщины и война // Женский вестник.

1916. Январь. С. 21–22.

Женщины идут на фронт 1917 – Женщины идут на фронт! // Петроградский листок. 1917. № 126. 26 мая (8 июня). С. 2.

Женщины-воины 1917 – Женщины-воины // Петроградский листок.

1917. № 188. 6 (19) августа. С. 3.

Женщины-добровольцы 1914 – Женщины-добровольцы // Женщина. 1914. № 21 (февраль). С. 10.

Женщины-добровольцы 1917 – Женщины-добровольцы // Петроградский листок. 1917. № 154 (28 июня (11 июля)). С. 3.

Женщины-солдаты 1917 – Женщины-солдаты // Петроградский листок. 1917. № 125. 25 мая (7 июня). С. 13.

Иванова 1992 – Иванова Ю. Н. Прекраснейшие из храбрых // Военно-исторический журнал. 1994. № 3. С. 93–96.

Из действующей армии 1917 – Из действующей армии // Огонек. 1917. № 42 (29 октября). С. 661.

Известия 1917 № 93

Иоффе 1925 – Воспоминания тов. А. А. Иоффе, члена Ленинградского военно-революционного комитета в дни Октября // Красноармеец. 1925. № 7 (ноябрь). С. 7.

К организации женщин-волонтерок 1917 – К организации женщин-волонтерок // Листок войны. 1917. 17 июня.

Клейнмихель 1922 – Клейнмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, 1922.

Кобзев 1993 – «Кавалерист-девица» из Чека. Предисловие и публикация Игоря Кобзева // Родина. 1993. № 8–9. С. 75–77.

Костылев 1914а – Костылев В. Женщина, война и семья // Женская жизнь. 1914. № 17(1 сентября).

Костылев 19146 – Костылев В. Наши амазонки // Женская жизнь. 1914. № 19 (1 октября).

Кривенко 1917 – Кривенко В. С. Красный Крест // Русский инвалид. 1917. № 120 (25 мая). С. 4.

Любчев 1917 – Любчев Б. «Баталион смерти» // Синий журнал. 1917. № 21. С. 12–13.

Матросы о «женских морских командах» 1917 – Матросы о «женских морских командах// Армейский вестник. 1917. № 607 (19 августа). С. 3.

Митинг 1-го Женского военного союза 1917 – Митинг 1-го Женского военного союза // Биржевые ведомости. 1917. 1 июля. С. 4.

Митинг и сбор женского батальона 1917 – Митинг и сбор женского батальона // Время. 1917. 23 июня. С. 2.

Московский женский «батальон смерти» 1917 // Огонек. 1917. № 28 (23 июля (5 августа)). С. 443.

М-сс Панкхерст в Москве 1917 – М-сс Панкхерст в Москве // Русское слово. 1917. 6 августа. С. 4.

Мужчины к очагам! Женщины к оружию! 1917 – Мужчины к очагам! Женщины к оружию! // Биржевые ведомости. 1917. 1 августа. С. 2.

Мур 1915 – Мур (Ланге Г. В.) Разведчик Алексеев // Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 8–9.

О женщинах-доброволицах 1917 – О женщинах-доброволицах //Армейский вестник. 1917. № 604 (16 августа). С. 4.

О русской женщине 1917 – О русской женщине // Время. 1917. 13 июля. С. 1.

Одна из многих 1915 – Одна из многих // Женское дело. 1915. № 2 (15 января). С. 19–20.

Познахирев 1991 – Познахирев В. В. Женская гвардия Керенского //Советский патриот. 1991. № 41 (октябрь). С. 12.

Праздник женского батальона 1917 – Праздник женского батальона // Петроградский листок. 1917. № 183. (1 (13) августа). С. 4.

Прелестный подпоручик 1915 – Прелестный подпоручик // Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 10.

Проводы первого женского батальона 1917 – Проводы первого женского батальона // Новое время. № 14809 (22 июня (5 июля)). С. 4.

Против женских «баталионов смерти» 1917 – Против женских «баталионов смерти» // Армейский вестник. 1917. № 609 (22 августа). С. 4.

Пушкарева 1989 – Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. М., 1989.

Пятунин 2000 – Пятунин Е. Русские Жанны д’Арк (воспоминания ударницы женского «батальона смерти») // Независимая газета. 2000. 4 марта. С. 2.

Разложение армии в 1917 году 1925 – Разложение армии в 1917 году.

Подготовлено к печати И. Е. Какуриным. М.; Л., 1925.

Революционное движение в русской армии 1968 – Революционное движение в русской армии 1968 (27 февраля – 24 октября 1917 года): Сборник документов ⁄ под редакцией доктора исторических наук Л. С. Гапоненко. М., 1968.

Рид 1957 – Рид Дж. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957.

Розанов 1915 – Розанов В. В. Русская амазонка // Война. 1915. № 24 (Женщины-герои). С. 12–14.

Росс 1994 – Росс Н.Г. Попытка создания русской революционной армии (май – июнь 1917 г.) // Новый часовой. 1994. № 1. С. 75–87.

Сакс 1912 – Сакс А. А. Кавалерист-девица штабс-ротмистр Александр Андреевич Александров (Надежда Андреевна Дурова). СПб., 1912.

Сбор в пользу женского «батальона смерти» 1917 – Сбор в пользу женского «батальона смерти» // Русский инвалид. 1917. № 145 (23 июня). С. 4.

Сенин 1987 – Сенин А. С. Женские батальоны и военные команды в 1917 году// Вопросы истории. 1987. № 10. С. 176–182.

Сенин 1995 – Сенин А. С. Военное министерство Временного правительства. М., 1995.

Симбирский женский «батальон смерти» 1917 – Симбирский женский «батальон смерти» // Огонек. 1917. № 29 (30 июля (12 августа)). С. 454.

Соловьев 1964 – Соловьев А. Г. Записки современника: В ногу с поколением. М., 1964.

Солоневич 1955 – Солоневич Б. Л. Женщина с винтовкой. Исторический роман. Буэнос-Айрес, 1955.

Союз «Женщины за Отечество» 1917 – Союз «Женщины за Отечество» // Время. 1917. 28 июня. С. 2.

Стайтс 2004 – Стайтс Р. Женское освободительное движение в России: Феминизм, нигилизм и большевизм, 1860–1930. М., 2004.

Тыркова 1917 – Тыркова А. В. Женская повинность // Речь. 1917. № 134 (10 июня). С. 3.

Харламов 1880 – Харламов И.Н. Женщина в русской семье // Русское богатство. 1880. № 4. С. 59–107.

Ходатайство об отправке на фронт 1917 – Ходатайство об отправке на фронт // Русские ведомости. 1917. № 126 (6 (19) июня). С. 3.

Цеткин 1933 – Цеткин К. О Ленине: Сборник статей и воспоминаний. М.: Партийное издательство, 1933.

Чагаев 1966 – Петроградский военно-революционный комитет. Т. 2 ⁄ Под. ред. Д. Чагаева. М.: 1966.

Шагал 1969 – Шагал П. В. Женский батальон // Военная быль. 1969. № 95 (январь). С. 5–11.

Шествие женской «команды смерти» 1917 – Шествие женской «команды смерти» // Петроградский листок. 1917. № 149 (22 июня (5 июля). С. 3.

Шкловский 1923 – Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. Воспоминания 1917–1922. М.; Б.: Геликон, 1923.

Шутка про женщин-солдат 1917 – Шутка про женщин-солдат //Барабан. 1917. № 11. С. 3.

Яковлева 1915 – Яковлева А. К. Призыв к женщинам // Женщина и война. 1915. № 1 (5 марта). С. 3.

### Примечания

### 1

Это число включает в себя более пяти тысяч женщин из личного состава женских воинских формирований, созданных в 1917 году, а также сотни отдельных женщин, служивших наравне с мужчинами в обычных воинских частях.

(обратно)

### 2

Воспоминания Дуровой первоначально публиковались в журнале «Современник» (1836, № 2), а затем вышли под названием «Кавалерист-девица, происшествие в России» (хотя сама Дурова предполагала озаглавить воспоминания «Русская амазонка, известная под именем Александрова»). В советских изданиях книга называлась «Записки кавалерист-девицы». Существует два английских перевода: The Cavalry Maiden: Journals of a Russian Officer in the Napoleonic Wars, trans. Mary Zirin (Bloomington: Indiana University Press, 1988); Cavalry Maid: The Memoirs of a Woman Soldier of 1812, trans. J. Mersereau and D. Lapeza (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1988).

(обратно)

### 3

В основу сценария легла пьеса А. Гладкова «Давным-давно» (1941). Интересно, что сам Гладков в своих воспоминаниях отрицал, что прототипом Шурочки Азаровой послужила личность Надежды Дуровой. – Прим. ред.

(обратно)

### 4

Во время Второй мировой войны появились основанные на воспоминаниях Дуровой повесть «Камский найденыш» Л. Борисовой и М. Никольской, пьеса «Надежда Дурова» А. С. Кочеткова и К. А. Липскерова, а также краткая биография Дуровой. См. [Pennington 2001: 64].

(обратно)

### 5

Сандс, прибывшая в Сербию в качестве медицинской сестры Красного Креста, в конце концов покинула свое подразделение и вступила в сербскую армию. Она участвовала в сербском наступлении 1916 года и за храбрость была награждена орденом Звезды Карагеоргия и произведена в поручики.

(обратно)

### 6

См. статьи в «Дамском мире», «Женском деле», «Женском вестнике» и других российских журналах начиная с сентября 1914 года, а также [Яковлева 1915:3].

(обратно)

### 7

«Женщина и война», первый выпуск датирован 5 марта 1915 года.

(обратно)

### 8

См. статьи в «Женской жизни» от 7 января, 22 января, 22 февраля, 7 апреля,

7 августа, 22 сентября, 22 октября, 22 декабря 1915 года.

(обратно)

### 9

Примеры и анализ работ подобных обозревателей см. в главе 7.

(обратно)

### 10

Работы о гражданской войне в США называют по крайней мере 250 женщин, участвовавших в боевых действиях, но исследователи предполагают, что таковых было больше – возможно, около 400, многих из которых не разоблачили. См. [Blanton, Cook 2002: 7]. В гражданской войне участвовали приблизительно шесть миллионов мужчин. Таким образом, представляется вполне вероятным, что в России во время Первой мировой войны, когда были мобилизованы приблизительно пятнадцать миллионов мужчин, в армии служило около тысячи женщин.

(обратно)

### 11

Многочисленные публикации в российской и зарубежной периодической печати, посвященные таким женщинам, будут подробно рассмотрены далее.

(обратно)

### 12

Большое количество прошений, поступавших российскому высшему командованию от женщин, стремившихся вступить в действующую армию, см.: РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 28. Л. 23, 45, 71–72, 131.

(обратно)

### 13

[Бочкарева 2001]. Подробно о ней будет рассказано в главе 4.

(обратно)

### 14

Награду она получила под именем Евгений Макаров, которым она назвалась, записываясь в армию. См. [Иванова 1994: 94].

(обратно)

### 15

В последней публикации имеется расхождение с двумя другими: в ней указывается, что Тычинина записалась в армию под именем «Александр Николаев», а не «Анатолий Тычинин», как сообщают остальные источники.

(обратно)

### 16

Наталья также использовала имя Анатолий Тычинин, чтобы вступить в армию.

(обратно)

### 17

Среди них – M. Л. Бочкарева, М. Н. Исаакова, княгиня Кудашева, М. Р. Коковцева, Е. Чоба, Т. Калдинкина.

(обратно)

### 18

В этой публикации утверждается, что Коковцева носила звание полковника и командовала 6-м Уральским казачьим полком, но это представляется крайне маловероятным.

(обратно)

### 19

Английская медицинская сестра Флоренс Фармборо, во время войны находившаяся в русской армии, сообщает что ухаживала за несколькими женщинами-солдатами, служившими в мужских подразделениях, летом 1917 года, уже после создания женских воинских формирований. См. [Farmborough 1974: 204].

(обратно)

### 20

Из женщин, числившихся в этих подразделениях, известны лишь те, кто служил в воинских частях, от которых остались списки личного состава. В состав этих официально созданных воинских формирований вошло более пяти тысяч женщин. К этому числу следует прибавить тех, что служил в многочисленных подразделениях, сформированных неофициально, по инициативе местных женских организаций, а также тех, кто состоял в официальных подразделениях, чьи списки личного состава сохранились неполностью или утрачены.

(обратно)

### 21

Во время революции 1905 года члены российского рабочего движения организовывали так называемые «советы», представлявшие интересны рабочих. Важнейшим из них был Петербургский совет, созданный в столице и возглавлявшийся Л. Д. Троцким.

(обратно)

### 22

Об отношении солдат к войне см. [Wildman 1980:77–78,178,182–191,229-230, 377–378; Golovin 1931: chap. 10–11; Heenan 1987: chap. 7].

(обратно)

### 23

Британия, как и другие страны Антанты, была живо заинтересована в том, чтобы Россия продолжила участвовать в войне, поэтому отправляла в Россию различные миссии, которые способствовали бы этому.

(обратно)

### 24

РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 90. Л. 50.

(обратно)

### 25

Это воззвание появилось в газетах «Русское слово» (1917. 2 июня. С. 3), «Русский инвалид» (1917. 4 июня. С. 5) и журнале «Искры» (1917. № 23. 18 июня. С. 183). Другие примеры подобных воззваний, опубликованных в важных периодических изданиях того времени, см. в Приложении В.

(обратно)

### 26

Первое издание [Botchkareva 1919]; русский перевод [Бочкарева 2001]. Более точные сведения о жизни Бочкаревой содержатся в работах С. В. Дрокова: [Дроков 1992; Дроков 1993; Дроков 1994].

(обратно)

### 27

Георгиевским крестом были награждены и другие женщины, но большинство из них выдавали себя за мужчин или выполняли медицинские обязанности.

(обратно)

### 28

Столь явный пробел в воспоминаниях людей, непосредственно причастных к этому проекту, может показаться читателю подозрительным, но поскольку создание женских подразделений вызвало много споров и оказалось бесполезным в смысле поднятия боевого духа, вполне вероятно, что им не хотелось говорить о начинании, которое потерпело провал. Особенно щекотливым этот вопрос становится, если учесть мнение, согласно которому Временное правительство оказалось настолько слабым и беспомощным, что было вынуждено привлечь женщин для своей защиты.

(обратно)

### 29

Единственный обнаруженный официальный список личного состава батальона относится уже ко времени его пребывания на фронте, после участия в первом сражении. И Бочкарева, и Крылова утверждают, что изначально в батальон записались две тысячи женщин, хотя их сообщения о том, как и где происходила запись, несколько не согласуются между собой. Крылова говорит, что митинг, на котором она присутствовала, состоялся в цирке Чинизелли 21 мая 1917 года в 11 часов утра, и в батальон записались три с половиной тысячи женщин, но только две тысячи явились на следующий день для окончательной регистрации. Бочкарева упоминает только о митинге, состоявшемся в Мариинском театре вечером того же числа, и в батальон вступили полторы тысячи женщин, а на следующий день записались еще пятьсот.

(обратно)

### 30

Крылова единственная из служивших в женском батальоне (кроме самой Бочкаревой) оставила воспоминания, и хотя местами их достоверность вызывает вопросы, они существенно дополняют воспоминания Бочкаревой и дают представление о многих аспектах жизни батальона, сообщить о которых мог только непосредственный участник. Таким образом, они представляют собой ценный источник, помогающий реконструировать историю этого уникального подразделения.

(обратно)

### 31

Рета Чайлд Дорр и Бесси Битти были американскими журналистками, работавшими в России в год революции. Обе проявляли значительный интерес к женщинам-солдатам, присутствовали при их боевой подготовке и посвятили им немало страниц в своих книгах.

(обратно)

### 32

Плохое обеспечение униформой не было редкостью для русской армии, даже среди солдат-мужчин.

(обратно)

### 33

Огромный общественный интерес к женщинам-солдатам анализируется в главе 7.

(обратно)

### 34

Некоторые из этих женщин впоследствии вступили в другое, более демократичное женское подразделение – 1-й Петроградский женский батальон, сформированный в столице вскоре после формирования батальона Бочкаревой. Подробнее об этом подразделении см. главу 5.

(обратно)

### 35

Более полный обзор и анализ общественного мнения см. в главе 7.

(обратно)

### 36

Среди них были две пехотные части и два подразделения связи, сформированные в Петрограде, одна пехотная часть и два подразделения связи, сформированные в Москве, одна пехотная часть в Екатеринодаре, пять подразделений связи в Киеве и два подразделения связи в Саратове.

(обратно)

### 37

Среди них были части различной численности и назначения, сформированные в Киеве, Ташкенте, Баку, Мариуполе, Одессе, Перми, Минске, Вятке, Полтаве и Симбирске.

(обратно)

### 38

Крылова сообщает, что слово «команда» вместо «батальон» появилось на знамени в результате технической ошибки, и хотя это слово очень обижало женщин-солдат, ничего поделать было нельзя [Солоневич 1955: 87].

(обратно)

### 39

Сохранились многочисленные описания этого события [Бочкарева 2001: 247–250; Beatty 1919: 103–104; Солоневич 1955: 84–87]; а также сообщения в тогдашней периодической печати [Женский «батальон смерти» 19176: 394–395; Шествие женской «команды смерти» 1917: 3; «Батальон смерти» 1917: 198]. В «Искрах» недостоверно сообщалось, что О. Л. Керенская отправляется на фронт с батальоном Бочкаревой в качестве сестры милосердия.

(обратно)

### 40

Существуют противоречивые сведения, какого именно числа батальон отправился на фронт. Дроков и некоторые современные событиям периодические издания указывают 23 июня. Дорр, Бочкарева и др. называют 24 июня, а Крылова – 25 июня.

(обратно)

### 41

Любопытно, что Русская православная церковь одобрительно относилась к женскому подразделению, несмотря на свойственные ей патриархальные установки и мизогинию. Однако Церковь также традиционно была неизменным сторонником государства и поэтому, возможно, дала свое благословение (в буквальном смысле), чтобы тем самым поддержать правительство.

(обратно)

### 42

Телеграмма начальника штаба Петроградского округа начальнику штаба верх, главнокомандующего [Разложение армии в 1917 1925: 71–72].

(обратно)

### 43

Реакция мужчин-военных на женщин-солдат будет подробно рассмотрена в главе 7.

(обратно)

### 44

Бесси Битти и Луиза Брайант, заявлявшие, что получили сведения из достоверных источников, упоминают о шести убитых и от 21 до 30 раненых. Это вполне согласуется с официальными данными. Бочкарева указала более высокие цифры, упомянув 50 человек убитыми и ранеными. Крылова называет совершенно нереалистичные цифры в более чем 100 погибших, 192 раненых и 8 пропавших без вести. Список личного состава, участвовавшего в сражении, см. в Приложении С.

(обратно)

### 45

Подробнее об участии женщин в обороне Зимнего дворца см. главу 6.

(обратно)

### 46

Материалы Марии Бочарниковой находятся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета.

(обратно)

### 47

Мария Бочарникова. «В женском батальоне» (Материалы Марии Бочарниковой). Также Бочарникова опубликовала воспоминания об участии в защите Зимнего дворца, см. [Бочарникова 1968: 215–227].

(обратно)

### 48

Рукопись под заглавием «Город Вятка и его обыватели» была составлена А. А. Прозоровым и в настоящее время хранится в Государственном архиве Кировской области. История женщины-добровольца С. была напечатана Евгенией Петуниной [Петунина 2000: 2].

(обратно)

### 49

История 1 – го Петроградского женского батальона будет завершена в главе 6.

(обратно)

### 50

Штатное расписание 2-го Московского женского «батальона смерти» см. в Приложении D.

(обратно)

### 51

Список женщин, отобранных для обучения на офицеров, см. в Приложении Е

(обратно)

### 52

Список личного состава 1 – й Морской женской команды см. в Приложении D.

(обратно)

### 53

Существуют противоречивые сведения о количестве женщин, оставшихся в батальоне после того, как его распустил Лоеков. Бочарникова называет число в 600 человек, а Тыркова и Мандельберг, командированные Петроградским городским советом для выяснения условий в батальоне, упоминают число в 200 человек.

(обратно)

### 54

Возможно, это была сама Бочарникова, которая в своих воспоминаниях сообщает, как ее ударили по затылку.

(обратно)

### 55

Большинство сведений в этой главе заимствованы из публикаций того времени, особенно из периодических изданий. Многие из них довольно сомнительны как исторические источники. Некоторые сообщения, в том числе от очевидцев, содержат вопиющие неточности и преувеличения. Гиперболичность и сенсационность были свойственны периодической печати; даже в самых солидных изданиях приемы «желтой прессы» смешивались с достоверными фактами. Более того, некоторые женщины-солдаты сами приукрашивали, преувеличивали и даже искажали отдельные эпизоды своей жизни. Подобные ошибки способствовали формированию тогдашних взглядов на женщин-солдат, и оставить эти публикации без внимания нельзя, несмотря на присутствие в них ложных сведений.

(обратно)

### 56

См. популярные и широко распространенные газеты «Биржевые ведомости», «Новое время», «Петроградский листок», «Речь», «Русское слово» и «Утро России», а также журналы «Искры», «Нива», «Огонек», «Синий журнал» и «20 век» с мая по октябрь 1917 года.

(обратно)

### 57

Что интересно, Половцов был единственным из деятелей, причастных к созданию женского батальона, кто упомянул его в своих воспоминаниях (в отличие от Керенского, Брусилова, Родзянко и других).

(обратно)

### 58

Подробнее см. в главе 5.

(обратно)

### 59

Более подробное описание фронтового опыта подразделения Бочкаревой и его отношений с солдатами-мужчинами см. в главе 4.

(обратно)

### 60

New York Times 3 ноября 1914: 2; 10 января 1915: 2; 4 февраля 1915: 2; 7 февраля 1915: 3; 11 апреля 1915: 11; 26 апреля 1915: 3; 19 июня 1915: 2; 7 августа 1915:2; 2 октября 1915:2; Times 5 сентября 1914: 8; 13 сентября 1914:3; 14 сентября 1914: 8; 2 декабря 1914: 8; 18 февраля 1915: 10; 26 февраля 1915: 8; 27 марта 1915: 7; 8 февраля 1916: 7; 26 февраля 1916: 3; Literary Digest 19 июня 1915: 1460; Delineator ноябрь 1915: 19; Colliers, 6 марта 1915: 13; Jus Suffragi, 1 октября 1914: 1; 1 ноября 1914: 190; 1 января 1915: 224; 1 февраля 1915: 241; 1 марта 1915:253; 1 апреля 1915:277; 1 мая 1915:290; 1 июня 1915: 300; 1 июля 1915: 322; 1 октября 1915: 9.

(обратно)

### 61

Herman Axelbank Film Collection, reel 19, segment 1 (June-July 1917), Hoover Institution Archives, Stanford, California.

(обратно)

### 62

Однако это предсказание так и не сбылось, поскольку советское правительство не было склонно поощрять героизм контрреволюционеров, вне зависимости от их пола.

(обратно)

### 63

В действительности они, вероятно, не имели отношения к «батальону смерти», поскольку Фармборо служила под Бросковцами, на Румынском фронте, а женский батальон находился под Молодечно, на Западном фронте. Они могли служить в Московском женском батальоне, который, по неофициальным данным, был направлен на Румынский фронт незадолго до своего расформирования.

(обратно)

### 64

Не существует официальных данных о количестве женщин, воевавших в белых армиях, и исследований в этой области не проводилось.

(обратно)

### 65

Предполагалось, что мужчины, имевшие семьи, будут призываться в последнюю очередь, но в Первую мировую войну нарушения, имевшие место при мобилизации, в сочетании с острой нехваткой человеческих ресурсов, привели к тому, что многие из таких мужчин оказались мобилизованы, и это была крайне непопулярная политика.

(обратно)

### Оглавление

- Благодарности
- Технические замечания
- Введение
- Женщины и война
- Глава 1 Российский контекст
- Гендерные роли в российском обществе
- Образ сильной женщины
- Исторические прецеденты
- Глава 2 Биографии женщин-солдат. 1914-1917
- Связанная с войной деятельность российских женщин
- Биографии женщин-солдат
- Глава 3 Первое в России женское воинское подразделение
- Сцена подготовлена: Февральская революция
- Мария Бочкарева и Первый Русский женский «батальон смерти»
- Глава 4 Женское военное движение
- Инициативы на местах
- Официальные усилия
- Попытки контролировать и расширить движение
- Испытание: 1-й женский «батальон смерти» на фронте
- Глава 5 Официальные женские воинские части
- 1-й Петроградский женский батальон
- 2-й Московский женский «батальон смерти»
- 3-й Кубанский женский ударный батальон
- 1-я Морская женская команда
- Глава 6 Дальнейшая судьба движения
- Кульминация
- Переоценка и смена приоритетов
- Конец женских воинских формирований
- Оборона Зимнего дворца
- Глава 7 Образ женщины-солдата
- Российское восприятие. Мнение русских мужчин
- Реакция российских военных
- Позиция русских женщин
- Впечатления Запада
- Взгляды западных мужчин
- Реакция западных военных
- Взгляды западных женщин
- Заключение
- Эпилог
- Приложение А
- Приложение В
- Приложение С
- Приложение D
- Приложение Е
- Приложение F
- Библиография

  Взято из Флибусты, flibusta.net