### А.А. Волвенко
Донское казачество позднеимперской эпохи. Земля. Служба. Власть. 2-я половина XIX в. – начало XX в.

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

### Введение

История казачества изобилует разнообразной литературой. Растет количество интернет-публикаций, в которых авторы более оперативно откликаются на актуальные вопросы, интересующие современных казаков и просто любителей казачьей «старины». Многочисленные работы по истории казачества имеют как классический научно-исследовательский характер, так и научно-популярный или пишутся в стиле фолк-хистори.

Нашу книгу, посвященную истории донского казачества, мы относим скорее к научно-популярному жанру, а на возможный вопрос потенциального читателя, чем она будет отличаться от других подобных произведений, ответим следующим образом.

Во-первых, историческим периодом, которому будет уделено основное внимание. Вторая половина XIX – начало XX в. является, пожалуй, наиболее важной вехой в истории развития российского казачества, и донского в частности. В это время под влиянием процессов модернизации в поздне-имперской России казачество довольно радикально трансформируется, теряя свои сословные привилегии. Унифицированная военная служба, вписанная в требования регулярной армии, становится главным отличительным признаком казака. К тому же казачьи семьи начинают испытывать серьезные трудности экономического характера, связанные с необходимостью соблюдать повышенный уровень готовности к исполнению служебных обязанностей и медленной эволюцией казачьего хозяйственно-культурного типа на фоне быстрых изменений в капитализирующихся экономиках казачьих территорий.

По этому периоду в истории донского казачества написано немало диссертаций исторического, юридического и экономического профилей, затрагивающих различные аспекты аграрного, военного, управленческого и правового развития Области войска Донского и его населения. В обобщающих трудах и в учебных пособиях по истории Донского края, казачества Юга России или только Донского войска обязательно присутствует раздел, описывающий изменения в казачьей жизни второй половины XIX – начала XX в. Тем не менее отдельно этот период донской казачьей истории был рассмотрен только в 1962 г. И.П. Хлыстовым в монографии «Дон в эпоху капитализма (60-е – середина 90-х годов XIX века): очерки из истории Юга России», основное содержание которой затем перекочевало в книгу «История Дона. Эпоха капитализма» (1973)1. К тому же в упомянутых работах исследовательский акцент был направлен прежде всего на историю донского региона, в котором наряду с казачеством проживало другое население. Конечно, современная историография реагировала разными способами на актуализирующие вопросы из истории донского казачества второй половины XIX – начала XX в., но цельно данный период еще не охватила2.

Во-вторых, подходом к освещению избранной темы. Создать последовательную обобщающую картину эволюции донского казачества второй половины XIX – начала XX в., плотно насыщенной событиями, одному автору вряд ли по силам. Поэтому мы ограничились описанием наиболее важных изменений в Донском крае и в казачьей жизни всего в трех очерках, не переходя за пределы революции 1905–1907 гг.3 Собственно название книги и очерков недвусмысленно говорит о том, что главным объектом нашего внимания является исключительно донское казачество4. Такой угол зрения, безусловно, несет в себе определенные ограничения и, возможно, носит искусственный характер. Однако мы уверены в том, что своего рода «национальный», но «аккуратный» в научном плане взгляд на историю донского казачества позднеимперского периода для историографии раскроет новые проблемы, а пытливого читателя подвигнет на поиск более глубоких и взвешенных оценок пройденного казачеством пути.

Донской историк-эмигрант С.Г. Сватиков в своей ставшей уже классической работе «Россия и Дон (1549–1917)» использовал методы, характерные для государственно-правовой, либеральной исторической школы; советские историки Дона, как известно, исповедовали классовую теорию исторического процесса. Для последнего подхода в нашей работе не нашлось места, что, безусловно, не является подтверждением факта отсутствия социальных противоречий в дореволюционной казачьей среде, не отличающейся имущественной и статусной однородностью. Наше повышенное внимание к институциональным изменениям в Донском войске и к политике властей в казачьем вопросе обусловлено определенным влиянием концепции С.Г. Сватикова. В то же время мы предпочитали применять ситуативный анализ событийного процесса в сочетании с описательностью наиболее важных его компонентов. Выбор научно-популярного жанра в некоторой степени оправдывает такое методологическое «легкомыслие».

В основу книги положена значительно расширенная и дополненная наша глава из «Очерков истории и культуры казачества Юга России» (2014)5.

Книга оснащена необходимым научно-справочным аппаратом, имеет приложение с документами, часть из которых впервые вводится в научный оборот.

### Очерк 1
Донской казак и его «территория»: от границ до привилегий

В середине XIX в. донское казачество занимало значительную территорию, имевшую административное название – Земля войска Донского (далее – ЗвД). Ее границы формировались постепенно, в основном были определены в 90-х гг. XVIII в. (тогда же появилась первая официальная карта ЗвД), но затем видоизменялись вплоть до начала XX в. Также была переименована и ЗвД, которая с 1870 г. стала называться Областью войска Донского (далее – ОвД).

Специальная комиссия, устанавливая пределы ЗвД в 1795–1796 гг., буквально прошла и проехала около 2540 верст6, в том числе: по границам Екатеринославской губернии – 445 верст, Харьковской – 142, Воронежской – 390, Саратовской – 367, Астраханской – 272, Ставропольской – 205, по Черноморскому (Кубанскому) войску – 122, по берегу Азовского моря – 115 и по Ростовскому-на-Дону уезду – 482 версты7. Таким образом, ЗвД соприкасалась с севера с Воронежской и Саратовской губерниями; с востока – Саратовской и Астраханской; с юга – землями Черноморского (Кубанского) казачьего войска (в начале 60-х гг. XIX в. разделенных между Ставропольской губернией и Кубанской областью) и Азовским морем; с запада – Екатеринославской, Харьковской и Воронежской губерниями. ЗвД обнимала своей территорией Таганрогское градоначальство, имевшее особое управление и портовый выход к Азовскому морю, и Ростовский-на-Дону уезд, располагавшийся в низовьях р. Дон, относившийся к Екатеринославской губернии, но непосредственно не входивший в ее состав.

Границы войска Донского в середине XIX в. проходили «большей частью искусственною межевою нарезкою по суходолу8, а по живым урочищам…9 на 1100 верст». В описании члена донского статистического комитета В.Н. Ветчинкина «войсковая граница» выглядела следующим образом: «По суходольным местам прорезан плугами трехсаженной ширины межник10, а по живым урочищам взяты линии, называемые магистралами, определяющие с точностью направление этих естественных меж. На всех поворотах учреждены межевые признаки: по прямым линиям, через каждые полуверсты, вырыты губернской меры межевые ямы, в них в каждую положены уголья и по три диких камня»11.

С северо-востока на юго-запад территория ЗвД простиралась на 590 верст; а в своеобразную «ширину», то есть в направлении с северо-запада на юго-восток, 410 верст, при этом протяженность р. Дон внутри войска составляла 885 верст12.

Известный донской офицер, писатель и краевед Н.И. Краснов в своем, пожалуй, главном труде «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Земля войска Донского» (1863) писал, что «настоящие границы ЗвД определены с точностью, но некоторые пункты пограничной черты, при устьях Дона, дают казакам и их соседям повод к взаимным притязаниям и спорам, особенно за рыбные ловли»13. Он имел в виду здесь Ростовский-на-Дону уезд. Его границы были напрямую связаны с прикрепостной территорией двух форпостов имперской власти в Приазовье – крепостей Троицкой на Таганьем рогу и Святого Димитрия в устье Темерника. Из-за их строительства казаки оказались отрезанными от моря, что породило «споры и борьбу за гирла и взморье». Ростовский-на-Дону уезд производил на современников «странное впечатление», оказываясь внутри войска Донского, но при этом отделенным от Екатеринославской губернии, в которую формально входил. Сам же уезд являлся чересполосным. «Пространство земли между Самбеком и Чалтырем и от Чалтыря до Несветая присоединено к Екатеринославской губернии; но весь морской берег с рыбными ловлями и морскими угодьями и весь берег р. Донца на 5 верст внутрь, да по правому берегу Тузлова на 6 верст до вершины Самбека оставлены за войском»14. На этой войсковой территории были основаны Елисаветовская и Гниловская станицы, специализировавшиеся на рыболовстве. Их жителям приходилось выдерживать острую конкуренцию, доходившую иногда до открытой вооруженной борьбы с окрестными «богатейшими рыболовными селами выходцев из России». Даже после вхождения Таганрогского градоначальства и Ростовского-на-Дону уезда в состав ОвД в 1887 г. (подробнее об этом далее) известный краевед начала XX в. В. Богачев констатировал, что «действительная граница земель и вод Всевеликого войска Донского в гирлах Дона и на взморье до сего времени остается спорной»15.

Тем не менее из-за присоединения длина и очертания границ ОвД изменились. В более современном и, возможно, более точном «Военно-статистическом описании Области войска Донского» В.В. Лобачевского (1908) говорится о 2148 верстах границы ОвД, из которых: 280 верст соприкасаются с Таганрогским заливом Азовского моря (между устьями рек Кальмиус и Ея); 180 верст (от устья р. Ея до с. Средне-Егорлыкское) с Кубанской областью; 213 верст (от с. Средне-Егорлыкское до кургана Грановитого у лимана Большого) со Ставропольской губернией; 275 верст (от Грановитого кургана до р. Червленной южнее г. Цдрицына (современный Волгоград) с Астраханской губернией; 380 верст (от р. Червленной до буерака Панского около д. Сербина) с Саратовской губернией; 370 верст (от Панского буерака до д. Анновско-Ребриково) с Воронежской губернией; 145 верст (от д. Анновско-Ребриково до устья р. Ковсух) с Харьковской губернией и 405 верст (от устья р. Ковсух до устья р. Кальмиус) с Екатеринославской губернией. Таким образом, 1968 верст приходилось на долю сухопутных, 280 верст – на долю морских границ16.

Северная граница ОвД лежит приблизительно на одной широте с городами Лондоном, Лейпцигом, Виннипегом и пр., южная граница на широте Лиона, Милана, Харбина, Монреаля и пр., середина ОвД – на широте Парижа, Мюнхена, Вены17. Войсковая столица – с 1805 г. Новочеркасск – находится приблизительно на одной параллели с городами Кишиневом, Офеном в Венгрии и устьем реки Луары во Франции. В красочном описании В. Богачева такое расположение войсковой территории соответствовало своеобразному климату, господствовавшему на ней: «Почти бесснежная, теплая, туманная зима Лондона и Парижа, туманное сырое лондонское лето, теплое и довольно влажное лето Парижа равно отличны от многоснежной морозной зимы и знойного, долгого лета наших срединных и северных округов, как и суровая зима Нерчинска, побережья Гудзона или Ньюфаундленда, как сырое, душное лето Сахалина, Канады или страшное лето в пустынях Монголии»18.

По расчетам Н.И. Краснова общая площадь ЗвД в середине XIX в. составляла около 14,5 млн десятин19 земли, по этому показателю превосходя в 5 раз Московскую и в 3 раза Санкт-Петербургскую губернии, занимая 7-е место между губерниями и областями Европейской России20. Сведения о площади ЗвД (ОвД) неоднократно корректировались в связи с работами межевой комиссии при войсковой администрации и совершенствованием статистических методов. Так, в начале 80-х гг. XIX в. известный донской краевед С.Ф. Номикосов приводил, например, следующие цифры: 14 517 011 десятин, что соответствовало 139 363 квадратным верстам или 2844 квадратным милям21, а В. Богачев уже после расширения ОвД за счет Таганрогского градоначальства и Ростовского-на-Дону уезда определял войсковую территорию в 144 586 квадратных верст, делая заключение, что «до настоящего времени мы не имеем бесспорно точного исчисления площади»22. По величине территории ОвД в начале XX в. занимала 22-е место среди губерний и областей всей Российской империи и по сравнению (по тому времени) с некоторыми европейскими государствами была равна Болгарии вместе с Грецией, больше Румынии в полтора раза, Сербии в три раза и Бельгии в 5 раз23.

Также разнились данные о количестве удобной земли, но в целом они не выходили за пределы 12,5—13 млн десятин. По этому показателю ЗвД находилась в условиях, которых «не имеет ни одна губерния или область Европейской России; также и в отношении сенокосной земли она занимает первое место; в отношении обработанности почвы – 37-е и в отношении лесов 47-е место между другими губерниями и областями»24. Действительно, из общей площади ОвД начала XX в. леса занимали всего около 2 %, или 327 тыс. десятин. Такое количество леса современниками признавалось недостаточным для удовлетворения потребностей населения и обуславливало «громадный ввоз разного леса в область». Между тем неудобная земля, в основном представляющая собой пески (в начале XX в. площадью около 600 тыс. десятин25), практически не использовалась для лесонасаждения.

Территория войска Донского в середине XIX – начале XX в. имела большое значение в общей системе сухопутных сообщений имперской России. Через нее пролегал главнейший путь из Москвы на Кавказ, через нее осуществлялись торговые коммуникации с Одессой и другими южными портами России. Однако состояние путей сообщения на Дону оставляло желать лучшего на протяжении всего рассматриваемого нами периода. В описании середины XIX в. донские дороги выглядели следующим образом: «Почти все дороги зимой (в январе и частью в феврале) и в сухое время остального года (с апреля нередко по ноябрь) представляют сеть превосходных сообщений, удобством не уступающих шоссе; но после 2–3 ненастных дней все изменяется: почва обращается в грязь, бегущие ручьи, играющие балки сносят ветхие мосты, лощины и места низменные наполняются водой. Порче дорог еще содействуют чумацкие обозы26, которые и в хороший зимний путь покрывают дороги выбоинами и ямами»27. Ямщичий промысел на Дону развит не был, правильно устроенных дорог – шоссе – казаки не имели. Н.И. Краснов в начале 1860-х гг. давал такие рекомендации путешествующим по донской земле: «Проезжающий должен запасаться всем необходимым, потому что на станции кроме самовара он ничего не найдет, даже вода большею частью дурного качества»28. Советы Краснова действительно были не лишними, так как время, потраченное на преодоление расстояний между потенциальными пунктами прибытия-отбытия, было весьма значительным. От Санкт-Петербурга казачью столицу Новочеркасск отдаляли 1714 верст, от Москвы – 1041 верста (по расчетам того времени), или около 1829 км и 1111 км соответственно29. До постройки сети железных дорог, для того чтобы добраться из Новочеркасска до Москвы, требовалось около 140 часов (почти 6 суток) хорошей езды на почтовых лошадях30, то есть средняя скорость путешествующего составляла около 8 км в час. О расстоянии между окружными станицами войска Донского можно судить по следующей таблице, взятой из «Дорожника Области войска Донского» за 1877 г.31

Таблица 1

Таким образом, наименьший путь составлял 124,5 версты от станицы Каменской до станицы Константиновской, а наибольший – от Урюпинской до Новониколаевской – 782,5 версты, для их преодоления требовалось около 16 часов, и 98 часов, или 4 суток соответственно. Для рассматриваемого периода упомянутые расстояния и временные затраты были весьма значительны. Это затрудняло коммуникацию между станицами, создавало дополнительные проблемы для путешественников.

Условия для поездок с течением времени практически не менялись. С.Ф. Номикосов писал в начале 1880-х гг.: «Шоссейных дорог область вовсе не имеет, а грунтовые представляют своего рода злобу дня… если по состоянию путей можно судить о развитии народа, – то Донское казачество следует считать весьма отсталым, так как грунтовые дороги в пределах области и ныне находятся почти в таком же безотрадном состоянии, в каком находились за полстолетия назад»32. Его современник, управляющий донской казенной палатой Н. Барсов дал еще более выразительную характеристику донских дорог: «Во время путешествия из Новочеркасска в Усть-Медведицу и Нижние Чиры мне лично приходилось переезжать такие пространства, на которых в иной благоустроенной губернии были бы целые десятки разных мостов, перевозов и гатей. Приходилось переезжать реки без мостов, вязкие места без гатей и, наконец, вследствие дождей, самое путешествие останавливалось за невозможностью двинуться ни вперед, ни назад»33. В начале XX в. ситуация с дорогами на Дону так и не улучшилась. В. Богачев в «Очерке географии Всевеликого войска Донского» (1919) констатировал, что «грунтовые дороги очень плохи… В дождливое время они делаются почти непроходимыми. Мостов мало…»34.

Безусловно, появление на Дону железных дорог оживило местную сеть путей сообщения. Железнодорожное строительство в ЗвД началось с заложения Грушевско-Аксайской железной дороги в 1861 г. В начале XX в. ОвД прорезывали уже шесть железных дорог: Грязе-Царицынская, Волго-Донская, Курско-Харьковско-Азовская, Донецкая каменноугольная, Козлово-Воронежско-Ростовская и Ростово-Владикавказская. Их общая протяженность по ОвД составляла 1691 версту, из которых только на 358 верстах были проложены две колеи, остальные являлись одноколейными35. Однако местное население и даже военные власти неоднократно жаловались на высокие железнодорожные тарифы36, препятствующие увеличению пассажиропотока и торговых перевозок. Иначе говоря, железнодорожное путешествие по донской земле мог себе позволить далеко не каждый местный уроженец.

Внутреннее пространство ЗвД до 80-х гг. XIX в. в гражданском отношении разделялось на семь округов: Черкасский, Первый Донской округ, Второй Донской округ, Усть-Медведицкий, Хоперский, Донецкий, Миусский округа. Кроме того, в южной части ЗвД часть земли была отведена для калмыцких кочевий и частных конских табунов. В 1884 г. из этих земель образовался восьмой округ – Сальский, в который также вошли Манычские войсковые соляные участки с поселениями на них и часть свободных войсковых земель по правому берегу р. Сал, с казачьими и крестьянскими поселениями. Центром управления нового округа стала станица Великокняжеская. Наконец, в 1887 г. в состав ОвД вошли Таганрогское градоначальство и Ростовский-на-Дону уезд и образованы соответственно Таганрогский округ с присоединением к нему и ликвидацией Миусского округа и Ростовский округ, к которому отошла часть земель Черкасского округа.

В отношении отбывания воинской повинности казачьим населением войско Донское разделялось с 1835 по 1866 г. на четыре военных округа. В 1866 г. округа были переименованы в отделы, а после 1875 г. отделов стало пять. Управление 1-го военного отдела находилось в г. Новочеркасске; 2-го отдела – в ст. Каменской; 3-го отдела – в ст. Нижне-Чирской; 4-го отдела – в ст. Усть-Медведицкой и 5-го отдела – в ст. Урюпинской. В 1886 г. военные отделы территориально были слиты с «гражданскими» округами с образованием одноименных шести военных округов – Черкасского, Первого Донского, Второго Донского, Усть-Медведицкого, Хоперского и Донецкого. Границы этих военных округов в целом соответствовали границам гражданских округов. Однако в состав Черкасского военного округа вошли еще станицы Ростовского и Таганрогского гражданских округов, а станицы Сальского округа были распределены между Первым и Вторым Донскими военными округами.

В краеведческой литературе нет подробных описаний внутренних, окружных границ войска Донского. Получить некоторое представление о них можно по картам ЗвД и ОвД, составленным в XIX – начале XX в., а также из источников законодательного характера (см. приложения 1 и 2).

Окружные границы подвергались во второй половине XIX в. неоднократным изменениям. В 1877 г. станица Богаевская Первого Донского округа вошла в состав Черкасского округа37. В 1886 г. произошло перераспределение земель, как свободных, так и со станицами между Первым и Вторым Донскими округами, Усть-Медведицким и Донецким округами. Так, юго-западная часть Второго Донского округа вместе со станицами Цимлянской, Терновской, Филиповской, Баклановской и Нижне-Курмоярской до общей границы последней со станицей Нагавской и западной границы 12-го отдела войсковых свободных земель, включая находившиеся в нем владельческие и крестьянские земли, присоединились к Первому Донскому округу; западная часть Усть-Медведицкого округа вместе со станицами Казанской, Вешенской, Мигулинской и Еланской до общей границы Еланской и Усть-Хоперской станиц и западной границы 20-го отдела войсковых свободных земель, включая находившиеся в нем владельческие и крестьянские земли, вошли в состав Донецкого округа38.

В мае 1886 г. на совещании министров и войскового наказного атамана (далее – в. н. а.) войска Донского Н.И. Святополк-Мирского при личном участии Александра III было признано «полезным и необходимым присоединение Ростовского-на-Дону уезда и Таганрогского градоначальства к ОвД». Детали присоединения разрабатывала особая комиссия в Новочеркасске. Итогом ее работы стало перераспределение земель между новообразованным Ростовским, а также Черкасским и Миусским округами, зафиксированное в высочайше утвержденном 19 мая 1887 г. мнении Государственного совета39. В результате часть земель Черкасского округа вошла в состав Ростовского, в том числе две казачьи станицы (Гниловская и Елисаветовская) с войсковым займищем40 и 21 хутором. Часть крестьянских волостей Ростовского округа перешла в Миусский округ, переименованный в Таганрогский округ41. Объясняя причины такого крупного территориального переустройства ОвД и Приазовья, современники и исследователи в первую очередь упоминают об экономических, административных и даже полицейских факторах. Например, на заседаниях комиссии говорилось о том, что «торговое положение Таганрога, несмотря на 80-летнее существование градоначальства, вовсе не получило такого обширного развития, какое ожидалось». Власти Ростова-на-Дону жаловались на значительную отдаленность от губернского центра, что сказывалось на оперативности принимаемых решений. Кроме того, бурный промышленный рост Ростова-на-Дону актуализировал рабочий вопрос и необходимость быстрой силовой реакции властей на рабочие протесты и революционное движение42. Таким образом, по логике властей, появление «новой» укрупненной ОвД должно было способствовать решению назревших проблем.

Следует сказать, что дебаты о новом административном разделении донских земель и Приазовья велись в правительственных кругах еще с 30-х гг. XIX в., под них разрабатывались различные проекты, в том числе по созданию отдельной Таганрогской губернии с присоединением к ней Миусского округа43. Однако в итоге именно ОвД была выбрана центром притяжения для Ростова-на-Дону и Таганрога. Такое решение, как нам кажется, обусловлено как минимум двумя обстоятельствами.

В Высочайших жалованных грамотах, отсылаемых к донским казакам начиная с екатерининских времен, неизменно встречается почти стандартная фраза о «неприкосновенности всех выгод, угодий и окружности владений донского казачества, приобретенных трудами, заслугами и кровью предков его…» (см. приложения 3 и 20). Представители дома Романовых тщательно оберегали миф об особых отношениях династии и казаков и предпочитали лично не нарушать, по крайней мере явно и публично, своего монаршего слова. Таким образом, вариант с возможным отторжением земель из состава ОвД подразумевал серьезные репутационные издержки для царствующего дома, а также негативную реакцию самого казачества.

Расширение владений ОвД, казалось бы, также вступало в определенное противоречие с упомянутым отрывком из Высочайших грамот, но переименование Земли войска Донского в Область в 1870 г. создавало потенциально благоприятную правовую и даже символическую среду для административно-территориальных изменений.

В записке военного министра Д.А. Милютина к Александру II от 26 апреля 1870 г. было предложено воспользоваться предстоящей реформой Войскового правления для переименования ЗвД в ОвД. В записке отмечалось, что «название Войскового Правления войска Донского не соответствует действительному значению этого административного учреждения, т. к. до него не относится никаких собственно войсковых обязанностей, а все предметы его ведомства заключаются исключительно в гражданском управлении краем, причем и подведомственное ему народонаселение состоит более чем на У3 часть из лиц гражданского состояния. Поэтому… было бы удобнее переименовать ЗвД в ОвД и Войсковое Правление в Областное Правление… Дабы не издавать по этому предмету особого законодательного акта… не соизволите ли при поднесении из Государственного совета… проекта преобразования Войскового правления в Высочайшей резолюции утвердить этот проект: «с тем, чтобы Земля войска Донского переименована в Область войска Донского и Войскового Правления в Областное правление войска Донского». На записке Александр II собственной рукой начертал карандашом «со-ъ» («согласен». – В. А.)44. Однако вскоре выяснилось, что император уже утвердил реформу Войскового правления 23 апреля, поэтому Военное министерство срочно подготовило проект высочайшего указа Правительствующему сенату о переименовании, который Александр II и подписал 21 мая 1870 г. в г. Эмсе45.

Мы убеждены, что за сухой формулировкой закона о необходимости «согласования наименования земли войска Донского и Войскового Правления с общепринятыми наименованиями в Империи» кроется словесное уничтожение даже намека на самость донского казачества, на его территориальную «отдельность». В этом акте С.Г. Сватиков вообще увидел «несомненно, определенное политическое значение», а не «обычное и заурядное административное распоряжение»46. При любой интерпретации наименование «Земля войска Донского», корнями уходящее в средневековую эпоху расширения московского царства, указывало на принадлежность земли ее владельцу – войску Донскому, на которой казаки собственно и проживают. Наименование «Область» не подразумевает конкретного владельца, кроме, естественно, царствующей династии, подчеркивает окраинный, присоединённый характер территории, население которой теперь располагалось в Области, без монополии на земельную собственность (выделено нами. – В. А.). С ОвД как административно-территориальной единицей центральная власть могла делать все, что пожелает, в рамках имперского права. Очевидно, что территориальные изменения на Дону и в Приазовье во второй половине XIX в. следует рассматривать именно в данном контексте.

Среди округов ЗвД-ОвД на всем протяжении рассматриваемого нами периода традиционно казачьими являлись Черкасский, Первый Донской, Второй Донской, Усть-Медведицкий, Хоперский и, отчасти, Донецкий. В составе Миусского (Таганрогского) округа находилась всего одна станица, Новониколаевская. В Ростовском и Сальском округах располагалось по две казачьи станицы. Сальский округ считался калмыцким, так как преимущественно на его территории проживали калмыки, формально причисленные к казачьему сословию47.

В таблице 2 представлены количественные данные о размерах округов, наличии станиц и численности казачьего населения, в том числе в процентном отношении к общему количеству населения в округах за 1868 и 1900 гг.48

Таблица 2

Сведения из таблицы отражают общую тенденцию социально-демографических изменений в Донском крае. Во второй половине XIX в. темпы прироста населения на Дону в значительной степени опережали общегосударственные, а в 1885–1897 гг. по темпам прироста населения ОвД занимала первое место с показателем 61,6 %, на фоне общероссийского в 14,3 %49. В этом процессе важную роль занимали разрешение в 1868 г. «русским поданным невойскового сословия» селиться и приобретать недвижимость в пределах ОвД, а также изменения в аграрном производстве и земле-обеспеченности в России в целом в условиях капиталистического развития. Если до 1868 г. при незначительных, по сравнению с предыдущим временем, темпах роста населения главным источником его пополнения был естественный прирост казачьего и местного крестьянского сословий, то после 1868 г. стремительное увеличение численности донского населения происходило за счет миграции из аграрно-перенаселенных губерний Европейской России. В итоге это привело к сокращению представительства казачьего сословия в структуре населения Дона и к превалированию неказачьих сословий над казачьим в целом по Области.

По-прежнему «казачьими» округами оставались Первый Донской, Второй Донской, Усть-Медведицкий и Хоперский. Черкасский округ потерял статус «казачьего», то же произошло и с его окружной станицей и одновременно административным центром ЗвД-ОвД Новочеркасском. Столица Донского края состояла первоначально из трех станиц Верхне-, Средне- и Нижне-Новочеркасской (в 1878 г. из двух станиц, в 1889 г. – одна станица) и располагалась на реках Аксай и Тузлов. По переписи 1867 г. в Новочеркасске насчитывалось 22 653 жителя, из них коренных, приписанных к станицам, то есть войскового сословия – 10 942 человека, остальные являлись переселенцами из других станиц и иногородними. К 1872 г. число жителей увеличилось на 10 744 человека (всего – 33 397 человек), в основном за счет приезжих, так как количество коренных стало больше всего на 2145 человек, то есть 12 637 человек50. По данным всероссийской переписи 1897 г., в столице Донского края числилось уже 67 178 человек, в том числе: коренного населения – 26 497 человек, жителей из других мест – 21 643 человека, иногородних – 19 038 человек51. Таким образом, если до 1870-х гг. количество коренных жителей (станичников) Новочеркасска составляло практически половину от общего числа проживающих, то в последующий период перевес находился в руках приезжих и неказаков.

Донецкий округ оказался единственным, который не только прирос землями, но и увеличил свое казачье население. Округ стал самым крупным в составе ОвД52. В начале XX в. «громадность» территории округа неоднократно приводила к предложениям по его разделению на две части. И только финансовая сторона в организации предполагаемого нового окружного управления сдерживала власти от такого шага. Правда, современники считали, что «население (Донецкого округа. – В. А.) на свои поездки в отдаленную окружную станицу тратит столько же лишних денег, сколько стоило бы это новое управление»53. Однако это мнение не повлияло на территориально-административные преобразования в ОвД до 1917 г.

Почему Донецкий округ так вырос в масштабах – это вопрос, ответ на который остается пока открытым. Возможно, это как-то было связано с распределением частных земельных владений в ОвД. Дело в том, что на Донецкий округ, как и на Миусский (Таганрогский), приходится наибольшее количество земель бывших донских помещиков, а также срочных земельных участков донских казаков-чиновников, с 1870 г. перешедших в их полную потомственную собственность.

Несмотря на незначительное количество станиц в округе, они в то же время отличались многочисленностью населения, удерживая первенство среди станиц других округов. Так, в конце 1860-х гг. в Донецком округе из 7 станиц (вместе с хуторами) только во Владимирской станице проживало чуть более 1000 казаков и казачек, в остальных же – Усть-Белокалитвенской, Каменской, Гундоровской, Митякинской, Луганской, Калитвенской – проживало более 10 тыс. казаков и казачек в каждой. В Черкасском округе из 12 станиц (не считая трех Новочеркасских) наиболее крупными (более 4 тыс. казаков и казачек) являлись Елисаветовская, Аксайская, Старочеркасская и Манычская станицы. В Первом Донском округе из 19 станиц наиболее крупными (более 4 тыс. казаков и казачек) являлись Бессергеневская, Раздорская, Семикаракорская, Кочетовская, Константиновская, Богоявленская, Николаевская, Верхне-Кундрюческая, Нижне-Кундрюческая, Усть-Быстрянская и Екатерининская станицы. Во Втором Донском округе из 21 станицы наиболее крупными (более 6 тыс. казаков и казачек) считались Нижне-Курмоярская, Потемкинская, Верхне-Курмоярская, Есауловская, Кобылянская, Нижне-Чирская, Чернышевская, Верхне-Чирская, Пятиизбянская, Голубинская, Иловлинская и Сиротинская станицы. В Усть-Медведицком округе из 21 станицы наиболее крупными (более 6 тыс. казаков и казачек) являлись Кременская, Клецкая, Распопинская, Усть-Медведицкая, Усть-Хоперская, Еланская, Вешенская, Мигулинская, Казанская, Глазуновская, Скуришенская, Арчадинская и Островская станицы. В Хоперском округе из 25 станиц наиболее крупными (более 4 тыс. казаков и казачек) считались Кумылженская, Слагцевская, Федосеевская, Зотовская, Луковская, Михайловская, Алексеевская, Дурновская, Ярыженская, Аннинская, Филоновская и Преображенская станицы.

К началу XX в. появятся новые станицы (Милютинская, Чертковская, Великокняжеская и др.), поменяется география окружной прописки части станиц в связи с административно-территориальным переустройством ОвД, но численная пропорциональность населения и масштабы станиц останутся практически неизменными с 1860-х гг.

Казачье население в официальных документах второй половины XIX – начала XX в. относилось к «войсковому сословию» и внутренне не являлось однородным. Среди казаков традиционно выделяют: дворян (потомственных и личных), собственно казаков и казаков, входящих в состав торгового общества. Отдельное положение занимали священнослужители казачьего происхождения. По отношению к военной и гражданской службе (внешняя, внутренняя, отставка) казаков также разделяют по чинам: генералы, штаб-офицеры, обер-офицеры, классные чиновники, юнкера, унтер-офицеры и урядники, казаки и малолетки.

Рядовые казаки-станичники представляли основную массу донского казачества. Именно они из поколения в поколение воспроизводили традиции, хозяйственный уклад и патриархальный образ жизни, завязанные на военной службе. Нарастающие имущественные противоречия, разный образовательный уровень казаков, узко станичные или окружные интересы, проходя через своеобразный плавильный котел военной службы, расширяющий географический, этносоциальный, бытовой кругозор казака, лишь только корректировали существующий высокий уровень самосознания массы казачества по сравнению с другими сословиями империи, в первую очередь с крестьянством. Историческая, «нелитературная» память о боевых потерях и заслугах вырабатывала у казачества особое ценностное отношение к своей земле, завоеванной кровью предков, к своему привилегированному, как ему казалось, положению на ней, к противопоставлению себя «другим», «чужим». Упомянутый уже донской офицер, писатель и краевед Н.И. Краснов в начале 1860-х гг. писал: «Частое посещение Петербурга, Варшавы, Гельсингфорса и других городов империи имеют самое благодетельное влияние на улучшение домашнего быта казаков, и скоро простые казаки в своих правах и обычаях будут подходить к русскому мелкому дворянству; по крайней мере, материальное благосостояние их этому не мешает»54. Прогноз Н.И. Краснова оказался слишком оптимистичным. Однако разрыв между уровнем жизни простых станичников и основными представителями донского казачьего дворянства действительно был не столь очевиден в сравнении с русским крестьянством и дворянством.

Донское казачье дворянство являлось органичной частью «войскового сословия» и относилось к «служилому дворянству», то есть дворянское звание могло быть присвоено любому казаку при достижении определенного чина на военной или гражданской службе, который, в свою очередь, обеспечивался более широкими земельными правами и возможностями занимать должности по управлению войском. До отмены крепостного права донские дворяне подразделялись на поместных и мелкопоместных (отличающихся друг от друга «древностью и именитостью» рода, размером владений, количеством крепостных крестьян или же их отсутствием), а также на беспоместных дворян, владельцев пожизненных, с 1858 г. срочных участков земли или ожидающих их получения. После 1870 г. условия для землевладения оказались равными для всех донских дворян, что, однако, не предотвратило кризиса и упадка дворянских поместных хозяйств на Дону в конце XIX – начале XX в.

Донские казаки, занимающиеся торговлей, в середине XIX в. делились на три разряда. Первый разряд – это лица, зачисленные в Донское торговое общество и освобожденные лично от военной службы за взнос пошлины в войсковой капитал около 63 р., а также в общественный торговый капитал около 25 р. в год с каждого. Второй разряд – лица, не состоящие в торговом обществе, но торгующие на сумму свыше 300 р., с пошлиной около Юр. Эти лица не освобождались от службы, но имели право предоставить вместо себя наемщика. Третий разряд – торгующие на сумму ниже 300 р. Они освобождались от всех пошлин, но в обязательном личном порядке отбывали воинскую повинность.

В общество могли поступать только казаки. Желающим предоставлялось право зачисляться и целыми семействами, но с взносом пошлины в войсковой капитал за каждое лицо, обязанное службою. По свидетельству современников, многие зажиточные казаки записывались на короткий срок в торговое общество для уклонения от призыва на службу. В связи с этим власти квотировали количество членов общества. В 1859 г. в торговом обществе числилось около 1000 человек. Купцы-казаки в основном проживали в г. Новочеркасске и Черкасском округе, в станицах Аксайской, Старочеркасской, Елисаветовской и Гниловской. В 1870 г. ограничения были сняты, и уже через год в обществе состояло 2779 человек, которые внесли в войсковой капитал около 175 тыс. рублей55. Впоследствии, под влиянием отмен льгот по отбыванию воинской службы, увеличения положенных отчислений в войсковой капитал, а также роста численности иногороднего купечества, торговое общество казаков сократилось до 200 человек и утратило свое значение. Попытки властей административными мерами как-то поддержать торговое общество казаков, по мнению Е.П. Савельева, специально изучавшего этот вопрос в начале XX в., не увенчались успехом. Многие торговые казаки «стали исключаться из войскового сословия и причисляться к мещанским обществам»56.

Большинство же рядового казачества предпочитало оставаться в своем «сословии» и проживать в родной станице, в близких сердцу местах. На наш взгляд, С.Ф. Номикосов был абсолютно прав, когда писал о том, что «„.нигде, быть может, так не развита любовь и преданность к родному краю, как на Дону. Где бы ни жил казак, а прожить свои последние дни и сложить кости жаждет он на родине. Умереть в кругу родных и знакомых, в своей станице – заветное желание казака»57.

Здесь мы переходим к характеристике донского казачества второй половины XIX – начала XX в. с точки зрения этнографии и антропологии. Начнем ее со слов Н.И. Краснова, высказанных в начале 1860-х гг.: «Одежда, вооружение и частная жизнь казаков так изменились в последние 40 лет, что мы не встречали и тени того, что написано об этом предмете г. Сухоруковым в «Русской старине» и г. Броневским в его истории Войска Донского»58. Об этом мнении Н.И. Краснова важно помнить при ознакомлении с различными бытовыми казачьими зарисовками периода заката Российской империи, когда под влиянием капиталистической модернизации те или иные аспекты народной жизни развивались еще более динамично по сравнению с предыдущим временем.

Первые описания донских казаков, похожие на этнографические, появляются еще в XVIII в. В середине следующего века отец Н.И. Краснова генерал-лейтенант Иван Иванович Краснов, один из ярких представителей казачьего рода Красновых59, сыгравшего важную роль в общественно-политической и военной истории Дона, поместил оригинальную статью «Верховые и низовые казаки» в одном из первых номеров столичного журнала «Военный сборник»60. Квинтэссенцию этих наблюдений отца старательно воспроизвел, а где-то дополнил Н.И. Краснов в неоднократно упомянутых нами «Материалах для географии и статистики». Внимательный читатель, знакомый с краеведческой литературой, обнаружит, что многие последующие описания донского казачества дореволюционного периода будут весьма похожи на красновские заметки61, что одновременно указывает как на возможный компилятивный их характер, так и на правильность и точность в глазах более поздних авторов сделанных Красновыми наблюдений над казаками. Вот как они выглядят в обобщенном и сокращенном виде.

Красновы, следуя народной традиции, делят казаков на «верховых» и «низовых», но также упоминают еще и так называемых «серединцев». В глубокую старину только жители Старочеркасска «кроме самих себя никого низовыми казаками не признавали и всех живущих в станицах выше города звали чигою»62. В середине XIX в. к «низовым» казакам стали относить жителей станиц Старочеркасской, Аксайской, Гниловской и Елисаветовской, а также г. Новочеркасска. В 1880-х гг. С.Ф. Номикосов к «низовым» причислил также станицы Александровскую, Манычскую, Грушевскую и Кривинскую, отметив, что «граничной черты между низовыми и верховыми казаками провести невозможно, по народному же воззрению, низовые казаки живут в Черкасском и отчасти в 1-м Донском округе, а верховые в округах: 2-м Донском, Хоперском и Усть-Медведицком. Округ же Донецкий стоит сам по себе. Некоторые аналитики, заручившись делением казаков на низовых и верховых, находят разницу не только в образе жизни, в пище, жилище, одежде тех и других, но и в самой их физиономии»63. Вероятно, С.Ф. Номикосов имел в виду общеизвестное описание низовых казаков как «больше брюнетов, черноглазых и черноволосых; от природы они менее крепкого сложения и нелегко переносят большие труды; они ловки и проворны и быстро развиваются, но подобно всем южным народам – не долговечны»64. Красновы в середине XIX в. фиксировали, что «у низовых казаков не замечается ни простоты нравов, ни патриархальности. Женатые дети бросают своих отцов, строят новые дома, нередко разоряются, отчего бывают неисправны к снаряжению себя на службу… низовые казаки выказывают любовь к родине, к своим правам и привилегиям; однако ж следует заметить, что права казаков на рыбные ловли, манычскую соль, каменноугольные разработки, заведение частных конских табунов и другие довольствия гораздо более интересуют низовых казаков, потому что верховые этими довольствиями не пользуются, по самому географическому положению своих станиц». Также Красновы упоминали о некоторой схожести в нравах низовых казаков с татарами, о чем писали еще авторы XVII–XVIII вв., а к отличительным качествам относили «удальство и отвагу», «хитрость и тщеславие». По мнению Красновых, «низовые казаки любят чины и почести, а первым благом на земле считают материальное богатство: наряды, красивые дома, хорошую мебель, статных лошадей и модные экипажи: но они нерасчетливы и склонны к удовольствиям общественной жизни… Низовые казаки… готовы слушать по целым дням адвокатов и ораторов: краснобайство у них в большом почете, и за красноречивым оратором они готовы пойти и в огонь и в воду… ноне любят, чтобы недостатки их выговаривали им прямо»65.

Казаки-«серединцы» располагались по всему течению Дона от Казанской до Раздорской станицы. По наблюдениям Красновых, «серединцы» «говорят русским языком, с малою примесью своесозданных слов», а сам русский язык занесен «сюда выходцами из Новгорода и в нравах своих они выказывают прямых и честных новгородцев». «Серединцы» также «простодушны и даже наивны, потому что готовы на слово поверить всякому нелепому слуху». Красновы как офицеры, имеющие боевой опыт, а И.И. Краснов еще и опыт высшего военного управления, были убеждены в том, что к военной службе «серединцы» подготовлены лучше, чем другие казаки. Они вообще считали, что «серединцы» – это «сердце донской земли, со своею важною осанкой, мерною красиво-русскою речью – суть истинные сыны теперешнего Дона, настоящие его представители; у них народность казаков сохранилась во всегдашней готовности идти по первому призыву правительства на войну; в постоянной деятельности и даже в играх детей, которые любят здесь наездничать, упражняются в кулачных боях и подготавливаются… стрелянием из пистолетов; только у серединцев можно услышать воинственные песни про Ермака, про Азовское сидение, про Стеньку Разина, Булавина и Некрасова»66.

Что касается «верховых» казаков, то они, как и «серединцы», отличаются в основном крепким телосложением, среди них большинство – русые и сероглазые. Красновы приписывают «верховым» казакам неразборчивость в употреблении пищи, главным критерием которой является «дешевизна»; отсутствие предприимчивости – «нажитые капиталы редко пускают в оборот, а чрез это богатеют не шибко, но зато редко и банкротятся»; стремление к накопительству – любят собирать «деньги на черный день» и создавать многолетние «запасы сена и хлеба в скирдах»; угрюмость в характере – «молчаливы, не любезны, не дружелюбны» и пр.67 «В нравах своих они («верховцы». – В. А.) более суровы, чем патриархальны: отцы их деспоты своих семейств… так что сын, несмотря на свое звание, обязан перед отцом стоять и без приказания не сметь садиться. Но вместе с этим «верховцы» отличаются более других радушием и хлебосольством, рачительны и трудолюбивы в хозяйстве». Красновы утверждают, что к военной службе «верховые» казаки «выказывают холодность», а также не придают должного значения состоянию военной амуниции и довольно равнодушны к правам и привилегиям казаков, «так что более всего выражают военно-поселенное, а не казачье войско». В то же время, поступив на службу, «верховцы» оказываются «старательными и уступчивыми, исполнительными и аккуратными, за что чаще других получают награды, но далеко не идут, предпочитая славе и почестям материальное спокойствие». По мнению Красновых, «верховые» казаки «также русские выходцы, но мало привившие себе казачьего элемента, и в языке, и в нравах отличаются от серединцев». В языке «верховых» казаков присутствует много «своесозданных слов… Бог весть откуда набранных, так что даже речь постороннему не совсем понятна»68.

На наш взгляд, дореволюционное донское казачество представляло собой единое сообщество, «братство», внутренне спаянное прежде всего совместно пролитой кровью в боях и сражениях, военной дисциплиной и общими преданиями об этом. Но внутреннее деление донского казачества, помимо прогрессирующей имущественной дифференциации, последствия которой были масштабно отражены в советской исторической литературе, создавало и другие, преимущественно бытовые зоны «напряженности» и пересечения интересов среди казачества. Так, В. Богачев в 1918 г. пишет о существующей до сих пор вражде между «верховыми» и «низовыми» казаками. Он также ссылается на авторитетное мнение известного донского краеведа второй половины XIX – начала XX в., первого директора Новочеркасского музея донского казачества Х.И. Попова, который вспоминал, «как в полках казаки верховые насмешливо говорили низовым, что у них будто бы «суми сомови, толчи тараньи», намекая на скудные запасы, привезенные из дома (в сумах из сомовой кожи – тарань: намек на рыболовство). В ответ на это низовые говорили верховым, что у тех «бурсак колесо затормосил», высмеивая обильные запасы бурсаков сухарей, привозимые служилыми из дома»69.

Принадлежность казака к той или иной станице также демонстрировала определенные отличия в его облике. Однако они не меняли в целом образ донского казачества, как в литературе, так и в массовом сознании. Вот что писал об этом С.Ф. Номикосов: «Можно с некоторой уверенностью сказать, что почти каждая станица имеет свои обычаи и нравы. Но при своде добытых данных можно видеть, что за всеми разностями, которыми отличаются жители одного округа от жителей другого, есть множество характеристических черт, которые до очевидности ясно показывают, что все казаки плоть от плоти и кость от кости великого народа русского; это не более как отпрыск, принявший, сообразно местным и климатическим условиям, своеобразные черты, не встречающиеся ни у великоруссов, ни у малоруссов. Эти черты во всем складе жизни объясняются путем естественным, влиянием природы и исторически сложившихся обстоятельств»70. Мысль Номикосова, возможно заимствованная известным историком обычного права и этнографом XIX в. М.Н. Харузиным, в его интерпретации выглядела следующим образом: «Почти каждая станица… носит на себе особый отпечаток, выражающийся в произношении, формах быта, обрядах и т. п. Казак по говору и по ухваткам метко определяет место жительства встречаемого им казака. Различие между станицами особенно ярко замечается в свадебных обрядах, которые приближаясь вообще или к великорусскому или малороссийскому типу, тем не менее, настолько разнообразны в частностях, что иногда, по словам самих казаков, в той же станице обряды, принятые на одном конце, вовсе не употребляются на другом. Но каковы бы ни были элементы, из которых создалось и выросло донское казачество, как ни разнообразны местные обычаи и обряды – все-таки элементу великорусскому, обрядам и обычаям великорусским принадлежит первое место»71.

Тенденция видеть в развитии и в природе казачества влияние разнообразных этноисторических факторов будет сохраняться в литературе, посвященной донскому казачеству, на протяжении всей второй половины XIX – начала XX в. Так, например, в одном из последних военно-статистических описаний донского казачества дореволюционного периода, составленном подполковником Генерального штаба В.В. Лобачевским под грифом «Не подлежит оглашению» (1908), утверждается, что «в наиболее чистом виде великорусский тип сохранился в двух северных округах – Хоперском и Усть-Медведицком, где кроме более чистого великорусского наречия у казачьего населения преобладают и наружные особенности великорусского типа – русые волосы и светлые глаза. В остальных округах в типе казаков заметно влияние малорусского и азиатского племен, сказывающееся в том, что здесь преобладают субъекты с черными или карими глазами и с темною окраскою волос. У казаков же, расселенных по Дону (особенно по левому его берегу) ниже станицы Качалинской, благодаря соседству с калмыками, нередко можно встретить и отличительные черты монгольского типа: широкий, приплюснутый нос и выдающиеся скулы на круглом лице». Другие авторы вообще предпочитали говорить о доминировании великорусского типа, его отдельных характерных черт, в первую очередь языка, в обобщенном образе донского казака. И только некоторые из них в попытках определить этносоциальную природу донского казачества использовали понятие «народность». В.В. Лобачевский писал: «…какого бы в прошлом ни был происхождения донской казак, он, хотя и говорит на великорусском наречии, считает себя принадлежащим к особой, отличной и от великоруссов и от малоруссов народности»72.

Для большей части донского казачества идея «отдельности» существования казачьей народности была органичной и укорененной в массовом сознании73. В общественно-политической мысли, прежде всего донской, она актуализировалась дважды в рассматриваемый нами период. Первый раз об особой донской «народности» местные «интеллектуалы» публично заговорили в начале 1860-х гг. в связи с так называемым «казакоманским» движением и печатными дискуссиями между «казакоманами» и прогрессистами о путях реализации назревших реформ в войске Донском после отмены крепостного права74. Второй раз – в начале XX в. в рамках политического процесса и дебатов, связанных с функционированием Государственной думы и партийным строительством на Дону, в том числе групп и партий националистического толка75. Однако содержание таких дискуссий скорее носило идеологический, политический или популистский (предвыборный) характер, апелляция их участников к научным данным, особенно антропологическим, была эпизодична и недостаточна для обоснованных выводов.

Если говорить об антропологических сведениях, относящихся к донскому казачеству, то таковыми, в числе первых, вероятно, следует считать выводы Н.В. Барминского, о которых упоминает в своем исследовании С.Ф. Номикосов (1884). Н.В. Барминский делил «русских, обитающих в области, на следующие группы: казаки с преобладанием великорусского типа в округах Хоперском и Усть-Медведицком, казаки с преобладанием малороссийского типа в северной части Черкасского, в 1-м Донском и в южной части Донецкого округов, казаки с преобладанием монгольского типа по р. Дон, начиная от Качалинской станицы до самого Новочеркасска»76. Интересные данные, характеризующие физический облик донских казаков, содержатся в известном многотомном издании начала XX в. «Россия. Полное географическое описание нашего отечества». В нем приводится таблица типов студентов Харьковского университета, в которой сравниваются казаки-студенты со студентами великорусского и малорусского происхождения по показателям цвета волос, глаз в процентном отношении и среднего роста (антропологические данные за 1887–1897 гг.).

Таблица 3

Таким образом, исходя из данных таблицы 3, очевидно, что казаки-студенты по цвету волос более всего подходят к великоруссам, а по цвету глаз (карий) – более к малоруссам77.

Наиболее фундаментальными в области донской казачьей антропологии считаются труды известного ученого В.В. Бунака (1891–1979), основателя советской антропологической школы. Современные исследователи В.Ф. Кашибадзе и О.Г. Насонова в своей недавней статье «Антропология донских казаков: опыт интеграции данных науки и литературы» убедительно доказали, что сведения, добытые В.В. Бунаком в ходе полевых исследований на Дону в 1912–1915 гг., коррелируются с одонтологической78 и краниологической79 информацией (в том числе археологической) о донском казачестве разных исторических эпох, а также вполне соответствуют результатам текстологического анализа антропологического портрета казака в романе М.А. Шолохова «Тихий Дон»80. То есть можно говорить о том, что казачий антропологический материал В.В. Бунака является уникальным для характеристики донского казачества дореволюционного периода.

В статье «Антропологический тип донских казаков» В.В. Бунак смело заявил о «полном отсутствии каких-либо сведений («расовых» и «антропологических». – В. А.) об этой интересной народности». Важно отметить, что статья была написана в 1916 г.81 В ходе многолетнего исследования В.В. Бунак осмотрел 250 казаков разных возрастов и собрал материал, относящийся к «окраске глаз, волос, росту, головному, двум лицевым указателям и физиономическому типу». Эти казаки происходили из 40 станиц, находящихся в разных местах ОвД, но разделенных В.В. Бунаком на пять групп, «соответствующих пяти различным историко-этнографическим провинциям: 1) группа Нижнедонских станиц, вверх по течению Дона, от Елисаветовской до Константиновской; 2) группа Донецких станиц, по течению Донца, от Луганской до Кундрюческой; 3) группа Среднедонских станиц, вверх по Дону, от Константиновской до ст. Кременской; 4) группа Верхнедонских станиц, по Дону, от Кременской до Казанской и по р. Медведице; 5) группа Хоперских станиц, по Хопру и по Бузулуку, от Михайловской и от Филипповской до Федосеевской». Кроме того, В.В. Бунак подробно проанализировал исторические обстоятельства формирования донской казачьей «народности», этапы заселения Дона, демографические показатели и пришел к следующему заключению: «В какой мере все эти разнородные этнические элементы смешались, каков их результат, что оказалось преобладающий и что подавленным, – сказать трудно; во всяком случае, ни этнографически, ни диалектически донское казачество не представляет общего однородного типа. Особенно заметно влияние выходцев из Слободской Украины на казачестве донецком и низовом и великороссов восточной черноземной полосы на хоперском. Верховое и серединное казачество представляет типы более чистые и своеобразные». Таким образом, В.В. Бунак вновь предпочел в отличие от предыдущих авторов выделить пять характерных групп донского казачества: «низовых», «донецких», «серединцев», «хоперцев» и «верховых». Подводя итоги, В.В. Бунак обрисовал некий общий тип донского казачества. Вот как он выглядит в описании известного антрополога: «Прямые или слегка волнистые волосы, густая борода, прямой нос с горизонтальным основанием, широкий разрез глаз, крупный рот, русые или светло-русые волосы, серые, голубые или смешанные (с зеленым) глаза, сравнительно высокий рост, слабая суббрахицефалия82, или мезоцефалия83, относительно широкое лицо. Пользуясь последними признаками, мы можем сопоставить донских казаков с прочими русскими народностями, и они, по-видимому, являются более или менее общими для казачьего населения Дона и прочих великорусских групп, позволяя, при более широком масштабе сравнения, отнести донских казаков к одному, преобладающему на русской равнине антропологическому типу, характеризующемуся, в общем, теми же отличиями. Украинский тип, с его более ясной брахицефалией и более темной пигментацией, оказывается более далеким от донского казачества, хотя по росту они ближе. Незаметно также сколько-нибудь значительных следов примеси иноплеменной крови; они выступают лишь в отдельных пунктах и сравнительно в слабом количестве». Своей работой В.В. Бунак только обозначил проблему антропологического определения типа донского казачества и писал о необходимости проведения дальнейших более подробных и обширных исследований в этой области. Он как будто предупреждал, что скудный запас донских антропологических данных приведет к непримиримым дискуссиям об этнической и «национальной» природе донского казачества, ведущимся до сих пор.

Бесспорным элементом в образе казачества является его сословный статус, выраженный в наличии особых казачьих прав и привилегий. Считается, что их обладание напрямую связано с исполняемой казачеством военной службой за свой счет. Это действительно так. Но «список» таких прав и привилегий отнюдь не был универсальным, и, как правило, каждое казачье войско имело тот или иной специфический уклон в своих правах, обусловленный природными/региональными особенностями, социально-экономическим укладом и традициями.

Известный донской историк первой половины XIX в. В.Д. Сухоруков в своем не опубликованном при жизни «Статистическом описании земли Донских казаков» попытался систематизировать права и привилегии донского казачества. По его мнению, привилегии донских казаков делятся на три разряда: «на принадлежащие казакам с самого начала общественной их жизни; предоставленные им в первые времена состояния их под покровительством России; жалованные казакам за службу со времен совершенного их подданства». К первым принадлежат – управление, образ службы, общее владение землей и рыбная ловля; ко вторым – жалованье войску и беспошлинная торговля; к третьим – владение манычскими соляными озерами, винная продажа внутри войска. Кроме того, В.Д. Сухоруков утверждал, что образ служения казака основывается на трех «главных высочайше дарованных правах»: «…каждый казак, по окончании своего срочного служения в поле, возвращается домой и остается мирным хозяином… всякий из них, единственно по достоинству и заслугам, равно достигает всех степеней отличия… во время служения за пределами земли своей каждый казак пользуется казенным жалованьем, провиантом и фуражною дачей»84. В.В. Броневский права и привилегии казаков назвал «преимуществами», но сделал акцент на том, что «каждый казак, наделенный значительным участком плодородной земли, не платит государству никаких податей и обязан за то всегда быть готовым на службу»85. Перечисленные привилегии в первой половине XIX в. не являлись умозрительными или плодом фантазии донского казачьего патриота В.Д. Сухорукова, они находили действительное подтверждение в законодательстве Российской империи и в Высочайших грамотах.

В дословном виде сухоруковский список попал в официальное издание 1852 г. «Военно-статистическое обозрение ЗвД», составленное полковником Генерального штаба Штюрмером86, а затем перекочевал на страницы другого не менее официального труда «Материалы для географии и статистки России… Земля войска Донского», составленного Н.И. Красновым87. В конце 1860-х гг. Н.И. Краснов в служебной записке более подробно остановился на «выгодах» казачьих войск, характеризуя их следующим образом: «1) они (казаки. – В. А.) освобождаются от податей; 2) владеют обширными землями, из которых не только получают усиленные наделы, но и часть употребляют на общественные надобности, а так же отдают в оброчное содержание, составляющее источник войскового дохода; 3) имеют в своем владении различные угодья, как-то: леса, рыбные ловли, минеральные и металлические месторождения и т. и.; 4) получают из государственного казначейства вознаграждение за таковые статьи государственных расходов, которые в других местностях государства принадлежат, безусловно, казне, как, например, за право акцизного сбора с пития, за добывание металлов и минералов на земле, не состоящей в частной собственности и проч.; 5) пользуются такими источниками, которые в других местностях составляют доходы казны, как, например: сбор с торгующего класса из людей войскового сословия за право торговли, доходы с рыбных ловель, пошлины с ископаемых минералов, с соли и т. и., и вообще имеют свои финансы, образуемые не налогом на жителей, а местными источниками доходов, признаваемыми войсковой собственностью»88. Кстати, Н.И. Краснов, кажется, до конца своей жизни занимал критическую позицию в отношении донских казачьих привилегий, считая, что они «не приносят общей пользы»89.

Устойчивое упоминание прав и привилегий донских казаков в статистической литературе может служить косвенным признанием их со стороны центральной власти, по крайней мере в первой половине – середине XIX в. Однако, как правильно заметил С.Г. Сватиков в «Положении о Донском войске» 1835 г., привилегии были представлены в совершенно размытом виде, разбросаны по отдельным уставам – Питейному, Соляному, Торговому, Уставу сельского хозяйства – и «не были соединены в одно целое с привилегиями «особого образа служения»90.

Чиновники Управления иррегулярных войск при Военном министерстве, занимаясь в начале 1860-х гг. подготовкой «концепции» казачьих преобразований, дали свою характеристику правового положение «казачьих населений» в известном документе данной эпохи – «Соображениях… которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках». Казачьи права они разделили на две категории: «на принадлежащие этим населениям, как особому военному сословию…» и «на общие гражданские права». К первым были отнесены: 1) самоуправление – «они (казаки. – В. А.) имеют собственную администрацию и судей по выборам (за исключением назначения главных начальников), свои финансы и свой бюджет. В войске Донском выборы распространяются даже на административные должности»; 2) «общая нераздельная собственность (на землю. – В. А.) каждого войска в целом его составе, без права на частную поземельную собственность» (за исключением пожизненных или срочных участков); 3) «отдельная самобытность» (под этим понимается запрет на поселение иногородних и на выход из войскового сословия. – В. А.); 4) «свобода от платежей государственных податей и от рекрутской повинности». Общие же гражданские права казаков заключаются «только в праве на частную движимую собственность и в праве на труд в свободное от воинской службы время». Такое правовое положение казачества, по мнению авторов «Соображений», обусловлено «преимущественно военным их назначением» и имеет существенные недостатки91.

В начале 1860-х гг. среди донского казачества распространились слухи, что правительство собирается лишить их привилегированного положения и перевести в разряд обыкновенного податного населения. В числе причин появления таких слухов первое место принадлежало утечке информации о содержании «Соображений» и его публичное обсуждение. Складывающуюся напряженную ситуацию нагнетали также различные публикации в периодической печати, в которых ставилась под сомнение целесообразность казачьих «преимуществ». Один из авторов «Русского инвалида» писал в 1863 г.: «Эти права и привилегии, как оказывается на деле, обрекают целую обширную область, богатую дарами природы… на застой во всех отношениях. Всякий, искренне желающий действительно преуспеяния краю, был бы с охотою променять эти т. и. права и привилегии на возможность свободно избирать для себя круг деятельности, сообразно со способностями и наклонностями»92. Тревога казаков за свои привилегии подкреплялась сначала заменой с 1859 г. питейной откупной системы на комиссионерскую, с правом открывать питейные заведения частным лицам не казачьего происхождения, а затем введением в 1863 г. государственной винной монополии на основе акцизной системы93. К тому же многолетняя подготовка нового Горного устава на Дону (принят в 1864 г.) клонилась к разрешению заниматься «горным промыслом всем лицам, без различия происхождения», с предоставлением владельцам недвижимых имений «полного права собственности на недра их земель»94. Несмотря на то что лишение казаков «питейной» привилегии было компенсировано ежегодным взносом со стороны казны 1 239 000 р. в войсковой капитал, а привлечение иногородних к добыче угля объяснялось стратегическими интересами государства, для казаков эти события стали еще одним поводом для выражения недовольства. Однако более подробно к разбору питейной привилегии и ее значения в жизни казачества мы еще вернемся.

Волнения в станицах летом 1862 г. и Польское восстание начала 1863 г. заставили власть предпринять успокоительные меры, венцом которых стала высочайшая грамота Александра II от 8 сентября 1863 г. Встречающаяся в грамоте фраза: «Мы подтверждаем все права и преимущества… утверждая Императорским словом нашим, как нерушимость настоящего образа его служения, стяжавшего войску Донскому историческую славу, так и неприкосновенность всех выгод, угодий и окружности владений его (выделено нами. – В. А), приобретенных трудами, заслугами и кровью предков его и утвержденных за войском Монаршими грамотами»95 (см. приложение 3) – станет популистской основой всех последующих подобных грамот Александра III и Николая II.

Для донского казачества получение грамоты послужило предлогом к формулированию собственного, «законного» списка прав и привилегий. Итогом деятельности местного комитета по пересмотру войскового положения (1860–1865) стал проект нового положения, в живом обсуждении которого приняли участие 24 дворянских и 108 станичных казачьих представителей. Свое понимание прав и привилегий они зафиксировали в 19 статьях трех глав проекта с характерными названиями «О сословных правах и преимуществах», «Права личные» и «Особенные личные права»96. На наш взгляд, этот список статей является наиболее полным перечислением правовых признаков привилегированного статуса донского казачества. Он также кажется беспрецедентным в политической истории донского казачества и, весьма вероятно, в истории казачества в целом. Девятнадцать статей отражают не просто консолидированное мнение казаков о своем статусе, но и показывают допустимый уровень притязаний на закрепление своих прав, а где-то и на их расширение в эпоху, когда принцип сословности переживал острый кризис, клонясь к закату. Напомним, что в 71-й статье Конституции (1918) первого и единственного казачьего государства Всевеликого Войска Донского уже четко прописывалось: «Все сословные привилегии и сами сословия отменяются»97. Для удобства восприятия содержания статей мы их разместили в простой таблице, сохранив по преимуществу их лексику, но сделав некоторые сокращения по тексту, которые в целом не влияют на их адекватное понимание.

Таким образом, представители казачества, отказавшись от детализации прав на рыбную ловлю и добычу соли, заменив их «освобождением от казенных пошлин» за промыслы и совсем не упомянув о жалованье, основной акцент сделали на специфике своего внутреннего управления, на земельном праве и статусном положении казака в зависимости от его социального положения. Думается, что уход от детализации прав был вполне сознательным шагом со стороны депутатов, которые прекрасно понимали, что список «конкретных выгод» может меняться со временем, в том числе и в сторону увеличения, как, может быть, им хотелось.

Таблица 4

В Военном министерстве на список привилегий от донских депутатов отреагировали внимательным разбором всех высочайших грамот, дарованных войску Донскому с 1738 по 1863 г., всего восемь грамот, а также ряда правительственных постановлений. В итоге военные чиновники пришли к заключению, что к законным привилегиям казачества могут быть отнесены:

«1. Неприкосновенность пределов территории, утвержденной за войском грамотой 1793 г.;

2. Право бесспорного владения на вечные времена всем пространством этой территории и право собственности на все земли и угодья ее, не исключающей, однако в пределах ее частной собственности, законным способом приобретенной;

3. Отбывание воинской повинности государства службою со всего взрослого мужского населения войска по очереди, с собственною одеждою и вооружением, в конных полках и на собственных конях, и притом в таком числе казаков, какое потребует правительство, с освобождением от рекрутских наборов и личных податей;

4. Освобождение казаков внутри войсковых пределов от платежа пошлин за право торговли и промыслов».

Однако впоследствии, когда сделанные выводы стали предметом обсуждения на заседании Военного совета (1866 г.), было признано «не нужным упоминать об освобождении казаков от личных податей», а также не передавать дело в Государственный совет для выработки закона о казачьих привилегиях, как планировалось ранее99.

В статистических описаниях Донской земли 60—80-х гг. XIX в. А.М. Савельева, С.Ф. Номикосова и др. отдельно казачьи привилегии уже не рассматривались100. Они так и остались в «разбросанном» состоянии в российском законодательстве и постепенно или сходили на нет в условиях общей эмансипации сословий во второй половине XIX – начале XX в., или регламентировались на основании общеимперского права.

Первым, как уже было сказано, не устояло питейное право казаков. Являясь, пожалуй, одним из самых «древних», это право в первой половине XIX в. неоднократно трансформировалось. До 1835 г. так называемый «питейный доход» являлся собственностью станичных обществ, то есть местные жители изготовляли спиртные напитки и реализовали их на месте без всякого налогообложения. С 1835 по 1843 г. «питейный доход» распределялся уже между войском и станицами – войско централизованно производило «вино» и продавало его в определенном объеме и по специальным ценам станицам, которые в свою очередь реализовывали вино в розницу с надбавкой по 2 р. за ведро. Ежегодный доход станиц от такой операции составлял около полумиллиона рублей. В 1843 г. в войске была введена так называемая откупная система. В связи с этим право розничной торговли у казаков забиралось, весь доход от вина поступал в войсковой бюджет, из которого станицам ежегодно отчислялось по 50 к. на каждую душу мужского пола. Общая сумма такого вознаграждения доходила до 160 тыс. р. в год. Как мы уже писали выше, с введением в 1863 г. государственной винной монополии на основе акцизной системы войско стало получать своеобразную компенсацию от казны в размере 1 239 000 р. в год. О достаточности или справедливости этой суммы судить сложно, необходимы дополнительные исследования вопроса. Но для сравнения приведем следующие цифры: доход Российской империи с откупной винной торговли в середине XIX в. «составлял до 46 % всех поступлений в государственную казну, опережая с 1840-х гг. поступления от прямых налогов – подушной подати и оброка с государственных крестьян, вместе взятых»101.

С переходом на акцизный порядок станичные общества тем не менее продолжали получать свое «пособие»; но размер его законодательно не был точно определен, поэтому суммы варьировались от 213 000 р. в 1863 г. до 375 000 р. в 1870 г. Станицы часть этих денег тратили на свои общественные нужды (формирование запасного станичного капитала, постройка церквей, пособия станичникам в случае неурожаев и других бедствий и т. п.), оставшаяся же часть уходила на погашение земских повинностей за казачьи земли. С 1870 г. пособие стало расходоваться только на оплату земских сборов, а его ежегодный размер вплоть до конца XIX в. уже не превышал 166 000 р.102 В то же время доход от питейной торговли на Дону в пользу казны постоянно увеличивался и в начале XX в. составлял 7 млн р. в год103, а в 1910 г. уже 12 млн р.104 Многие современники из донских казаков такое решение питейного вопроса признавали неправильным, и он постепенно переходил в область политических требований105. Тем более что специфика исполнения войскового бюджета, почти ⅓ которого составляла денежная компенсация за потерю казаками питейной привилегии, подразумевала значительные траты на содержание областной и окружных администраций, всех местных судебных и учебных учреждений, контрольной и казенной палат, Главного управления казачьих войск в Петербурге и т. д., в то время как в российских губерниях все подобные учреждения содержались на общий государственный счет106.

Что касается других привилегий, то условия их обладания казачеством вкратце были следующими. Право на добычу соли с масштабным увеличением ее производства в целом по стране и с отменой в 1881 г. налога (акциза) на соль перестало быть важной привилегией казачества. К тому же соляным промыслом занималось всего от 2 до 3 тыс. казаков (в основном жители левой стороны Дона от Верхне-Чирской станицы до Манычской), и они не освобождались от акцизных выплат, которые перечислялись в войсковой капитал107.

Реализация казачьего права на рыболовство «не только для своего пропитания, но и для промышленности» ограничивалось водами, по закону принадлежащими войску. Это воды: «1) в реке Дон на всем его протяжении от того места, где оный втекает в войсковые пределы и во всех его гирлах, или рукавах… в морском заливе, правою его стороною от рукавов Дона до границ бывшего Таганрогского градоначальства, а левою от тех же рукавов до урочища Семибалок; 3) во всех реках и речках, протекающих на пространстве войсковых земель; 4) во всех озерах, ериках и протоках, на том же пространстве содержащихся». Право на рыболовство принадлежало каждой станице в пределах ее юртового довольствия, кроме весеннего времени. Рыболовные места в каждой станице разделялись на пайки по жребию. Такие места назывались тонями. Во время весеннего разлива казаки могли свободно ловить рыбу не только внутри своего станичного юрта, но и за его пределами108. Однако здесь буква закона весьма отличалась от действительности. По свидетельству современников, рыбными угодьями Дона пользовались почти исключительно рыболовы станицы Елисаветовской. «Они (елисаветинцы. – В. А.) перехватывают всю рыбу, идущую из заповедных вод вверх по реке, так что станицам, лежащим вверх по Дону, даже самым ближайшим, из рыбного богатства почти ничего не остается. Вся донская рыба остается в руках елисаветовских рыболовов. Елисаветовцы ежегодно ловят рыбы на миллионы рублей, тогда как доходы других станиц, лежащих вверх по реке, ограничиваются незначительными сотнями, а то и десятками рублей…»109 Но и без этого времена, когда «за отсутствием сбыта и потребления массы вылавливаемой рыбы просто выбрасывались, и по ним, как через мост, ходили с одного берега (Дона. – В. А.) на другой»110, безвозвратно прошли, и уменьшение донских рыбных ресурсов стало очевидной проблемой в начале XX в.

По действующему законодательству лесные угодья составляли «общественную собственность станиц» и не могли быть передаваемы в какую-либо иную собственность. В войске Донском существовали станичные лесные участки, в которых обязательно выделялся так называемый заповедный лес. Остальной же лес делился на паи среди станичников.

Казачья охота регламентировалась общеимперским правом, на основании выдаваемых за определенную плату свидетельств (билетов) на отстрел животных. Однако «малолетки, казаки и урядники, принадлежащие к служилому составу и признанные годными к строевой службе, при получении свидетельств на право охоты только в пределах юртов тех станиц, к коим они принадлежат» освобождались от платы111. Как свидетельствует С.Ф. Номикосов, казачья охота из массового занятия превратилась в свободное времяпровождение представителей «привилегированных классов… для которых охота есть удовольствие и отдых от других занятий. Главную роль играет здесь не материальный расчет, а оценка искусства в стрелянии и других способах убивания дичи»112.

Закон о торговле в казачьих войсках 1870 г., ликвидировавший общества торговых казаков и внедрявший в казачьих землях общероссийское «Положение о пошлинах за право торговли и промыслов», не распространялся на ОвД. Поэтому каждый казак, не записанный в торговое общество, оплатив соответствующие местные сборы за получение торгового свидетельства, всего около 11 р., имел право одновременно открывать различные доходные места от лавки до завода, а также заниматься пароходством, сплавкой леса и прочими промыслами. Однако при получении подобного свидетельства казаки все-таки должны были еще заплатить в пользу государственной казны 2 р. 50 к. так называемого гербового сбора.

Право исключаться из войскового сословия, предоставленное казакам законом от 21 апреля 1869 г. (изменен в 1883 г.), который помимо этого разрешал также вхождение в состав войска лицам других сословий113, трудно назвать привилегией. У казачьего и неказачьего населения данный закон, кажется, не пользовался особой популярностью. С 1871 по 1879 г. зачисленных в войсковое сословие по всем казачьим войскам насчитывалось 49 578 человек, а исключенных – 40 373 человека, на более чем 2 млн казачьего населения114. Слабая востребованность навязанного властью права исключения из казачества и перехода в него была обусловлена не только забюрократизированностью этой процедуры, но и ценностным отношением казака к своему положению и, наоборот, неоднозначностью получаемых выгод для представителя невойскового сословия в случае смены своего статуса. Тем не менее даже упомянутые цифры вызывали озабоченность в военном ведомстве. Особенно власти беспокоило увеличение казачьего сословия за счет неказаков. В записке военного министра П.С. Ванновского (1884), специально посвященной этому вопросу, было признано, что «слишком свободное зачисление в войсковое сословие лиц всякого рода состояний, в смысле поддержания духа и материального благосостояния казачества, представляется безусловно вредным». Из ее текста вообще складывается впечатление, что П.С. Ванновский был искренне убежден в наличии высокого уровня казачьей жизни, обеспеченного соответствующими правами. В записке утверждалось, что «лица привилегированных сословий, добиваясь зачисления в войсковое сословие, имеют в виду не призвание к службе в казачьих войсках, а или выигрыш по службе, или материальные выгоды, в виде земельного пая и возможности пользоваться другими станичными угодьями, а также ссудами из войскового капитала, и ввиду возможности воспитывать на войсковой счет детей, владеть недвижимою собственностью в станицах без платежа посаженной платы и вообще с большим удобством вести различного рода промышленные предприятия. Наконец, одною из побудительных причин искать перехода в казачье сословие является нередко стремление, путем зачисления по войску, хотя бы без несения служебных обязанностей, получить право ношения мундира этого войска, то есть воспользоваться преимуществом, жалуемым только высокопоставленным лицам, и притом за особые заслуги или в виде награды за военные отличия той части, которою они командовали»115.

Насколько соответствовал такой властный образ о «качестве» привилегированной жизни казаков их собственному представлению о своем месте среди прочих сословий и своих преимуществах – это вопрос, который должен решаться исходя из каждого конкретного временного промежутка предполагаемого сравнения. Дело в том, что в литературе о казачестве конца XIX – начала XX в. стало постепенно утверждаться, и, видимо, обоснованно, мнение о том, что в 1860—1870-х гг. благосостояние донских казаков, несмотря на проводимые реформы, являлось чуть ли не эталонным116, в 1880—1890-х гг. – проблемным, а в начале XX в. уже переживающим острый кризис. Действительно, оценка своего положения отдельными представителями донского казачества на рубеже XIX–XX вв. уже разительно отличалась от благостной картинки, косвенно нарисованной П.С. Ванновским. Своеобразной площадкой для гласного выражения мнения со стороны казачества по актуальным вопросам жизнедеятельности стали заседания Комиссии для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт Донского казачьего войска (1899), уже своим названием демонстрирующей наличие проблемы. Депутат от станичных обществ Хоперского округа В.Я. Бирюков заявил в комиссии, что «теперь таких особых прав и преимуществ мы не имеем, а имеем только особые и тяжёлые обязанности». К числу важных потерянных прав В.Я. Бирюков отнес «самоуправление с выбором всех должностных лиц»117, а также контроль над питейными доходами. Здесь заметим, что его критический голос был скорее типичным, чем исключением из правил в ряду других выступлений, докладов и записок, озвученных в комиссии.

Известный общественный и государственный деятель России начала XX в. И.Н. Ефремов, выходец из знаменитой казачьей атаманской фамилии, но лично не пользующийся популярностью у рядовых станичников, в 1912 г. следующим образом высказался по поводу «льготного» состояния казачества: «Когда прямые налоги имели большее, чем теперь, значение в системе государственного хозяйства, когда они имели принижающий личный, сословный характер, свобода казаков от прямых налогов вообще, а от поземельного (при низкой доходности земли) и подушного в особенности имела большое материальное и моральное значение, ставя казаков в ряды привилегированных, неподатных сословий. Но с отменой подушной подати, с ростом доходности земли, при котором государственный поземельный налог стал составлять все меньшую и меньшую часть этой доходности, с появлением неказачьего землевладения в ОвД, на которое распространена свобода от поземельного налога, и, в особенности, с распространением на казаков новых видов прямого обложения, как налог на наследство, налог на процентные бумаги, гербовый сбор, квартирный налог, – это привилегированное положение казаков почти совершенно утратило свое значение»118.

Подверглось изменениям даже представление донских казаков о роли и значении военной службы, являющееся краеугольным камнем казачьей «идентичности». Если в 1860-х гг., как утверждал Н.И. Краснов, донское казачество расценивало военную службу как свое неотъемлемое право, за обладание которым оно имеет законные привилегии, а не как священную обязанность каждого гражданина государства119, то в 1910 г. публицист народнического толка С.Я. Арефин писал: «Теперь уже мало найдется из казаков таких, которые, по чистой совести, считали бы, что они «вольные» и не несут никаких повинностей, что служба не повинность, а «привилегия». Теперь уже многие казаки знают, что они несут тяжелые повинности, знают также, по горькому опыту, что самая тяжелая из этих повинностей – их «привилегия» – служба»120.

Пожалуй, незыблемым продолжало оставаться только право казаков на землеобеспечение, вызывавшее порой зависть у прочих сословий, особенно у крестьянства. Но и здесь к началу XX в. в его реализации обнаруживались те или иные острые проблемы, которые наряду с другими факторами обусловливали специфику казачьего землевладения и землепользования.

### Очерк 2
Казачья военная служба во второй половине XIX – начале XX в. и дискуссии о военном значении донского казачества: теория и практика

В 1882 г. И. Яицков, автор небольшой книжки «Казачий офицер и его быт», вспоминал об ушедшей эпохе кавказских войн в следующих выражениях: «Тогда у казаков и было – с войны, да на войну. И они сочувствовали ей полною своею страстью, которую переливали в них кровь и молоко матерей: война увенчивала казака доблестью, его дом поощряла наживой»121. Такой образ понадобился Яицкову для того, чтобы показать, как все изменилось в его время, когда доблесть блекла под тенью хозяйственных проблем выхода казачьего офицера на службу, а затем поиском средств к существованию за ее пределами, когда от наживы остались только редкие бытовые принадлежности, привезенные в дом прадедами и дедами, да жалованье с земельным наделом, которых едва хватало, чтобы вести жизнь, достойную звания офицера. Пожалуй, неизменной оставалась только казачья «страсть», пусть и к войне, но зато подпитываемая «кровью и молоком матерей». Именно она, очевидно, позволяла утверждать известному донскому казачьему офицеру А. Грекову в середине 1870-х гг., что «донцы во все времена служили поголовно… казаки не только не тяготились своим положением, но, напротив, с гордостью отбывали свою службу, несмотря на всю ее тяжесть, и считали себя выше других сословий»122. Здесь, безусловно, именно заключительные пять слов являются наиболее важными. Растеряв былые привилегии и вовсю ощутив на себе земельный кризис начала XX в., донские казаки военную службу продолжали рассматривать как последний бастион сословной исключительности. Особый порядок службы не только не давал им раствориться в среде простых сельскохозяйственных тружеников в эпоху исчезновения сословий, но и, возможно, мог стать последней зацепкой для того, чтобы из «народности» превратиться в «модерную» нацию в случае успеха проекта независимого казачьего государства Всевеликого войска Донского образца 1918–1919 гг.

Но только «крови и молока» ближе к концу XIX в. было недостаточно для того, чтобы считаться казаком-воином. «Если в молодости, в станице, его не научили быть казаком, то в первоочередном полку, где требования от строя уже другие, он тоже не сделается настоящим казаком (выделено нами. – В. А.)», – писал в 1899 г. капитан Генерального штаба казачьего происхождения А.И. Медведев123. Не менее значимым он также считал казачье братство, наиболее ярко проявляемое на военной службе. Для него «чувство принадлежности к казачеству, которое вообще можно приравнять к чувству патриотизма, конечно, не может для казаков заменить чувство полкового товарищества, «односумства», как говорят казаки»124. Однако в том же году другой представитель известной казачьей фамилии Красновых П.Н. Краснов, будущий атаман Всевеликого войска Донского и главный казачий коллаборационист эпохи Великой Отечественной войны, с сожалением отмечал: «Отсутствие войн и экспедиций, в которых казаки на практике ознакомливались с военным искусством… привело к тому, что казачья шашка заржавела и охота служить пропала»125.

Все вышеупомянутые цитаты и мнения так или иначе фиксируют определенные изменения в отношении к военной службе со стороны самих казаков. Однако глубину и качество таких изменений вряд ли можно детально оценить, только прибегая к выдержкам из статей, книг или речей пусть и авторитетных казачьих авторов, к тому же часто противоречащих друг другу. Необходимы прежде всего исследования количественных данных, архивных документов, показывающих состояние казачьей военной службы в динамике ее развития.

В этом же очерке речь пойдет о конкретном содержании принятых у донских казаков систем отбывания военной службы от середины XIX в. до начала XX в., с более или менее подробным освещением актуальных вопросов из опыта функционирования данных систем, которые обсуждались преимущественно представителями казачьего офицерства на разных этапах эволюции военной службы казаков.

Во второй половине XIX – начале XX в. донская военная казачья служба регламентировалась двумя внедренными государством системами. Первая основывалась еще на «Положении о войске Донском» 1835 г., а также на «Полковой инструкции для войска Донского» и в определенной степени учитывала воинские традиции и обычаи казаков, допуская некоторую отдельность казачьих тактических частей в составе регулярной армии и устойчивую географию их применения. Она просуществовала с небольшими изменениями до известных «милютинских» преобразований русской армии 60 – 70-х гг. XIX в. Вторая – ориентировалась на принципы общеимперского Устава о воинской повинности 1874 г., воплотилась в «Положении о военной службе Донского войска» (1874), а также в «Уставе о воинской повинности Войска Донского» (1875), распространялась постепенно на другие войска и была направлена на превращение казачьих подразделений в регулярную, как правило, кавалерийскую часть, со специфическими военно-тактическими и полицейскими функциями, что требовало унификации вооружения, снаряжения и т. и. под армейский образец и высокой мобилизационной готовности. Обе системы являлись неким образцом для организации военной службы других казачьих войск. Однако донское Положение 1835 г. не было просто механически распространено за пределы войска Донского. Рамки первой системы были более гибкие, то есть она позволяла учитывать специфические особенности географического расположения того или иного казачьего войска, театра военных действий, на котором использовались казачьи части, не отменяла сложившиеся отдельные войсковые традиции военной службы, а как бы дополняла, уточняла их. Поэтому в 40—60-х гг. XIX в. чиновники Военного министерства, представители офицерства и генералитета четко видели разницу в порядках выставления на службу казачьих частей донских и уральских, черноморских и кавказских линейных (будущих кубанских и терских), сибирских и пр. Вторая система подразумевала более жесткую централизацию и унификацию, казачьи военные традиции приносились в жертву принципам регулярности и мобилизации, а вся политика Военного министерства в конце XIX – начале XX в. по отношению к казачьей военной службе была направлена на ее максимальное приспособление к общеармейским уставам и требованиям современной войны.

Вопросы несения казачьей службы по Положению 1835 г. довольно подробно освещены в дореволюционной литературе, авторство которой зачастую принадлежало офицерам и чиновникам Военного министерства, профессионалам своего дела126. Их изложение ключевых аспектов службы заключалось в более или менее подробной интерпретации соответствующих глав и статей Положения 1835 г. В связи с этим наш обзор первой из упомянутых систем будет преимущественно основываться на уже существующих описаниях.

Итак, по Положению 1835 г. воинская служба была обязательна для всех донских казаков (от нее освобождались только лица духовного звания) и, как мы уже отмечали в первой главе, под определенное исключение попадали казаки – члены донского торгового общества.

Срок службы устанавливался отдельно для простых казаков и казаков-дворян. Казаки должны были служить 30 лет, поступающие в гвардейские и артиллерийские части – 25 лет. Казаки-дворяне находились на службе 25 лет. Такой же срок определялся и для офицеров недворянского происхождения (личных дворян), то есть выслужившихся из простых казаков. Однако для такой категории казаков выдвигалось дополнительное условие – они должны были прослужить в офицерском звании не менее 6 лет.

Указанный общий срок службы отбывался на внешней (полевой), как правило, строевой или на внутренней службе. Урядники и простые казаки, причисленные к армейским полкам, обязаны были служить 25 лет полевой и 5 лет внутренней службы, причем если они задерживались на полевой службе, то каждый излишне отслуженный год засчитывался за два года внутренней службы. Казаки-гвардейцы находились 22 года на полевой и 3 года на внутренней службе. Казаки-артиллеристы после 25-летней полевой службы сразу увольнялись в отставку, освобождаясь от внутренней службы. Для дворян и офицеров различий между этими двумя родами службы в отношении сроков установлено не было.

Порядок поступления на службу для простых казаков был следующим. По достижении 17 лет казак записывался на 2 года в так называемые «малолетки» и привлекался к отбыванию «сиденочной» повинности127, которая службой еще не считалась. В 20-летнем возрасте все «малолетки» записывались в казаки и принимали присягу, с этого времени и начинался отсчет установленного срока службы. Однако такому казаку давался еще год для подготовки соответствующего снаряжения для очередной службы. Еще на стадии записи в «малолетки», после своеобразного медицинского осмотра каждого казака, признанные способными назначались в строевую службу, неспособные – во внутреннюю службу или же вообще увольнялись в отставку. Для точного соблюдения возрастных требований станичные правления вели особые метрические книги. В них заносились данные из церковных метрических книг и из заявлений отца, если казачья семья была старообрядческой. При выявлении каких-либо нарушений в книгах ответственные лица, в том числе священники, строго наказывались.

Казаки из дворян поступали на службу в 15-летнем возрасте, причем сразу зачислялись или в полк, или в присутственное место. Выбор места службы зависел от желания и наличия вакансий. Такую же свободу в избрании места службы имели дети казаков-чиновников недворянского происхождения, но возраст выхода на службу был такой же, как и у простых казаков.

Все казаки без исключения поступали в части рядовыми, но при первом же выходе на действительную службу дети дворян сразу производились в урядники.

Любой казак, выходя на службу, должен был иметь мундир, оружие и конскую принадлежность согласно высочайше одобренному образцу. Этот образец обязательно рассылался в войсковое дежурство каждого военного округа, для того чтобы лица, ответственные за прием новобранцев в полк, могли требовать соблюдения единообразия. Отдельно оговаривались условия вооруженности казака. Так, каждый казак и урядник должен был иметь саблю или шашку «в железной оправе на кожаном черном пояске» и дротик установленного размера, также выкрашенный в черный цвет. Кроме того, казакам каждого полка в количестве не менее 200 человек полагалось обязательно иметь ружье, «носимое за плечом». У кого из казаков его не оказывалось, те должны были иметь два пистолета, а владеющий ружьем – хотя бы один пистолет (второй по желанию). Казаки-артиллеристы ружей не имели, вооружались только холодным оружием и двумя пистолетами.

Казачье ружье устанавливалось «семилинейного калибра, по образцу, утвержденному для казаков войска Черноморского». За счет войскового капитала к началу 1850-х гг. войско Донское должно было получить более 10 тыс. таких ружей, которые передавались в войсковую собственность. Для их хранения в каждом военном округе обустраивался удобный цейхгауз128. Раздачу ружей казакам осуществляли окружные генералы непосредственно на сборных местах, где формировался полк (об этом подробнее ниже). Генералам также вменялась обязанность распределять ружья так, чтобы их получали «преимущественно казаки, умеющие искусно стрелять». По возвращении полков на Дон ружья сдавались по описи на хранение в цейхгауз.

Для возможного приобретения всех прочих необходимых вещей для службы в Новочеркасске был открыт специальный войсковой магазин. Торговать в нем можно было только по установленной войсковой администрацией таксе, которая обязательно публиковалась и строго соблюдалась. Основная же масса рядового казачества пользовалась услугами так называемой «мастеровой войсковой сотни», находящейся в Новочеркасске и в наиболее «многолюдных» станицах. Казаки, поступившие в сотню, освобождались от полевой и внутренней службы, «пребывали в домах своих и без особенных надобностей от хозяйства своего не отвлекались» в течение установленного 30-летнего срока службы. Главная обязанность мастерового заключалась в изготовлении и починке образцовой казачьей амуниции и оружия по специально оговоренным войском «умеренным» ценам. Попасть в сотню мог только казак «хорошего поведения», владеющий тем или иным «мастерством» и обязательно «освидетельствованный станичным обществом».

Абсолютное большинство казаков, поступающих на службу, распределялось по казачьим тактическим подразделениям. По Положению 1835 г. войско Донское обязано было иметь в готовности и выставлять по требованию правительства следующие части: лейб-гвардии казачий и атаманский полки, одну гвардейскую и три армейские конно-артиллерийские батареи (с 1838 г. 9 батарей 8-орудийного состава и еще сверху 4 резервные батареи в военное время), 54 казачьих полка пятисотенного состава. В каждом полку полагалось иметь 14 офицерских и 862 нижних чина. Гвардейские полки имели 6-эскадронный состав, а батареи – 8-орудийный, кроме батареи, служившей на Кавказе, – она имела 12-орудийный состав.

Установленное число строевых частей было рассчитано на три смены, так чтобы в мирное время на службе находилась треть всего войскового комплекта, остальные две трети находились на Дону, на так называемой льготе. В гвардейском и атаманском полках смена производилась подивизионно через каждые два года, в гвардейской батарее также подивизионно, но через три года. Армейские полки и батареи сменялись целыми частями также через три года, формируясь лишь при наряде на службу и каждый раз расформировываясь при возвращении на Дон. Полки именовались по фамилиям их командиров и имели номера, переходившие при смене к новым полкам их заменявшим.

В лейб-гвардии казачий и атаманский полки отбирались лучшие казаки (в первую очередь по физическим данным) со всего войска. Армейские полки комплектовались по четырем военным округам129 войска. Донская артиллерия формировалась из казаков особого района – г. Новочеркасск и 50 ближайших к нему станиц. Комплектование казачьих частей по округам требовало содержание равного количества годных к службе казаков и наличие равного же наряда на службу от отдельных станиц каждого округа. Наблюдение за правильностью распределения наряда по округам возлагалось на войскового наказного атамана (далее – в. н. а.), по станицам внутри округов – на окружных генералов. Равное распределение наряда по округам достигалось путем приписки к округам большего или меньшего количества годных к службе донских калмыков.

Окружной генерал распределял наряд по станицам исходя из следующих условий:

«а) чтобы каждая станица дала людей столько, сколько для составления одного или нескольких полков действительно следовать будет, по числу известных в ней служащих казаков одного возвращения (т. е. одной очереди),

б) чтобы в каждый полк поступали казаки непременно из всех станиц, округу принадлежащих,

в) чтобы казаки одной станицы назначались не в один полк, а делились во все полки по равному числу,

г) чтобы назначение в один полк не из всех без изъятия станиц, а только из некоторых, особенно многолюднейших, отнюдь допускаемо не было,

д) чтобы приписанные к округу калмыки принимались за одну станицу и назначалось с них то же число людей, какое по общему расчету наряда следовало с другой станицы, имеющей равное с ними число казаков,

е) чтобы предписания станицам о наряде казаков деланы были не прежде, как по точном удостоверении в совершенной уравнительности составленного исчисления».

В очередной станичный наряд вносились: казаки, достигшие 21 года, на службу еще не выходившие, и казаки, уже бывшие на действительной службе. Казаки первой категории вели очередь от времени рождения, а казаки второй категории от времени роспуска по домам с момента возвращения на Дон. Для одновременно родившихся, как и одновременно возвратившихся со службы, вопрос об очередности разрешался жребием.

В состав очередного наряда входили обе категории казаков и в четко установленной пропорции: треть наряда составляли два младших возраста 20- и 21-летние, еще треть – 22-летние и последнюю треть – остальные возрасты, уже прошедшие или еще не бывавшие на службе. Очередь урядникам (унтер-офицерам) велась отдельно от простых казаков. Также особая очередь на основании станичных обычаев велась для тех казаков и урядников, которые в составе мелких команд отправлялись во «внутренний поход» для осуществления полицейских и охранных функций. В случае совпадения наряда на «внутренний поход» и на внешнюю службу казак или урядник отправлялся на внешнюю службу, заменяясь в команде следующим очередным.

Существовало временное освобождение от выхода на действительную службу, называемое льготой. Льготой имели право воспользоваться: «а) целые станицы – для построения новых каменных церквей, не более 2 лет; вследствие пожарного разорения, 2 года, а если сгорит церковь… до 3 лет; вследствие переселения станицы на новое место, 2 года; б) целые полки, задержанные на службе свыше нормального 3-летнего срока, по одному году за каждые, излишне прослуженные 3 года и в) отдельные урядники и казаки… в случае разорения от пожара, до 2 лет; в случае смерти жены, когда никого не осталось для присмотра за хозяйством или остались дети, но малолетние, на 1 год; если при престарелых родителях нераздельно живут от 3 до 4 и более сыновей – служащих казаков, тогда один из них, при дошедшей очереди всем им в один наряд, оставляется в доме для призрения родителей и поддержания хозяйства, и равномерно оставляется в доме один из трех или четырех братьев – служащих казаков, нераздельно живущих в одном семействе, хотя бы у них и родителей уже не было; но остающийся в доме получает льготу не на одно свое лицо, а пользуется оною все таким образом, что, по возвращении со службы одного или двух братьев, очередной следует на оною, при первом наряде неотложно, дабы в доме их за откомандированием по очереди прочих всегда оставался один хозяин».

Исключение делалось и для служащего казака-отца, имеющего одного или двоих также служащих сыновей, он оставался дома до момента возвращения одного из сыновей.

Началом льготы для казаков, находившихся в пределах войска, считался день возможного выхода на полевую службу; для уже состоящих на службе льгота отчислялась с момента выхода соответствующего приказа.

Однако право на льготу имело некоторое ограничение. В Положении четко прописывалось условие, по которому общее количество льготников по войску не должно было превышать 2 тыс. человек.

Наем на службу и замена одного другим запрещались, однако в рамках казачьей семьи обмен очередью допускался. Вне очереди казаки могли командироваться на службу за определенные правонарушения по усмотрению войсковой администрации.

В войске по числу полков устанавливался соответствующий комплект офицеров. Они выходили на службу также по очереди, которая велась войсковым дежурством, причем из очереди исключались офицеры, занятые внутренней службой. Льгота для офицеров была не столь подробна, как у простых казаков и урядников, и распространялась на них только в тех случаях, когда льгота давалась целым станицам из-за пожара или целым полкам в случае задержки на службе более нормального срока.

Назначенные на службу офицеры и казаки собирались на окружных сборных пунктах, осматривались окружными генералами и передавались в ведение полковых командиров вместе со знаменами, маршрутами, инструкциями, деньгами и т. и. На этот процесс должно было уходить три дня. По его окончании уже сформированный полк отправлялся к пограничным сборным местам, откуда, после вторичного осмотра окружным генералом, уходил далее по назначению. Как только полк покидал пограничный сборный пункт, он переводился на казенное содержание. Взаимодействия внутри полка, вопросы дисциплины, хозяйственной деятельности и т. д. подробно регламентировались в отдельной полковой инструкции.

Донские казачьи полки подчинялись начальникам тех отрядов и частей, в распоряжении которых они назначались. В военное время и в виде исключения – в мирное управление несколькими полками (от трех до пяти) концентрировалось в руках походных атаманов на правах бригадных начальников.

По выслуге определенного сменного периода полк в полном составе возвращался обратно в войско. Такому полку, а также любой возвращающейся со службы части на пограничном сборном пункте устраивался «специальный» трехдневный инспекторский смотр. Командир полка или части представлял свои отчеты, списки личного состава, деньги, квитанции, знамена и прочее имущество. Нижние чины проходили медицинский осмотр, их опрашивали на предмет претензий, и, если таковые были, они разбирались тут же на месте. После смотра офицеры и казаки распускались по домам до наступления новой очереди.

Однако, находясь дома, казаки разных званий, в том числе гвардейцы и артиллеристы, были обязаны постоянно «содержать себя в готовности к выходу на службу». Они без разрешения начальства не имели права покидать пределы войска, а также ежегодно участвовали в станичных сборах под руководством окружного генерала. На этих же сборах происходило обучение «малолеток», которые должны были «приучаться к верховой езде, стрельбе в цель, плаванию и ловкости в гимнастических упражнениях». Кроме того, войско также ежегодно осматривалось в. и. а. или начальником штаба.

После отбытия определенного срока полевой службы казаки переходили на внутреннюю службу, которую отбывали до истечения полного срока службы вместе с казаками, зачисленными в разряд внутренне-служащих с самого поступления на службу.

На внутренней службе в обязанность казака входили несение караула и исполнение курьерских функций. Количество внутренне-служащих казаков определялось особым расписанием. Служба эта также отбывалась по очереди, с годичной сменой, причем допускался обмен очередями и наем вместо себя другого лица. За внутреннюю службу признавалось также занятие канцелярских должностей, причем этот вид службы заменял полевой выход казака. Офицеры, назначенные или выбранные на должности по внутреннему управлению войска, исключались из военного (строевого) комплекта офицерских чинов войска. Если же такие офицеры оставляли внутренние должности, то они вновь зачислялись в строевой комплект.

После истечения полного срока службы казаки и офицеры увольнялись в отставку. Однако, находясь в отставке, они по-прежнему не могли отлучаться за пределы войска без разрешения военной администрации. Это было вызвано тем, что, во-первых, в случае необходимости (военное время) отставные казаки и офицеры могли быть вновь вызваны в строй (за исключением раненых, увечных и «дряхлых»); во-вторых, все выборные должности по войсковому и станичному управлению должны были заниматься отставными казаками и офицерами, и даже при определенных условиях без их согласия по распоряжению войскового наказного атамана130.

Военная казачья система, заложенная в Положении 1835 г., до реформы 1874 г. подвергалась некоторым изменениям по штатному составу, совершенствованию уставов, облегчению несения службы и т. п., которые тем не менее не меняли ее принципиальной основы. К наиболее важным трансформациям следует отнести: увеличение донских полков до 6-сотенного состава (1844); применение положения «О строевой службе конных полков казачьих войск» (1860) и общего армейского дисциплинарного устава ко всем казачьим частям (1870); предоставление в. н. а. права распределять казаков на три и более очереди (1857), а также права на обмен очередями и наем при наряде на службу (1857); сокращение сроков службы до 15 лет полевой и 7 лет внутренней службы для всех чинов (1856–1863); освобождение донского казачества от службы на Кавказе (1866); подчинение донских полков начальникам кавалерийских дивизий (1869), освобождение казачьих офицеров и чиновников от обязательной службы с возможностью исключаться из казачьего сословия (1869, см. приложение 8) и пр. Подробное описание сложившейся системы казачьей службы к началу 1870-х гг. после всех упомянутых изменений можно найти в статье известного уральского казачьего офицера, чиновника Военного министерства, писателя и статистика М.П. Хорошхина «Порядок отбывания воинской повинности казаками», опубликованной в журнале «Военный сборник» (1873)131.

Эти изменения были обусловлены опытом практического использования Положения 1835 г. Сам же опыт концентрировался в различных докладных записках, рапортах и статьях, принадлежащих офицерам, так или иначе причастным к казачьей службе. До Крымской войны в основном представители казачьего генералитета и офицерства выражали свое мнение о казачьей воинской повинности в упомянутых документах и редко публично. После крымской катастрофы и с активизацией боевых действий на Кавказе, а особенно с началом эпохи «освобождения» и «гласности» образца 60-х гг. XIX в., оценка казачества и его службы переходит в «печатную» сферу, главными площадками для обсуждения становятся подведомственные Военному министерству журнал «Военный сборник» и газета «Русский инвалид», ширится география авторов, обращается внимание на зарубежные оценки казачества.

В 1851 г. известный уже нам казачий генерал И.И. Краснов составил и опубликовал записку с краткой историей военной службы донских полков. В записке проскальзывала робкая мысль о том, что казачество необходимо подчинить дисциплине и ознакомить его с действиями регулярной кавалерии. Краснов также был убежден, что от успешного ведения домашнего хозяйства зависит исправный выход казака на службу. Эти довольно очевидные слова для конца XIX – начала XX в. в середине века выглядели почти передовыми132.

В июле 1854 г. боевой казачий генерал, походный атаман донских казачьих полков граф Ф.В. Орлов-Денисов подал рапорт, в котором изложил «меры, с принятием которых представилась бы возможность обходиться меньшим числом казачьих полков с одинаковою, как и теперь, пользою для службы». Появление своего рапорта Ф.В. Орлов-Денисов объяснил тем, что, по его мнению, казаки из-за требований воинской повинности недостаточно эффективно ведут домашнее хозяйство, а нехватка лошадей на Дону делает приобретение строевого коня и его обслуживание острой проблемой для казака, в том числе несущей дополнительные финансовые издержки. В связи с этим Ф.В. Орлов-Денисов предложил «определить правила, кому именно и для какой службы надлежит давать и сколько казаков», кроме того, «на пограничных пунктах давать только что сформированным полкам от 5 до 6 недель для обучения людей фронтовой службе». Записка была рассмотрена в Военном министерстве, с ней лично ознакомился император Николай I. Это обстоятельство способствовало скорейшему принятию министерством специальных мер по увеличению фуражного довольствия лошадям казаков. Военным властям было дано указание «наблюдать, чтобы наряд казаков к различным офицерам и в конвойные команды производился без отягощения казаков, в ограниченной соразмерности», а также «вменить в обязанности полковых командиров обучать казаков, особенно молодых, строевой службе во время следования из Дона к местам назначения и иметь в полках мастеровых»133.

Как уже было сказано ранее, Крымская война стала своеобразным водоразделом в способах презентации мнений о казачестве. В дореволюционной и современной литературе участие донских казаков в сражениях на разных театрах боевых действий 1853–1856 гг. описывается в целом в позитивном ключе. Однако были и другие оценки. Так, знакомый уже нам Н.И. Краснов приводил следующую цитату из статьи анонимного французского автора Lesbachi-bosouks. Souvenirsde-laquerred’Orient134 (1859): «Какими же мы нашли казаков в 1854 году? Что делали знаменитые их бекеты135 во время высадки французских войск? Сент-Арно136 доносит: «Я высадился без одного выстрела». Видели ли мы их около Камышенской бухты, в начале осады?137 Какая же причина такого упадка? Чему нужно приписать исчезновение этой драгоценной руды? Без сомнения, опыту – организации их в регулярное войско»138. Н.И. Краснов не вполне согласился с французским анонимом, употребив в последующих комментариях фразу «кажущийся упадок воинственности», хотя затем вынужден был признать, что подобные оценки высказывались и «нашими военными писателями»139.

Действительно, отдельные мнения о низком качестве казачьей кавалерии и в целом казачьей военной службы неоднократно звучали в российском военном сообществе еще с XVIII в. и являлись скорее исключением из правил. Когда же подобные представления стали доминирующими среди регулярных офицеров русской армии и высокопоставленных гражданских лиц – это вопрос, ответ на который остается пока открытым. В официальной дореволюционной историографии отсчет этому явлению, кажется, велся с 1837 г. с момента посещения Николаем I Донской земли, в ходе которого он отметил плохое состояние собранных для смотра полков140. Некоторые же представители донского казачества негативные оценки своей службы извлекали из опыта Кавказской войны.

В 1842 г. военный министр А.И. Чернышев, находясь на Кавказе за обеденным столом с командирами полков Кавказского линейного казачьего войска, сказал: «Одно только мне неприятно, что мои донцы от вас отстали»141. Об этом разговоре упоминает И.И. Краснов в своей резонансной статье «Донцы на Кавказе» (1861). В статье он обосновывает новый порядок организации службы донского казачества на Кавказе исходя из накопленной боевой практики и специфики региона. Вдаваясь в историю вопроса, он раскрывает детали обсуждения в 1840-х гг. проекта по устройству постоянных штабов донских полков на Кавказе с ежегодным обновлением полков на одну треть состава. И.И. Краснов пишет о том, что в войске Донском проект встретили плохо, включая войскового наказного атамана М.Г. Власова: «На Дону существовало тогда убеждение, что молва о слабом служении донцов на Кавказе происходила вовсе не от неопытности их, а будто бы от зависти к приобретенной ими военной славе и, главное, от соперничества линейных казаков, которых кавказское начальство желает поставить на первый план… господствовало опасение, что предполагаемое учреждение в Кавказском крае постоянных штабов донских полков поведет со временем и к переселению туда многих семейств, что для жителей Донской земли кажется тягчайшим бременем». Кроме «зависти» существовали другие причины «слабого служения» донцов на Кавказе. И.И. Краснов приводит пример дробления четырех донских полков по кордонным линиям и постам, с подчинением штаб- и обер-офицерам Кавказского линейного казачьего войска. «Это поселило общее уныние во всех чинах 4 полков; они вообразили себя угнетаемыми… им казалось, что и офицеры чужие не любят их и на службу употребляют чаще, чем своих линейцев, что самые военные отличия их скрывают перед начальством в пользу линейцев, обходят наградами и всю их добычу (баранту) у неприятеля отдают одним линейцам»142.

Мнение И.И. Краснова, несколько лет прослужившего на Кавказе, полностью разделял такой же «кавказец», но с еще большим стажем – князь А.М. Дондуков-Корсаков143. Для усиления объективности отметим, что князь являлся идейным оппонентом И.И. Краснова. А.М. Дондуков-Корсаков в начале 1860-х гг., занимая должность начальника штаба войска Донского, высказался против предложенного Военным министерством курса на реформирование казачества. Свои взгляды он изложил в специальной «Записке о Войске Донском». Идеи, отраженные в записке, в начале 1860-х активно развивались в печатной среде так называемыми «казакоманами», против которых и к тому же весьма непримиримо вели «публицистическую» борьбу представители семьи Красновых во главе с И.И. Красновым, ставшие неформальными лидерами так называемых «прогрессистов»144.

В записке А.М. Дондуков-Корсакова констатируется факт существования «между некоторыми (офицерами. – В. А.) мнения, что донские казаки в армии не соответствуют своему назначению, отрицают даже неотъемлемые в них военные достоинства иррегулярной легкой кавалерии». Князь пишет о «некоторой основательности» таких взглядов, но причину их появления видит «не в казаках, а в том назначении, которое они получают в армиях». Здесь приведем объемный отрывок из записки, который, на наш взгляд, наиболее точно отражает мысль А.М. Дондукова-Корсакова о «неправильности» использования донского казачества, по крайней мере на Кавказе.

«В Грузии, например, Донские полки расположены на огромном протяжении по пограничным постам и внутри края незначительными командами от 5 до 20 человек; таким образом разделенные товарищи в продолжение 3 лет, а иногда и более не видят друг друга. Подверженные гибельному влиянию зловредного климата, расположенные иногда в местах, из которых перекочевывают на лето сами туземцы из опасения убийственных лихорадок; казаки гибнут от болезней, томятся тоской по Родине или окончательно изнуряются, равно как лошади их, конвоированием почт, курьеров и всяких лиц каким бы то ни было средством, получивших открытые листы… На Кавказской линии казаки находятся в другом положении, они расположены большею частию посотенно или дивизионно, принимают участие в военных экспедициях, где часто целые донские полки бывают в сборе. Но здесь также многие обстоятельства препятствуют выказаться военным способностям казаков. В последнее время на левом крыле Кавказской линии, в особенности донские казаки, преимущественно употреблялись в отрядах на самую неблагодарную, а частью и не свойственную кавалерии службу: они постоянно конвоировали транспорты или употребляемы были в продолжение целых экспедиций на перевозку собственными лошадьми и на собственных седлах: военных снарядов, провианта, фуража, как для себя, так и для прочих частей отряда. Какой военной пользы, какого военного духа можно ожидать от казака на избитой лошади и изломанном от перевозки седле?.. Во время экспедиции и компании вообще во всех армиях донские полки значительно ослабляют в составе своем непомерным раскомандированием чинов своих по штабам и другим управлениям. Каждый адъютант или офицер, прикомандированный к штабу; гевальдигеры145, транспортные начальники имеют при себе по несколько казаков в должности вестовых, кучеров, денщиков и прочее»146.

Взгляды И.И. Краснова и А.М. Дондукова-Корсакова были не единичными. И.Д. Попко, известный кубанский казачий генерал и военный историк второй половины XIX в., пользующийся псевдонимом Есаул, на страницах «Военного сборника» (1859) отмечал: «…кто бывал на войне, знает, какой поглощающий расход станичников делается у нас внутри корпусов и отрядов; сколько их исчезает в штабах, дежурствах, обозах, магазинах, различных конвоях…»147 Случаи «исчезновения» казаков были обыденной практикой в русской армии, выходящей далеко за пределы Кавказской войны. Следует признать, что эта проблема сохранялась и после милютинских преобразований в казачьих войсках 1870-х гг., направленных на более тесную интеграцию казачества с регулярными армейскими порядками. Опыт Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. вновь подтвердил «раскомандированность» в казачьих полках. Явление это со временем, может быть, и уменьшалось в размерах, но на рубеже XIX–XX вв. еще продолжало оставаться актуальным148.

Обсуждение темы упадка боевых качеств казачества было связано не только с выводами из конкретного опыта военных действий, но и являлось элементом самокритики, распространенной среди казачьих авторов, публиковавшихся на страницах периодической печати в конце 1850-х – начале 1860-х гг. На этот период приходится работа местных комитетов по пересмотру войсковых положений, образованных практически в каждом казачьем войске. С их помощью Военное министерство рассчитывало реализовать новый курс в отношении казачества с упором на его гражданское развитие и на сокращение количества служащих казаков. Главным средством для достижения цели гражданского «преуспевания» должно было стать внедрение конскрипционной149 системы организации военной службы в казачьих войсках в ее французском варианте, подразумевающей освобождение части призывников от воинской повинности за денежный выкуп150.

Критическое осознание положения, в котором оказалось казачество в эпоху отмены крепостного права, проявившееся в публичной сфере, могло быть ангажировано Военным министерством151. Как, впрочем, нельзя исключать и вполне искреннего выражения мнения казаков, желающих поддержать правительство и разделяющих его взгляды на будущее казачества. Среди таких неравнодушных «пишущих» казаков большинство принадлежало донским офицерам с явным «лидером» в лице И.И. Краснова, от других войск самым влиятельным и талантливым являлся уже упомянутый И.Д. Попко (Есаул). С него и начнем.

В 10-м номере «Военного сборника» за 1860 г. вышла статья «О строевом образовании казаков», подписанная Есаулом, в которой довольно радикальным образом переосмысливалось современное состояние казачества. Есаул констатировал: «Мы перестали уже развиваться для войны в самых недрах домашней жизни. Справедливо, что мы остались народом вооруженным; но уже не личный интерес народа, а обязанность государственная управляет нашим оружием. Охочее военное ремесло превратилось в урочную военную повинность. Обязанность и повинность не входят в домашнюю жизнь; они составляют так называемую общественную деятельность. В домашней жизни мы те же мирные граждане, как и все остальные граждане в государстве; мы так же отдаем руки мирному труду, как и они; у нас те же самые интересы, что и у них. Мы уже не природные и даже не доморощенные воины: мы обязанные воины». И далее добавлял: «Казачество создается уже положениями, а не историей, не самой жизнью. А потому, если сама жизнь не дает уже нам военного развития, мы должны искать его в строевом обучении»152. Выявление данной статьи, вероятно, было связано с тем, что с 1859 г. И.Д. Попко состоял делопроизводителем и редактором комитета для составления устава о строевой службе конных казачьих полков при Управлении иррегулярных войск (далее – УИВ) Военного министерства. Думается, именно отсюда проистекает главная идея его статьи о внедрении строевого обучения в казачьих войсках. Совместить же правильную строевую подготовку и мирный домашний гражданский труд казаков, по его мнению, можно было через изменение самого порядка организации казачьей службы.

Содержание статьи Есаула перекликалось с более ранней публикацией в «Русском инвалиде» под названием «Несколько слов о донских казаках и их образовании». Ее автор подписался как К., но стилистика статьи и другие косвенные свидетельства выдают в нем И.И. Краснова. К. утверждал, что привык «считать казаков не войском, а ополчением, потому что они действительно являются на службу на плохих конях, дурно одетые, еще хуже вооруженные. Это отчасти происходит от требования большого числа казачьих полков… Бедный казак продал последнюю пару волов, чтобы купить себе коня; на счет запасного хлеба построил себе одежду и вооружение. Семейство его разорилось, и он уже смотрит на военную службу как на средство поправить свою «домашность». От того на таможнях, где казаки смотрят за контрабандой, казна не получает и 1/10 доли того, что ей следует. А сколько теряет от этого дисциплина!». Для того чтобы выйти из сложившегося положения, по мнению автора, «казак должен переменить свое понятие о военной службе», а также повысить свой образовательный уровень153. Эта, а также другие публикации И.И. Краснова не остались незамеченными в военном и казачьем сообществах. Их печатно комментировали, на них ссылались или писали ответы как в центральной, так и в местной печати. К одной из таких статей в красновском духе154 редакция «Военного сборника» посчитала необходимым сделать разъяснение, которое, на наш взгляд, идеально подходит для характеристики изменений в казачьей военной службе, исповедуемых И.И. Красновым, И.Д. Попко и др. и планируемых к реализации Военным министерством. В редакционной заметке отмечалось: «Пусть сложится с казаков поголовное для всех и каждого обязательство быть непременно воинами, пусть определится норма, сколько то или другое казачье войско обязано выставлять на службу полков, батальонов, батарей, а излишнему затем народонаселению представится право оставаться казаками или избрать себе иной, невоенный, путь жизни, с тем чтобы избрание того или другого пути было в доброй воле каждого казака. Тогда и полки казачьи будут далеко лучше теперешних, ибо составятся из казаков, поступивших по собственному желанию, а не по обязательству; тогда и на землях казачьих явится гражданское преуспеяние, а в казачьем быту домашнее довольство»155.

Тем не менее на Дону планы Военного министерства не нашли поддержки среди большинства казачьего населения. Это стало еще более очевидно, когда донской комитет по пересмотру войскового положения проигнорировал в своих проектах главную реформаторскую идею – введение принципа конскрипции и образование из не призванных на военную службу казаков «войсковых неслужилых граждан». Складывающаяся общественно-политическая ситуация на Дону в начале 1860-х гг. ставила под сомнение даже лояльность казачества к правительству. Однако начавшееся в январе 1863 г. польское восстание и отправка донских полков на его подавление переплавили негативный настрой казаков в верноподданнические чувства и, по сути, предотвратили возможный протестный сценарий в противостоянии донского казачества и власти. Окончательную точку в его умиротворении поставила уже упомянутая в первой главе высочайшая грамота от 8 сентября 1863 г., декларировавшая «нерушимость настоящего образа его (Донского войска. – В. А.) служения».

С одной стороны, экстренный вызов казачьих частей, в основном донских и оренбургских, в Польшу и Северо-Западный край продемонстрировал неплохой мобилизационный потенциал казачества. Соответствующие полки были собраны всего за несколько недель. С другой стороны, общее качественное состояние казачьих полков вновь вызвало нарекания со стороны военных властей. Так, например, донские части почти наполовину были укомплектованы малолетками. На традиционное обучение молодых казаков на марше было отведено мало времени, в том числе по причине перевозки по железным дорогам. Оказавшись в пунктах назначения, многие донские полки снова раскомандировывались по бунтующей Польше мелкими партиями и командами. В итоге в Военное министерство стали поступать сведения о том, что из 19 донских полков большая часть пришла в места постоянной дислокации «в крайней неисправности, многие офицеры обращают на себя внимание незнанием своего дела и даже ненадежным поведением; казаки, и особенно молодые, не умеют стрелять, не умеют и обращаться с ружьями; вообще оружие у казаков дурного качества и неисправное, и, наконец, в некоторых полках встречаются даже казаки, плохо ездящие верхом»156. В отчете командующего войсками в Варшавском военном округе генерал-адъютанта Ф.Ф. Берга говорилось о многочисленных злоупотреблениях полковых и иных офицеров Донского войска по заготовке фуража и предлагалось войсковому начальству обратить внимание на выборы командиров. Ф.Ф. Берг вообще отмечал недостаток «благонадежных сотенных командиров». Только за 1864 – начало 1865 г. на Дон было отправлено 52 бесполезных для службы офицера. В связи с этим УИВ поручило в. н. а. направлять в Польшу командиров не по очереди, а «по известным войсковому начальству нравственным качествам»157.

Изменение приоритета в географии службы донских полков с Кавказского региона на европейскую часть Российской империи в 1865 г. и полученный из этого опыт актуализировал вопросы об усовершенствовании правил подготовки молодых казаков к службе, об улучшении состава офицерского корпуса и т. д. Среди военных чиновников и офицеров набирала популярность идея о превращении казачьих частей в разновидность регулярной кавалерии, что наряду с более интенсивной военной подготовкой «малолеток» и повышением материального благосостояния и образовательного уровня казачьих офицеров должно было вернуть былой военный дух и выучку в казачьи войска.

Герой Крымской кампании генерал-майор К.К. Рейсих, убежденный сторонник кавалерии как наиболее важной части современной ему армии, в своих статьях в «Военном сборнике» в целом положительно отзывался о казачестве. Если в 1863 г. К.К. Рейсих писал о казаках как о «конном ополчении», которое «приносит… неотъемлемую пользу армии вообще, и в особенности линейной кавалерии, но заменить ее не в состоянии»158, то уже в 1865 г. он предложил из определенной части донских казаков создать специальные «линейные казачьи полки», которые выполняли бы точно такие же функции, как и регулярные кавалерийские полки159. И.И. Краснов полностью одобрил идею К.К. Рейсиха. Более того, он посчитал, что «мысль о составлении из казаков регулярного фронта не новая и есть доказательства, что она весьма удобоисполнима»160.

Движением вперед от теории к практике в этом отношении стало решение Военного совета от 18 января 1869 г. о подчинении начальникам кавалерийских дивизий донских казачьих полков в военных округах империи, за исключением Варшавского округа161.

В этом же году «Военный сборник» опубликовал статью генерал-адъютанта К.П. Кауфмана, ближайшего сподвижника Д.А. Милютина по реорганизации армии, первого туркестанского генерал-губернатора. Статья имела характерное название – «Казаки в составе кавалерийских дивизий». В ней К.П. Кауфман раскритиковал распространенный в действующей армии способ применения казаков, подтвердив то, о чем писали И.И. Краснов и А.М. Дондуков-Корсаков и др.: «Разбросанные по корпусам во время войны, казаки нередко употреблялись не только на самые опасные и утомительные, но, что гораздо хуже, на разные второстепенные, не боевые поручения и должности. Нередко их обращали в рассыльные, в конюхи, в канцелярские и лазаретные служители, прикомандировывали к подрядчикам и маркитантам, к подвижным магазинам; адъютанты и вообще штабные офицеры и чиновники снабжались вестовыми… иногда в числе 2 и даже 3 казаков…» Отсюда, как он считает, среди регулярных офицеров широко бытовало мнение, что «казак в армии только и способен разве догонять бегущего неприятеля» или «…в партизанских делах они войско отличное. В больших генеральных делах их почти не видно». Исправить такое положение, по мысли К.П. Кауфмана, можно было организацией кавалерийской дивизии смешанного состава, в которой треть отводилась бы казакам, с «подчинением начальнику из регулярной службы»162.

Эта статья интересна не только своим содержанием, но и историей своего опубликования. Редакция «Военного сборника», размещая работу К.П. Кауфмана, отметила, что «она составлена еще в 1863 году», но не разъяснила вопрос о том, была ли она извлечена из редакторского архива или с опозданием в 5 лет прислана самим автором. Для нас здесь важно то, что в 1863 г. появление статьи «Казаки в составе кавалерийских дивизий» редакцией или автором признавалось неуместным. Как нам кажется, это было связано с общественно-политической ситуацией на Дону и слухами, распространенными тогда среди большинства рядового казачества, о том, что «запись казаков в драгуны» приведет к уничтожению их привилегированного статуса. Конечно, возможны и другие объяснения, например, иные планы военного ведомства в отношении будущего развития казачьих войск, но в 1863 г. К.П. Кауфман являлся директором Канцелярии Военного министерства и вряд ли не знал о господствующей стратегии по использованию казачьих войск.

Появление статьи К.П. Кауфмана в 1869 г. можно расценить как свидетельство того, что правительственная политика в отношении казачества, по крайней мере донского, в это время меняется. Ориентация на использование донских казачьих полков на предполагаемом европейском театре боевых действий требовала от казачества эффективной допризывной подготовки, высокой мобилизационной готовности и четкого взаимодействия с регулярными войсками. Между тем после подавления польского восстания число вызываемых с Дона полков и батарей постепенно уменьшалось до шестнадцати и четырех соответственно, что привело к появлению к концу 1860-х гг. около 6 тыс. молодых казаков, принявших присягу, но так и не отправившихся на действительную службу из-за существовавшего пропорционального порядка формирования полка старослуживыми и малолетними казаками. Итоги франко-прусской войны продемонстрировали превосходство немецкой военной машины и указали на количественную недостаточность русской кавалерии. Ее было решено увеличить с 7 дивизий до 14, за счет включения в их состав донских казачьих полков. При существующей у донских казаков системе отбывания воинской повинности на основе Положения 1835 г. решить назревшие вопросы по переустройству армии уже не представлялось возможным.

По нашей оценке, на конец 1860-х – начало 1870-х гг. приходится чуть ли не наибольшее количество статей казачьей тематики, когда-либо размещенных на страницах «Военного сборника» и «Русского инвалида»163. Среди авторов таких публикаций были и казачьи офицеры, и представители регулярной армии. Они поднимали самые разные вопросы от значения казачества в современной армии, формы снаряжения, обмундирования и качества ружей до финансовых вопросов обеспечения казачьей службы. Мы же хотели бы выделить статьи выпускника Николаевской академии Генерального штаба уральского казачьего офицера, с 1870 г. служившего в Главном штабе, в начале 1880-х гг. ставшего начальником статистического отдела Главного управления казачьих войск М.П. Хорошхина. Своими последующими работами и книгами он формировал в 1870—1880-х гг. в военных кругах тренд положительного отношения к боевым качествам казачества и признания важности для армии казачьей службы. Недаром именно перу М.П. Хорошхина принадлежит «Очерк истории казачьих войск» (1884), специально предназначенный для наследника престола Николая Александровича, будущего Николая II. Важно также отметить, что карьерный рост М.П. Хорошхина в центральных органах военного управления позволяет видеть в нем наиболее информированного о правительственной казачьей политике чиновника, регулярно публикующегося в периодической печати.

В статье «Заметки о порядке выставления на полевую службу и об организации казачьих конных частей» (1871) М.П. Хорошхин в первую очередь анализирует мобилизационные возможности казачества. Он заявляет о необходимости четкого разделения внутренней и полевой службы казачьих войск, в первую очередь донского, оренбургского и уральского, через конкретное определение количества требуемых казачьих частей в военное и мирное время; затрагивает проблемы пополнения убыли личного состава, организации нестроевой части в казачьих полках, которая, по его мнению, должна быть строго отделена от строевой и медицинской службы. Принципиальные основы новой организации казачьей службы М.П. Хорошхин видел следующим образом: «Выставление казачьим населением частей на службу, в сущности, не должно много различаться от принятого для населения остальных частей империи. На самом деле военная повинность казаков есть та же общеобязательная повинность, которую предполагается ввести у нас (здесь он имеет в виду подготовку общеимперского Устава о воинской повинности 1874 г. – В. А), с тою только особенностью, что возраст, в котором люди могут быть призваны на службу, не ограничен двумя, тремя годами, а распространен до 15 лет для полевой службы и 7 лет для внутренней; притом же казаки могут призываться на службу два-три раза. Поэтому если требования правительства в мирное время одинаковы в каждом войске и для каждого года, то казачьи части, находящиеся на внешней службе, могут сменяться не в полном своем составе, а частями». Вслед за К.П. Кауфманом М.П. Хорошхин считал, что «для пользы службы, для поднятия значения казаков было бы полезно ввести их в состав кавалерийской дивизии»164.

В статье «Порядок отбывания воинской повинности казаками» (1873) М.П. Хорошхин задается вопросами, «нужны ли в настоящее время казаки?» и «на каких основаниях устроить военную повинность казаков?». На первый вопрос он дает однозначный ответ «нужны», и в современной войне их предназначение он видит в сторожевой и разведывательной службе. М.П. Хорошхин констатирует тенденцию увеличения кавалерийских войск в европейских странах. Россия, по его мнению, не должна отставать в этом процессе, а потенциал роста кавалерии как раз заключается в казачестве. Что касается ответа на второй вопрос, то он оказался более подробным. В его детали мы вдаваться не будем, отметим в нем лишь два важных, на наш взгляд, момента. Во-первых, рассматривая все принятые в его время системы казачьей службы, М.П. Хорошхин отдельно и с пристрастием разбирает так называемую «оренбургскую». Напомним, что в «Положении о военном составе оренбургского казачьего войска, сроках службы и о способах их комплектования» (1867) была реализована идея о выделении так называемых служилых и неслужилых казаков. На основании четко определенной нормы выставляемого от войска количества нижних чинов жребий должен был определить, кто попадал в состав служилых казаков, а кто переходил в разряд войсковых «граждан», навсегда освобожденных от службы, но сохранявших право на владение землей с уплатой 4 р. в год в войсковой капитал. По мнению М.П. Хорошхина, «определение нормы служилого класса влечет за собой для одной части населения усиление служебных требования и сопряженных с ними расходов; для другой части, напротив – значительное облегчение. Можно полагать, что развитие благосостояния и гражданственности едва ли будет, при этих условиях, равномерным между всеми обывателями»165. В связи с этим он повторяет свой тезис о том, что казачья служба в «новой» редакции должна быть общеобязательной как в Донском и Уральском войсках. Наконец, во-вторых, часть предложений (догадок) М.П. Хорошхина по «устройству военной повинности казаков» будет реализована в «Положении о военной службе Донского войска» (1874) и «Уставе о воинской повинности Войска Донского» (1875).

Публикации М.П. Хорошхина, а также И. Дукмасова, С. Смоленского и др.166 размещались параллельно с работой особых комиссий, как местной, так и центральной, по подготовке военной реформы среди казачества. Однако в отличие от ситуации 1860-х гг., когда на страницы донской печати специально выносились на обсуждение те или иные проекты грядущих преобразований, в 1870-х гг. о такой тесной взаимосвязи вряд ли можно говорить. На наш взгляд, Военное министерство и войсковая администрация, имея негативный опыт проявления на Дону в начале 1860-х гг. казачьего недовольства даже не результатами, а только преобразовательными планами, опасались непредсказуемой реакции казачества по поводу возможных изменений его главной «привилегии» – «образа служения». Поэтому промежуточные результаты деятельности соответствующих комиссий не выкладывались в публичную сферу.

Разработка основополагающих документов казачьей военной реформы 1874–1875 гг. велась с 1870 г. Ее этапы, ключевые положения, обсуждение спорных моментов, роль отдельных личностей в продвижении проектов реформы и т. д. отражены в монографии молодого ростовского историка А.Ю. Перетятько167. К этой важной для казачьей историографим книге мы хотели бы добавить несколько наблюдений, проясняющих позицию центральной власти по принципиальным вопросам организации и содержания реформаторской деятельности.

Судя по всему, донская комиссия была созвана в Новочеркасске не менее чем за 6 месяцев до образования в Санкт-Петербурге в начале ноября 1870 г. собственно двух центральных комиссий (первая – по уставу о воинской повинности, вторая – по устройству вооруженных сил), отвечавших за создание общеимперского Устава о воинской повинности, главного детища военного министра Д.А. Милютина168. По крайней мере, о разнице в 6 месяцев пишет сам министр в конфиденциальном письме к в. н. а. М.И. Черткову от 5 ноября 1870 г. За этот срок, как считает Д.А. Милютин, члены комиссии должны были «убедиться, что нынешняя военная система Донского войска заключает в себе действительно существенные недостатки и что не какая-то предвзятая мысль… побуждает Военное министерство настаивать на необходимости некоторых преобразований в Донском войске, а настоятельная необходимость привести это войско в уровень с современными требованиями военного дела, т. к. в случае европейской войны из всех казачьих войск Донское будет всегда играть первостепенную роль и правильное устройство в нем военной части может иметь существенное влияние на исход целой войны». Д.А. Милютин упоминает о недостаточности кавалерийских частей в составе русской армии по сравнению с европейскими вооруженными силами. Однако пополнение кавалерии «при нынешнем состоянии наших финансов и при предстоящем неминуемом увеличении военных расходов169… совершенно невозможно», следовательно, по мнению военного министра, «естественным средством для усиления нашей кавалерии представляется, прежде всего, казачье население, предназначенное исключительно для кавалерийской службы, не несущее поэтому никаких других государственных тягостей и наибольшая и самая надежная часть которого – войско Донское, Кубанское и Терское – со времени окончания военных действий на Кавказе сделалось совершенно свободною для внешней войны». В письме также приводится краткий проект новой системы отбывания воинской повинности в войске Донском (см. приложение 10), разработанный Главным управлением иррегулярных войск (далее – ГУИВ). Раскрывая его содержание, Д.А. Милютин посчитал необходимым дважды подчеркнуть, что проект не имеет значения «обязательной программы» для членов местной комиссии, последние всего лишь должны руководствоваться «общими государственными интересами и современными военными требованиями». Завершая письмо, Д.А. Милютин пишет о неизбежности изменений и дополнений проектируемых предложений со стороны комиссии, а также о наличии на Дону «лиц, относящихся весьма недружелюбно ко всяким изменениям старых порядков». Но министр выражает уверенность, что успех в этом деле все же будет достигнут «соединенными усилиями Военного министерства и местных деятелей, посредством возможных компромиссов как с той, так и с другой стороны»170.

В письме обращает на себя внимание упоминание о приблизительности программы для занятий донской комиссии, что недвусмысленно говорит о допущении властями определенной самостоятельности и инициативности в ее деятельности, и даже уступок в некоторых вопросах, если сам Д.А. Милютин, известный своей нетерпимостью к чужому мнению171, предполагает «компромисс» (!) в качестве эффективного средства для достижения поставленных целей.

Через полгода в мае 1871 г. начальник ГУИВ А.П. Богуславский в письме к в. и. а. М.И. Черткову еще более конкретизирует позицию Военного министерства. Он заявляет, что его ведомство «не считает положительно необходимым применить непременно к Донскому войску ту или другую систему отбывания казачьим населением воинской повинности, а желает только, чтобы относящиеся к сему предмету вопросы рассмотрены были на месте подробно и обстоятельно». По мнению А.П. Богуславского, донское войско бесспорно находится во главе всех других казачьих войск и имеет исключительно важное значение в случае европейской войны. В связи с этим оно вправе рассчитывать, что «при устройстве в нем военной повинности прежде всего будут приняты в соображения местные условия и средства населения, а не те порядки, которые установлены для других казачьих войск». В то же время А.П. Богуславский считает полезным обсудить комиссией «выгоды и невыгоды» конскрипционной системы (в случае ее применения к войску Донскому), которая, «упрощая и регулируя все расчеты по наряду казаков на службу, с одной стороны представляет населению некоторый простор в его земледельческой, промышленной и торговой деятельности, а с другой дает возможность иметь строевые части, хотя в меньшем числе, но зато в более удовлетворительном состоянии». Тем более что, по убеждению начальника ГУИВ, такая система не противоречит предполагаемому введению всеобщей воинской повинности, так как в ней все равно будет допущен жребий в связи с очевидным избытком новобранцев. Подводя итоги письма, А.П. Богуславский пишет: «Без сомнения, если Донское войско найдет возможным привлекать к действительной службе все молодое поколение казаков, не налагая при том невыносимой тягости на население и финансы, то для государства ничего лучшего и желать нельзя, но необходимо, однако, иметь в виду, что привлечение это должно быть действительное, т. е. чтобы все формируемые войском строевые части составлены были из людей исправно снаряженных и достаточно подготовленных к военному делу и могли быть выставлены… сравнительно в короткий срок»172.

В течение 1871 г. в. н. а. М.И. Чертков в переписке с ГУИВ, комментируя промежуточные результаты деятельности донской комиссии, соглашается с тем, что «…коренной принцип общеобязательной для казаков службы, теперь тем более, когда это начало предполагается установить для всей империи, должно быть удержан в своей силе», а также признает, что программа Военного министерства «в основаниях своих совершенно согласуется с мнением здешнего общества». Таким образом, атаман подводит своеобразную финишную черту казачьей политике, проводимой Военным министерством с начала 1860-х гг., подразумевавшей разделение казачества на служилых казаков и неслужилых войсковых граждан и создание благоприятных условий преимущественно для последней категории казачьего населения.

Вместе с тем М.И. Чертков указывает и на проблемы, выявленные в ходе работы комиссии. Среди них атаман особо выделяет подготовленное комиссией обоснование срока казачьей действительной службы в мирное время менее 4 лет; финансовые трудности для войскового капитала при реализации военной реформы и, главное, неспособность войска «дать все число полков, какое от него ожидается»173.

Ответ Д.А. Милютина атаману от 16 декабря 1871 г. показал допустимые границы заявленного ранее «компромисса». Если общеобязательность воинской повинности для казаков всячески им приветствовалась, то упомянутые М.И. Чертковым финансовые аспекты военной реформы противоречили неоднократно прописанному во внутренних документах министерства требованию «сократить по возможности предстоящие расходы от казны» и потому были практически проигнорированы министром. Наибольшее внимание Д.А. Милютин уделяет утверждению о невозможности войска Донского выставить необходимое количество воинских частей. Министр не просто пишет, что вопрос этот имеет «важное государственное значение», но и подробно разъясняет свою позицию. Он вновь повторяет тезис об отставании русской армии в численности кавалерии по сравнению с аналогичными европейскими показателями. По мнению Д.А. Милютина, из-за «огромного протяжения нашей пограничной черты и по свойству лежащей сзади ее местности, нам необходимо иметь кавалерии гораздо в большей соразмерности, чем какому-либо из европейских государств, и, не имея в виду других средств пополнить недостаток наших вооруженных сил, правительство по необходимости должно обратиться для этого к казачьим войскам». И далее министр почти упрекает донское казачество в безответственности и неблагодарности – «если теперь Донское войско сократит размер своего воинского контингента до крайних пределов, то такое явление весьма трудно будет объяснить… не принимая даже при этом в расчет тех привилегий и льгот от всех государственных тягостей, которыми пользуются казаки». Для убедительности своих слов

Д.А. Милютин приводит цифровые показатели о так называемой «тягости» военной службы всех казачьих войск. Согласно этим данным, если Донское войско выставит требуемое от него количество частей, то число задействованных на службе казаков по отношению к общей численности всего мужского населения будет равняться около 17 %, аналогичный показатель по другим войскам составлял в Уральском войске – 27 %; Оренбургском – 20 %; Сибирском – 18,5 %; Забайкальском – 17 %; Терском – 16,5 % и Кубанском – 16 %. Сокращение донских частей члены комиссии планировали за счет уменьшения срока действительной службы до 3 лет. В связи с этим Д.А. Милютин категорически заявляет, что «4-летний срок службы в рядах и 12 лет в полевом – есть крайний предел, до которого может идти в настоящее время сокращение служебного срока казаков»174.

Сохранение «государственного заказа» на количество частей от донского казачества и 4-летнего срока службы, наряду с ее обязательностью для всех казаков без исключения предопределили основное содержание новых Положения и Устава о воинской повинности войска Донского. Настойчивые попытки в. н. а. М.И. Черткова переложить на государственный счет расходы по предстоящему перевооружению войска и обеспечению донских полков на внешней службе были удовлетворены лишь частично175.

Таким образом, власть в угоду военным интересам предпочла не акцентировать внимания на предупреждении М.И. Черткова, ставшего, на наш взгляд, пророческим. В одном из писем атаман заявил о том, что, если не снизить финансовую нагрузку на войсковые капиталы «или равновесие в войсковых финансах (будет. – В. А.) недостижимо или войско остановится в гражданском своем развитии, жертвуя всеми средствами исключительно для одних воинских обязательств»176.

Проект реформы, разработанный местной комиссией, дополнялся и изменялся после обсуждения и вынесения экспертных заключений различными инстанциями, необходимых для превращения его в закон. Наконец, 14 октября 1874 г. Военным советом при министерстве было утверждено новое «Положение о военной службе Донского войска», а 17 апреля 1875 г. уже Государственным советом введен в действие «Устав о воинской повинности Войска Донского». Разница между этими документами состояла в том, что Положение имело отношение исключительно к организации непосредственной службы в Донском войске, а Устав носил некий универсальный характер для того, чтобы впоследствии он мог быть применен ко всем казачьим войскам177.

Согласно этим документам178, все мужское население, относящееся к войсковому сословию, «подлежало без различия состояний, воинской повинности». Отбывать военную службу казаки обязаны были с собственным снаряжением и на собственных лошадях (см. приложения 11 и 18). Что касается казаков гвардейских частей, то они должны были иметь только лошадь, снаряжение же получали от казны. Денежный выкуп от воинской повинности и замена охотниками не допускались. Однако здесь имелось небольшое исключение – казак, освобожденный от наряда на службу, по разрешению войсковой администрации мог все же выйти на службу вместо одного из казаков той же очереди, то есть того же года.

Все, что выставляло войско Донское в качестве военной силы, разделялось на служилый состав войска и войсковое ополчение. В 5-й статье «Устава о воинской повинности войска Донского» говорилось: «Служилый состав войска назначается для исполнения лежащих на войске военных обязанностей, как в мирное, так и в военное время, войсковое же ополчение составляется лишь в чрезвычайных обстоятельствах военного времени».

Зачисление казаков в служилый состав происходило 1 января каждого года по достижении 18-летнего возраста. От воинской повинности освобождались только казаки «священнослужители христианского исповедания и православные псаломщики179, окончившие курс в духовных академиях и семинариях или в духовных училищах». Все же остальные казаки не миновали службы или ее эквивалента. Даже те из них, кто по тем или иным причинам являлся осужденным или имел физические недостатки, несовместимые с военной службой, все равно ее отбывали, только в виде денежной повинности. Размер повинности определялся станичным обществом, но не должен был превышать 15 р. в год. Эти деньги тратились на наем табунщиков к станичным табунам.

Зачисление в служилый состав производилось на основании так называемых возрастных списков. Эти списки составлялись ежегодно к 15 декабря станичными правлениями. В них вносились станичные «малолетки», вычисленные по метрическим книгам или по личным заявлениям, достигающие в течение года 18-летия, по времени рождения, а рожденные в один день – по жребию. Списки обязательно вывешивались в станичных правлениях для всеобщего обозрения с целью исправления возможных ошибок в составлении очереди. Окончательная сверка и утверждение списка зачисляемых «в служилый состав малолеток» производились при участии офицера, присланного окружным атаманом. Офицером зачитывался составленный список на станичном сборе, затем он утверждался общественным станичным приговором, после чего «малолетки» приводились к присяге. Все дальнейшие перемены с казаками, вплоть до увольнения в отставку, также заносились в возрастные списки, служащие главным основанием для расчета службы каждого казака.

Общий срок службы для казаков устанавливался в 20 лет. Сама служба разделялась на три разряда: приготовительный (3 года); строевой (12 лет) и запасный (5 лет). Указанные сроки службы действовали в мирное время, в случае военных действий «казаки должны оставаться на службе до тех пор, пока того будет требовать государственная надобность». В течение первого года пребывания в приготовительном разряде казаки освобождались от натуральных и денежных личных повинностей. За это время они должны были подготовить все необходимое для службы снаряжение. Второй год казаки обучались военному делу в местах своего проживания. На третьем году они еще обязательно участвовали в выездных лагерных учебных сборах, длившихся один месяц. После окончания трехлетнего подготовительного срока казаки зачислялись в строевой разряд, предназначенный для комплектования строевых частей.

Согласно новым установленным штатам Донское казачье войско должно было выставлять на службу в мирное время: лейб-гвардии сводный казачий полк 4-эскадронного состава, лейб-гвардии Донскую Его Высочества Наследника Цесаревича конно-артиллерийскую батарею 4-орудийного состава, 20 армейских конных полков 6-сотенного состава, 7 армейских конно-артиллерийских батарей 6-орудийного состава, а также железнодорожную команду; в военное время: лейб-гвардии казачий Его Величества и лейб-гвардии атаманский Его Высочества Наследника Цесаревича полки, каждый 6-сотенного состава, лейб-гвардии 6-ю Донскую Его Высочества Наследника Цесаревича батарею 6-орудийного состава, 60 армейских конных полков 6-сотенного состава, 21 армейских конно-артиллерийских батарей 6-орудийного состава, 2 запасных эскадрона гвардейских полков и запасную конно-артиллерийскую батарею 4-орудийного состава. Кроме того, из казаков формировались как в мирное, так и в военное время специальные конные и пешие команды для местной службы. По сравнению со старыми штатами в новых положено было иметь большее число офицеров и урядников в мирное время, для случая экстренного формирования офицерского корпуса в военное; увеличенное число нестроевых казаков для обеспечения обоза и медицинской части, а также практически равное, как и в регулярных артиллерийских подразделениях, количество служащих в казачьих батареях.

Все вышеупомянутые части и команды комплектовались: армейские полки по военным отделам (по 4 полка в мирное и по 12 полков в военное время на каждый из 5 отделов) с условием, чтобы в каждый полк поступали по возможности казаки из одной и той же части отдела; гвардейские полки и местные команды – со всего войска; артиллерийские части со всего войска по двум особым районам.

В мирное время нормальный срок действительной службы казаков составлял 4 года. За пределами этого срока казаки могли вызваться на службу только по особому императорскому указу.

Размер ежегодного наряда казаков на действительную службу зависел от количества и численного состава строевых частей, выставляемых на службу. Распределение наряда по отделам (с 1886 г. по округам) производилось войсковым наказным атаманом, между станицами – атаманом отдела (округа). Наряд на службу готовился станичным правлением, которое ежегодно составляло очередной список, обязательно утверждаемый станичным общественным приговором. В список казаки вносились особым порядком, по которому освобождаемые от службы по имущественному или семейному положению занимали последние номера. Каждый казак мог числиться только в двух последовательных очередных списках, соответствующих по времени двум первым годам пребывания в строевом разряде. Решение о том, кому именно из казаков данной станицы выходить на службу, принимал атаман отдела (округа) на основании штабных сведений о требуемом количестве людей, подлежащих наряду на службу в конкретном году в самом начале учебных сборов казаков старшего возраста приготовительного разряда. Для этого атаман распределял наряд по станицам пропорционально численности казаков старшего возраста приготовительного разряда каждой станицы (кроме пользующихся отсрочками) и назначал для каждой станицы так называемый предельный номер, «записанные против которого в очередном списке казаки, а также казаки, стоящие выше, предназначались к наряду на службу». После этого производился набор казаков в гвардию и артиллерию исходя из более жестких требований к этим родам войск, а также в местные команды.

Служащие казаки после истечения определенного срока должны были сменяться молодыми казаками, назначаемыми в строевые части таким же порядком, то есть получалось, что каждая первоочередная часть ежегодно обновлялась на четверть своего личного состава. Казаки строевого разряда, не попавшие в наряд на действительную службу, а также казаки, уже отбывшие полный 4-летний срок такой службы, зачислялись в состав льготных строевых частей (создаваемых только в военное время) и до перехода в запасной разряд обязывались содержать себя в постоянной готовности к службе.

Армейские донские полки разделялись на три очереди: строевые части первой очереди состояли из казаков четырех младших возрастов; второй очереди – из казаков начиная с пятого возраста, как уже служивших, так и еще не служивших; части третьей очереди – из остальных казаков строевого разряда, в виде исключения к ним могли быть присоединены казаки младших возрастов запасного разряда. Мобилизация в военное время происходила в четкой последовательности установленной полковой очередности. Казаки 1-й и 2-й очереди должны были иметь в постоянной готовности обмундирование, вооружение, снаряжение и строевых лошадей, третьеочередные казаки все то же, за исключением строевых лошадей, но с обязанностью их приобретения по специальному распоряжению. Трехочередной принцип не распространялся на казаков местных команд, они после окончания срока действительной службы просто переходили в полки 2-й и 3-й очереди. Также особый порядок льготы имели казаки гвардейских полков и батарей (гвардейских и армейских). После действительной службы казаки средних возрастов зачислялись в льготные дивизионы и батареи с условием быть в полной готовности к выходу на службу; старших возрастов назначались для формирования гвардейских запасных эскадронов, запасной батареи и запасных взводов.

Льготные казаки строевого разряда обязательно участвовали в учебных сборах. Их периодичность для казаков разных очередей была неодинакова, но сами сборы проходили ровно три недели. Льготные казаки гвардейцы и артиллеристы собирались на сборы строго ежегодно.

После истечения 12-летнего срока нахождения казака в строевом разряде он перечислялся в запасной разряд еще на 5 лет. Он продолжал содержать в «исправности» необходимое для выхода на службу оружие и снаряжение, но полностью освобождался от учебных сборов. В военное время назначение запасных казаков заключалось в пополнении убыли строевых частей. После запасного разряда казак, наконец, выходил в отставку. В мирное время никаких обязанностей он уже больше не исполнял, но в военное время мог быть привлечен в войсковое ополчение.

Особый порядок службы был установлен для казаков, получающих или уже имеющих среднее и высшее образование. Так, от действительной службы в мирное время освобождались казаки: имеющие степень доктора медицины или лекаря, магистра ветеринарных наук или фармации или ветеринара; учащиеся Императорской Академии художеств, отправленные на учебу за границу; преподаватели и воспитатели учебных заведений.

Казаки, поступившие в средние и высшие учебные заведения, обязательно зачислялись в служилый состав, однако получали отсрочку на учебу. Казаки, окончившие учебные заведения (кроме низших), пользовались особыми правами. Они могли сразу отправляться на действительную службу, минуя приготовительный разряд, а также выбирать род службы. Для таких казаков действовали сокращенные сроки службы, которые зависели от уровня полученного образования и составляли 6 месяцев, 1 год, 2 и 3 года. Во время действительной службы казаки, имеющие образование, пользовались особыми преимуществами (как вольноопределяющиеся по общему имперскому уставу). Они имели иную форму и знаки отличия, могли жить на съемных квартирах, имели особые права по увольнению в отпуск, сокращенные сроки на производство в урядники, право на производство в офицеры и пр.

Воспитанники военных училищ на время обучения числились в строевом разряде. После окончания образовательного учреждения они обязывались пробыть на службе по 1,5 года за каждый учебный год, проведенный в училище.

Определенная категория казаков изначально имела право на льготы по отбыванию военной службы. Эти льготы предоставлялись по так называемому семейному и имущественному положению. Таким казакам предоставлялось преимущественное право на зачисление прямо в льготные полки, выражаемое закреплением льготного лица в конце очередного списка. По семейному положению: «казакам, за выходом коих на службу, в семье не останется ни одного способного к труду лица (работника), одному из членов семьи, если два или более члена оной находятся уже на действительной службе». По имущественному положению: «казакам, принадлежащих к таким семействам, у которых, вследствие пожара, нет жилого помещения, если со времени пожара не прошло двух лет; казакам, принадлежащих к семействам, у которых сгорит хлеб, необходимый для пропитания семьи и для посева, если со времени пожара не прошло одного года; казакам, принадлежащих к семействам, которые пришли в крайнюю бедность по не зависящим от них причинам»180.

Самый общий обзор новой системы донской казачьей службы тем не менее позволяет сделать сравнение с предыдущим порядком, основанным на Положении 1835 г. и с общеимперским уставом 1874 г.

Главные изменения заключались в разделении казаков строевого разряда на три очереди, сосредоточении основной нагрузки службы в мирное время на казаках 1-й очереди, то есть на четырех младших возрастах (см. таблицу ниже), и в образовании особого запасного разряда, предназначенного для пополнения убыли строевых частей в военное время. Положение казаков 2-й и 3-й очередей было почти такое же, как и у так называемых запасных по общеимперскому уставу, исключением являлась только обязанность очередных казаков содержать в готовности снаряжение и лошадей. Кроме того, если прежде соответствующий казак пользовался льготой временно и мог выходить на службу в мирное время несколько раз, то по новому Положению и Уставу льготные казаки 2-й и 3-й очередей освобождались от действительной службы в мирное время. Последнее обстоятельство положительно повлияло на поддержание очередного порядка наряда казаков на службу в мирное время, который перестал быть таким строгим, как ранее. Наконец, к существенной части реформы следует также отнести организацию учебных сборов (их история начинается с 1869 г.) и прекращение смен строевых частей в полном составе.

Соотношение служебных возрастов казаков и прочего населения империи, обязанных военной повинностью по общеимперскому уставу 1874 г., наглядно демонстрирует таблица, составленная М.П. Хорошхиным181.

Таблица 5

В 30-х гг. XX в. оказавшийся в эмиграции профессор бывшей Николаевской академии Генерального штаба, историк военного дела Н.Н. Головин утверждал, что казачья служебная система 1874–1875 гг. практически копировала немецкие условия отбывания воинской повинности, именно «внимательным распределением тяготы военной службы по возрастным слоям»182.

Современники новый порядок казачьей службы приняли в целом положительно, по крайней мере, открытого недовольства реформой зафиксировано не было. Мало того, в процессе утверждения «Устава о воинской повинности войска

Донского» случился небольшой конфуз. В январе – феврале 1875 г. в донских и даже центральных газетах появились сообщения о выражении верноподданнических чувств некоторыми станичными обществами «по поводу дарованного нового закона о воинской повинности». В связи с этим начальник ГУИВ А.П. Богуславский предупредил нового донского атамана Н.А. Краснокутского, сменившего М.И. Черткова, о том, что такие заметки могут быть приняты Государственным советом (на заседаниях которого проект устава еще предстояло обсудить) «не иначе как несвоевременные, т. к. соответствующий закон еще не принят»183. Здесь, впрочем, нельзя исключать и простого непонимания станичниками разницы между Положением о службе и Уставом о повинности и пожелавших (весьма вероятно, не без участия властей) выразить на станичных сходах одобрение военной реформе.

Проявлением своеобразного государственного заказа следует считать серию статей одного из активных разработчиков реформы донского офицера А.М. Грекова, объединенных под общим названием «Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время». Статьи были опубликованы в первых трех номерах «Военного сборника» за 1876 г., в них излагалась официальная история подготовки реформы, отдельно рассматривались ее «выгоды» для казачьего населения. По мнению автора, новый порядок казачьей службы «…уничтожает ту рознь, которая замечалась доселе, между регулярными полками и казачьими войсками. Отныне казаки перестают быть иррегулярным войском, годным лишь для сторожевой службы и преследования разбитого неприятеля; напротив, казачьи строевые части, поставленные в одинаковые условия с регулярными, становятся национальным русским войском, в котором нет ничего чужеземного, заимствованного». Только теперь, как полагает А.М. Греков, донские казаки могли качественно выполнить важное требование правительства – осуществить быструю мобилизацию и выставить значительное количество кавалерии. Главную же «выгоду» А.М. Греков видит «в сокращении срока службы и в отмене периодических командировок в поле». На основе расчетов экономических показателей затрат на службу он доказывает (см. об этом подробнее в третьем очерке), что «величина государственных повинностей, лежащих на казачьем населении, не может считаться обременительной при том земельном довольствии, которым пользуются казаки». Едва ли не единственным препятствием для успешного отбывания казачьей службы А.М. Греков считает «приобретение и содержание строевых лошадей (для казаков второй очереди), которые на Дону год от году становятся дороже»184. Дело в том, что ранее в таком большом количестве казаки не покупали и не содержали лошадей.

Реформа казачьей службы получила оценку также и со стороны иностранных авторов, пишущих на военные темы. Насколько внимательно они следили за изменениями в казачьих войсках, сказать трудно, но благодаря критическим рецензиям Н.И. Краснова185, в том числе и на труд Антона Шпрингера «Казаки» 1877 г. (Anton Springer. Die Kosaken)186, мы можем получить некоторое представление о взглядах по крайней мере одного из немецких писателей на актуальные казачьи преобразования.

Так, Шпрингер сомневался в том, что казачьи войска, Донское в частности, способны выставить весь требуемый русским правительством контингент легкой кавалерии. Главным препятствием для успешной мобилизации «огромного числа иррегулярной кавалерии» Шпрингер считал «недостаток в лошадях». Нехватка лошадей напрямую связывалась им с экономическим потенциалом казачьих хозяйств. Для Шпрингера было совершенно очевидно, что «…если военная служба казаков неразрывно связана с их экономическими условиями, то никогда не следует упускать из вида сельскохозяйственную точку зрения, иначе правительство попадет на фальшивую дорогу». Наконец, по мнению Шпрингера: «Если казаков в действительности хотят подготовить в качества, присущие регулярным войскам, а не милициям, и если не стремятся в основании подточить их сельскохозяйственный капитал, то и закон о воинской повинности неминуемо следует основать на статистическо-экономическом базисе, и в этом последнем отношении не должно на казаков смотреть с исторической точки зрения, ибо времена сильно изменились, а с ними обязано сообразовываться и законодательство, а взятые вместе, т. е. время и законодательство, повлияли на природную военную способность казаков»187. Данное выражение, возможно излишне дословно переведенное Н.И. Красновым, на наш взгляд, следует интерпретировать следующим образом. Современные требования к регулярной армии, под которые подводятся казачьи войска, непосильным бременем ложатся на казачьи семьи, изменяя природу казачества, в связи с этим властями должно быть предложено иное экономическое основание для его существования, даже если оно и не соотносится с исторической традицией.

Безусловно, только конкретный опыт мог продемонстрировать эффективность проведенных преобразований среди казачества. В конце 1875 г. генерал-инспектор всей кавалерии русской армии великий князь Николай Николаевич Старший на основании докладов начальников кавалерийских дивизий подготовил сводный отчет о состоянии вышедших в этом году на службу впервые в непосредственном составе регулярных дивизий 14 донских полков. Рядовые казаки и полковые офицеры были охарактеризованы генерал-инспектором как «превосходный материал, который при более правильном развитии его образования, нет сомнения, даст нам отличное увеличение боевых сил нашей кавалерии». По качеству казачьего снаряжения оценка оказалась следующей: «Донские полки находятся в более хорошем, чем можно было ожидать, положении. Было бы только весьма желательно скорейшее снабжение их бердановскими винтовками». О состоянии строевых казачьих лошадей 13 из 14 полков было заявлено таким образом: «Во всяком случае, гораздо лучше, чем можно было ожидать… самая слабая сторона – ковка лошадей». Подводя итоги, великий князь отметил, что «введение их (полков. – В. А.) в состав регулярной кавалерии принесет пользу и им и государству, если только не отвлекать казаков на кордонную и полицейскую службу». Напротив заключительных слов инспектора военный министр Д.А. Милютин сделал пометку: «Хорошо было бы, если этот взгляд усвоили себе и начальники регулярной кавалерии». Добавим к этому еще и наиболее выразительные отрывки из докладов самих начальников дивизий. Вот некоторые из них: «люди весьма красивы, замечательно сметливы, расторопны, ведут себя примерно, довольно много грамотных… имеют по 3 мундирных пары»; «люди большею частью сложения крепкого, видной наружности, ловко владеют оружием, смело ездят, нравственность вполне удовлетворительна… обмундирование отличное». Кроме того, практически в каждом докладе отмечалась грамотность рядовых казаков188. Отдельные отчеты за 1876 г. других командиров и начальников штабов, которые имели дело с первоочередными донскими полками, показали практически такую же картину, как и за предыдущий год189.

Главным испытанием мобилизационного ресурса, заложенного в новом порядке казачьей службы, стала Русско-турецкая война 1877–1878 гг. В боевую готовность были впервые приведены полки 2-й и 3-й очередей. Именно их состояние вызвало наибольшие нарекания со стороны военных властей, отмечавших низкое качество или же вообще отсутствие строевых лошадей у казаков, неудовлетворительное состояние воинского снаряжения, неисправные седла и даже шашки. Причины этого Н.И. Краснов видел в «переходном состоянии, в котором находились льготные части; неудовлетворительном экономическом положении казаков, вследствие повторявшихся несколько лет сряду неурожаев и непрекращавшихся падежей рогатого скота; неудовлетворительном состоянии коневодства в станичных юртах; плохих путях сообщения в весеннюю и осеннюю распутицу и недостаточно развитой в Области войска Донского телеграфной сети»190. Н.И. Краснов, как непосредственный участник мобилизации в качестве временного командира 41-го полка, был склонен не столько выносить окончательный вердикт этому процессу (его выразительное описание см. в приложении 15), сколько призывал к анализу и поиску решения выявленных проблем. Мнения же современных исследователей, изучавших итоги донской мобилизации 1876–1877 гг., отличаются широкой палитрой – от негативных до положительных оценок выхода донских полков 2-й и 3-й очередей на военную службу191.

Политика Военного министерства в отношении донского казачества и казачества в целом в конце XIX – начале XX в., как указывалось на страницах официального издания «Столетие военного министерства», велась по трем основным направлениям. Решения в рамках первого направления принимались для развития тех актуальных вопросов казачьей службы, которые не были установлены или были недостаточно полно определены главными документами реформы 1874–1875 гг., а также для поддержания и совершенствования боевой и мобилизационной готовности казачьих войск. Мероприятия второго направления способствовали приведению казачьих полков, батарей и команд в один уровень с регулярными армейскими частями. Наконец, третье направление предусматривало действия «по устранению тягостных для казаков особенностей установленной для них системы воинской повинности»192.

Действительно, министерство в этот период подготовило и издало множество приказов, распоряжений, правил и пр., которые так или иначе касались детализации порядка составления очередных списков, разверстки наряда на службу по станицам, обязанности казаков, пользующихся правами по образованию, производства казаков в офицеры, регламентации офицерской службы, положения сверхслужащих казаков, довольствия строевых казачьих частей, сборов казаков для проверки их строевого имущества, пополнения строевых частей людьми и лошадьми в военное время и т. д.193

Однако проблема «тягости» казачьей службы, вопреки утверждению авторов «Столетия», долгое время не признавалась важной, несмотря на высказываемые на страницах периодической печати неоднократные опасения «об упадке экономического благосостояния донского казачества».

Только в 1899 г. по инициативе донского дворянства в Новочеркасске была созвана особая комиссия под руководством генерал-лейтенанта Н.А. Маслаковца из представителей местной администрации, дворян и станичных обществ с характерным названием – «для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт войска Донского, и для изыскания мер к восстановлению его экономического благосостояния». Результаты личной инспекции военного министра А.Н. Куропаткина Донского войска в 1900 г. не противоречили выводам комиссии Маслаковца о том, что «тяжелые требования военной службы» негативно сказываются на хозяйстве казаков. Главным итогом поездки министра стало решение, широко разрекламированное затем властью, о выдаче с 1901 г. казакам, выходящим на службу (с 1905 г. включая внутреннюю службу), 100-рублевого пособия (каждому) на покупку лошади. Дальнейшие конкретные шаги по изменению порядка казачьей воинской повинности для снижения нагрузки на казачьи семьи готовились в комиссии, образованной в 1902 г. при Главном управлении казачьих войск под председательством генерал-лейтенанта М.А. Газенкампфа. Собранные упомянутыми комиссиями материалы почти буквально подтверждали слова А. Шпрингера, высказанные еще в 1877 г.: «Упадок материального благосостояния казачьих войск имеет различные причины, из которых немаловажная заключается в надломе казачьих сил в прежнее время. К этому следует присовокупить сильно поднявшиеся цены на все предметы потребления, в особенности на лошадей, а затем явилось усиленное требование на одежду и снаряжение, тогда как хозяйство казаков приносит дохода менее чем прежде. Войсковые капиталы не могут быть обращены на одни цели снаряжения, ибо проведение дорог, заведение школ, постройки и пр. требуют значительных денежных сумм»194.

В итоге в конце XIX – начале XX в. вопросы эффективности управления в казачьих войсках и экономические аспекты функционирования казачьих сообществ постепенно занимают первое место в актуальной политической повестке и становятся обязательным атрибутом партийных программ, выступлений депутатов Государственной думы, уличных лозунгов и пр.

### Очерк 3
Об управлении, землепользовании и стоимости казачьей службы

Имперский центр управлял войском Донским, как и другими войсками, через Военное министерство. В компетенцию министерства входили вопросы военного и гражданского устройства казачьих войск, однако к началу XX в. оно уже не являлось управленческим «монополистом» на Дону, разделив ответственность по отдельным отраслям хозяйства с другими ведомствами195. Непосредственный контроль над казачьими территориями осуществляло с 1857 г. Управление иррегулярных войск (в 1867 г. переименовано в Главное управление), с 1879 по 1910 г. Главное управление казачьих войск (далее – ГУКВ) с сохранением почти прежней организационной структуры. В состав управления обязательно входили «депутаты» от казачьих войск. Они представляли в разной пропорции все казачьи войска и на время службы, как правило, постоянно проживали в Санкт-Петербурге. Наряду с начальником управления и его заместителем (помощником) казачьи депутаты формировали так называемое общее присутствие (с 1867 г. – комитет). Несмотря на совещательные функции, казачий комитет играл важную роль в системе центрального управления казачеством (см. приложение 7). Практически все законодательные инициативы в отношении казачьих войск проходили через его обсуждение. Кроме того, с 1882 г. комитет получил право «окончательного решения» некоторых дел по хозяйственной и финансовой части казачьих войск (см. приложение 16). Многие видные представители донского генералитета и офицерского корпуса работали в различных структурах ГУКВ. Среди них особо выделялись А.П. Чеботарев – помощник начальника управления с 1858 по 1870 г., уже неоднократно упомянутый Н.И. Краснов – начальник межевого и статистического отделения с 1867 по 1882 г., а также А.М. Греков, А.И. Клунников, А.П. Кульгачев, П.И. Павлов и др., которые принимали непосредственное участие в деятельности многочисленных постоянных и временных комитетов и комиссий при управлении196. Депутаты от других казачьих войск только в чуть меньшем количестве также проходили службу в ГУКВ. Поэтому, характеризуя правительственную казачью политику, по крайней мере до расформирования управления, было бы корректнее говорить о ней как об отчасти согласованной с интересами казачьих войск, тем более что делопроизводственные материалы управления изобилуют массовыми примерами активного участия казачьих представителей в подготовке наиболее важных преобразований среди казачества. В 1897 г. в связи с усовершенствованием средств связи и экономией войсковых средств комитет был расформирован, однако практика вызова казачьих офицеров с мест для работы в специальных комиссиях по тем или иным предметам осталась.

Финансовое содержание комитета, как и всего управления, относилось на счета войсковых капиталов, «соразмерно количеству принадлежащих им капиталов, а именно: войско Донское вносило 20 %, Черноморское 18 %, Башкирское 18 %, Уральское 16 %, Оренбургское 11 %, Кавказское линейное 11 %, Сибирское 2 %, Забайкальское 1 %, Азовское 1 %, Астраханское 1 % и Новороссийское 1 % всей потребной на содержание Управления суммы»197. В 1860 г. содержание управления обошлось казачьим войскам приблизительно в 64 тыс. р. В последующие годы принцип пропорциональности отчислений сохранялся, но сметы БУКВ, источники его доходов и статьи расходов усложнялись. В 1875 г. все расходы управления насчитывали около 123 тыс. р. В 1901 г. из бюджета в 2 млн 380 тыс. р. 179 тыс. р. планировалось потратить только на обеспечение деятельности самого управления198.

Главное управление принимало к рассмотрению не только предложения казачьих администраций, но и выступало с собственными инициативами. Если возбуждаемый вопрос признавался важным, заключение о нем передавалось на утверждение военного министра, а затем Военного совета, постановления которого получали высочайшее одобрение. В случае если в казачьих войсках планировалось какое-то крупное нововведение государственного значения и оно затрагивало интересы других ведомств или входило в их компетенцию, Главное управление предварительно рассылало материалы дела в соответствующие министерства на экспертную оценку. Полученные мнения учитывались в окончательном постановлении Военного совета, после чего дело поступало в Государственный совет. Решение совета являлось окончательным и входило в силу после подписания его императором.

Главным проводником правительственной политики на Дону и ответственным лицом за ее результаты являлся войсковой наказной атаман (далее – в. н. а.). С 1862 по 1905 г. на Дону сменилось 5 в. н. а.: П.Х. Граббе (1862–1865, с 1865 по 1866 г. – войсковой атаман), А.Л. Потапов (1865–1868), М.И. Чертков (1868–1874), Н.А. Краснокутский (1874–1881), Н.И. Святополк-Мирский (1881–1898) и К.К. Максимович (1899–1905). Все они были не казачьего происхождения и не местными уроженцами. Уже действовал негласный принцип, озвученный В.А. Жуковским в 1837 г.: «Хорошо дать атамана русского (здесь «русский» в смысле «не казачий». – В. Л.)»199. Назначение на атаманскую должность каждого из перечисленных высших военных чиновников имело определенный политический смысл, и появление их на Дону, как, впрочем, и удаление, было не случайным. Полноценных биографий донских атаманов рассматриваемого периода еще не создано. Может быть, больше всего повезло Н.И. Святополк-Мирскому, о котором современные историки писали неоднократно200. Назначение атамана происходило с личного одобрения императора, подбор той или иной кандидатуры, как правило, согласовывался с военным министром. Самостоятельность в решениях важных вопросов развития Донского края у каждого атамана была разная и зависела от многих обстоятельств, в том числе от авторитета в военных кругах, от близости к императорской фамилии, от конкретной общественно-политической ситуации в стране и на Дону и пр.

Павел Христофорович Граббе (1789–1875) вступил в должность в. н. а. в сентябре 1862 г. в возрасте 73 лет. Он сменил М.Г. Хомутова, ушедшего в отставку после 14 лет управления войском Донским. П.Х. Граббе – герой Отечественной войны 1812 г., знакомец А.С. Пушкина с декабристским прошлым, командующий русской армией на Кавказе – призван был на Дон для его успокоения. Напомним, что реформаторские планы Военного министерства в начале 1860-х гг. вызвали негативную реакцию большинства донского казачества. Как утверждал Д.А. Милютин, кандидатуру П.Х. Граббе на атаманство предложил Александр II, но нельзя исключать и подсказку в этом вопросе со стороны самого военного министра201. Фигура П.Х. Граббе обладала всеми необходимыми качествами для направления казачества в нужное русло сотрудничества с администрацией. «Высокого роста, стройный, самой нарядной наружности, от природы наделенный пышным красноречием» – так описывали современники молодого П.Х. Граббе. Прожитые годы и приобретенный опыт должны были еще более возвысить положение П.Х. Граббе перед Донским войском и затмить популярного среди казаков и не менее колоритного начальника штаба А.М. Дондукова-Корсакова, ответственного, по мнению властей, за рост «казакоманских» настроений в донском обществе202. В итоге новый атаман пришелся по душе казакам, но совершенно не оправдал ожиданий Военного министерства. П.Х. Граббе пожертвовал почти дружескими отношениями с Д.А. Милютиным, оказав сначала поддержку А.М. Дондукову-Корсакову, а затем, после его отставки, не пропустив назначения в начальники штаба креатуры министерства в лице упомянутого выше А.П. Чеботарева203. Для умиротворения казачества пришлось привлечь монарший авторитет в виде высочайшей грамоты от 8 сентября 1863 г., подтвердившей все казачьи «права и преимущества» и восторженно встреченной на Дону. Содержание грамоты и вошедшие, по инициативе П.Х. Граббе, в состав местного комитета по пересмотру войскового положения выборные казачьи депутаты сделали его проекты образцом консервативной мысли. Надо сказать, что П.Х. Граббе нисколько не держался за атаманство и после негативной оценки проектов комитета в Военном министерстве в 1864 г. подал в отставку. Принята она не была, думается, в первую очередь, по политическим причинам. Но через два года П.Х. Граббе все же сместили с атаманской должности, осуществив для этого предварительно кадровые перестановки. По инициативе Александра II бывший помощник Виленского генерал-губернатора А.Л. Потапов после согласования с П.Х. Граббе в 1865 г. был назначен наказным атаманом, с повышением статуса самого П.Х. Граббе до войскового атамана на правах генерал-губернатора (см. приложение 4). Д.А. Милютин в этом деле увидел большое влияние шефа жандармов В.А. Долгорукова, своего оппонента по так называемому остзейскому вопросу204. С отставкой П.Х. Граббе в октябре 1866 г. должность войскового атамана была упразднена, но генерал-губернаторские полномочия были сохранены сначала лично за А.Л. Потаповым (см. приложение 5), а затем закреплены за должностью войскового наказного атамана (см. приложение 6).

Согласно имперскому законодательству в интерпретации известного дореволюционного правоведа АД. Градовского, «должность генерал-губернатора замещается лицом, пользующимся особенным доверием императорского величества. На этом основании генерал-губернаторам предоставляется право представлять непосредственно на высочайшее усмотрение «о всех тех предметах, кои они признают нужными и необходимыми». Генерал-губернатор может получать высочайшие повеления непосредственно по делам, относящимся до вверенного ему края. На нем же лежит обязанность приведения этого повеления в исполнение, причем он обязан только довести до сведения министров и главноуправляющих как о высочайшем повелении, так и о мерах, принятых к его исполнению. При этом никакая новая мера или особое распоряжение, относящиеся до края, вверенного генерал-губернатору, не принимаются иначе, как по предварительному истребованию соображений и заключения генерал-губернатора»205.

Перестановки на Дону в 1865–1866 гг. вряд ли похожи на простую операцию по безобидной смене «почтенного ветерана», как изобразил это Д.А. Милютин в своих воспоминаниях. На наш взгляд, это была осознанная акция, предпринятая для наделения представителя высшей власти в казачьем крае более широкими полномочиями с одновременным уменьшением контроля со стороны Военного министерства. Известно, что взгляды Д.А. Милютина, «стойкого противника сословных привилегий», на многие вопросы внутренней политики разделялись далеко не всеми в правительственных кругах. Интересы империи, в его понимании, всегда стояли выше интересов окраинных элит – остзейских, донских и пр. Действия Военного министерства на Дону в начале 1860-х гг. привели к кризису лояльности со стороны донского казачества. Для укрепления и так исконно присущей простым казакам веры в монарха была использована упомянутая высочайшая грамота, гораздо сложнее было вернуть расположение казачьей элиты. Именно такая задача, на наш взгляд, и была поставлена перед Александром Львовичем Потаповым (1818–1886), возможно, В.А. Долгоруковым, если не самим Александром II. Генерал-губернаторские полномочия позволяли это сделать, не стесняясь рамками курса, проводимого Военным министерством в отношении казачьих войск.

С этой точки зрения и следует рассматривать результаты атаманской деятельности А.Л. Потапова. Тем не менее назначение А.Л. Потапова – это вряд ли проявление мягкости в отношении донской фронды. Начиная от фамилии атамана и заканчивая подробностями его служебной биографии, все свидетельствовало о том, что новый начальник края был далеко не миротворец. Прадед А.Л. Потапова обер-комендант крепости Святого Дмитрия генерал-майор И.А. Потапов являлся усмирителем донского казачества времен Е. Пугачева, сам Александр Львович в 1860–1861 гг. занимал должности петербургского (исполнял дела) и московского обер-полицмейстера, а с 1861 по 1864 г. – и. д. начальника штаба корпуса жандармов и управляющего Третьего отделения С. Е. И. В. канцелярии. Анонимные критики деятельности следующего атамана М.И. Черткова о Потапове отзывались как о «деспоте, но умном человеке и замечательном труженике»206. Маленького роста, с женскими руками и польской кровью в роду, А.Л. Потапов был настоящей грозой для местного чиновничества. В июле 1867 г. он инициировал сенаторскую ревизию войсковой администрации, был даже издан указ по этому поводу207, но почти сразу же Александр II его отменил208. Данное решение объяснялось тем, что «сенаторская ревизия – факт небывалый в этом крае, приравнивая его к прочим губерниям империи, поселит опасения в умах населения, расположенного видеть во всяком правительственном распоряжении посягательство на привилегии, приобретенные боевыми заслугами и которыми оно столь дорожит»209. Редакция первой частной газеты в ЗвД «Донской вестник» отмечала, что А.Л. Потапов «строго держался идеи полного права собственности»210, и прочно связывала с его именем принятый в 1868 г. закон о праве продажи донских помещичьих имений иногородним (1868), а также готовившийся закон о передаче срочных участков земли в потомственную собственность казачьих офицеров. За три года потаповского атаманства были заложены основы многих будущих преобразований на Дону – от судебной и земской реформ до ликвидации выборного способа формирования чиновного состава войскового правления. Отчет о своей деятельности на Дону А.Л. Потапов издал в г. Вильно211, уже будучи виленским генерал-губернатором212, тем самым сделав его единственным среди других атаманских отчетов, опубликованных только в Новочеркасске.

Михаил Иванович Чертков (1829–1905) имел самое родовитое происхождение из всех донских атаманов. Его дворянская фамилия была известна с XVI в., а многочисленные родственники близки к императорскому двору. Вступая в атаманство, М.И. Чертков имел уже управленческий опыт, который явно доминировал над его военными достижениями. С 1861 по 1864 г. он являлся воронежским губернатором, с 1864 по 1866 г. волынским губернатором, а с 1866 по 1868 г. главным начальником Витебской и Могилевской губерний. За назначением М.И. Черткова на Дон, весьма вероятно, стоял новый шеф жандармов и начальник Третьего отделения С. Е. И. В. канцелярии П.А. Шувалов213, который приходился мужем родной сестры М.И. Черткова – Елены Ивановны Орловой-Денисовой (по фамилии первого мужа). П.А. Шувалов являлся главным политическим оппонентом Д.А. Милютина на рубеже 1860—1870-х гг. Незримое жандармское плечо поддержки или генерал-губернаторские полномочия вкупе с надменным, «барским» характером приводили к тому, что М.И. Чертков позволял себе по нескольку месяцев не отвечать на письма из Военного министерства, тем самым затягивая исполнение запланированных мероприятий или проявляя самостоятельность в их решении. Может быть, единственным исключением в этом «правиле» стало его активное участие в процессе подготовки казачьей военной реформы, являвшейся делом особой государственной важности. Своей службой на Дону М.И. Чертков откровенно тяготился и уволился с должности по собственной инициативе. Им тяготилось и местное общество. О том, что атаман был «нелюбим» в Новочеркасске, писали и Д.А. Милютин, и ВД. Новицкий – жандармский офицер, состоящий чиновником для особых поручений при М.И. Черткове214. Последний упоминал о многочисленных безымянных «ругательных» письмах в адрес М.И. Черткова, доставляемых в атаманский дворец. В одном из таких писем (см. приложение 12) в вину М.И. Черткову ставилось привлечение к управлению чиновников неказачьего происхождения, система фаворитизма, непременное участие жены Ольги Ивановны Чертковой в служебных перемещениях, неоправданная продажа в частную собственность Грушевско-Аксайской железной дороги, построенной на войсковые средства, и пр. Тем не менее за шесть лет атаманства М.И. Черткова войско Донское торжественно отпраздновало свое официальное 300-летие (1870), срочные участки земли наконец получили своих собственников (1870), проведены судебные преобразования (1870–1873), закончена подготовка проекта по введению земского самоуправления на Дону и, главное, проведена военная реформа, утвердившая принцип общеобязательности казачьей службы.

Назначение атаманом Николая Александровича Краснокутского (1818–1891) было вызвано, видимо, более «техническими», а не политическими причинами. По свидетельству современников, Н.А. Краснокутский обладал «многосторонним образованием», «свободно владел десятью языками, много занимался живописью и музыкой и был всегда душой полковой молодежи». В молодости он даже помогал Лермонтову в переводах иностранных произведений и жил с ним на одной квартире в Селищенских казармах215. В то же время Н.А. Краснокутский сделал блестящую карьеру кавалерийского боевого офицера, дослужившись перед назначением на Дон до генерал-адъютанта и начальника 3-й кавалерийской дивизии. Для Донского войска, перестраивающегося на новый порядок воинской повинности, атаман, досконально знающий все аспекты регулярной кавалерийской службы, был как нельзя кстати. Дореволюционный журналист А. Петровский, автор кратких очерков о донских атаманах, больше сатирических, чем исторических, о Н.А. Краснокутском составил самую короткую заметку, попеняв его за следование принципу «как шло, так и ехало»216. Тем не менее в заслугу Н.А. Краснокутскому следует записать оперативное привлечение внимания ГУКВ к выявляющимся проблемам военной службы казаков в ходе мобилизации и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., а также взвешенную позицию по земскому кризису, разразившемуся на Дону в 1878–1881 гг. В отставку с должности атамана Н.А. Краснокутский вышел по собственному прошению на четвертый месяц после трагической смерти Александра II 1 марта 1881 г.

Николай Иванович Святополк-Мирский (1833–1898) правил на Дону рекордные 17 лет. Все другие донские атаманы второй половины XIX – начала XX в. так долго в этой должности не удерживались. Обстоятельства назначения Н.И. Святополк-Мирского в войско Донское пока неизвестны. Судя по тому, что он был по-настоящему первым боевым пехотным217, а не кавалерийским генералом среди донских атаманов, к тому же не имеющим гражданского управленческого опыта, можно предположить, что Н.И. Святополк-Мирский был ценен для Александра III и нового военного министра П.С. Ванновского в первую очередь такими качествами, как преданность престолу и дисциплинированность.

Представители донской либеральной общественности рубежа XIX–XX вв. атаманство Н.И. Святополк-Мирского рассматривали как сугубо консервативное явление в местной политической жизни. Для них атаман выглядел «крайним реакционером, ярым врагом общеобразовательных школ для казачества и не менее ярким ненавистником принципов самоуправления»218. Поводов для такого мнения о себе Н.И. Святополк-Мирский давал предостаточно219. В то же время было бы неправильно не заметить тех мероприятий, проведенных при Н.И. Святополк-Мирском, которые объективно отвечали потребностям военного, социально-экономического и культурного развития Донского края и казачества. Их только простое перечисление заняло бы несколько страниц. К наиболее же важным, на наш взгляд, следует отнести: учреждение Донского кадетского корпуса имени Александра III (1883); открытие Атаманского технического училища (1888); организацию Донского офицерского собрания (1892) с одновременным принятием «Положения об организации офицерского комплекта Донских конных частей»; распространение на казачьи части общих правил об управлении полков (1889); упразднение должности походного атамана (1890); переустройство станичного управления на основе «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» (1891); вхождение в состав ОвД Ростовского-на-Дону уезда и Таганрогского градоначальства (1887); увеличение войскового капитала в два раза к концу XIX в. и пр.

Однако главный вопрос – ухудшающееся экономическое положение казачества из-за роста требований военной службы – Н.И. Святополк-Мирский и его администрация решали недостаточно эффективно. Возможно, это было связано с почти враждебным отношением атамана к общественным инициативам, которые вторгались в пределы компетенции местных органов власти, и недооценкой проблемы как таковой. Только в последний год правления Н.И. Святополк-Мирского, который из-за болезни практически уже отошел от дел, было высочайше удовлетворено прошение донского дворянства об открытии комиссии «для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт войска Донского, и для изыскания мер к восстановлению его экономического благосостояния».

Появление в 1899 г. в должности атамана гвардейского кавалерийского генерал-майора Константина Клавдиевича Максимовича (1849 – после 1917), думается, было обусловлено желанием высшей власти более оперативно отреагировать на выявленный кризис в Донском войске. К.К. Максимовичу вряд ли требовалось долго входить в курс дел в ОвД, так как он имел 6-летний опыт руководства Уральской областью и одноименным казачьим войском. Из атаманов, назначаемых на Дон после К-К. Максимовича до 1917 г., только Н.И. Одоевский-Маслов в доатаманский период не управлял каким-либо казачьим войском. Таким образом, с атаманства К.К. Максимовича можно говорить об определенной кадровой тенденции с более внимательным отношением имперского центра к подбору кандидатов с точки зрения их профессиональных качеств. Безусловно, управленческий опыт, добытый среди казачества, сам по себе еще ни о чем не говорил, и многое зависело от личных качеств атаманов. В этом смысле К.К. Максимович не сильно впечатлил донскую общественность220, как бы подтверждая отзыв о нем протопресвитера русской армии и флота о. Г.И. Шавельского, который писал: «Несмотря на огромный стаж пройденной в прошлом службы, этот генерал, при несомненной доброте и мягкости характера, представлял все же на редкость бесцветный тип человека. Кроме внешнего лоска и нарядного вида, ничем он не отличался. Прямо обидно было наблюдать, как первое возражение противника сбивало его в разговоре с толку и он сдавал позиции без бою. Жутко было представить этого человека во главе области, края… Но царь и царица, по-видимому, оделяли генерала Максимовича полным вниманием и благоволением»221. Но кажется, с одной очевидной задачей, вытекающей из общего контекста общественно-политической ситуации в стране и на Дону в начале XX в., К.К. Максимович все же справился. К революции 1905–1907 гг. донское казачество подошло с сохраненным большим запасом лояльности к престолу.

Атаманское звание было не только почетно и ответственно, но и предполагало для его носителей определенные привилегии. По заведенному с 1850 г. порядку, вступающему в должность в. н. а., вне зависимости от его происхождения (то есть казачьего или неказачьего), присваивался «в постоянное владение особый участок земли, в 10 тыс. десятин, из войсковых угодий». Участок состоял из 5 тыс. десятин земли в Задонских степях и 5 тыс. десятин в Усть-Медведицком и Хоперском округах. По условиям владения данные земли должны были «не застраиваться никакими капитальными постройками, исключая необходимых хозяйственных обзаведений; не заселяться ни своими, ни посторонними крестьянами; не продаваться, не закладываться, не завещаться по духовным и никаким иным способом никому в постороннее владение не отчуждаться»222. Атаманский участок присваивался по должности, то есть при смене атамана он переходил к другому владельцу. С 1863 г. донские атаманы проживали и работали в специально построенном войсковом атаманском доме или атаманском дворце в Новочеркасске, сохранившемся до сих пор. В 1866 г. в. и. а. было предоставлено право «при разъездах по делам службы в пределах войсковой земли производить из войсковых сумм прогонные деньги»223. С 1874 г. обладание атаманским земельным участком заменялось денежным содержанием в 15 тыс. р. в год. К этой сумме также добавлялись – жалованье по чину генерал-лейтенанта около 1300 р., столовые деньги около 3400 р. и «разъездные» около 570 р., выписываемые из войсковых сумм. Итого войсковой капитал на содержание атамана тратил в год около 20 тыс. р.224 Такой атаманский «оклад» вполне соответствовал жалованью, например, сибирских генерал-губернаторов225 и являлся весьма внушительной для того времени суммой. Кроме того, каждый донской атаман второй половины XIX – начала XX в. входил в состав «войскового казачьего сословия» и причислялся к той или иной станице, получая право на обязательный земельный пай в 1500 десятин.

Наряду с фактическими органами власти у казачьих войск, включая Донское, имелись и символические институты управления. Среди них наиболее важным являлся «Атаман всех казачьих войск и Шеф Донского атаманского полка». Это звание с 1827 г. получал каждый наследник русского престола. В учреждении «атамана всех казачьих войск» явно прослеживаются последствия декабристского восстания и желание Николая I укрепить свои личные связи с сохранившей верность казачьей военной силой. В то время она находилась за пределами регулярной армии, чья преданность оказалась под сомнением из-за событий 14 декабря 1825 г. На наш взгляд, для монархии функциональные обязанности «атамана всех казачьих войск», которые, кстати, не получили четкого определения226, не были приоритетными. Гораздо большее значение имела церемониальная практика, формирующаяся вокруг атамана-наследника и «работающая» на укрепление «мифа о царе и казаке»227. Казачья лояльность фиксировалась в особом порядке проведения на Дону по сути возрожденного при Николае I войскового круга, призванного демонстрировать единение всего донского казачества без различия сословно-правового статуса перед лицом монархии. Первый такой круг был созван в 1837 г. На нем в присутствии отца-императора наследник престола, будущий Александр II из рук в. и. а. М.Г. Власова получил пернач – знак атаманского достоинства228. В последующее время каждый приезд высочайших особ на Дон сопровождался организацией круга229. Кроме того, существовали также специально установленные праздничные дни для созыва войскового круга, которые приурочивались к датам получения войском каких-либо царских грамот или знаков отличий. Сам церемониал проведения круга (см. приложение 13) оставался практически неизменным вплоть до 1917 г., а вот периодичность его созывов менялась. До 1880-х гг. войсковой круг обязательно собирался четыре раза в год. В 1890 г. состоялось высочайшее повеление о закреплении пятиразового созыва круга: «1 января – в память Высочайшего пожалования войску в 1870 г. грамоты по случаю 300-летнего существования сего войска; 6 мая – в ознаменование дня рождения Наследника Цесаревича Николая Александровича, Августейшего атамана всех казачьих войск; 30 августа – в воспоминание дарованных Августейшими Самодержцами России войску Донскому прав и привилегий; 1 октября – в ознаменование дня назначения, в 1827 г. Атаманом всех казачьих войск Наследника Цесаревича; 17 октября – в память чудесного избавления Царствующей семьи от угрожавшей опасности при крушении Императорского железнодорожного поезда в 1888 году»230. В 1904 г. было установлено всего два дня для празднования войсковых кругов – 6 мая (день рождения Николая II) и 5 октября (тезоименитство231 наследника и атамана всех казачьих войск Алексея Николаевича). В расходной войсковой смете для созыва круга ежегодно предусматривался кредит в размере 1500 р. (по 750 р. на каждый круг) для организации бесплатного угощения нижним чинам, участвующим в церемонии (так называемая «войсковая хлеб-соль»), а также для салюта, иллюминации и пр.232 При этом соблюдалось правило, утвержденное еще в 1883 г., по которому в случае непразднования круга или наличия к концу года каких-либо денежных остатков от кредита войсковая администрация получала возможность эти суммы «обращать в войсковой капитал»233.

Проведение войсковых кругов искренне воодушевляло казачество и будило его верноподданнические чувства. Однако их оказалось все же недостаточно для того, чтобы спасти династию Романовых от краха в 1917 г.

Основы донской исполнительной власти в 1840 – 1860-х гг. были заложены в известном «Положении о войске Донском» 1835 г. Положение закрепило разделение военного и гражданского управления войском Донским, структуры войскового, окружного и станичного органов управления, штаты и принцип комплектования чиновниками через дворянские выборы. Последующие их изменения были связаны с образованием военных округов и получением ЗвД статуса отдельного военного округа, освобождением донских крестьян от помещичьей «опеки и надзора», увеличением иногороднего населения и присоединением приазовских территорий, общей тенденцией унификации бюрократического аппарата управления, в том числе на окраинах Российской империи, а после военной реформы 1874 г. – с ужесточением требований в отношении казачьей военной службы и мобилизационных возможностей войска.

С 1866 по 1875 г. постепенно преобразовывалась система внутреннего военного управления. Войсковой штаб во главе с начальником штаба заместил прежнее войсковое дежурство, вместо четырех военных округов и окружных дежурств созданы первоначально четыре, а затем пять военных отделов с атаманами и соответствующими управленческими структурами. Управление донской артиллерией было разделено на два района: Новочеркасский и Усть-Медведицкий, а с 1886 г. слито воедино. В обязанность атаманов военных отделов вменялось наблюдение «1) за отбыванием воинской повинности казаками его отдела, 2) за приведением в исправность и пополнением снаряжения казаков льготных частей и отпуск необходимых для того сумм, 3) за обучением строевой службы казаков приготовительного разряда». Кроме того, атаманы формировали сменные команды и новые полки, а также производили смотры частям, вернувшимся со службы, перед их роспуском. Атаман первого отдела находился в Новочеркасске, и ему были подведомственны 34 станицы, второго отдела – в станице Каменской (10 станиц), третьего – в станице Нижнечирской (1 станица), четвертого – в станице Усть-Медведицкой (21 станица), пятого – в станице Урюпинской (27 станиц)234.

С 1868 г. в каждом гражданском округе действовали окружные полицейские управления во главе с окружным начальником, при этом в состав «общего присутствия» управления еще входили сословные представители (выборные от дворянства). Окружным управлениям подчинялись исполнительные полицейские чиновники, заведовавшие в округе участками на правах становых приставов (участковые заседатели). В свою очередь, окружные управления замыкались на войсковом правлении во главе с войсковым наказным атаманом.

В 1870 г. в связи с переименованием ЗвД в ОвД войсковое правление преобразовывается в областное правление, новый штат которого был утвержден в 1875 г. Согласно новому штату сословное представительство сохранилось только в лице трех советников войскового наказного атамана. Однако и они вскоре будут заменены назначаемыми в. н. а. лицами из числа претендентов, чей образовательный уровень и административный опыт соответствовал требованиям, предъявляемым к должности. Обязанности и полномочия областного правления были прописаны в специальном «Наказе областному правлению войска Донского» от 8 января 1871 г. (см. приложение 9). Впоследствии наказ изменялся и дополнялся, но его основа оставалась практически такой же вплоть до начала XX в.

В 1887 г. были упразднены должности атаманов военных отделов и их управления, а также окружные полицейские управления шести округов (Черкасского, Первого и Второго Донского, Донецкого, Усть-Медведицкого и Хоперского). Гражданское и военное управление этими округами сосредотачивалось в лице окружных атаманов с предоставлением им всех прав и обязанностей, лежавших на окружных полицейских начальниках и атаманах военных отделов. Гражданское управление Миусского и Сальского округов с малочисленным войсковым населением осталось неизменным. В военном отношении станицы этих округов были подчинены: Миусского округа – окружному атаману Черкасского округа, а станицы Сальского округа – окружным атаманам Первого и Второго Донских округов. К концу XIX в. города области – Ростов-на-Дону, Таганрог, Нахичевань, Александровск-Грушевский и посад Азов – в отношении дел городского общественного управления из ведения Военного министерства перешли в компетенцию Министерства внутренних дел. Новочеркасск, так и не получивший общеимперского городового положения и управлявшийся на основании особых «установлений», остался под контролем Военного министерства.

С 1876 по 1882 г. у войсковой администрации существовал довольно сильный управленческий конкурент в лице донского земства. Подготовка земской реформы в Донском крае длилась 12 лет – с 1864 по 1876 г., а попытки восстановления земства предпринимались с 1882 г. вплоть до 1917 г. За это время власть и общество накопили определенный опыт, решая актуальные вопросы, связанные с земским делом, а сама земская идея была взята на вооружение в политической борьбе донскими либералами, а также другими местными политическими силами235.

Каким образом могли появиться органы земского самоуправления, призванные заниматься хозяйственными проблемами гражданского характера, в крае, в котором вся система управления, а также интересы большинства населения – казачества были завязаны на исполнение воинской службы? Выражаясь современным политическим языком, земская реформа в ОвД – это личный «проект» военного министра Д.А. Милютина, а также в период непосредственной разработки донского земского положения в. и. а. А.Л. Потапова. С момента опубликования 1 января 1864 г. «Положения о губернских и уездных земских учреждениях» прошло всего лишь 25 дней, как Д.А. Милютин, не дожидаясь рекомендательных писем со стороны МВД, потребовал от казачьих начальников «доставить предварительные мнения о земской реформе»236. Инициатива министра являлась следствием правительственного курса в отношении казачества, проводимого в 60-х гг. XIX в. Еще раз напомним его основные положения. Из-за признания недостаточной эффективности казачества как военной силы властями было решено обратить внимание преимущественно «на развитие гражданского быта казачьих войск и слияние их с прочим населением». Для этого планировалось создать условия для утверждения в казачьих войсках полной частной собственности на землю, открыть границы казачьих административных образований для притока иногородних жителей и капиталов, обеспечить право свободного входа и выхода из казачьего сословия и, главное, постепенно перевести казачьи войска на конскрипционную систему отбывания воинской службы, которая разделила бы казаков на служилых и неслужилых, так называемых войсковых граждан. Таким образом, земская реформа оказывалась еще одним механизмом интеграции казачества в общеимперское политико-правовое и социально-экономическое пространство и, на наш взгляд, была ориентирована на потенциальных войсковых граждан и собственников земли, для того чтобы привлечь их к решению местных хозяйственных проблем, сделав ответственными лицами. Первоначально идея распространить земское положение на казачьи территории не ограничивалась только войском Донским. От многих атаманов и генерал-губернаторов, в ведении которых находились казачьи войска, в середине 1860-х гг. в Военное министерство поступили не только соответствующие положительные мнения, но даже и проекты реформы, учитывающие местную специфику237. Однако предпринятые в 60 – 70-х гг. XIX в. масштабные военные и административные преобразования в Оренбургском и Самарском генерал-губернаторстве, на Кавказе и в Сибири, где располагалось большинство казачьих войск, не позволили реализоваться земской идее. Наиболее благоприятные условия для претворения реформы в жизнь сложились на Дону. Здесь наряду с казачеством треть населения представляло недавно получившее свободу донское крестьянство, имелось в наличии относительно развитое помещичье землевладение, присутствовали и другие крупные собственники движимого и недвижимого имущества – шахтовладельцы, коннозаводчики-арендаторы задонских степей, «иногороднее» купечество. Особая роль в продвижении земской реформы на Дону, несомненно, принадлежала в. и. а. А.Л. Потапову. Атаман при помощи специально приглашенного чиновника из МВД не только успешно организовал работу по подготовке проектов реформы, но и привлек личное императорское внимание к их судьбе после своего перевода с войска Донского на другое место службы в 1868 г.238 Процесс подготовки, запущенный Потаповым, оказался настолько инерционным, что ему не помешали ни мнения последующих двух новых донских атаманов с 1868 по 1876 г., ни изменившийся в начале 1870-х гг. курс Военного министерства в отношении казачества. Тем не менее последнее обстоятельство все же отразилось на содержании реформы. Вопросы интеграции казачества в «гражданское общество» оказались отодвинуты на второй, а то и последний план, и эта тенденция сохранилась вплоть до 1917 г. Донская администрация в начале 70-х гг. XIX в., обеспокоенная ростом расходов войскового бюджета на военные преобразования, решила перенести содержание части объектов войскового хозяйства, в том числе военного назначения, на плечи будущего земства, компенсировав это решение увеличением числа планируемых гласных, особенно от станичных обществ. Неодинаковое количество гласных от станичных обществ (условно – казачьей курии) в различных местных проектах реформы является прямым следствием непоследовательности правительственного курса в отношении казачества. В проектах конца 1860-х гг., то есть «потаповского» периода, абсолютное большинство гласных планировалось от землевладельческой курии, представлявшей не только служилое казачество. Число же гласных от станичных обществ всего в 1,8 раза превысило число гласных от крестьянских обществ. Более того, А.Л. Потапов жестко пресек попытку части разработчиков проектов реформы всего лишь намекнуть на возможность создания «земства только для казачества». В проектах же начала 1870-х гг. произошло увеличение общего количества гласных в земских собраниях, при этом представителей от станичных обществ теперь стало больше всех. Единственно неизменным оставался во всех проектах пункт о подчинении донского земства Военному министерству, а не МВД239.

Ставка на казачьих гласных, представляющих основную массу плательщиков земских налогов, не оправдала ожидание властей240. Донское казачество, обремененное обеспечением за свой счет выхода в полной экипировке на военную службу, не захотело брать на себя еще и финансовое поддержание войсковых хозяйственных объектов и заниматься развитием прочей инфраструктуры. Это, пожалуй, главная причина, признаваемая и администрацией, и лидерами земства, земского кризиса, углубление которого в итоге привело к закрытию органов земского самоуправления на Дону в 1882 г.

Среди событий, предшествующих ликвидации земских учреждений, особое место занимает организация и деятельность так называемой комиссии 106-ти241. Работа комиссии в ноябре – декабре 1881 г. является, на наш взгляд, довольно уникальным случаем в истории публичной сферы Российской империи. Заседания комиссии стали площадкой, на которой обсуждался вопрос, представляющий общий интерес, а именно судьба донского земства. Положительную роль в организации комиссии сыграли также в. и. а. Н.А. Краснокутский, собственно и предложивший в начале 1881 г. созвать комиссию, и министр Д.А. Милютин, одобривший эту идею. В первоначальном виде в программе занятий комиссии основной акцент делался на выявлении недостатков действующего положения о земских учреждениях в ОвД и даже общего положения 1864 г.; намечался поиск мер для преодоления «несочувственного» отношения казачества к земству и его налогам. Убийство 1 марта 1881 г. Александра II, уход в мае с поста министра Д.А. Милютина и смена в.и.а. в июне того же года не остановили процесс организации комиссии, но отразились на содержании ее программы. Теперь все вопросы исходили из идеи противопоставления результатов деятельности земских учреждений и местной администрации, то есть членам комиссии предстояло, отвечая на пункты программы, однозначно высказаться в пользу тех или иных учреждений. Созванная комиссия была разделена на три подкомиссии, объединяющие депутатов от землевладельцев, шахтовладельцев, коннозаводчиков и представителей администрации; станичных обществ и домовладельцев г. Новочеркасска; крестьян и торговых людей. Их заседания проводились в разное время. Подобное разделение властями оправдывалось предположением, что «интеллигентные члены комиссии, овладев прениями, могут заглушить голос представителей простого народа». Мнения, прозвучавшие в ноябре – декабре 1881 г. на заседаниях трех подкомиссии, для властей оказались более чем неожиданными. Представители от станичных обществ хотя и высказались против земства, но главную идею реформы – самоуправление – часть депутатов пожелали сохранить, предложив «другое земство, у которого было бы в заведовании наше войсковое хозяйство», подразумевая под этим восстановление полного права упраздненных войсковых кругов. Члены комиссии от крестьян и торговых людей заявили о полной поддержке земства. По словам же большинства представителей от землевладельцев, единственным выходом из кризиса должно стать сохранение земского самоуправления, при условии если администрация будет оказывать содействие, а не противодействие земским начинаниям. Власть предпочла проигнорировать общественное мнение, и на основании заключения Государственного совета Александр III в марте 1882 г. приостановил деятельность земских учреждений в ОвД, с формулировкой «как не соответствующие духу казачества»242.

Донское дворянство не смирилось с закрытием органов земского самоуправления. Практически все активные земские деятели являлись представителями этого сословия. Требование возродить донское земство регулярно звучало на дворянских собраниях в 80—90-х гг. XIX в. В начале XX в. оно перешло в публичную плоскость, срослось с требованием передать гражданское управление в области из компетенции Военного министерства к МВД, а также стало предметом активных дискуссий на страницах печати и пунктом программ различных политических сил от либеральных до националистических243. Возможность вновь реализовать земскую идею разделило донское общество, в том числе и казачество. Ярким примером неоднозначного отношения казаков к земскому самоуправлению являются результаты анкетирования (опроса) станичных обществ по земскому вопросу, организованного Военным министерством. Опрос проходил в течение лета 1908 г. По официальным данным, из 125 казачьих станиц 50 высказались однозначно против земства, 75 (включая 10 калмыцких) – за, из них 23 станичных общества особо оговорили условие о своем представительстве в будущих учреждениях, оно должно было быть не менее двух третей или трех четвертей от общего числа гласных, некоторые же станицы высказались против участия крестьян в земском самоуправлении244.

В итоге земская реформа так и не получила «второго дыхания» на Дону245. Неоднократные попытки депутатов Государственной думы третьего и четвертого созывов законодательно «реанимировать» земское положение в казачьем крае закончились неудачей246. Главная причина этого, как и в ситуации с донским земством в 70—80-х гг. XIX в., заключалась в осознанном выборе властью политики, обеспечивающей в первую очередь лояльность со стороны казачества, военные и полицейские функции которого продолжали сохранять свою актуальность, в начале XX в. став еще более востребованными.

Для большинства простых казаков были непонятны действия властей по организации земских учреждений, особенно в период проведения земской реформы. На фоне традиционного и привычного станичного самоуправления земство для казаков было лишним явлением.

Станичное управление в XIX в. регламентировалось тремя крупными законодательными актами: Положением 1835 г., «Положением об общественном управлении в казачьих войсках» 1870 г. и «Положением об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 г. Для многих современников той поры, публицистов, историков, а также исследователей конца XX – начала XXI в. система станичного управления являлась примером истинного самоуправления. По их мнению, она подчеркивала особенность казачества, и, несмотря на все усилия власти по ее ограничению, система станичного управления сохранила в самой своей сути демократические элементы, способные стать основой современного возрождения казачества. В многочисленных трудах по истории казачества рассмотрены в условиях эволюции механизм созыва и функционирования станичного сбора (схода), нормы представительства в нем населения, в том числе иногороднего, круг обязанностей, структура станичного правления, полномочия станичного атамана и других членов правления, способы принятия решений, специфика поселковых и хуторских сборов, состав и деятельность станичного суда и пр.247

Однако остаются до конца не выясненными вопросы подготовки преобразований, спорными являются и их оценки в литературе.

Положение 1835 г. распространило на станичное самоуправление общеимперские правовые категории и представляло взгляд прежде всего власти на то, как должен быть устроен внутриобщинный мир казаков. Безусловно, оно учитывало существующие традиции, но выяснить насколько не представляется возможным на основе существующей Источниковой базы. В связи с этим расценивать Положение 1835 г. скорее следует как разрыв с традицией самоуправления, чем слияние. В процессе работы донского комитета по пересмотру войскового положения в числе наиболее обсуждаемых вопросов, наряду с казачьими правами и привилегиями, допущением иногородних, продажей земли, значился вопрос о подготовке нового станичного «устава». Его проект был размещен на страницах местных «Ведомостей»248. Печатные отзывы на него вскрывали недостатки действующего: «Приговор общества получает силу только тогда, когда подписан 2/3 наличных граждан… но такого числа никогда не составлялось… вследствие этого станичные правители злоупотребляют сбором, а приговоры подписываются вербовкою»; «станичные сборы потеряли для граждан всякий интерес», отсюда происходят «равнодушие общества к делам общественным, шум, беспорядки на сборе»249. Постатейный разбор проекта, публикации приговоров станичных обществ с просьбами удалить из него раздел о так называемом «депутатском сборе» (аналог «частного сбора», существовавшего наряду с «полным сбором» в Положении 1835 г.) свидетельствуют о желании «общественности» исправить ситуацию в станичном самоуправлении, что так показательно для духа «открытости» и «гласности» начала 1860-х гг. Однако проект нового положения о войске Донском, в составе которого статьи 370–443 относились к организации станичного управления, был полностью отвергнут

Временным комитетом по пересмотру казачьих законоположений, открытым при УИВ в 1865 г. из представителей от казачьих войск250. Деятельность Временного комитета соответствовала курсу Военного министерства 1860-х гг., направленного «преимущественно на развитие гражданского быта казачьих войск и слияние их с прочим населением». Учитывая, что в общем положении о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости (1861), «приняты были в соображение существующие ныне законы относительно общественных управлений в казачьих войсках», члены комитета за два года составили новый проект о «станичном управлении»251. За его основу был взят второй раздел положения о крестьянах – «Об устройстве сельских обществ и волостей и общественного их управления»252. Значительно разбавленный военной казачьей спецификой проект местами текстуально совпадал с аналогичным крестьянским положением, включая наименование низового органа управления – «сход». Переименование станичного «сбора» на «сход» вызвало опасение со стороны начальника ГУИВ Н.И. Карлгофа о том, что казаки встретят реформу «не сочувственно». Поэтому обращение в закон «Положения об общественном управлении в казачьих войсках» приурочили, как и многие другие мероприятия, к празднованию 300-летия войска Донского в мае 1870 г. и приезду по этому случаю на Дон наследника престола, атамана всех казачьих войск253. Опасения начальника ГУИВ не подтвердились, что частично может свидетельствовать о нарастающей «политической» апатии донского казачества вследствие усиливающегося законодательного пресса 60—70-х гг. XIX в. или прогрессирующем казачьем правовом нигилизме, предпочитающем существующие традиции букве закона.

Через 10 лет донская администрация инициировала пересмотр действующего положения. Официальная точка зрения гласила, что причиной этому послужила ревизия станичных правлений конца 1870-х гг. К ревизии власть подтолкнул анализ итогов Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Частичная мобилизация 1877 г. выявила неспособность многих казаков снарядиться самостоятельно на службу, для этого потребовалась существенная денежная помощь со стороны войскового капитала, в то время как станичные оказались «в ничтожном виде»254. Таким образом, система станичного самоуправления образца 1870 г. оказалась не приспособленной к новой главной задаче – готовить для армии полностью снаряженных к военной службе казаков в условиях мобилизации на основе повышенных требований после казачьих военных реформ 1874–1875 гг.

Образованная на Дону специальная комиссия, составленная из чиновников военной, гражданской администрации и двух станичных атаманов, для выработки проекта нового положения выявила и другие недостатки действующего. Комиссия выяснила, что со времени 1870 г. «ни разу не представилось возможности иметь хотя бы один законный сход в какой-либо из станиц», «практиковались сходы с совершенно произвольным числом голосов станичного общества», которые решали важные вопросы распределения земельных наделов и денежных средств. В отличие от сельского старосты, хозяйственная сфера которого ограничивалась «незначительным пространством душевого крестьянского надела и почти без всяких статей общественных доходов», в компетенцию станичного атамана вменялось распоряжение более крупными финансовыми и земельными средствами. Невнимательность станичных обществ к степени ответственности атаманской должности и зависимость размера должностного жалованья от решения сбора приводили к тому, что «кандидаты, приглашаемые обществом или сами добивающиеся должности атамана, торгуются из-за цифры на жалованье и по большей части то лицо, которое берет дешевле, избирается в атаманы». При этом совершенно не учитывались деловые и нравственные качества будущих атаманов. Уголовная статистика на начало 1880-х гг. показала значительный рост преступлений («казнокрадство и взяточничество») в среде станичных атаманов. Станичные сходы нередко пренебрежительно относились к интересам хуторских поселений, расположенных на станичных землях и не имеющих своих органов управления, в то время как количество таких хуторов, как и численность их населения, неуклонно возрастали. Жалобы на решения станичного суда слишком медленно рассматривались в мировом суде, затягивая исполнение решения станичного суда, внося путаницу в делопроизводство и пр.

В связи с этим комиссия, апеллируя к духу Положения 1835 г., в новом проекте акцентировала внимание на надзоре со стороны войсковой администрации над ведением станицами общественного хозяйства, на механизме составления станичного схода, его компетенции «в удовлетворении главных общественных потребностей – земельной и денежной», на обстоятельствах выбора и служебного положения станичного атамана, на устройстве станичного суда и хуторского управления255.

Акцент на усиление административного надзора, думается, был обусловлен не только военной и хозяйственной необходимостью. Земский кризис на Дону 1878–1881 гг. сопровождался отказом станичных обществ от уплаты земских денежных повинностей, бурным обсуждением на станичных сходах вопроса о целесообразности существования земских учреждений в ОвД, принятием станичных приговоров, осуждающих или поддерживающих земство, затем становившихся гласными через местную периодическую печать. Эти события стали сигналом для власти о том, что она не контролирует общественную активность значительной части вооруженного населения, имеющего стратегическое значение для обороноспособности страны. В условиях активизации революционного движения в России отсутствие подобного контроля было политически опасно.

Трагическая смерть Александра II всколыхнула верноподданнические чувства казачества. Миротворческий внешнеполитический курс Александра III, спад революционной активности, усиление полицейских мер в целом по стране и закрытие земских учреждений на Дону в 1882 г. предоставили возможность властям более внимательно отнестись к подготовке нового положения о станичном управлении. Донской проект подвергся обсуждению сначала в других казачьих войсках, после определенной корректировки он был доработан специальной комиссией при Военном министерстве, после чего, пройдя вновь через одобрение казачьих администраций, а затем Военного совета, наконец был утвержден Государственным советом и подписан императором 3 июня 1891 г. в виде «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск»256. Положение легло в основу системы станичного и хуторского управления, просуществовавшей вплоть до 1917 г.257 Ее главными отличительными признаками являлись жестко регламентируемый административный контроль и подчинение всех общественных интересов отбыванию казаками военной службы.

Уже к началу XX в. становилось все более очевидно, что представителям станичного правления явно не хватало компетентности для эффективного решения вопросов развития станичного хозяйства в новых капиталистических условиях. Сход и атаман предпочитали более тщательно следить за порядком землевладения и землепользования в станице, опираясь во многом на традиционное право.

Для государства, постепенно присвоившего себе право вмешиваться в земельные отношения среди казачества, регулирование этих отношений являлось самым действенным инструментом по обеспечению лояльности всех слоев казачества и постоянной его готовности к несению военной службы. Однако контроль за аграрными изменениями на Дону со стороны центральной власти на протяжении всего XIX в. был слабым. Естественное делегирование полномочий по реализации тех или иных земельных мероприятий войсковой администрации существенно не меняло ситуации, так как местные власти не успевали вовремя отследить те или иные тенденции социально-экономического развития края, интенсифицировавшиеся во второй половине XIX в. Принимаемые законы, как правило, фиксировали то, что уже сложилось и вполне созрело. К тому же богатый земельный фонд ОвД середины XIX в. при низкой плотности населения давал возможность самодержавию решать свои политические, военные и финансовые проблемы за счет земли. Уступая интересам донского крупнопоместного дворянства, бывших крепостных помещиков, власть в 1868 г. закрепила за ними свыше 2 млн десятин формально войсковой земли, предоставив право неограниченного поземельного владения258, справедливо ожидая от него политической поддержки. Неспособность финансово гарантировать нормальное денежное жалованье и пенсионное обеспечение казачьему офицерскому корпусу, преимущественно владельцам срочных участков земли, власть компенсировала принятием закона от 23 апреля 1870 г., по которому генералы, штаб- и обер-офицеры, классные чиновники и семейства их получили свои срочные участки в потомственную собственность259. Право на закрепление таких участков в собственность было предоставлено всем тем, кто владел или имел право на владение участком ко дню обнародования данного закона – 21 мая 1870 г. Таким образом, к офицерам и чиновникам перешло чуть выше 1 млн десятин земли260. Лицам же, получившим первый офицерский или классный чин после этой даты, вместе с семейством должны были платить пенсию от войска (25 р. в месяц) из специально образованного для этого войскового вспомогательного капитала, сформированного из существовавшего уже пенсионного капитала с постоянным пополнением средств от сборов и пошлин с собственников земли. Впоследствии на пенсионные выплаты ежегодно тратилось около 12 % от общей суммы войсковых расходов.

Эта мера, помимо финансовой и хозяйственной подоплеки (считалось, что «срочное», временное владение землей не позволяло вести эффективное хозяйство), была направлена на успокоение и укрепление преданности наиболее активной и влиятельной части донского казачества, способной на формулирование определенной позиции, в том числе по отношению к непопулярному в казачьей среде «гражданскому» курсу Военного министерства 1860-х гг. Однако раздача земель в частновладельческую собственность сама по себе не имела смысла без создания условий для притока свободных рабочих рук и капиталов для оборота земли и арендных отношений. Разрешение в 1868 г. «русским подданным невойскового сословия» селиться и приобретать недвижимость в пределах ЗвД261 следует рассматривать в тесной взаимосвязи с массовой раздачей войсковых земель.

В то же время власть оставила общинное владение землей в пределах станичных юртовых довольствий, предпочитая не вмешиваться во внутриобщинные дела262. Положение о поземельном устройстве в казачьих войсках от 21 апреля 1869 г. подтвердило размер земельного надела на каждую д. м. п. войскового сословия, включая офицеров и чиновников, в 30 десятин. Войсковой администрации вменялась обязанность следить за соблюдением этой «размерности» и разрешалось присоединять смежные запасные войсковые земли к малоземельным станицам или образовывать новые станицы на пустующих запасных землях, если размер казачьих наделов опускался ниже 20 десятин. Отведенные станицам земли имели общинное юртовое владение, при этом на Дону «никакая часть земли и никакое угодье, в черте станичного юрта заключающееся, не могут выходить из владения станичного общества в чью-либо личную собственность». Земельный надел станицы распределялся станичным сбором на участки – паи. Право на пай предоставлялось всем мужчинам войскового сословия, достигшим 17-летнего возраста. Отдельно оговаривались условия наделения землей казачьих вдов, сирот и церковнослужителей. Паевые участки, как правило, представляли собой узкие четырехугольники, боковые стороны которых могли вытягиваться в степь от станичной усадьбы хозяев от 30 и более 50 километров. Кроме того, отдельные паи часто располагались чересполосно, и владельческая земля оказывалась как бы «разбросанной» в разных местах юрта. По мнению современников, удаленность пашен от усадьбы замедляла все полевые работы и очень часто губила урожай у казаков. Известный донской журналист конца XIX – начала XX в. А.М. Греков, специализирующийся на освещении вопросов социально-экономического развития Донского края, отмечал, что «если казаку не удалось заранее, по хорошей погоде, обмолотиться с хлебом, то копицы263 попадают под дождь, хлеб гниет, прорастает и хороший урожай сводится на нет». Между тем, по его наблюдениям, «длинноземелье… является условием хозяйства, можно сказать, большинства казачьего населения области. Малосемейному двору оно стоит, даже в средний урожай, страшного напряжения и истощения сил: днем молотят, ночью возят на ток. Женщины и подростки не выдерживают и среди работы сплошь и рядом падают и тут же засыпают»264.

Наряду с паевым пользованием казакам разрешалось заведение хуторов и поселков по приговорам станичных сборов, разведение садов и лесных рощ. Всего станичные юртовые владения в конце XIX – начале XX в. занимали около 8,7 млн десятин земли. Кроме того, 2,3 млн десятин считались войсковыми запасными землями, которые распределялись между войсковым лесничеством, частными и калмыцкими коннозаводчиками, Провальским конским заводом, а также выделялись под лагерные сборы и прочие нужды. Из них около 1 млн десятин являлись свободными войсковыми землями и предназначались «на восполнение станичных наделов, на разные войсковые надобности, а также для других правительственных целей». Однако более половины таких земель считалось или совсем неудобными, или мало удобными для образования новых юртов. Еще в 1874 г. донская межевая комиссия пришла к выводу, что для наделения по 30 десятин удобной земли на каждую казачью д. м. п. всех войсковых запасных и свободных земель будет недостаточно. В то же время статистические исследования 1872 г. показали, что в среднем на каждую д. м. п. приходится только до 25 десятин удобной земли265. Таким образом, пригодных для сельского хозяйства свободных войсковых земель явно не хватало для урегулирования казачьего землепользования. Данная ситуация приводила к появлению в начале XX в. требований со стороны казаков о необходимости покупки войсковой администрацией частновладельческих земель для пополнения соответствующего фонда.

Войсковые запасные земли могли сдаваться в аренду частным лицам на разные сроки: полевые земли – до 12 лет; под сады, огороды и пр. – не свыше 24 лет; под заводы, фабрики и мельницы – до 99 лет, но по особому высочайшему соизволению266. Донские власти пытались регулировать условия и сроки аренды с точки зрения сохранения производительности земель, чтобы не навредить будущим юртовым довольствиям станиц267. Особенно активно в этом направлении администрация действовала в начале XX в., когда социально-экономический кризис донского казачества стал официально признанной проблемой268. Однако теперь в земельных мероприятиях властей разного уровня обязательно учитывалось решение Правительствующего сената 1894 г., которое гласило, что «1) станичные юртовые земли в ОвД изъяты из гражданского обращения и должны оставаться навсегда неприкосновенными; 2) если неприкосновенны юртовые земли, то тем более должны быть признаны неприкосновенными те войсковые, которые предназначались быть источником дальнейшего земельного довольствия казаков; 3) юртовые и войсковые земли никогда не могут быть приобретены в собственность ни самими казаками, ни иногородними приобретателями, по давности владения, ибо для такого приобретения… надобно владеть на праве собственности; а если подобное владение не может быть осуществлено вследствие прямо высказанного воспрещения законодателя, то очевидно, что, как бы долго такое владение ни продолжалось, оно, не будучи владением в виде собственности, не может и превратиться в таковую»269.

В середине – второй половине XIX в. казачий хозяйственно-культурный тип переживает трансформацию. Первоначально он основывался на экстенсивном скотоводстве и присваивающих отраслях хозяйства. Разведением скота казаку было заниматься легче и удобнее, чем хлебопашеством, а во время его службы женщинам и детям легче пасти скот, чем пахать. Однако под воздействием социально-демографических изменений и влияния макроэкономических тенденций в казачьих хозяйствах происходили изменения отраслевой структуры, выражавшиеся в переходе доминирующей роли от скотоводства к земледелию. В большей степени эти явления были характерны для низового казачества, основу хозяйства которых долгое время составляли скотоводство и занятие промыслами. В меньшей степени – в среде верхового казачества, на территории проживания которых земледелие давно уже выступало в качестве ведущей отрасли и даже до 1861 г. носило элементы товарности270.

В условиях многоземелья 1860-х гг. смена казачьего хозяйственно-культурного типа происходила естественно и непротиворечиво, а материальный достаток большинства казачьих семейств был относительно велик. В 1869 г. станичные душевые наделы колебались от 50 до 16 десятин на д. м. п. Среднее казачье хозяйство, например, Хоперского округа в 1870 г. состояло из 15 штук рогатого скота, 4 лошадей и 50 овец; семейство насчитывало 6 человек: 4 взрослых и 2 малолетних; в хозяйстве находилось 2 пая из 24 десятин удобной земли. Доход семейства от продажи хлеба, сена и скота составлял 210 р., при этом затрачено на поддержание хозяйства 80 р., на снаряжение казака на службу – 60 р., на содержание семейства – 70 р., личный же труд 4 взрослых членов семьи оценивался в 80 р.271

Земельные просторы позволяли казакам заниматься земледелием, особо не заботясь об агрономических процедурах и правилах, руководствуясь обычным правом. Прописанные буквой закона размеры паев, порядок разделения земель и другие привычные сельскохозяйственные понятия, встречающиеся в различных текстах, посвященных аграрным вопросам, на практике являлись скорее исключением, чем правилом. К характерным чертам казачьего земледельческого типа хозяйствования также следует отнести периодический отток мужской рабочей силы из-за требований военной службы, значительную долю женского и подросткового труда.

Каждая станица должна была свой юрт делить на части: для пашни, для сенокосов, а два участка под пастбища – для скота и рабочих лошадей, для конских табунов и скота гулевого. Кроме того, почти в каждом юрте для покрытия экстренных станичных расходов (постройка или ремонт церкви, помощь бедным казакам в сборах на службу и пр.) выделялся особый участок земли, нередко в несколько тысяч десятин, для сдачи в аренду. Самый большой участок для пашни должен был соответственно нарезаться пропорционально казачьим паям. Однако такие разделы совершались не всегда, а если и делались, то зачастую без участия профессионального землемера. В 1873 г. статистическое обследование станичного землепользования обнаружило, что из 110 станиц только 40 станичных юртов разделены на паи пропорционально численности населения, в остальных же 70 станицах велось совершенно свободное, не ограниченное ни количеством, ни местностью землепользование272. Так, в Первом Донском округе вплоть до 1877 г. не практиковалось деление земли на паи. В округе вся юртовая земля представляла собою нераздельную площадь, на которой «где кому нравилось, там и занимались пашни для посевов, сначала в местах удобных и сподручных, а потом, время от времени, в местах менее удобных и сравнительно отдаленных»273. Представитель от Константиновского станичного общества в Первом Донском окружном сельскохозяйственном комитете А.А. Назаров утверждал, что до раздела на паи «землей пользовались только те, кто хотел работать в поле; нерабочие же семьи казаков не пользовались землей, а участвовали только в сенокосных разделах». При этом, по его мнению, казаками «велась правильная четырехпольная система, и хлеба получалось много, и качество его было несравненно выше, чем получается теперь»274.

Среди казаков, по свидетельству многих современников, действовал принцип «если кто вспашет землю, то она принадлежит ему четыре года, на пятый же год, если хозяин ее вновь не вспашет, то ее имеет право пахать всякий, как общественную»275. Не во всех станицах, сумевших произвести раздел земли, он был произведен правильно. М. Харузин приводит пример станицы Старочеркасской, в которой в 1881 г. по прошествии двух лет после первого раздела «в пользовании землею оказалась невообразимая неурядица: кто пользовался большим пространством, кто меньшим: у иного паи оказались в нескольких местах, а другой совсем не мог отыскать своего пая. Один согражданин и сам не мог себе уяснить, каким путем в пользовании его очутилось пространство земли такое, что, по его словам, «не надо быть хорунжим», то есть приблизительно 200 дес.»276. Донской статистик Я.Л. Тетеревятников, обследовавший Донецкий округ в начале 1870-х гг., констатировал, что в станицах «не имеется точных сведений о количестве и степени производительности возделываемой земли, об отношении ее к рабочим силам, о пастбищах для скотоводства и о прочем. Здесь о десятинной мере земли и понятия не имеют, а мера хлебная при посеве и уборке принята не четверть и не четверик, как везде, а неопределенной величины мешок, вмещающий в себя около двух мер хлеба»277. Безусловно, к концу XIX в. казачья система землепользования постепенно упорядочивалась, давала свои плоды деятельность Донской межевой комиссии, появлялись образцовые с точки зрения агротехнического устройства казачьи хозяйства, а Донская область по праву стала хлебной житницей империи, в том числе за счет крестьянского населения.

На рубеже XIX–XX вв. казачий земельный вопрос обсуждался различными комиссиями и комитетами, искавшими пути его разрешения. Они выяснили, что за отсутствием элементарной таксации оказалось невозможным точно определить, какие станицы должны считаться малоземельными, а какие многоземельными278. Сами же казаки в ответе на вопрос о причинах «упадка благосостояния казачьего земледельческого населения» прежде всего указывали на уменьшение паевого надела. По данным на 1901 г., средний душевой надел казаков Донской области составлял 13,18 десятины удобной земли, что было меньше установленной нормы уже в 20 десятин на 16,82 десятины279.

Тем не менее совет Донецкого сельскохозяйственного общества (1902) по поводу казачьего малоземелья сделал следующее заключение: «Для казаков наиболее существенным является не столько увеличение размера паевого довольствия, сколько упорядочение их землепользования содействием отводу паев в одном месте, возможно ближе к месту жительства»280. Почти об этом же сообщил на заседании областной комиссии о нуждах сельскохозяйственной промышленности в том же 1902 г. энтомолог281 донской администрации В.А. Фибер. Его доклад основывался на результатах обследования станичных юртов восьми станиц Усть-Медведицкого округа. Неудобства казачьего землепользования, по мнению В.А. Фибера, заключаются в существующем «дроблении пахотного пая, в удаленности отдельных его частей и вообще в неблагоприятном расположении разных угодий относительно поселений, что зависит в одних случаях от фигуры юрта и расположения населения на его территории, а в других от разнообразия почв; пахотные земли в юртах разбиваются на два, три, четыре и более надела, и в каждом наделе казак получает частицу своего пая, получаются так называемые ближние и дальние, первые и вторые наделы, при чем казак может обрабатывать сам только часть земли, остальная же сдается за бесценок в аренду или же обменивается на удобные участки со значительными, конечно, приплатами». По данным В.А. Фибера, в восьми станицах Усть-Медведицкого округа отдельный казак обрабатывает сам в среднем только 57 % своего паевого надела. «При таком положении вещей, – заключает донской энтомолог, – немыслимо ведение хозяйства не только улучшенными приемами, но и существующими теперь примитивными способами»282. К этому следует добавить, что на начало XX в. на Дону со стороны администрации не работало ни одного профессионального агронома, числились только специалист по огородничеству от Министерства земледелия, три энтомолога при Областном земском комитете, четыре сельскохозяйственных общества и два общества садоводства. Результаты их деятельности были невелики в основном из-за отсутствия достаточного финансирования283.

Казачье малоземелье традиционно связывают с обеднением казачьих семей и, как следствие, с неспособностью выставить на службу казака согласно требованию военного устава. Однако были и другие причины экономических трудностей донского казачества, которые следует отнести к обывательским стереотипам, что, впрочем, не умаляет их определенного значения. Еще в 1880 г. на заседаниях комиссии, посвященных земскому кризису, высказывалось мнение, что «у казаков существует какое-то странное, своеобразное понятие о достоинстве труда. Каждый знает, что казак, если ему нечего делать дома, ни за какие блага в мире не пойдет в работники и не станет работать по найму, – он скорее будет голодать, чем опозорит свое казацкое достоинство; это нелепое, извращенное понятие о личном труде крайне вредит экономическому благосостоянию казаков…»284.

В совокупности все перечисленные обстоятельства формировали ту социально-экономическую среду обитания донского казачества на рубеже XIX–XX вв., о которой, пожалуй, наиболее выразительно высказался В.Я. Бирюков, представитель от станичных обществ Хоперского округа в комиссии «для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт войска Донского…» (1899): «Когда вокруг и среди нас – всюду мирные граждане всех сословий, свободно работающие на благо своего экономического преуспеяния, упадок казачества и его духа неминуем… Ведь ничто так нравственно не угнетает и не подавляет, как бедность, в особенности когда она, как казачья неисправность, возводится в самый низкий порок. И может ли быть человек удалым, когда знает, что дома осталась жена, маленькие дети, старуха мать чуть без куска хлеба?! Все эти «нравственные» воздействия вместе с практикуемыми арестами, понудительными продажами рабочего скота или части недвижимого имущества достигают только одной цели… заботиться о «воинской справе» и обращают эту «справу» в кошмар, который преследует теперь казака всю его жизнь и не дает ему возможности свободно заниматься хозяйством»285.

До 1860-х гг. тема «тягости» снаряжения на службу и ее отбывания со стороны донского казака практически не стояла или, по крайней мере, живо не обсуждалась ни властями, ни в редкой в то время литературе, посвященной казачеству, ни самими казаками. Думается, она не была острой по следующим причинам: необходимое снаряжение могло передаваться от отца к сыну, развитое скотоводство решало проблему подготовки строевой лошади, значительные земельные владения обеспечивали более или менее материальный достаток казачьей семьи, наконец, не исключалась и возможность добычи на службе. После Венгерской кампании 1849 г. для всех казаков устанавливалась единообразная форма обмундирования и вооружения. К строевым лошадям стали предъявлять определенные качества, из-за которых казачьи доморощенные лошади начали уступать место покупным. Постепенное преобладание земледелия, межевание земельных владений и рост казачьего населения суживали условия материального благополучия казачьей семьи. В итоге к концу 1860-х гг. количество казаков, воспользовавшихся станичными капиталами для снаряжения на службу, значительно возросло. Кроме того, у станичников существовали и другие формы поддержки семей, требующих помощи: «Когда казак находился на службе, а дома оставалась одна мать с несколькими малолетними детьми и когда эти лица, по недостаточному состоянию или вследствие разорения, терпели нужду, то над таким семейством назначалась опека. Опека состояла в том, что станичное общество назначало к бедствующему семейству на год кого-либо из казаков, обязанных внутреннему по войску службою. Назначенный казак находился при семействе за службу и должен был управлять опекаемым имуществом, как хозяин. На другой год назначался другой попечитель. Так продолжалось до тех пор, пока отец семейства не возвращался со службы. Большею частью эти годовые попечители, имея собственное хозяйство, не находились сами при порученных им семействах, но нанимали за себя кого-либо или уплачивали призреваемому семейству, по взаимному договору, взамен личных услуг, деньгами»286.

Возможно, первым, кто публично обратил внимание на проблему «тягости» казака от несения службы и ее экономической составляющей, был донской есаул И.А. Дукмасов. В своей статье «Необходимость реформы в казачьих войсках» (1871) он обосновывал идею «восстановления равновесия между экономическими силами казаков и размерами военной повинности». По мнению И.А. Дукмасова, современные ему данные об экономическом положении казаков «свидетельствуют как о постепенном истощении материальных их средств, так и о возрастающих потребностях». Но каких-либо конкретных, количественных сведений в подтверждение своих слов И.А. Дукмасов не привел. Тем не менее есаул был убежден, что если случится «первая большая война… то новое и усиленное экономическое напряжение может захватить не только всю экономию прошедшего времени, но и экономию будущего…»287.

Активный разработчик реформы донской казачьей службы 1874 г. А.М. Греков представил в таблице расходы казака, обязанного воинской повинностью, включая потери рабочего времени на учебные и военные сборы за весь срок службы, поданным на 1871 г. (см. приложение 14). Сумма получилась весьма внушительная – 1079 р. 25 к. (приготовительный разряд – 265 р. 25 к., в полках 1-й очереди – 400 р., в полках 2-й очереди – 335 р., в полках 3-й очереди – 54 р., в запасном разряде – 25 р.), или каждый год казаку с 18 по 37 лет пришлось бы платить около 17 р. При этом, по мнению А.М. Грекова, «в будущем, когда вследствие естественного приращения населения станицы будут стеснены в земельном довольствии, повинности казаков, по всей вероятности, придется облегчить, приняв часть расходов по снаряжению и обмундированию на счет казны»288. Расчеты А.М. Грекова демонстрировали среднестатистические показатели и не были лишены умозрительности. Для каждой конкретной казачьей семьи тяжесть службы ежегодно зависела от урожайности, отсутствия падежа скота, эпидемий, пожаров и других природных катаклизмов.

Повышенная казачья мобилизация в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг., неурожайные годы конца 1870-х гг., сопровождающиеся эпизоотическими289 болезнями, стали одним из поводов неуплаты появившихся новых денежных земских налогов. Это позволило донским земским деятелям во всеуслышание заявить о том, что условия отбывания казаками воинской повинности крайне тяжелы в финансовом отношении и идут вразрез гражданскому и культурному развитию донского края290. С этого момента проблема «тягости» казачьей службы становится политическим лозунгом в руках отдельных представителей донской общественности.

Противник земства С.Ф. Номикосов в своем известном труде «Статистическое описание Области войска Донского» (1884) издержки казака определил в 681 р. 50 к. за весь срок службы. Уменьшение суммы по сравнению с грековской произошло из-за преувеличенной, на взгляд С.Ф. Номикосова, «оценки затрачиваемой казаками, отправляющими воинскую повинность, рабочей силы». При этом наибольшие траты, по расчетам С.Ф. Номикосова, заключались в приобретении и содержании строевых лошадей, а в целом тяжесть службы казака им оценивалась гораздо ниже по отношению ко всем повинностям донского крестьянина в денежном выражении (см. приложение 17). С.Ф. Номикосов вообще считал, что «поголовное служение казаков Донского войска… это не более как юридическая фикция, т. к. правительство никогда не осуществляло своего права требовать поголовного выхода казаков на службу, если понимать эту обязанность в буквальном смысле слова». По его мнению, «наибольшее напряжение воинской повинности Донского войска за последние 40 лет имелось в 1855 г., когда вышло в поле 30,8 % всего мужского казачьего населения области; затем казаки выставляли в военное время от 12,7 % мужского населения до 15,1 %, а в минувшую восточную войну выставлено всего 9,2 %. В мирное время на службу выступало от 4 % до 10,3 %»291. Кроме того, С.Ф. Номикосов довольно безапелляционно заявил о том, что паевого казачьего надела в 13 десятин «совершенно достаточно для безбедного существования нормальной семьи из 6 человек, умеренных и, главное, трудолюбивых». Проанализировав данные, иллюстрирующие «соотношение между повинностями и податями и средствами их удовлетворения», С.Ф. Номикосов сделал следующий вывод: «1) экономическое положение казака несравненно лучше положения крестьянина; 2) соотношение между повинностями и средствами их удовлетворения у казака во много раз благоприятнее, чем у крестьянина; 3) тяжесть казачьей воинской повинности, о которой так много говорили земские на Дону деятели и некоторые публицисты, вовсе не так велика, как обыкновенно думают люди, скорбящие более, чем скорбеть надлежит»292.

Возможно, видный статистик, редактор «Донских областных ведомостей» (1875–1882) С.Ф. Номикосов был прав, занизив расходы казака, а возможно, его непримиримая антиземская позиция не позволила объективно рассмотреть этот сложный вопрос. Однако и для С.Ф. Номикосова было совершенно очевидно, что «воинская повинность тогда только не будет обременительною, когда она будет согласована, во-первых, с казачьим паем, а во-вторых, с состоянием финансов войска Донского»293.

Наше более пристальное внимание к труду С.Ф. Номикосова обусловлено убежденностью, что его книга была важным элементом в формировании взглядов тех лиц во власти и в обществе, которые считали, что повышенные требования к службе казака вполне окупаются за счет его привилегированного положения и не наносят существенного вреда казачьей экономике. По обычной практике того времени тираж «Статистического описания…» не был указан, но книга вышла в издательстве Областного правления с грифом «по распоряжению войскового наказного атамана войска Донского». Напомним, в 1884 г. уже три года как во главе ОвД стоял «консерватор» Н.И. Святополк-Мирский, противник земства. Аргументация С.Ф. Номикосова органично укладывалась в атаманский курс, направленный на консервацию казачьего образа жизни. Вряд ли С.Ф. Номикосов был первым в сравнении условий для отбывания воинской повинности казаками и крестьянами. Впоследствии результаты подобных сравнений будет активно эксплуатировать «левая», в том числе революционная, публицистика для доказательства бедственного положения крестьянства на фоне привилегированного состояния казачества. При этом в таких расчетах, как правило, не придавалось большого значения принципиальной разнице казачьего и крестьянского хозяйственно-культурного типа и его эволюции, а может быть, это делалось и вполне сознательно в угоду политической конъюнктуре.

Время внесло свои коррективы в цифры А.М. Грекова, С.Ф. Номикосова, а также в экономику казачьей службы. Известный донской дореволюционный историк С.Г. Сватиков утверждал, что «к началу XX в. воинская повинность казачества была в 3½ раза тяжелее воинской повинности населения империи и неказачьего населения Области: вместо 21,1 % лиц призывного возраста, из казаков привлекалось на службу 74,5 %. Если же сосчитать и материальные жертвы казачества, то повинность его была тяжелее в 153 раза»294. Эти данные С.Г. Сватиков целиком позаимствовал без какой-либо критики у преподавателя Александровского военного училища капитана Генерального штаба А.И. Медведева, автора книги «Служба Донского войска в связи с его экономическим положением» (1899). А.И. Медведев работал над книгой практически параллельно с деятельностью комиссии под руководством Н.А. Маслаковца, исследовавшей «причины, подрывающие хозяйственный быт Донского казачьего войска» (1899). На ее заседаниях озвучивались следующие сведения, относящиеся к финансовой стороне казачьей службы: расходы казака во время нахождения в приготовительном разряде, включая станичные учения (сборы), членами комиссии определялись в среднем по 112 р. 90 к. на человека295; казак, выходящий на действительную службу, тратил на приобретение воинского снаряжения около 120 р. 88 к., наконец, покупка строевой лошади обходилась казаку приблизительно в 115 р. Таким образом, сложив все казачьи расходы только при «выходе» на службу (см. приложение 22), комиссия признала их «затратой непосильной», констатировав, что «снаряжавшихся на свой счет казаков в настоящее время насчитывается 56 %»296. Сама же четырехлетняя действительная служба, по официальному заключению Главного управления казачьих войск за 1896 г., обходилась казаку в 1600 р.297

Неутешительные выводы комиссии заставили Военное министерство реализовать ряд мероприятий, направленных на финансовое облегчение отбываемой казаком воинской повинности298. При этом для современников становилось все более очевидно, что «разоряющееся казачество никакими строгостями и взысканиями, никакими ссудами станиц и войска не будет надолго удержано на высотах боевой готовности. Нужно проникнуться убеждением, что не изящные предметы снаряжения, не двухвершковая299 даже лошадь составляют краеугольный камень этой боевой готовности, а и довольство и экономическое благосостояние казаков; что к нему поэтому должны быть направлены главные заботы всего начальства, от низшего до высшего. Только при соблюдении этого условия все льготы по отбыванию военной службы, все меры помощи, в виде ссуд и субсидии на снаряжение, окажут должное влияние, поднимут благосостояние казаков и надолго сохранят боевую готовность казачьего войска»300. Тема «тягости» казачьей службы оставалась актуальной вплоть до 1917 г., приобретая острый политический оттенок.

Сохранение порядка снаряжения казака на службу за свой счет, казалось бы, со всей очевидностью свидетельствует о выгодности для государства казачьего способа отбывания воинской повинности. В то же время экономических расчетов, свидетельствующих об этом, имеется не так уж и много. Они проводились как инициативно – отдельными личностями, так и на официальном уровне. При этом следует учитывать, что ответы на вопросы о том, сколько тратит казак и сколько тратит государство на военную службу, по содержанию могут переплетаться друг с другом.

В 1862 г. в известном высочайшем докладе от 15 января, ставшем отправной точкой последующих военных реформ, военный министр Д.А. Милютин впервые заявил: «Вспомогательная эта сила (казачество. – В. А.) не обходится нам даром. Кроме ежегодных денежных издержек для содержания состоящих на действительной службе казачьих полков и батарей, стоящих даже в мирное время ежегодно государственному казначейству от 8 до 9,5 млн р., надобно принять в расчет, что целые области, многолюдные и богатые с населением до 3 миллионов душ (обоих полов), остаются в исключительном положении, обложенные одною податью – поголовной военной службой»301.

В подтверждение упомянутой суммы Д.А. Милютин в специальной сноске по тексту доклада указал расходы по сметам 1862 г. на действующие казачьи части: по комиссариатскому департаменту – 2 745 302 р., провиантскому – 6 665 563 р. и артиллерийскому – 7 937 р. – всего 9 418 802 р. Для сравнения – в 1863 г. на содержание русской армии было потрачено около 80 млн р., в которые не вошли расходы на перевооружение, а также на строительство укрепрайонов и казарм302. При этом численность регулярной армии в мирное время была около 800 тыс. человек, а казачьи и иррегулярные части насчитывали около 90 тыс. человек. Если сделать простой расчет затрат государства по обеспечению казачьих войск на действующей службе на основании этих усредненных данных, то получится, что казаки обходились казне почти так же, как и регулярные солдаты и офицеры.

Уже находясь в отставке, в своих воспоминаниях Д.А. Милютин несколько по-иному интерпретировал вторую часть своего утверждения из доклада: «В какой степени боевая сила, доставляемая трехмиллионным казачьим населением, вознаграждает те потери, которые государство несет в экономическом отношении – это такой вопрос, для решения которого требовались бы весьма сложные исследования»303. То есть Д.А. Милютин даже спустя десятилетия после доклада и имея определенный управленческий опыт по отношению к казачьим войскам все равно продолжал оставаться в своем убеждении о спорности экономического эффекта в широком смысле этого слова от использования казачества в русской армии. Такое мнение военного министра, на наш взгляд, обусловлено довлеющей над ним проблемой в начале 1860-х гг. о необходимости оптимизации военных расходов. Кроме того, милютинский вывод о том, что казачество «не обходится нам даром», скорее всего, был почерпнут из материалов, готовившихся в Управлении иррегулярных войск (далее – УИВ). В свою очередь, управление концентрировало у себя не только официальные документы – доклады, статистические отчеты, переписку и пр., но также и различные инициативные записки и предложения. В их числе значилась и довольно резонансная записка действительного статского советника А.Д. Крылова (1859), введенная в научный оборот Н. Коршиковым304. С 1858 по 1860 г. А.Д. Крылов с небольшими перерывами находился на Дону, готовя отмену винных откупов, и, видимо, успел неплохо изучить казачий край305. Руководствуясь своей главной мыслью, что потенциально богатая природными и людскими ресурсами донская земля используется неэффективно и не приносит должного дохода государству, А.Д. Крылов предложил «сделать из казаков не только военных людей, но и полезных государству граждан» и вывести Землю войска Донского из «замкнутого», «полудикого» состояния «военной колонии»306. В отрывке из другой записки АД. Крылова – «О донских полках» – содержатся данные о стоимости одного казачьего «полка нижних чинов» и расчеты о финансовом обеспечении действующих казачьих полков, если «казна примет на себя одно обмундирование и вооружение казаков, а лошади должны быть казачьи»307.

Идеи АД. Крылова получили свое развитие в составленной по секретному поручению УИВ уже неоднократно упомянутым Н.И. Красновым специальной записке (1865–1867?) – «Соображения о том, выгодны ли для государства в финансовом отношении система выставления иррегулярных войск от особых населений, пользующихся за отбывание этой воинской повинности льготами и привилегиями»308. В ней он доказывает, что перевод донских казаков в разряд обыкновенных граждан хотя и обойдется казне в лишних около 3 млн р. на организацию новых регулярных кавалерийских и артиллерийских частей по штатам мирного времени, взамен утраченных казачьих, но одновременно государство получило бы чистого дохода от населения ЗвД, свободных войсковых земель и прочих источников на сумму около 6,5 млн р., а в будущем – 9 млн309. Таким образом, на основании приведенных данных Н.И. Краснов приходит к выводу о «неоспоримом преимуществе в содержании регулярных войск перед казачьим населением по крайней мере в финансовом отношении». Дальнейшие вычисления Н.И. Краснова касаются доходов, которые государство могло бы получить от сдачи свободных войсковых земель в аренду, и поземельной пошлины от чиновников за срочные участки, которые предполагалось отдать им в потомственную собственность – всего около 4,5 млн р. в год. Предложения Н.И. Краснова так и остались на бумаге, в Военном министерстве не решились воплотить их в жизнь.

Обсуждение экономических аспектов казачьей службы с точки зрения государственных интересов происходило и в публичной сфере. Их иллюстрацией может служить редакционная статья популярной петербургской газеты «Голос» за 1871 г. № 290, посвященная анализу недавно вышедших пяти томов «Сборника правительственных распоряжений по казачьим войскам». В ней утверждалось, что «когда речь идет о спорном вопросе, о необходимости самого существования этих войск (казачьих. – В. А.), то естественно возникает дилемма: отягощение государства в пользу силы, боевые качества которой не могут быть совершенны, не есть ли расход малопроизводительный?». Главная же цель статьи заключалась в том, чтобы оспорить «известный тезис защитников казачества, как особой боевой силы, что содержание этой силы будто бы ничего не стоит казне».

Своеобразным отголоском муссируемой в печати темы о дороговизне для казны существующего привилегированного положения казачества, а также проявлением ведомственной борьбы стали замечания на проект «Положения о воинской повинности Донского войска» (март 1875 г.) министра внутренних дел А.Е. Тимашева. Он заявил, что казаки пользуются «громадными привилегиями», которые только увеличатся «вдвойне» с распространением на все население империи воинской повинности, тем самым поставив под сомнение планируемую в отношении донского казачества реформу. В ответ на замечания А.Е. Тимашева в недрах Главного управления иррегулярных войск были составлены объяснения, показывающие несостоятельность доводов министра. Объяснения представляют собой внушительный цифровой материал, а его выводы вкратце таковы. От возможного перевода Донского войска в разряд обыкновенного гражданского населения казна могла бы получить около 4 млн р. за счет налоговых поступлений (ежегодно) и около 4,6 млн р. войскового капитала (единовременно), выставление такого же количества регулярных кавалерийских и иных частей, какое могло бы дать донское казачество по максимуму военного времени, с учетом единовременных затрат на формирование новых полков и издержек мобилизации, потребовало бы от государства около 21 млн р. затрат310. Такие впечатляющие цифры убедили А.Е. Тимашева в отсутствии «излишней» привилегированности донского казачества и позволили реализовать задуманную реформу.

Причины столь внушительной разницы в расчетах 1860-х и 1870-х гг. можно объяснить не столько уровнем и качеством профессиональной подготовки их авторов, сколько политической конъюнктурой, ведомственными интересами, конкретной внутриполитической, в том числе финансовой, ситуацией в стране, что заставляет усомниться в объективности произведенных расчетов. Однако результаты последнего из них оказались гласными и растиражированными в официальной печати311, тем самым способствуя укреплению в правительственных кругах и общественном мнении оценки казачества как дешевой военной силы. В XX в. такая оценка без особой критики утвердилась в исследовательской и художественной литературе и вошла в стереотипный набор отличительных признаков казачества в целом.

### Заключение

Подводя итоги, хотелось бы еще раз обратиться к словам Н.И. Краснова, высказанным в начале 1860-х гг.: «Одежда, вооружение и частная жизнь казаков так изменились в последние 40 лет, что мы не встречали и тени того, что написано об этом предмете г. Сухоруковым в «Русской старине» и г. Броневским в его истории войска Донского». Если наблюдения знатока казачьей истории верны по отношению к консервативной и инерционной первой половине XIX в. в истории России и Дона, то можно себе представить, какие бы они были применительно ко второй половине XIX и началу XX в., находящихся под властью капитализма и прогресса. Иначе говоря, донские казаки 60-х, 80-х гг. XIX в. и начала XX в. по крайней мере в своем облике и в повседневной жизни должны демонстрировать существенные отличия, даже несмотря на то, что в сообществах, в которых аграрное производство доминирует, преемственность и традиции в устоях наиболее сильны. Об этом знают профессиональные этнографы и культурологи, но зачастую забывают некоторые историки, особенно в стремлении показать взаимосвязь с современным казачьим движением.

Безусловно, не элементы одежды и вооружения являются главными при характеристике казачьего хозяйственнокультурного типа, институтов управления или, что наиболее важно, самосознания, общественного запроса и интересов. В то же время и эти категории, как можно судить из наших очерков, так же менялись на всем протяжении рассматриваемого периода под воздействием как внешних, так и внутренних факторов.

Здесь мы уйдем от привычной схемы подведения итогов и поразмышляем о векторе этих изменений, в том числе возможных, но не реализованных.

В начале 1860-х гг. донское казачество оказалось в ситуации развилки, в первую очередь из-за отмены крепостного права. Причем обсуждение своего места в обновляющемся российском обществе было присуще не только кучке казачьих «интеллектуалов», но и массе рядового казачества в виде живой реакции на различные слухи. Первенство в разработке планов дальнейшего развития казачества, безусловно, принадлежало власти. Над альтернативным проектом работали и так называемые донские «казакоманы», но они не имели в своих руках действенных рычагов по его реализации, а все их предложения исходили из принципа «охранительства» существующих порядков с опорой на возрождение забытых традиций.

Власть в лице Военного министерства при непосредственном участии казаков-чиновников предложила программу преобразований казачьих войск, учитывающую прежде всего интересы государства на тот момент. Главная идея программы заключалась в переводе казачьих войск на конскрипционную систему, подразумевающую разделение казачества на служилых казаков и неслужилых, то есть освобожденных от обязательной военной службы войсковых граждан. Ее реализация должна была привести к нивелировке сверху привилегированного положения радикальным способом для одной части и эволюционным путем для всего казачества. В Донском войске исполнение такого сценария оказалось невозможным из-за сопротивления большинства казачества. Донские казаки увидели в этом желание Военного министерства уничтожить «старое» казачество, несмотря на образно расписанные в периодической печати и в министерских отчетах ожидаемые положительные последствия реформы в экономической и военной сферах. Кратковременный опыт Оренбургского войска, первым испытавшего на себе разделение на служилых казаков и войсковых граждан, не дает однозначного ответа о результатах преобразования. Он практически не изучен в историографии. Если же предположить долговременное существование разделенного казачества, то войсковые граждане должны были рано или поздно оказаться перед выбором – или раствориться в постепенно эмансипирующемся российском обществе, или искать способы сохранения своей идентичности. В новообразованных казачьих войсках процесс слияния войсковых граждан с прочим населением, думается, имел бы необратимый характер. Недаром именно с Оренбургского войска стартовала реформа, а его казаки, среди которых было немало бывших государственных крестьян, даже приветствовали новый способ организации военной службы312. В «старых» же войсках, прежде всего в Донском, упомянутый процесс мог привести сначала к публичным дебатам по актуальным вопросам развития войска с пристальным вниманием к историческому наследию, в случае их жесткого цензурирования к «казако-фильству», похожему по содержанию и по форме на «украинофильство», а затем, может быть, и к раннему старту казачьего национализма, более продуктивного, чем его вариант начала XX в., изученный Б.С. Корниенко313. Что касается разряда служилых казаков, то, на наш взгляд, их количество под воздействием военно-технического прогресса постепенно должно было уменьшаться и они, скорее всего, заняли бы специфическую нишу в армии, сродни подразделениям специального назначения.

Общественно-политический кризис на Дону в начале 1860-х гг., сопровождавшийся дискуссиями между «казакоманами» и «прогрессистами», обнажил границы лояльности казачьей элиты и редких интеллектуалов в ее среде, на фоне сохраняющейся личной преданности монархии со стороны большинства рядового казачества. В совокупности с другими обстоятельствами внутреннего и внешнеполитического характера упомянутый кризис принудил Военное министерство взять паузу в реализации на Дону плана по разделению казачества. Паузу заполнил новый в. н. а. А.Л. Потапов со своим собственным вйдением казачьих реформ, но не противоречащим мероприятиям Военного министерства, проведенным в казачьих войсках во второй половине 1860-х гг.

Очевидна прямая взаимосвязь между решением центральной власти о переходе к комплектованию русской армии на основе всеобщей воинской повинности и отказом от идеи внедрения конскрипционной системы в Донском войске. Во-первых, деление на служилых казаков и войсковых граждан противоречило принципу всеобщности службы, во-вторых, изменились военно-политические обстоятельства, которые актуализировали значение казачьей кавалерии и необходимость ее массового применения в составе регулярных войск, и, в-третьих, представители донского казачества, ответственные за разработку военной реформы, сами высказались категорически против конскрипции. Напомним, что Военное министерство в 1871 г. в вопросе о направлении изменений в системе казачьей службы предоставило свободу выбора войсковой администрации и опытным донским офицерам. Согласие последних на сохранение всеобщности (поголовности) воинской повинности было продиктовано абсолютной уверенностью в том, что они выражают волю простых казаков, которые, в свою очередь, наблюдая постепенное размывание казачьих привилегий, в личной обязательной службе стали видеть гарант своей сословной исключительности. Такая парадигма развития Донского войска с акцентом на сословности, завязанной на военной службе, с одновременным ростом казачьего населения и вытеснением других привилегий в область формальных атрибутов, а не реальных преференций, в условиях модернизации, на наш взгляд, не имела перспектив. Рано или поздно она должна была привести к глубокому кризису и отмене сословного казачьего права почти по аналогии с 1861 г., если, конечно, не брать в расчет события 1917 г.

### Приложения

### Приложение 1

Высочайшая грамота, данная войску Донскому – О сокращении сроков службы всех чинов войска Донского и о подтверждении всех прав и преимуществ, дарованных сему войску (8 сентября 1863 г.)314

Нашему верно-любезному войску Донскому.

Верность и преданность войска Донского Всероссийскому Престолу, постоянная готовность его быстро поспешать всюду, где угрожает опасность любезному Нашему Отечеству, доблестные подвиги и многочисленные труды в войнах и спокойная трудолюбивая деятельность в домашнем быту постоянно обращали Наше внимание и внушали к войску Донскому сердечную привязанность Нашу, начавшуюся еще со времени бытности Нашей Атаманом его.

В воздаяние стольких заслуг войска Донского и в знак особого Нашего к нему благоволения, Мы повелели: в облегчение многотрудной службы Донских казаков и для предоставления им более способов к улучшению домашнего быта, сократить для всех чинов срок службы, назначая отныне: для полевой – 15 и для внутренней – 7 лет.

В довершение Всемилостивейшего благоволения Нашего к войску Донскому, Мы подтверждаем все права и преимущества, дарованные ему в Бозе почивающими Высокими Предками Нашими, утверждая Императорским словом Нашим, как ненарушимость настоящего образа его служения, стяжавшего войску Донскому историческую славу, так и неприкосновенность всех выгод, угодий и окружности владений его, приобретенных трудами, заслугами и кровью предков его и утвержденных за войском Монаршими грамотами 1793 года Мая 27-го, 1811 года Августа 30-го, 1817 года Ноября 19-го и 1832 года Февраля 23-го дня.

Пребывая к войску Донскому навсегда благосклонным, благоволили Мы подписать сию грамоту собственной Нашей рукой и государственной печатью утвердить повелели.

Дана в С.-Петербурге, месяца Сентября в восьмой день, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят третье, Государствования же Нашего в девятое.

### Приложение 2

Именной указ, данный Сенату… о назначении Наказного Атамана Донского казачьего войска, Генерал-Адъютанта Граббе, Войсковым Атаманом Донского казачьего войска, с присвоением ему прав и обязанностей Генерал-Губернаторов и с учреждением при нем должности Наказного Атамана (10 октября 1865)315

В знак особого доверия и благоволения Нашего к Наказному Атаману Донского казачьего войска, Генерал-Адъютанту Граббе, и в видах облегчения его в многосложных обязанностях, по настоящему званию на нем лежащих, для предоставления ему более возможности обратить свою деятельность на благосостояние Донского края, Мы признали полезным присвоить ему права и обязанности Генерал-Губернаторов, с назначением Войсковым Атаманом Донского казачьего войска, и учредить при нем должность Наказного Атамана, на следующих основаниях:

1. Генерал-Адъютанту Граббе, независимо от присвоенных ему действующими постановлениями, по званию Войскового Атамана, прав и обязанностей, предоставляются права и обязанности Генерал-Губернаторов (294–339 ст. ч. I Т. II Общ. губ. учрежд. Свода Зак., изд. 1857 года), за теми изъятиями, которые указаны в следующих пунктах.

2. Он освобождается от председательствования в войсковых присутственных местах, а также в Комитете Грушевской железной дороги. Обязанность эта, а также ближайшее заведывание Межевою Комиссиею и особым ее Отделением, Комиссией) для сооружения Соборного Храма в Новочеркасске и Горным Советом на Дону, возлагаются на Наказного Атамана.

3. Наказному Атаману присваиваются права и обязанности: по военной части – Помощника Командующего войсками в военных округах, а по части гражданской – Начальника губернии, с исключениями, показанными в 9-м пункте настоящего указа.

Примечание. Наказной Атаман состоит сверх того Вице-Президентом в Донском Попечительном о тюрьмах Комитете и Вице-Председателем в Совете Мариинского Донского Института благородных девиц, в которых председательство остается за Войсковым Атаманом.

4. В случае отсутствия или болезни Войскового Атамана, Наказной Атаман вступает во все его права и обязанности по управлению войском.

5. Наказному Атаману подчиняется вполне атаманская Канцелярия, в которой сосредотачивается также производство всех дел, идо обязанностей Войскового Атамана относящихся.

6. Наказной Атаман обязан иметь полные сведения о делах в войске и до военной части относящихся, и потому присутствует при докладах Начальника Штаба Войсковому Атаману, а при ежегодных осмотрах Донского края, независимо лежащих на нем обязанностей, указанных для Начальников губерний, обращает еще особое внимание: а) на правильное назначение казаков на очередную службу; б) на знание казаками фронта, цельной стрельбы и верховой езды и в) на исправность первоочередных казаков в строевых лошадях, обмундировании и вооружении и принимает необходимые по сим предметам меры.

7. Наказной Атаман о всех распоряжениях своих по предметам, в предыдущем пункте поименованным, доводит до сведения Войскового Атамана.

8. Предложения Наказного Атамана, данные Войсковому Правлению, приводятся им в исполнение, но если члены

Правления будут противного мнения, то предоставляется им, не останавливая исполнения, донести в семидневный срок Войсковому Атаману, который представляет о том, с своим мнением, Военному Министру.

9. Представления и донесения на Наше Имя, а также представление общего годового отчета и донесения о тех особенно важных чрезвычайных случаях, о коих должно быть безотлагательно доведено до Нашего сведения, и сношения с высшими Правительственными учреждениями, Министрами и лицами, равную власть с ними имеющими, по военному управлению, производятся от лица Войскового Атамана; Наказному же Атаману предоставляется право сношений с высшими Правительственными учреждениями, Министрами и лицами, равную власть с ними имеющими, наравне с Губернаторами (Свода Зак. Гражд. Т. II Общ. губ. учрежд., ст. 685 и 686). Кроме того, Наказному Атаману предоставляется: а) представление в Правительствующий Сенат тех дел и приговоров Войскового Уголовного и Совестного Судов, которые Войсковой Атаман не потребует к личному своему рассмотрению (ст. 316 и 594 ч. I Т. II Свода Зак., изд. 1857 г.); б) представление срочных донесений и статистических сведений; в) доставление дополнительных сведений к представлениям Войскового Атамана и справок, не требующих личного мнения последнего, а также и вся переписка с Департаментами и Управлениями всех Министерств.

10. Наказной Атаман назначается в эту должность и увольняется от оной Нашими указами и Высочайшими приказами.

### Приложение 3

О предоставлении наказному атаману войска Донского прав и обязанностей: по части гражданской – генерал-губернаторов, а по части военной – командующих войсками в военных округах (28 октября 1866 г.)316

В именном Высочайшем указе 28 октября, данном Правительствующему Сенату, изъяснено:

1. Назначив Нашего генерал-адъютанта, генерала от кавалерии, графа Граббе, членом Государственного Совета с увольнением от занимаемой им должности войскового атамана войска Донского, Мы признали за благо назначить войсковым наказным атаманом, упомянутого войска, Нашего генерал-адъютанта, генерал-лейтенанта Потапова, с возложением на него по этой должности всех тех обязанностей, какие указаны войсковому наказному атаману войска Донского в статьях 2673–2695 Т. 2, кн. 2 Св. Военн. Пост., и, сверх того, для вящих польз службы, с предоставлением генерал-адъютанту Потапову по части гражданской – прав и обязанностей генерал-губернаторов, указанных статьями 294–326, статьями 328–333 и статьей 337 Т. II, ч. I Общ. Губ. Учрежд. Св. Зак. издания 1857 года, а по части военной – прав и обязанностей командующих войсками в военных округах, установленных утвержденным Нами, 6 августа 1864 года, положением о сих округах, за исключением только главы IV упомянутого положения и всего, что относится до военно-окружного совета, которого в войске Донском не существует. За сим, учрежденные Нами в войске Донском, указом Правительствующему Сенату 10 октября 1865 года, лично для генерал-адъютанта графа Граббе: звание войскового атамана и, при нем, особое звание наказного атамана упраздняются.

### Приложение 4

Именной Высочайший указ: о присвоении званию войскового атамана войска Донского прав и обязанностей по гражданской части – генерал-губернаторов, а по военной – командующих войсками в военных округах (23 марта 1868 г.)317

Указом Нашим, данным Правительствующему Сенату 28 октября 1866 года, Мы предоставили назначенному тогда войсковым наказным атаманом войска Донского, генерал-адъютанту Потапову, сверх возложенных на него по упомянутой должности статьями 2673, 2695 т. II кн. II Свод, воен. пост, обязанностей, по части гражданской права и обязанности генерал-губернаторов, указанные в статьях 294–326, а также 329–333 и 337 том. II ч. I общ. губерн. учрежд. Свод. Зак. изд. 1857 года, а по части военной – права и обязанности командующих войсками в военных округах, установленные утвержденным Нами 6 августа 1864 года положением о сих округах, за исключением только главы IV упомянутого положения и всего, что относится до военно-окружного совета, которого в войске Донском не существует.

Ныне, для пользы службы, Мы признаем за благо все вышеисчисленные, данные лично генерал-адъютанту Потапову, права присвоить званию войскового наказного атамана войска Донского.

Правительствующий Сенат не оставит сделать по сему надлежащие распоряжения.

### Приложение 5

О Комитете Иррегулярных войск

(1 января 1869 г.)318

В Высочайше утвержденном 1 января положении о Военном Министерстве, между прочим, постановлено:

О Комитете Иррегулярных войск

Ст. 275. К обязанностям Комитета относится рассмотрение всех законодательных и хозяйственных вопросов, касающихся военного и гражданского быта казачьих войск.

Ст. 276. Комитет состоит, под председательством Начальника Главного Управления Иррегулярных войск, из его Помощника и пяти членов от казачьих войск: одного от Донского, одного от Кубанского и Терского, одного от Оренбургского, Уральского и Астраханского, одного от Западной Сибири и одного от Восточной Сибири. Впрочем, главным начальникам казачьих войск дозволяется командировать, по предварительному сношению с Военным Министром, в Комитет, сверх постоянных членов, временно, по каким-либо делам, лиц, по своему выбору, от тех казачьих войск, от которых в Комитете нет постоянных членов, с назначением им содержания из войсковых сумм, в таком размере, в каком получают постоянные члены. Временные члены имеют в Комитете право голоса, наравне с постоянными.

Примечание. Постоянные члены Комитета назначаются по представлениям наказных атаманов, с утверждения главных начальников казачьих войск, и войсковым наказным атаманом войска Донского, на три года, по прошествии которых заменяются другими лицами или оставляются еще на одно трехлетье, по усмотрению означенных начальников.

Ст. 277. Комитет никакой исполнительной власти не имеет и, как учреждение совещательное, входит в обсуждение дел, поступающих из отделений Главного Управления в порядке делопроизводства, основанном на самом назначении Комитета, а также передаваемых в оный по распоряжению Военного Министра или председателя. Сверх того, предоставляется участвующим в суждениях Комитета представлять на его заключение вопросы, возбуждаемые ими самими. Дела, поступающие в Комитет в обыкновенном порядке делопроизводства, равно передаваемые по распоряжению Военного Министра или председателя, подлежат обязательному обсуждению и рассмотрению Комитета; вопросы же, возбуждаемые в среде Комитета, предоставляется обсуждать или отвергать, по собственному усмотрению Комитета.

Ст. 278. Предварительная разработка и доклад дел Комитету производится начальниками отделений и частей Главного Управления, к коим докладываемое дело, по существу своему, принадлежит.

Ст. 279. Определения Комитета излагаются в журналах, которые передаются в подлежащие отделения Главного Управления, для дальнейшего исполнения.

### Приложение 6

Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета – Об освобождении казачьих офицеров и чиновников от обязательной службы, о дозволении лицам казачьего сословия исключаться из оного, перечисляться в другие войска и служить вне своих войск и о зачислении в казачьи войска лиц не войскового сословия (21 апреля 1869 г.)319

Государственный Совет, в Соединенных Департаментах Законов и Государственной Экономии и в Общем Собрании, рассмотрев представление Военного Министра, об освобождении казачьих офицеров и чиновников от обязательной службы, о дозволении лицам казачьего сословия исключаться из оного, перечисляться в другие войска и служить вне своих войск, и о зачислении в казачьи войска лиц не войскового сословия, и соглашаясь в существе с заключением его, Министра, мнением, положил:

1. Генералы, штаб- и обер-офицеры и чиновники казачьих войск освобождаются от обязательной службы, подчиняясь, относительно увольнения в отставку и определения вновь на службу общим правилам, для регулярных войск установленным.

2. Генералам, штаб- и обер-офицерам и чиновникам казачьих войск предоставляется также: а) оставаясь в войсковом сословии, поступать на службу вне своих войск. В таком случае они пользуются всеми правами и преимуществами, присвоенными тому роду службы, в который они поступают, без принятия, однако, в расчет, при исчислении срока выслуги на пенсию и на эмеритуру, времени проведенного в казачьей службе; б) перечисляться в другие казачьи войска, с предварительного согласия войскового начальства тех войск, в которые они желают перечислиться, и в) вовсе исключаться из войскового сословия.

3. Право поступления на службу вне своих войск, перечисления в другие казачьи войска и совершенного выхода из войскового сословия предоставляется также дворянам не служащим, а равно войсковым гражданам, отставным урядникам и казакам и всем вообще мужского пола лицам войскового сословия, не состоящим в служилом разряде.

4. Состоящие в служилом разряде дети лиц, упомянутых в статьях 2 и 3, приобретают право поступления на службу вне своих войск, перечисления в другие казачьи войска и совершенного выхода из войскового сословия только по производстве в офицеры или по увольнении в отставку.

5. В Уральском войске, а также и в тех казачьих войсках, в которых не введен еще жеребьевый порядок отбывания воинской повинности, означенные в статьях 2 и 3 права предоставляются всем вообще казакам, но с тем, чтобы общее по каждому войску число служилых нижних чинов было достаточно для формирования определенных законом строевых частей.

6. Желающие воспользоваться правами, означенными в статьях 2 и 3, подают о том прошения своему войсковому начальству, которое о желающих выйти из войскового сословия служащих офицерского звания входить с представлениями в Военное Министерство; обо всех же прочих оно делает окончательное распоряжение собственной властью.

7. Вышедшие из войскового сословия лица, не имеющие прав дворянства, обязаны приписаться, в установленный срок, к какому-либо обществу, на существующем в прочих частях Империи основании.

8. Выходящим из войскового сословия, поступающим на службу вне своих войск и перечисляющимся в другие войска (ст. 2, 3 и 5) предоставляется брать с собой жен своих и не поступивших в состав служилого разряда детей, с тем, однако, чтобы в случае выхода отца из войскового сословия или поступления на службу вне казачьих войск, малолетние сыновья, по достижении ими девятнадцати лет, возвращались в войско для вынутия жребия.

9. Вдовам и незамужним дочерям казаков равномерно не запрещается выходить из войскового сословия. К детям вдов применяется правило, изложенное в статье 8-й.

10. Зачисление в казачьи войска лиц не войскового сословия, не имеющих военных и гражданских чинов, может быть разрешаемо главным местным начальством, но не иначе, как по особо уважительным причинам; на зачисление же в войсковое сословие лиц, имеющих военные или гражданские чины, требуется сверх того разрешение Военного Министерства.

Резолюция. Его Императорское Величество воспоследовавшее мнение в Общем Собрании Государственного Совета, об освобождении казачьих офицеров и чиновников от обязательной службы, о дозволении лицам казачьего сословия исключаться из оного, перечисляться в другие войска и служить вне своих войск, и о зачислении в казачьи войска лиц не войскового сословия, Высочайше утвердить соизволил и повелел исполнить.

### Приложение 7

О наказе областному правлению войска Донского. Утвержден по журналу Военного Совета (8 января 1871 г.)320

I. Состав и внутреннее устройство областного правления

§ 1. Общее присутствие областного правления под председательством войскового наказного атамана составляют:

а) помощник председателя областного правления на правах и обязанностях по сему правлению вице-губернатора и

б) три советника, имеющие обязанностью рассмотрение дел, восходящих на обсуждение общего присутствия (§ 18 и 19), и ответствующие за правильность и законность постановлений этого присутствия.

§ 2. В распорядительных отделениях сосредотачиваются все дела, составляющие круг действий губернских правлений, поименованные в ст. 716 т. II ч. I Св. Зак. (изд. 1857 г.) и продолжения в ней. Дела по этим отделениям распределяются по журналу общего присутствия областного правления, с утверждения войскового наказного атамана с тем, чтобы однородные предметы производились по возможности в одном отделении и чтобы количество занятий в отделениях было уравнено.

§ 3. В хозяйственном отделении производятся дела, составлявшие предметы бывших экспедиций войскового хозяйства и поземельной, за исключением дел по частям: строительной, лесной и межевой (§ 5, 17).

§ 4. Отделению казенных доходов подлежат дела, производившиеся в бывшей казенной экспедиции.

§ 5. В строительной части сосредотачиваются дела по строительной и дорожной частям, состоявшие в бывшей экспедиции войскового хозяйства; в лесной же части сосредотачиваются те дела по этой части, которые находились на производстве в бывшей поземельной экспедиции.

§ 6. В канцелярии присутствия областного правления, на общем основании, производятся дела: секретные, по экзекуторской, архивной, газетной, типографской и регистратурной частям, по отчетности в делопроизводстве и проч.

§ 7. Могущие возникать на практике случаи сомнений и пререканий в принадлежности дел к производству того или другого отделения предоставляются разрешению помощника председателя правления.

§ 8. Строительная часть вообще находится в заведывании областного инженера. В помощь последнему полагается областной архитектор, пользующийся по делам, касающимся гражданской архитектуры, правом голоса в общем присутствии областного правления. Областной архитектор, в случае отсутствия или болезни областного инженера, заступает его место; для производства и наблюдения за работами, а также вообще для исполнения распоряжений по строительной и дорожной частям, – в ведении строительной части состоят помощник архитектора и инженеры.

§ 9. Для ревизии лесов Области войска Донского в инспекторском отношении полагается на общем основании лесной ревизор, который вместе с тем есть и таксатор; для заведывания же лесничествами этих лесов состоят на одинаковом положении с казенными лесами местные лесничие.

§ 10. Канцелярией присутствия областного правления заведывает секретарь, под непосредственным надзором помощника председателя.

§ 11. Каждое отделение, равно как и части строительная и лесная, делятся на столы, состоящие под управлением делопроизводителей и бухгалтеров. Распределение дел по столам предоставляется начальникам отделений и частей, с тем, чтобы однородные дела производились по возможности в одном столе и чтобы количество занятий в столах было уравнено.

§ 12. В канцелярии присутствия полагаются столы особый и газетный. Первый управляется помощником секретаря, а последний редактором местных ведомостей, именуемых также начальником газетного стола. Секретные дела производятся непосредственно секретарем.

§ 13. В особом столе сосредотачиваются дела общие, касающиеся всего правления, как то по хозяйственной, экзекуторской, архивной, типографской и регистратурной частям, отчетность по делопроизводству самого правления и подчиненных ему мест.

§ 14. В газетном столе производятся: переписка по изданию местных ведомостей, по напечатанию в них сыскных или публикационных и других всякого рода официальных и неофициальных статей; сношения с сенатскою типографией по напечатанию в «Сенатских Ведомостях» официальных объявлений; рассылка разных официальных изданий в подчиненные правлению места и к должностным лицам.

§ 15. Чиновники особых поручений и смотритель здания присутственных мест в Новочеркасске состоят в непосредственной зависимости помощника председателя правления, по канцелярии присутствия. Первые употребляются для проверок по разным частям войскового хозяйства и вообще для исполнения разного рода поручений по службе; последний же (смотритель) исполняет все те обязанности, которые изложены в общей инструкции смотрителям при особых зданиях Военного Министерства (Св. Воен. Постай, ч. 1 кн. IV ст. 4350–4464) с применением их к внутреннему устройству войсковых присутственных мест.

§ 16. Областное казначейство имеет предметом прием, хранение и отпуск войсковых и других сумм на существующем ныне основании.

§ 17. Областная чертежная имеет предметом ведомство дел губернских чертежных, а также исполнение межевых и чертежных дел по хозяйственным надобностям областного правления войска Донского, как то: по ограничению отдаваемых в откуп войсковых земель, съемке лесов, отводу мест под сады, огороды и ливады, хранению планов и т. п.

II. Разделение дел в порядке окончательного их решения

§ 18. На рассмотрение общего присутствия, кроме дел, перечисленных в ст. 14 п. 1, 2, 3 и 5 Высочайше утвержденного 23 апреля 1870 г., временного положения о преобразовании областного правления войска Донского, вносятся еще следующие предметы по войсковому хозяйству:

а) Рассмотрение сметы войсковых доходов и расходов.

б) Разассигнование войсковых сумм согласно этой сметы.

в) Торги и кондиции по порядкам и поставкам на войсковые надобности.

г) Зачисление воспитанников в учебные заведения на войсковые стипендии и прекращение оных по разным случаям.

д) Добавление земель к станичным юртам и образование новых станиц и хуторов.

е) Переселение казаков и крестьян в установленных случаях.

ж) Отдача войсковых земель на откуп, торги и кондиции по сему предмету.

з) Раздача земель под зимовники в определенных местах донским коннозаводчикам.

и) Дела об отчуждении и завладении войсковых имуществ, а также о нарушении уставов об оных.

к) Предположения о необходимых строительных работах, сметы, торги и кондиции на оные.

л) Дела о неисправности подрядчиков, поставщиков и откупщиков, равно по жалобам этих лиц на производителей работ и других должностных лиц.

м) Денежные расчеты с означенными лицами и возврат им залогов.

н) Раздача мест под постройки в Новочеркасске и Калаче, а также под склады, сады, огороды и ливады, в указанных случаях.

о) Дела по водворению лесной стражи в лесах, соединенные с отпуском денег.

п) Назначение в лесах лесоустроительных работ, рассмотрение проектов по устройству лесов и ревизии таксации.

р) Разрешение продажи леса из войсковых дач в установленном порядке, торги и кондиции по сему предмету.

с) Отпуски лесных материалов из лесов на войсковые, станичные земские потребности, в установленных законом случаях.

т) Продажа разного рода движимого войскового имущества.

у) Распоряжение о передаче и рассмотрение последствий передачи разного рода войскового имущества; и

ф) Все предметы, требующие разрешения в законодательном порядке.

§ 19. Кроме дел по войсковому хозяйству, поименованных в предыдущем параграфе, в общее присутствие областного правления войска Донского поступают из отделения казенных доходов предметы, перечисленные в ст. 1038 и 1039 т. II ч. I Общ. Губ. учрежд. (по прод. 1868 года).

§ 20. Властью войскового наказного атамана разрешаются:

а) Дела, касающиеся службы чиновников и служащих по выборам лиц, как то: определение, увольнение, представление к чинам, наградам и т. п.

б) Открытие и состав рекрутского присутствия и другие действия по набору, первоначальные и не терпящие отлагательства распоряжения к охранению народного здравия, прекращению заразительных и повальных болезней; призыв на службу бессрочно-отпускных нижних чинов; о производстве народной переписи; по взысканию недоимок; допущение иностранцев к присяге на подданство России; открытие частных типографий, литографий и металлографий; по надзору за книжной торговлей; по надзору за тюремными замками; по устройству в Области войска Донского ярмарок, торговых площадей и рынков; по утверждению такс на ярмарочные места, паромные переправы, на войсковые леса и т. п.

§ 21. Дела, предоставляемые единоличному решению помощника председателя областного правления войска Донского, суть следующие:

а) Переписка, касающаяся самого областного правления и служащих в нем лиц, как то: по хозяйственной части, о выдаче жалованья, по составлению отчетности как денежной, так и по делопроизводству, определение, увольнение, перемещение и увольнение в отпуск не свыше 29 дней канцелярских чиновников областного правления и разрешение на вступление их в брак, наложение дисциплинарных взысканий на служащих на основании ст. 759 т. II ч. I Общ. Губер, учреж.

б) Исполнение законных предписаний или требований разных мест и лиц, как то: обнародование вновь изданных законов, указов и других Высочайших повелений чрез припечатание в войсковых ведомостях, кроме требующих особых распоряжений по докладу общему присутствию; распоряжения об исполнении судебных решений; о высылке в Сибирь неспособных к работам арестантов, а также и тех подсудимых, которые приговорены к водворению в обществах, но сими последними не будут приняты в свою среду; о водворении людей, возвращаемых из Сибири и крепостных работ; разрешение к описанию имений по требованиям полицейских и других мест; выдача по просьбам копий с актов, документов и состоявшихся постановлений; разрешения на открытие трактиров, кофеен, харчевен и проч., надзор за употреблением гербовой бумаги; дела по поверке мер и весов; разрешение к напечатанию сыскных статей по отысканию лиц и имуществ; требования и выдача подорожных билетов и проч.

в) Напоминание с замечаниями (но без выговоров) подчиненным местам и лицам об исполнении должности или данных им предписаний; требование от них ответа за упущения и беспорядки по службе; исправление этих беспорядков в тех случаях, когда не требуется ни исследования, ни судебного разбирательства; разрешения по разным вопросам, сомнениям, мерам и распоряжениям, на которые есть ясные законы, или предписания начальства, или постановления правления; все сообщения в разные места в ответ на требования сведений; донесение высшим местам с представлением сведений или с просьбою о доставлении таковых; перечисление крестьян по 8-й ревизии от одного владельца к другому, равно и перечисление земель по окладным книгам; приписка нижних воинских чинов и лиц податных сословий к волостям и обществам; перечисление лиц казачьего сословия из одной станицы в другую; возвращение прошений с надписью за несоблюдение форм.

г) По отделению казенных доходов все дела, которые предоставляются управляющему казенною палатою, за исключением дел, поименованных в § 19 и 22.

д) Все дела по лесной части, предоставляемые, по общим правилам, управляющему государственными имуществами, кроме дел этого рода, отнесенных § 18 к коллегиальному рассмотрению и предоставляемых областному лесничему, как губернскому лесничему и, согласно § 22, как заведующему канцелярией по лесной части.

§ 22. Начальникам отделений, областному инженеру и областному лесничему предоставляется:

а) Собирать и доставлять нужные сведения и справки, равно объяснения по счетам, и вести надлежащую по этому предмету переписку с подчиненными местами и лицами.

б) Сообщать им, для сведения, вновь выходящие предписания начальства, не требующие в то же время особого распоряжения.

в) Принимать к сведению донесения подчиненных мест и лиц, не требующие дальнейшего производства.

г) Делать повторения о скорейшем доставлении сведений местам и лицам равным и низшим.

д) Делать зачисление в недоимку взысканий и начетов, налагаемых судебными местами на всякую сумму.

е) Представлять куда следует срочные ведомости и сведения.

ж) Налагать дисциплинарные взыскания на служащих в отделениях канцелярских чинов на основании ст. 756 т. II ч. I Общ. губер. учрежд. и

з) Решать все дела, относящиеся к случаям простого исполнения.

§ 23. Случаи сомнений и пререканий в порядке окончательного решения дел предоставляются разрешению войскового наказного атамана.

ИНСТРУКЦИЯ

О ДЕЛОПРОИЗВОДСТВЕ ОБЛАСТНОГО ПРАВЛЕНИЯ ВОЙСКА ДОНСКОГО

(Утвержденная Военным Министром 3 февраля)

О порядке внутреннего делопроизводства

В отношении порядка внутреннего делопроизводства, областное правление войска Донского руководствуется § 18–24, 26–36 и 39 инструкции Министра Внутренних Дел, составленной на основании ст. 30 прил. к ст. 716 (примеч.) т. II ч. I общ. губ. учр. (по прод. 1868 г.) о порядке делопроизводства губернских правлений; причем права и обязанности губернатора переходят к войсковому наказному атаману, вице-губернатора к помощнику председателя, советников – к начальникам отделений и частей (строительной и лесной), делопроизводителей и их помощников – к делопроизводителям областного правления; прочие же чины сего правления, как то: секретарь, его помощник, редактор, регистратор и друг., в отношении канцелярской части, исполняют те же обязанности, которые лежат на таковых же чинах губернских правлений.

### Приложение 8

Проект главных оснований устройства воинской повинности в войске Донском (1871)321

### Приложение 9

Обязательство казаков иметь снаряжение, выдержки из «Положения о военной службе казаков Донского войска» (14 октября 1874 г.)322

3. Служилые казаки, за исключением гвардейских, обязаны являться на службу и на учебные сборы с собственным снаряжением и на собственных лошадях. Гвардейские казаки обмундирование и снаряжение получают от казны, но лошадей должны иметь собственных.

64. Чины штатного состава льготных гвардейских дивизионов должны быть в полной готовности к выходу на службу и содержать постоянно строевых лошадей.

70. Чины штатного состава гвардейской батареи, находящиеся на льготе, должны быть в полной готовности к выходу на службу и содержать постоянно строевых лошадей.

77. Чины полков 2-й очереди должны иметь в постоянной готовности обмундирование, вооружение, снаряжение и строевых лошадей; чины полков 3-й очереди имеют в полной готовности обмундирование, вооружение и снаряжение, а строевых лошадей обязаны приобрести, когда последует о том распоряжение.

82. Льготные чины артиллерии обязаны иметь в постоянной готовности обмундирование, вооружение, снаряжение и строевых лошадей.

119. Упомянутые в предшедших 117-й и 118-й статьях казаки 3-й очереди обязаны являться в учебные сборы на лошадях, годных для строевых учений.

152. Казаки, перечисленные в запасный разряд, обязаны содержать в исправности необходимое для выхода на службу вооружение и снаряжение.

### Приложение 10

Письмо без подписи с критикой деятельности в. н. а. М.И. Черткова (1874 г.?)323

«…Перед лицом лучшей части нашей публики, мы будем правы, потому что мы ненавидим всею силою нашего сердца тот сатрапский произвол, который царствовал по всем частям Вашего управления.

Вы в сущности не злой человек, но Ваши дела, Ваши поступки, злого человека. Ваше воспитание было нелепо, Ваше дальнейшее развитие прошло среди того официального тунеядствующего барства, которое способно только загребать жар чужими руками и удивлять своими притязаниями. Вы… Вы назначены к нам по ошибке адреса…

Но скажите! Скажите нам – зачем Вы не оправдали наших скромных надежд, зачем Вы так жестоко обманули нас. После потаповского террора – Вам было это так легко исполнить. Если это было выше Ваших нравственных и умственных способностей, зачем же Вы окружили себя этими Имеретинскими, этими кочующими генералами, этою неспособною выписанную дворцовою сволочью! Уничтожая последние остатки избирательного права в стране, Вы удалили от дел людей даровитых, независимых, преданных своей родине и давали места людям, которые были только слепыми исполнителями Ваших барских велений… Из всего личного и административного Вашего штаба один только П…в действительно замечательный труженик… остальные только добрые на языке, ничего не делающие, да они и делать не могут, – делали карьеру, получали землю – вопреки всякой справедливости и закону.

Ваша система покровительства родовым и сословным привилегиям – дело Вашего личного произвола. Эта… система фаворитизма… она была тормозом, кандалами на пути нашего гражданского развития. Для обновления целого содома сподвижников Вы выписывали из всех углов и закоулков Империи новых деятелей-администраторов, и все это было большее частик) неспособно – официально тунеядствующие… На вопрос из Петербурга, кого назначить на место уволенного инспектора врачебной управы, Вы отвечали: «кого хотите, только не из донских», в этом ответе Вы были настолько величавы в своей непогрешимой глупости, что не понимали, как это было оскорбительно, как это возбуждало и волновало общество. Для инспектирования полков Вы выписали генерала, объясняя это тем, что инспекторов из донских могут заплевать на улице, если он добросовестно исполнит свое дело…Ведь это значит, что Вы не находили на Дону людей честных, которым можно давать отдельные поручения, что Вы подозреваете целое общество в какой-то повальной подлости. Но Вы одного не смеете думать, Вы это сделали по своей обычной тупой несообразительности, и общество отвечало Вам своим презрением, хотя и не могло забыть оскорбления. Потапов часто повторял, что он нигде не находил такого сильного запаса людей развитых и таких способных работников, как на Дону. Потапов был деспот, но он был умный человек и замечательный труженик. А Вы, Вы плохой судья в этом деле. Для того чтобы получить служебное место, полк, батарею, надо было искать милого покровительства Ольги Ивановны; надо было танцевать, нравиться, интриговать, топтать дворцовые передники, гнуться, изгибаться… как это все развращало и как это все было позорно… Когда состоялась хищническая продажа грушевской железной дороги Полякову и до Вас дошли толки и ропот публики, Вы уверяли, что продажа состоялась минуя Вас в Петербурге и что контракт продажи писал сам Богуславский, что Богуславский враг Полякова, а между тем контракт этой бесчестной продажи писался в Черкасском дворце, одним из новообращенных в казаки под Вашею личною редакцией – значит, Вы понимали зло, когда сваливали его на других… Разве умный правитель может так бесцеремонно распоряжаться общественным достоянием, разве честный человек может так бесчестно продавать народную собственность в руки эксплуататора-мошенника?.. Когда предъявляли Полякову контракт продажи грушевской железной дороги, Вы не поверите – как предательски хохотал этот сын Израиля… он никогда не ожидал такого счастливого исхода дела, он рассчитывал поплатиться гораздо больше, чем поплатился на самом деле… Нам говорили, что в припадке признательности Поляков заказал по всем синагогам служить заздравные молебны о долголетней аристократической глупости русского барства, но это было более остроумно – нежели правдоподобно.

…Есть двоякая память, которую оставляют по себе люди. Память о Граббе одна, память о Хомутове, Потапове другая. Перед светлою чистою личностью Граббе мы стоим с непокрытой головой, а при имени Хомутова наши уста шепчут проклятия с призывом к позорному столбу… Когда в прошлом году в Петербурге Вы просили о своем увольнении, в числе других причин Вы объяснили, что Вы устали от трудов… что Вы скучаете и лишены «общества». Как, а князь Имеретинский, а граф Подгричани?

Письму своему мы даем публичную гласность ради той цели, которая нам представляется и которую мы будем преследовать с упорством и во что бы то ни стало. Если мы не заблуждаемся, то этим самым письмом мы думаем быть Вам полезным в Вашем будущем. Почем знать, на какую высоту новой деятельности поведет Вас гений родословных связей, минуя Ваших личных дарований. Прощайте или лучше до свидания, Михаил Иванович».

### Приложение 11

Войсковые круги в Новочеркасске и церемониал Войскового круга (Донской календарь, 1876 г.)324

«По древнему казачьему обычаю, в войсковом городе Новочеркасске в течение года бывает четыре Войсковых круга:

1 января – в благодарственное воспоминание Всемилостивейше дарованных Августейшими Монархами прав и привилегий войску Донскому. В кругу этом читается Высочайшая грамота Государя Императора Николая I, 23 февраля 1832 года, за заслуги, оказанные войском Донским в продолжение кампаний против Персии и Турок в 1826—29 годах.

9 мая – в воспоминание Всемилостивейшего пожалования в 1846 году Войску, в числе регалий, сабли в Бозе почивающего Императора Александра I. Пред Божественною литургией отправляется панихида по Благочестивейшим Государям Императорам Александре I и Николае I. В этом круге читается Высочайшая грамота об означенном пожаловании.

30 августа – в воспоминание прав и привилегий Всемилостивейше подтвержденных Войску грамотой 30 августа 1811 года. В кругу читается грамота Императора I, 19 ноября 1817 года.

1 октября – в воспоминание назначения Государя Наследника Цесаревича, ныне благополучно Царствующего Государя Императора (2 октября 1827 г.) Атаманом всех казачьих войск и по случаю пожалования Войску Всемилостивейшей грамоты 8 сентября 1863 г., обнародованной 1 октября, о сокращении сроков службы чинам Войска. Для участвования в войсковых кругах гг. генералы, штаб- и обер-офицеры и классные чиновники собираются в Областное Правление к 8 час. утра, откуда следует шествие круга к кафедральному собору (30 же августа к Александровской церкви). В церковный парад назначаются юнкера Новочеркасского юнкерского училища и казаки, с хором трубачей; а для салютационной стрельбы – 2 орудия».

«В Новочеркасск, в 8 ч. утра (1 января, 9 мая, 30 августа и 1 октября), собираются в Областном Правлении генералы, штаб- и обер-офицеры, классные чиновники и нижние чины, а также станичные атаманы трех Новочеркасских и других ближайших станиц, назначенные для участвования в церемонии. Пред зданием корпуса войсковых присутственных мест выстраивается местный казачий полк. Затем выносятся войсковые регалии и становятся против полка, а на левом фланге их – все чины, присутствующие в церемонии. Церемониальное шествие открывает Войсковой Наказный Атаман в следующем порядке: 1) один из урядников несет герб города Новочеркасска; 2) станичные знамена – по 2 в ряд; 3) знамена, пожалованные полкам, несут урядники, по

2 в ряд: с левой стороны – Ханжонкову в 1807 г., Дячкину – 1816 г., Грекову 18-му – 1821 г., Жирову – 1821 г., Мельникову 5-му – 1821 г., Леонову – 1831 г., Басову – 1831 г., Рыковскому – 1831 г., Платонову 2-му – 1831 г., Золотареву 4-му – 1831 г., Чернушкину 2-му – 1831 г.; с правой стороны – Сысоеву – 1807 г., Власову 3-му – 1821 г., Иловайскому 11-му – 1821 г., Мельникову 4-му – 1821 г., Сергееву – 1831 г., Карпову – 1831 г., Бегидову – 1831 г., Ильину – 1831 г., Бакланову – 1831 г., Борисову 1-му – 1831 г., Шамшеву – 1833 г., штандарт 3 дивиз. Л. Гв. казачьего полка – 1826 г. и знамя Донского каз. № 38 полка – 1845 г.; 4) бунчуги и знамена, Войску пожалованные – также по два в ряд: с левой стороны: Бунчуг Дмитрия Селунского и 15 знамен красного цвета, с изображением святых, пожалованные Императором Петром Великим в 1716 и 1720 годах; с правой стороны: Бунчуг Креста животворящего и 15 знамен голубого цвета, с изображением святых, пожалованные Императором Петром Великим в 1716 и 1720 годах.

5) Несут нижеследующие знамена, в один ряд, урядники и при них по одному обер-офицеру: Императора Петра Великого 1706 г. и 1721 г.; Императрицы Анны Иоановны два знамени 1733 г.; Императрицы Елизаветы Петровны 1744 г.; Императрицы Екатерины II 1764 г., 1775 и два знамени 1795 г.; Императора Павла I 1800 г.; Императора Александра I 1811 и 1817 г.; Императора Николая I 1832 и 1849 г.; Императора Александра II 1856, 1869 и 1870 г.

6) грамоты – несут штаб-офицеры и при них по 2 ассистента из обер-офицеров: Императора Петра I 1706 г.; Императрицы Екатерины II 1775 и 1793 г., Императора Павла I 1800 г., Императора Александра I 1811 и 1817 г. За ними а) сабля Александра с грамотою Императора Николая I 1826 г., б) грамота Императора Николая I 1832 г., в) Его же 1849 г., г) Мундир Императора Николая I 1855 г., д) Рескрипт Государя Императора Александра II 1855 г. Грамоты Государя Императора Александра II: е) – 1856 г., ж) – 1863 г., з) – 1869 г. и и) – 1870 г.

Затем несут обер-офицеры Войсковые Клейноты:

Насеку Императора Петра I 1704 г.

Булаву Императрицы Екатерины II 1776 г.

Бунчуг Императрицы Екатерины II 1776 г.

Бунчуг за веру и верность.

Пернач Императора Петра I 1706 г.

Бунчуг Императора Петра I 1706 г.

Бунчуг за веру и верность.

За ними следует Войсковой Наказный Атаман, имея в руке насеку Императрицы Екатерины II, пожалованную в 1776 г., пред которым предшествуют два войсковых есаула; за ним идут члены присутственных мест, собравшиеся в круг генералы, штаб- и обер-офицеры и классные чиновники и донской казачий полк. Шествие сопровождается звуками народного гимна, исполняемого войсковою музыкой.

По прибытии процессии к Вознесенскому кафедральному собору, епархиальный архиерей с духовенством, крестами и святыми иконами встречает церемониальное шествие. Затем все регалии, составляя круг, остаются вне церкви, а Войсковой Наказной Атаман и все участвующие в кругу входят в церковь, где совершается божественная литургия, по окончании которой духовенство с крестами и иконами, атаман, дворянство и народ выходят в круг из церкви, в котором читается грамота во всенародное услышание; затем, по древнему обычаю, Войсковой Наказный Атаман целует Высочайшую на оной подпись. По окончании чтения приносится благодарственного молебствие о здравии и долгоденствии Его Императорского Величества, Государя Императора и всего Августейшего Дома. Во время пения многолетия артиллерия производит определенное число выстрелов из орудий. Затем совершается, в том же порядке, обратное шествие войскового круга к Областному правлению, сопровождаемое звуками народного гимна».

### Приложение 12

Расчет ежегодных расходов по воинской повинности, причитающихся в казачьем населении на 1000 д. м. п. (1876 г.)325

### Приложение 13

Отрывок из статьи Н.И. Краснова «Мобилизация льготных казаков в турецкую войну 1877–1878 годов» (1880 г.)326

«Нам пришлось прокомандовать четыре месяца одним из донских казачьих полков третьей очереди, почему читатели не посетуют, если к изложенным выше общим замечаниям мы прибавим несколько собственных сообщений, относящихся как бы к мобилизации командуемого нами полком, так и как трем полкам, находившимся в так называемом Волынском казачьем отряде, стоявшем близ нашей западной границы и в состав которого вошли три полка третьей, и один полк второй очереди.

30 апреля и 1 мая 1878 года донские казачьи полки третьей очереди № 27-го и 41-го обязывались собраться на заранее отведенной для подножного корма степи, вблизи станицы Урюпинской. Командиры полков прибыли лишь за день до сбора, и здесь-то нам пришлось познакомиться с своеобразным вполне оригинальным способом комплектования казачьих частей.

До переустройства в сотни и полки рядом с назначенными на службу казаками, сидели их отцы, матери, жены и дети; около боевых коней, щипавших привезенное из дома сено, стояли телеги, нагруженные съестными припасами. Полки второй и третьей очередей, как мы видели, обязывались запастись восьмидневным провиантом, состоящим из сухарей; но в действительности казаки, по крайней мере этих двух полков (Хоперского округа), привезли на сборный пункт различного провианта по крайней мере на месяц. Провиант у большинства казаков состоял из прекрасно выпеченных пшеничных сухарей, пшенной крупы, употребляемой казаками предпочтительно перед гречневого крупою, а также из сушеной говядины и солонины. Соблюдающее посты (много было староверов) запаслись сушеною таранью. Разумеется, были и неимущие, привезшие с собою одни сухари. Тем не менее собственные запасы провианта у казаков ставили полковое начальство первое время в большое затруднение по снабжению казаков горячей пищей из артели и по заведению артельных котлов, ибо казаки непременно просили небольшие приварочные деньги (около четырех коп. в сутки) выдавать им на руки. С другой стороны, подобные запасы провианта и хорошее обмундирование, а равно прекрасные лошади указывали на относительное благосостояние хоперских казаков, из которых бедностью отличались только одни урюпинские, живущие в промышленной и торговой станице, но, к сожалению, мало занимающиеся промыслами, потому что последние всецело находятся в руках иногородних купцов. Всматриваясь в оживленные лица и прислушиваясь к душевному настроению казаков, беседуя со стариками и молодыми, призванными на службу, казаками, мы с удовольствием замечали, что большая часть льготных казаков весьма охотно шла на службу, без сожаления бросала свои хозяйства, тем более что в последние годы хоперские казаки несли большие убытки от хлебопашества.

В первый же день сбора не только в лагерь прибыли из станиц все нижние чины, обязанные призывом, но каждый станичный атаман представил атаману военного отдела по несколько человек запасных, на случай неизбежной убыли в полках при начальном их сформировании.

В первый же день призыва, подлинным наблюдением атамана военного отдела, состоялся прием лошадей, и одновременно полковой командир знакомился со своими подчиненными нижними чинами и офицерами, также прибывшими своевременно. Заметим здесь же, что полковому командиру, вовсе не знавшему своих подчиненных, приходилось, так сказать, на глаз избрать чинов хозяйственного управления и полкового адъютанта. Командирами сотен естественно назначались старшие в чинах; однако же в других полках волынского отряда, перед роспуском полка, сотнями командовали уже самые молодые офицеры. Казаки полков третьей очереди, по преимуществу, состояли из двух призывов: присягнувших в 1875 году, то есть имевших по 21 году, и прослуживших уже обязательный термин в начале шестидесятых годов, следовательно, в возрасте свыше 32 лет, считавшихся в запасном разряде; эти последние были украшены более или менее окладистыми бородами. Получая полк, составленный наполовину из участвовавших в усмирении польского восстания, мы ожидали встретиться с людьми, плохо подготовленными к строевому образованно и отставшими от дисциплины. Кудивлению, на первый же раз мы были поражены молодцеватостью, ростом и воинским видом казаков обоих призывов. Вместо известных своею неуклюжестью хоперских казаков, перед нами один за другим представлялись статные, красивые и ловкие люди, с чисто военной осанкой, вполне освоившиеся с воинскою субординацией. Исключение, впрочем довольно заметное, составляли нестроевые казаки, назначенные в обоз. При необыкновенной точности, с которою проводился во всей чистоте принцип общей воинской повинности, в строевые части попадались люди, нередко страдавшие хроническими недугами и наполняя на службе полевые лазареты. Нестроевые неотступно преследовали полковых врачей о назначении комиссии для их освидетельствования, рассчитывая, что их немедленно выпустят в отставку. Эти нижние чины во всех четырех полках, служивших в нашем отряде, были большим бременем для своих частей. Строевые же казаки и во время службы отличались прекрасным поведением и энергическим исполнением всех возлагаемых на них обязанностей, в особенности службу хорошо знали молодые казаки, переписи 1875 года.

Лошади строевых казаков тоже отличались хорошими статьями и относительно большим ростом и достаточною привычкою к усиленным аллюрам. За исключением ст. Урюпинской, все казаки остальных станиц Хоперского округа, равно как и второочередной полк, составленный из задонских станиц, сидели на разных и красивых лошадях, сохранявших к тому же тело в продолжение всей своей службы в отряде. Причину подобного отрадного явления, помимо добросовестного исполнения своих обязанностей военными приставами и строгости атамана военного отдела, следует отнести к улучшению станичных табунов войсковым конским заводом, существующим хотя и с 1842 года, но начавшим приносить видимую, практическую пользу лишь в самое последнее время, когда сами казаки стали интересоваться улучшением пород своих лошадей. Лошади полков третьей очереди оказались на столько видными, что обратили на себя внимание всех начальствующих лиц: в особенности же замечались изящные статьи некоторых казачьих коней, по-прежнему отличавшихся огнем, но далеко утратившим прежнюю дикость.

Офицеры также состояли из двух разрядов: старых и молодых. Призванные из отставки или от гражданских должностей, старые офицеры неудовлетворительно знакомы были со строевыми уставами; но взамен того отличались лихостью и пониманием казачьих нужд. Молодые офицеры, в особенности же только что кончившие курс в юнкерских училищах, отличались прекрасным знанием строевой службы, соблюдением субординации и военной дисциплины, но оказывались слабосильными в физическом отношении, часто болели, почему, к сожалению, им невозможно было давать обязанностей по хозяйственному управлению. В особенности командирам полков было трудно вести так называемые хозяйственные комитеты, по недостатку сведущих казначеев, делопроизводителей и заведующих оружием и хозяйством».

### Приложение 14

О предоставлении Комитету Казачьих войск прав по окончательному решению некоторых дел (23 сентября 1882 г.)327

Высочайше утвержденным 23 сентября положением Военного Совета постановлено:

Предоставить Комитету Казачьих войск, в виде временной меры, при исполнении обязанностей, указанных для него в 278 ст. I кн. С. В. П. 1869 г., право окончательного решения некоторых дел, на основании прилагаемых правил, не изменяя ни в чем прочих законоположений о Комитете. Высочайше утверждены 23 сентября 1882 г.

ПРАВИЛА

для решения дел в Комитете Казачьих войск Ст. 1. Комитету Казачьих войск предоставляется право решать окончательно, без представления в Военный Совет, дела по следующим предметам:

а) Утверждение правильно произведенных торгов на всякую сумму:

1) на оброчные и арендные статьи, если арендная плата не ниже предшествовавшей;

2) по делам подрядным – если цены по делам строительным не превышают определенной утвержденными установленным порядком сметами суммы, а по прочим – если цены не выше местных справочных и последне-заготовительных.

б) Ассигнование сверхсметных и дополнительных кредитов по войсковым сметам и перечисление кредитов из одного параграфа в другой на всякую сумму, для производства таких расходов, кои основаны на точной силе существующих узаконений или последовавших в установленном порядке разрешений, и не свыше 1000 руб. в один раз – на статистические изыскания, промышленные выставки, частные исследования, размежевание, съемку планов и таксацию.

в) Разрешение производства разного рода не вошедших в смету расходов на хозяйственные надобности и покупки до суммы 5000 руб. на один предмет, если это не влечет за собою изменения существующих постановлений, а расход может быть покрыт в пределах сметы.

К расходам, о коих говорится в этом пункте, относятся расходы: на постройку незначительных помещений, например: для складов, кладовых, сараев, пороховых погребов и т. п., на наем временных помещений, или на увеличение платы за нанятые уже помещения, на покупку мебели, взамен пришедшей в ветхость, или других, требующихся для войскового хозяйства, предметов.

г) Сложение взысканий: а) по совершенной и дознанной безнадежности, на сумму до 5000 руб.; б) с подрядчиков и контрагентов неустойки и штрафа за просрочки до 1500 р., если их неисправностью по подрядам не причинено никакого убытка войсковой казне, а по подрядам строительным – и другим лицам, в этом же подряде участвовавшим; при этом следует наблюдать, чтобы в случае, если неисправным подрядчикам будут следовать проценты или платежи со стороны войсковой казны, или если будут еще неоконченные дела по претензиям тех же лиц к войску, при сложении неустойки – одна сумма заменялась другою в равной мере, и за тем слагалась бы или доплачивалась только та сумма, какая по взаимному расчету причитаться будет.

д) Возврат сумм, неподлежательно поступивших в войсковой доход, когда правильность возврата удостоверяется надлежащим контрольным учреждением, и открытие кредитов по войсковым сметам на эту надобность на всякую сумму.

е) Продажа ненужного и вышедшего из употребления войскового имущества, не исключая зданий, при чем относительно продажи старого оружия должен наблюдаться установленный на продажу такого рода имущества в законе порядок.

ж) Утверждение годовой стоимости больных в войсковых больницах.

з) Дела лесоустроительные, как то: устройство дач, отпуск леса погорельцам и т. п.

и) Об отсрочках и рассрочках уплаты ссуд, выданных из казачьих сумм или капитала приказа общественного призрения: для ссуд краткосрочных (до 10 лет), если новый период времени не более того, на который ссуды были разрешены первый раз, а для ссуд долгосрочных (более 10 лет), если этим не изменяется первоначально разрешенный срок.

к) Утверждение проектов земельных наделов постоянных и временных на казачьих территориях на основании существующих положений и разрешение всех происходящих при этом недоразумений.

л) Утверждение планов на окружные станицы, горные поселения и т. п., кроме городов.

м) Разрешение обмена земли между войском, станицами и частными лицами.

н) Установление порядка съемок, рекогносцировок, таксаций и приемов межевых работ;

и о) Разрешение отсрочек на углубление отведенных по положению шахт.

Ст. 2. Дела решаются в Комитете по большинству голосов; при равенстве голосов имеет перевес голос председателя или заступающего его место. В случае несогласия председателя с мнением большинства, предоставляется ему право переносить дела, подлежащие решению Комитета, на рассмотрение Военного Совета. При несогласии же Комитета с представлением войскового начальства, дело обязательно переносится в Военный Совет.

Ст. 3. По перечисленным в 1-й статье предметам, Комитету Казачьих войск докладываются подлинные представления местных начальств, дополненные только в отделениях Главного Управления Казачьих войск надлежащими справками; подробности же заключения по делу излагаются в журналах Комитета.

### Приложение 15

С.Ф. Номикосов о стоимости воинской повинности казаков (1884 г.)328

…Потеря рабочего времени казаками приготовительного разряда, принимая во внимание средние местные цены на рабочие руки, обойдется не свыше 4 руб., учебные сборы не свыше 12 руб., обмундирование, снаряжение и строевая лошадь в 138 руб. и вот по какому расчету: строевая лошадь 70 руб., седло со всею сбруею 25 руб., мундирная пара 12 руб., шинель 10 руб., сапоги 6 руб., белье 2 руб., пика и шашка 7 руб., кивер 4 руб., подсумок и портупея 2 руб. Подготовка лошади сухим фуражом к выходу на службу в течение 180 дней, полагая на все время 5½ четв. овса по 3 руб. за четверть и 90 пудов сена по 10 к. за пуд, обойдется в 25 руб. 50 коп. Трата годовой рабочей силы в полках

1- й очереди, принимая средние цены годовым работникам в 65 руб., за 4 года составит ценность в 260 руб. В полках

2- й очереди трата 20 рабочих дней в учебном сборе может быть оценена не свыше 8 р.; в содержании строевой лошади на сухом фураже круглый год нет надобности, ибо степная лошадь не только без вреда для своего здоровья, но и с пользою для оного, довольствуется в летнее время подножным кормом, зимою же она потребует 3 четверти овса и 100 пудов сена, всего на сумму 25 руб. Сроки выслуги строевой лошади и амуничных вещей полагаются нижеследующие: лошади 9 лет, седла и сбруи 10 лет, мундира и шинели

2 года, кивера 4 года, сапог ½ года и белья 4 месяца. Следовательно, если предположить, что половина лошадей изъянится, придется на ремонтировку каждой лошади употребить 35 руб. в 9 лет, или по 4 руб. в год. Общая сумма издержек, вместе с обмундированием, простирается, таким образом, за все 4 года до 202 руб. Для полков 3-й очереди стоимость обмундирования уменьшается до 10 руб. в год, или 40 руб. за четыре года. Что касается до запасного разряда, то мы не усматриваем необходимости определять что-либо на ремонт их обмундирования и снаряжения, так как казаки этого возраста требуются на службу только в крайних, исключительных случаях.

Представленный нами расчет мы считаем более верным и, если хотим определить общую сумму расходов, упадающих на Донское войско в мирное время, – то должны еще исключить из расчета строевые части, находящиеся, так сказать, в привилегированном положении. Сюда относятся: во 1-х) местные команды, отправляющие свои обязанности в пешем строю, и во 2-х) гвардейские части, обмундирование и снаряжение которых относится на счет казны.

…В войске Донском отправление воинской повинности всецело обусловливается размером казачьего земельного пая; тяжесть этой повинности всего лучше уясняется денежным налогом, причитающимся на каждую десятину земли, при определении стоимости повинности в деньгах.

Посмотрим теперь насколько велика эта тяжесть.

Всей удобной земли в действительном владении станичных обществ на 1 января 1882 г. состоит 7 721 496 дес., а всех казаков мужского пола, не включая в то число дворян, офицеров и чиновников, а также и духовенства, – на 1 января 1881 г., по сведениям войскового штаба, состояло 397 136 человек, из числа которых в приготовительном, строевом и запасных разрядах числилось 114 531 человек. На каждого казака мужского пола без различия возрастов приходится, таким образом, по 19 дес., а на каждого обязанного службой свыше 67 дес. Издержки казака по воинской повинности сводятся, как мы видели выше, к сумме 681 р. 50 к., следовательно, на каждую десятину приходится по Юр. 17 к., затрачиваемых в течение 20 лет, или около 51 коп. в год. Число казаков служилого разряда, т. е. в возрасте с 18 до 38 лет, в период времени с 1861 г. по 1881 г. увеличилось в общей сложности на 39 %, или на 2 % каждый год, а следовательно, может удвоиться через полстолетия, т. е. на 1 января 1931 года. Казачий пай к этому времени уменьшится вдвое, а тяжесть воинской повинности вдвое увеличится уже в силу увеличения народонаселения. Но и помимо того тяжесть повинности этой постоянно из году в год увеличивается вследствие увеличения ценности рабочей силы, затрачиваемой на несение воинской повинности, вздорожания лошадей и всех вообще предметов снаряжения и вооружения казака. С другой стороны, и земли, состоящие в пользовании станичных обществ, в свою очередь, увеличиваются в ценности, да и в расчет свой мы ввели только земли, находящиеся в действительном владении станиц, считая войсковые запасные земли как бы неприкосновенными, хотя в действительности все эти земли предназначены к поступлению, рано или поздно, в довольствия станичных юртов.

Расчет нами приведенный верен в том лишь случае, если от вышеупомянутого казачьего пая в известное время содержится лишь один воин. В общей сложности, за исследуемый нами период времени так и было, ибо число служилых казаков никогда не составляло ½ всего казачьего населения мужского пола. Исключение составляет лишь 1870 год, когда во всех разрядах служилого состава числилось 34,4 %.

Само собой разумеется, что мы принимали во внимание лишь средние цифры. Есть станицы, где казачий пай не превышает 13 дес., и есть такие, где он доходит до 30, а в калмыцких кочевьях 40 д. В станицах 1-го разряда служилый казак содержится от 39 десятин, в станицах 2-го разряда от 90, а в калмыцких кочевьях от 120 дес. Ввиду этой неуравнительности земельных довольствий, правительством образуются на Дону новые станицы, земля при которых рассчитана по 25 дес. надушу. Конечно, бросать старое насиженное место нелегко, и переселение, во всяком разе, расстраивает на первый раз хозяйство; но если возможность получить по 25 десятин на душу мужского пола вместо 13 не есть еще достаточный стимул к переселению, то, значит, и на старом месте тяжесть воинской повинности не особенно чувствительна».

### Приложение 16

О предметах обмундирования и снаряжения, с которыми казаки обязаны являться на службу (12 августа 1885 г.)329

В приказе по военному ведомству объявлено:

На основании Высочайше утвержденных положений о военной службе казачьих войск, служилые казаки обязаны являться на службу с собственным снаряжением и на собственных лошадях, за исключением случаев, указанных в упомянутых положениях.

Отсутствие в законе точного определения, какие именно предметы снаряжения и в каком количестве должны иметь казаки, порождало посему различные недоразумения, как при выкомандировании казаков на службу, так и во время пребывания на оной.

В устранение указанной неопределенности требований и происходящих от сего недоразумений, от главных начальников военных округов и казачьих войск были затребованы заключения их относительно того, какие именно предметы снаряжения и в каком числе казаки должны иметь при выходе их на службу.

Полученные по сему вопросу заключения были, между прочим, подробно рассмотрены в особой комиссии при Главном Управлении Казачьих войск, учрежденной по Высочайшему повелению, с участием командиров казачьих полков и батарей и под председательством командира 2-й бригады 10-й кавалерийской дивизии, генерал-майора Хрещатицкого, для обсуждения различных вопросов по устройству казачьих войск.

Означенная комиссия выработала список предметам обмундирования и снаряжения, с какими казаки должны являться при выходе их на службу.

Список этот предлагаю войсковым наказным и наказным атаманам казачьих войск принять к руководству и исполнению, в виде опыта на четыре года, при отправлении казаков на действительную службу, начиная с 1 января будущего 1886 года.

Вместе с тем прошу командующих войсками военных округов и начальников пехотных войск, в состав которых будут поступать означенные казаки, принять зависящие меры к тому, чтобы число указанных в ведомостях вещей поддерживалось во все время состояния их на действительной службе, так как, по расчету вышеназванной комиссии, на поддержание означенных в списке вещей в указанном числе будет достаточно отпускаемых от казны ремонтных денег.

Затем, к 1 января 1890 г. прошу главных начальников военных округов и казачьих войск доставить подробные свои заключения о встреченных затруднениях при применении на практике требования с казаков, как при снаряжении, так и во время состояния на действительной службе, тех предметов снаряжения и в том числе, как указано в прилагаемом при сем списке.

Вместе с этим, считаю необходимым обратить внимание войсковых наказных и наказных атаманов и на средства для содействия казаку при его снаряжении.

Из ежегодных ходатайств войсковых казачьих начальников, между прочим, видно, что, по крайней мере, в некоторых казачьих войсках, значительная часть казаков, выходящих на действительную службу, снаряжается на ссуды, выдаваемые из войсковых капиталов, причем начальства казачьих войск, для покрытия сделанных казаками позаимствований, требуют, нередко, вычета из ремонтных денег, отпускаемых казаку во время состояния его на действительной службе.

Такой порядок нельзя, однако, признать нормальным, так как, на основании приведенных положений о военной службе, казаки обязаны выходить на службу с собственным снаряжением, так и главное вследствие того, что ремонтные деньги, получаемые казаками от казны во время действительной службы, должны иметь своим назначением не оплату уже произведенных расходов на снаряжение, а действительный ремонт тех предметов этого снаряжения, кои, вследствие употребления на службе, будут в том нуждаться.

Если бы, при выходе на службу, собственных средств казака, вследствие бедности или несчастных обстоятельств, недостало на исправное снаряжение, то прежде всего является обязанным помочь такому казаку общество станицы, к которой он принадлежит, что прямо указывается пп. дну ст. 7 положения об общественном управлении в казачьих войсках, Высочайше утвержденного 13 мая 1870 г. Затем, только при уважительной и доказанной несостоятельности станичного общества оказать материальную помощь подобному казаку, может явиться ему на помощь войсковое начальство, разрешая ссуды из войскового капитала, на основании существующих для того положений. Такое только отношение войсковых начальств и станичных обществ к делу снаряжения казаков даст возможность, с одной стороны, ограничить до крайнего предела вычеты из получаемых ими на службе ремонтных денег на уплату долгов, а с другой – оградить войсковые капиталы от заимообразных и безвозвратных выдач, которые в некоторых войсках, как выше замечено, достигли уже весьма значительных размеров.

СПИСОК

предметам обмундирования и снаряжения, с которыми казаки обязаны являться на службу

1. Во всех казачьих войсках:

а) Всем казакам:

Папаха форменная.

Башлык.

Три рубахи.

Трое подштанников.

Пара сапог новых, форменных.

Три пары портянок холщовых.

Пара портянок суконных или шерстяных чулок.

Две пары перчаток теплых.

Два утиральника (полотенца).

Сумка суконная или кожаная с мелкими вещами (шило, дратва, иголки, нитки, ножик, гребенка, платяная щетка и проч.).

Нагайка.

б) Кому положено иметь:

Револьверный кобур со шнуром и патронными гнездами. Поясной ремень.

Патронташ.

Портупея, темляк.

Седло с прибором.

Уздечка с чум буром.

Недоуздок.

Торба для овса.

2 пары подков.

Скребница, щетка, тренога.

Сверх того:

а) Казакам всех войск, кроме Кавказских:

Два мундира с шароварами и погонами (пара новых и пара подержанных).

Шинель серого сукна.

Полушубок или теплушка.

Фуражка с чехлом (где таковой положен).

Галстук суконный.

Кушак.

Кому положены.

Одна гимнастическая рубаха с погонами.

Попона с троком.

Погон к пике.

Чемоданчик серого сукна.

Саква фуражная и сухарная.

6 приторочных ремней с пряжками.

Фуражный аркан.

Пара сеток для сена.

б) Казакам Кубанского и Терского казачьих войск. Мундир (черкеска) с погонами, форменный.

Черкеска произвольного цвета, сукна местного производства, с погонами.

Бешмет форменный.

Бешмет произвольного цвета и материала.

Шаровары произвольные, темного цвета.

Шаровары произвольные.

Втулки патронные (гозыри).

Бурка.

Папаха вседневная произвольного цвета.

Пара сапог или чевяки, с кожаными или же суконными ноговицами.

Полушубок или ватный бешмет.

Капсюльница (натруска).

Кому положены.

Переметные ковровые сумы для одежды, белья и обуви.

Холщовые сумы для овса и сухарей.

Вьючка в 5 сажен длиною.

### Приложение 17

Об описании границ и земель Сальского округа Области войска Донского (13 февраля 1886 г.)330

Военный Министр донес Правительствующему Сенату, что Военный Совет, во исполнение ст. VII Высочайше утвержденного, 24 января 1884 г., мнения Государственного Совета об образовании в области войска Донского 8-го гражданского округа, 13 февраля 1886 г., положил:

1) Включить в состав Сальского округа юрты семи калмыцких станиц: Платовской, Денисовской, Иловайской, Кутейниковской, Власовской, Потаповской и Граббовской; юрт станицы Атаманской, образовавшийся из части XII отдела войсковой земли и части бывшего калмыцкого кочевья, с населенными казачьими хуторами: Гурьевом, Белоусовом, Шебалином и Крыловом и местами, отведенными для пяти новых хуторских поселений; войсковую землю, оставшуюся из бывшего кочевья Донских калмыков, за обмежеванием названных станиц, в трех чресполосных запасах, под названием: Нижнего, Среднего и Верхнего, из коих последний предназначен для коннозаводства калмыков; поселки Ильинский, Верхний-Серебряков и Траилин, с существующими при них крестьянскими земельными отводами; станицу Великокняжескую, с юртовым ее довольствием; землю Донского частного коннозаводства, с поселениями зимовников; два участка Манычских соляных озер под названием Старой и Новой Соли, из которых на первом существует Николаевское, а на втором Манычское поселение крестьян, с особыми временными земельными отводами.

2) Признать границей Сальского округа на север: реку Маныч, между устьями впадающих в нее балок: Хомутец и Ургучевой, по смежности бывшего V отдела войсковой земли, ныне предоставленного в добавление соседним юртам, далее генеральную границу формально обмежеванных юртов Платовского и Денисовского, по смежности того же бывшего V отдела войсковой земли и частных владений до реки Сал, затем эту последнюю реку до хутора Гурьева ст. Атаманской и, наконец, границу юрта последней станицы, по смежности XII отдела войсковой земли 2-го Донского округа; на востоке – существующую границу Астраханской губернии; на юге – границу Ставропольской губернии и на западе – генеральную межу юрта Егорлыкской станицы, далее границу IV отдела войсковой земли Черкасского округа и, наконец, балку Хомутец, по смежности юрта станицы Багаевской.

### Приложение 18

Высочайшая грамота войску Донскому (6 мая 1887 г.)331

БОЖЬЕЮ МИЛОСТЬЮ

МЫ, АЛЕКСАНДР ТРЕТИЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ князь ФИНЛЯНДСКИЙ, И ПРОЧ., И ПРОЧ., И ПРОЧ.

НАШЕМУ вернолюбезному и доблестному войску Донскому

Войско Донское, начавшее свое служение России в период зарождавшегося развития ее могущества, в течение более трех столетий продолжало ревностно служить Престолу и Отечеству с беспредельною преданностью и, стоя передовым оплотом на рубежах Государства, окруженное со всех сторон сильным неприятелем, могучей грудью охраняло эти рубежи и содействовало расширению пределов Царства Русского; в годы же тяжких испытаний, ниспосылавшихся НАШЕМУ Отечеству Промыслом Божьим, оно с беззаветным самоотвержением посылало своих храбрых сынов в ряды армии всюду, где того требовали нужды и пользы Государства. И везде, и всегда доблестное Донское воинство, совершая блистательные подвиги, покрывало их всемирной славой, приобретая себе признательность благодарного Отечества.

Ныне МЫ ступили на землю столь знаменитого казачьего войска вместе с АВГУСТЕЙШЕЙ Супругой НАШЕЙ Государыней Императрицей и Любезнейшим Сыном НАШИМ Государем Наследником Цесаревичем, Атаманом всех казачьих войск, который впервые посещает войско Донское и в войсковом его кругу приемлет от НАС знаки высокого Своего Атаманского достоинства.

Желая ознаменовать настоящее посещение НАШЕ славного войска Донского знаком особого НАШЕГО к нему благоволения, МЫ, в воздаяние вековых заслуг его, подтверждаем все права и преимущества, дарованные ему в Бозе почивающими высокими предками НАШИМИ, утверждая Императорским словом НАШИМ, как ненарушимость настоящего образа его служения, стяжавшего войску Донскому историческую славу, так и неприкосновенность всех выгод, угодий и окружности владений его, приобретенных трудами, заслугами и кровью предков его и утвержденных за войском МОНАРШИМИ грамотами.

МЫ уверены, что любезные и верные НАМ сыны Дона потщатся и впредь сохранить за собой славное и почетное для каждого верноподданного звание преданных слуг и охранителей Престола и Отечества.

В сей уверенности, пребывая к войску Донскому неизменно благосклонны, благоволили МЫ сию грамоту Собственной НАШЕЙ рукой подписать и Государственной печатью утвердить повелели.

На подлинной собственной Его Императорского Величества рукой написано: «АЛЕКСАНДР».

6 мая 1887 г.

В Новочеркасске

### Приложение 19

Об определении состава и границ округов Черкасского, Ростовского и Таганрогского и о подробном очертании границ Первого и Второго Донских, Донецкого и Усть-Медведицкого округов (20 апреля 1889 г.)332

Военный Совет, во исполнении ст. VIII и XII Высочайше утвержденных, 29 декабря 1886 г. и 19 мая 1887 г. мнений Государственного Совета, 20 апреля, утвердил прилагаемые при сем: определения состава и границ округов Черкасского, Ростовского и Таганрогского и подробное очертание границ Первого и Второго Донских, Донецкого и Усть-Медведицкого округов области войска Донского.

Утверждено Военным Советом

20 апреля 1889 г.

Определение состава и границ округов Черкасского, Ростовского и Таганрогского

I. В составе Черкасского округа остаются все состоящие в нем земли и станичные юрты, за исключением отчисленных в Ростовский округ:

а) юртов станиц Елисаветовской и Гниловской со всеми принадлежащими к этим станицам хуторами и с добавочными участками к юрту станицы Елисаветовской, за исключением двух чресполосно лежащих участков: при балке Меркуловой и при балке Терновой, остающихся в Черкасском округе;

б) Атаманского войскового лесничества;

в) земель частных владений и свободных войсковых участков, находящихся на бывших войсковых запасах под № 1 (полностью) и под № 2 (частью), составляющих 5-й и 6-й заседательские участки Черкасского округа, в которые входит Ильинская волость, со всеми поселками, к ней принадлежащими, и поселениями арендаторов, образовавшимися на упомянутых землях частных владений, и

г) земель, отошедших под железные дороги: Курско-Харьковско-Азовскую и Владикавказскую из юртов Елисаветовской и Гниловской.

II. В состав Ростовского округа входят: города Ростов-на-Дону и Нахичевань, посад Азов, бывшее укрепление Ейское, второй, третий, четвертый и пятый станы Ростовского уезда, а также пятый и шестой заседательские участки Черкасского округа (земли и поселения, перечисленные выше в пункте I).

III. Таганрогский округ составляют бывшие: Таганрогское градоначальство, Миусский округ и первый стан Ростовского уезда.

IV. Границею Черкасского округа с запада, от пересечения существующего его пограничной черты рекою Кагальником, служат: генеральная межа юрта Кагальницкого; затем граница идет вниз по течению названной речки до западной межи участка № 74, далее сею межою на юг до пересечения с генеральной межою участка № 256, по западной границе этого участка до реки Большой Ельбузды, этой рекою вниз по ее течению до впадения в нее балки Желтоножкиной, по этой балке вверх против течения до генеральной межи участка № 65, часть какового участка переходит на левую сторону означенной балки; потом окружная граница устанавливается по меже означенной части участка № 65 до вторичного пересечения с балкой Желтоножкиной, затем опять по этой балке вверх до генеральной межи дачи поселка Филина Кугой-Ейского и по сей меже до реки Кугой-Ей. В прочих частях границы Черкасского округа, по смежности с землями округов Ростовского, Миусского (ныне Таганрогского), Донецкого, Первого Донского, Сальского, а также землями Ставропольской губернии и Кубанского казачьего войска, остаются без изменений.

V. Округ Ростовский с северо-запада и запада ограничивается Азовским морем до впадения в него речки Мокрого Самбека, затем этою речкой вверх против ее течения до генеральной межи дачи села Абрамовки, генеральными межами этой дачи, далее опять речкой Мокрым Самбеком до впадения в него реки Сухого Самбека, и наконец границей бывшего Ростовского уезда до соединения речек Сухого Несвитая и Тузлова; с востока Ростовский уезд граничит до р. Кагальника, существующею пограничной чертой бывшего

Ростовского уезда и далее вышеописанною (в пункте IV) западною границей Черкасского округа до реки Кугой-Ея, Ея и Ейский лиман.

VI. Таганрогский округ граничит: с запада и севера – Екатеринославскою губернскою межою; с востока – существующими окружными границами Донецкого и Черкасского округов до впадения речки Сухого Несвитая в речку Тузлов; с юга вышеописанною (в пункте V) границею Ростовского округа, от соединения речек Сухого Несвитая и Тузлова до впадения речки Мокрого Самбека в Азовское море, и наконец берегом сего моря до реки Кальмиус.

Подробное очертание границ Первого и Второго Донских, Донецкого и Усть-Донецкого округов области войска Донского

I. Первый Донской округ в северо-восточной и восточной его частях ограничивается землями Второго Донского округа, а именно: 17-м отделом войсковой земли, земельными довольствиями станиц: Есауловской, Верхне-Курмояровской, Нагавской, снова Верхне-Курмояровской и затем до реки Сала 12-м отделом войскового запаса; причем пограничная черта проходит по формальным межам, отделяющим сказанные земли от земель описываемого округа, а именно: 8-го отдела войскового запаса и станичных юртов: Чертковского, Филипповского и Нижне-Курмоярского с дополнительным к нему участком.

С юга Первый Донской округ граничит с рекой Сал, вниз по его течению, до прежней границы сего округа, – с округом Вторым Донским. Южную границу Первого Донского округа составляет прежняя, оставшаяся без изменений, граничащая с Сальским районом, до границы Черкасского округа. Эта граница, равно как и граница Первого Донского округа, с округом Донецким, остаются без изменения.

II. Второй Донской округ с юго-запада ограничивается описанными выше землями Первого Донского округа, а именно: 8-м отделом войскового запаса и земельными довольствиями станиц: Чертковской, Филипповской и Нижне-Курмоярской с дополнительным к ней участком; причем граница проходит по формальным межам указанных земельных довольствий. С северо-запада, по смежности с округами Донецким и Усть-Медведицким, а также с востока и юга, до межи юрта станицы Нижне-Курмоярской, по смежности с землями Саратовской и Астраханской губерний и Сальского округа, границы Второго Донского округа остаются без изменения.

III. Донецкий округ с северо-западной стороны ограничивается существующими границами Харьковской и Воронежской губернии; с северо-восточной существующей границей округа Хоперского; с восточной землями Усть-Медведицкого округа, а именно: межами юртов: Усть-Хоперского, Усть-Медведицкого и Краснокутского, границами наделов крестьян пос. Агеева-Таловского, снова межами добавочных участков к юртам станиц: Вешенской и Еланской, межами частных наделов, обмежеванных на отделе 20-м, опять межами Краснокутского юрта до границы юрта Чернышовского. С юго-восточной стороны, по смежности с землями Второго и Первого Донских округов, и с юго-западной по смежности с землями Черкаского и Миусского (ныне Таганрогского) округов и Екатеринославской губернии, границы остаются без изменения.

IV. Округ Усть-Медведицкий граничит с запада вышеописанной восточной границей округа Донецкого, а с прочих сторон границы округа Усть-Медведицкого остаются без перемены.

### Приложение 20

Отрывок из «Трудов комиссии для исследования причину подрывающих хозяйственный быт донских казаков» о предметах обмундирования, вооружения и снаряжения выходящих на службу казаков (1899)333

Все необходимые предметы обмундирования, вооружения и снаряжения выходящие на службу казаки обязаны иметь как по качеству материала, так и по форме, – во всем согласно с ВЫСОЧАЙШЕ утвержденными образцами (Пр. по воен. вед. 1885 г. № 199).

Казаки обязаны являться на службу с следующими предметами обмундирования, снаряжения и вооружения:

Ружье и погонный ремень к нему казак получает казенное. Пика с погоном и древкой хотя и должна быть, согласно приказу по военному ведомству 1893 г. № 19, изъята из собственных вещей казака, но впредь до снабжения новым образцом ее, казаки, по-прежнему, выходят на службу с собственными пиками старого образца.

Кроме перечисленных выше вещей от казака требуются: вторые сапоги 5 р. 50 к. (вторая обувь, по образцу носимой казаками вне службы), третий мундир без шаровар, 11 р. 40 к., вторая шинель 5 р. 92 к., гимнастическая рубаха 80 к. Итого 22 р. 62 коп.

Кроме того надо заметить, что казаки идут на службу по большей части не с 3 рубахами и 3 подштанниками, а с 5, что составит стоимость на 2 р. 68 коп. и сундук 5 руб.

Следовательно, перечисленные выше вещи воинского снаряжения обходятся казаку с добавочно требуемыми вещами в 120 руб. 88 коп.

По мнению строевых начальников, за последнее время, как о том сделано представление Войсковым Наказным Атаманом в Главное Управление казачьих войск в прошлом году, казаки должны являться на службу с теми предметами воинского снаряжения, которые приведены в перечне приказа 1885 г. № 199 и указаны выше с нижеследующей поправкой.

Пара сапог, кроме надетых на себе старых; два мундира с шароварами, пара новая и пара подержанная (в военное время один новый мундир с шароварами и одни подержанные шаровары). Две шинели, одну новую и другую старую (в военное время одну новую). Полушубок произвольного образца с погонами и воротником по форме мундира (во время войны не должны иметь). Фуражка (одна новая, другая старая) с 2 чехлами, где положено; в военное время не положено. Одна пара подков, кроме находящихся на лошади, с фунтом гвоздей и 9 винтными шипами.

Вместе с тем, ввиду вышесказанных некоторыми строевыми начальниками мнений о неудобствах ныне существующего обмундирования и амуниции, теплушек, патронных сумок и вновь введенного прик. по в. в. 1895 года № 125 конского снаряжения и. д. Войскового Наказного Атамана ходатайствует чрез Главное Управление казачьих войск об испрошении в самом скорейшем времени разрешения об изменении форм указанных предметов, как о том уже просилось в 1896 году.

В требованиях относительно внешнего вида предметов обмундирования и снаряжения казачьих, не гвардейских частей, согласно ВЫСОЧАЙШЕГО повеления в 1875 году, объявленного в приказе по в. в. 1875 г. за № 203, подтвержденного таковым же в 1892 г. (пр. по в. в. 1892 г. № 305), необходимо принимать во внимание, что каждый казак снаряжается и обмундировывается на собственный счет, а потому требовать от них в этом отношении полного однообразия, существующего в регулярных войсках, не представляется возможным.

### Примечания

1 Хлыстов И.П. Дон в эпоху капитализма. 60-е – середина 90-х годов XIX века: Очерки из истории Юга России. Ростов н/Д, 1962; История Дона. Эпоха капитализма. Ростов н/Д, 1973. Следует также упомянуть монографию В.П. Крикунова, посвященную социально-экономическому развитию Дона и Северного Кавказа по интересующему нас периоду. Однако из-за широких географических рамок и предмета исследования вопросы развития донского казачества не являлись приоритетными для автора. См.: Крикунов В.П. Очерки социально-экономического развития Дона и Северного Кавказа в 60—90-х гг. XIX в. Грозный, 1973. Казачьим войскам азиатской части России в этом смысле повезло больше. См.: История казачества азиатской России. Вторая половина XIX – начало XX века. Екатеринбург, 1995. Т. 2.

2 Карпенко А.Н. Донское казачество в ходе осуществления реформ второй половины XIX века: автореф. дисс… канд. истор. наук. М., 2008; Самарина Н.В. Реформы 60 – 70-х гг. XIX в. на Дону и казачество // Юго-Восток России в XIX – начале XX в. Ростов н/Д, 1994; Тикидлсъян Р.Г. Донское казачество в конце XIX – начале XX века. Исторический портрет. Lambert Academic Publishing, 2013 и др. См. историографический обзор литературы по теме: Батыров В.В., Гордеев И.А., Чуйков О.Е. Открытия и достижения современной историографии донского казачества второй половины XIX в. // Былые годы. 2016. № 41 (3). С. 675–687.

3 На наш взгляд, история донского казачества во время и после революции 1905–1907 гг. развивалась более динамично, на новом качественном уровне и поэтому требует отдельного внимания.

4 Среди донского казачества мы отдельно не выделяли и не рассматривали калмыков, формально причисляемых к казачьему сословию, что, безусловно, ни в коем случае не является свидетельством игнорирования роли калмыков в формировании донских полков, заслугах в боевых действиях и пр.

5 Волвенко А.А. Донское казачье войско во второй половине XIX – начале XX в. // Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014. С. 190–214.

6 1 верста – 1066,8 метра.

7 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1884. С. 56.

8 Суходол – долина, лощина, балка, овраг и т. п., не имеющие постоянного водостока, наполняемые водой только при дождях, таянии снегов и пр.

9Живое урочище – естественно обособленное угодье или угодье с признаками, которые могут быть взяты за естественную границу, например лес, озеро, речка, балка и т. п.

10 Межник – широкая незапаханная полоса земли между запаханными полями.

11 Ветчинкин В.Н. Очерк поземельного владения на Дону в связи с развитием межевания // Труды Областного войска Донского статистического комитета (ТОВДСК). Новочеркасск, 1874. Вып. 2. С. 5.

12 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 57.

13 Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Земля войска Донского / Сост. Н. Краснов. СПб., 1863. С. 72.

14 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 57.

15 Богачев В. Очерки географии Всевеликого Войска Донского. Новочеркасск, 1919. С. 17.

16 Лобачевский В.В. Военно-статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1908. С. 4.

17 Богачев В. Очерки географии Всевеликого Войска Донского… С. 5.

18 Там же.

19 Десятина – поземельная мера, равная 3200 квадратных саженей (1,45 га).

20 Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Земля войска Донского / Сост. Н. Краснов. СПб., 1863. С. 70–71, 196.

21 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 220.

22 Богачев В. Очерки географии Всевеликого Войска Донского… С. 15.

23 Краткое статистическое обозрение Области войска Донского Генерального Штаба капитана Кострюкова. Новочеркасск, 1907. С. 10.

24 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 363.

25 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Область Войска Донского. СПб., 1903. Т. 50. С. 13.

26 Чумацкие обозы – торговые обозы, как правило крестьянские, перевозившие на волах соль, рыбу и другие товары до проведения железных дорог.

27 Материалы для географии и статистики России… С. 146.

28 Там же. С. 147.

29 Памятная книжка войска Донского на 1868 г. Новочеркасск, 1868. С. 1.

30 Чеботарев А.П. Дон и Донцы в прежнее и настоящее время 1851 г. и 1877 г. // Русская старина. 1879. Т. 25. С. 173.

31 Дорожник Области войска Донского. Новочеркасск, 1877.

32 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 103.

33 Труды комиссии, учрежденной в г. Новочеркасске для рассмотрения вопросов, касающихся практического применения Положения о земских учреждениях в Области войска Донского. Новочеркасск, 1880. С. 261.

34 Богачев В. Очерки географии Всевеликого Войска Донского… С. 412.

35 Лобачевский В.В. Военно-статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1908. С. 164.

36 Вся Область войска Донского на 1900 год. Ростов н/Д, 1900. С. 58.

37 Полное собрание законов (далее – ПСЗ). 2-е собр. СПб., 1879. Т. LII. № 57206 «О перечислении станицы Богаевской из первого Донского в Черкасский округ и об изменении числа гласных в окружных земских собраниях сих округов».

38 ПСЗ. 3-е собр. СПб., 1888. Т. VI. № 4130 «Об устройстве гражданского и военного управления в шести округах области войска Донского».

39 ПСЗ. 3-е собр. СПб., 1889. Т. VII. № 4466 «О присоединении Таганрогского градоначальства и Ростовского уезда Екатеринославской губернии к области войска Донского».

40 Займище – полоса земли у реки, заливаемая весенним разливом (заливной или пойменный луг).

41 Объяснительная записка к проекту правил о присоединении Ростовского уезда с Таганрогским градоначальством к области Войска Донского. Б. м., б. д. Л. 2.

42 Однако в самой ОвД, до присоединения, чинов Корпуса жандармов, отвечающих за организацию и ведение политического розыска, не было. Дознания по государственным преступлениям на Дону производились жандармскими офицерами, «из коих один проживает в Таганроге, а другой в Ростове. Область в этом отношении делится на 2 половины, причем Таганрогский жандармский офицер заведует округами: Черкасским, Миусским, 1-м Донским и Сальским, а Ростовский – остальными округами». См.: Объяснительная записка к проекту правил… Л. 17.

43 Перетятько Л.Ю. Спор о Миусском округе в 1874 г.: неприкосновенная часть Области Войска Донского или историческая Малороссия? // Былые годы. 2016. Т. 40. № 2. С. 448–456.

44 Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 330. On. 1. Д. 134. Л. 1–2, 19.

45 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1874. Т. XLV. Отд. 1. № 48387, «О переименовании земли войска Донского в область войска Донского, а Войскового Правления этого войска в Областное Правление».

46 Сватиков С.Г. Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону. Белград, 1924. С. 350.

47 Шовунов К.П. Калмыки в составе Российского казачества (вторая половина XVII–XIX вв.). Элиста, 1992.

48 Таблица составлена на основании данных из книг: Савельев А. Статистическое обозрение войска Донского за 1868 год. Новочеркасск, 1869; Балуев П.С. Исторические и статистические описания станиц и городов, посещаемых г. Военным Министром при объезде Его Превосходительством Области Войска Донского в 1900 году. Новочеркасск, 1900.

49 Аляев М.В. Аграрные отношения на Дону и их эволюция: дис… канд. истор. наук. Волгоград, 2005. С. 29.

50 Савельев А.М. Новочеркасск по переписи 15-го декабря 1872 г. // ТОВДСК. Новочеркасск, 1874. Вып. 2. С. 97–98.

51 Вся Область войска Донского на 1900 год. Ростов н/Д, 1900. С. 66–67.

52 Скорик А.П. Милютинский казачий юрт: опыт исторической реконструкции. Новочеркасск, 2015.

53 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности… С. 142.

54 Материалы для географии и статистики России… С. 428.

55 Памятная книжка Области войска Донского за 1873 г. Новочеркасск, 1873. С. 67.

56 Савельев Е.П. Очерки по истории торговли на Дону. Общество донских торговых казаков. 1804–1904 гг. Новочеркасск, 1904. С. 78–83, 97.

57 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 298.

58 Материалы для географии и статистики России… С. 417.

59 Королев В.Н. Старые Вешки: повествование о казаках. Ростов н/Д, 1991. С. 190–255.

60 Краснов И.И. Низовые и верховые казаки // Военный сборник. 1858. № 2.

61 С.Ф. Номикосов открыто признавал заимствования из труда И.И. Краснова. Похожие на красновские описания донских казаков содержатся в: Семенов Д. Отечествоведение. Южный край, Малороссия, Новороссия, Крым и земли Донского и Черноморского войска. СПб., 1866. Т. 2; Харузин М.Н. Сведения о казачьих общинах на Дону. Материалы для обычного права. Вып. 1. М., 1885.

62 Чига – бранное прозвище казаков верховых станиц.

63 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 298.

64 Материалы для географии и статистики России… С. 223.

65 Там же. С. 415.

66 Там же.

67 Там же. С. 224.

68 Там же. С. 416.

69 Богачев В. Очерки географии Всевеликого Войска Донского… С. 257.

70 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 297–298. Для С.Ф. Номикосова вероисповедание казака также являлось признаком «русскости». Он писал: «Веротерпимость присуща казаку, как и всякому русскому человеку: он про себя посмеется над чужой верой; но оскорблять магометанина, язычника или еврея только что они не русской веры – не станет».

71 Харузин М.Н. Сведения о казачьих общинах на Дону. Материалы для обычного права. Вып. 1. М., 1885. С. XXV.

72 Лобачевский В.В. Военно-статистическое описание Области войска Донского… С. 311–312.

73 См. об этом содержательную статью О.М. Морозовой. Морозова О.М. О самоидентификации казачьего населения Дона (XVIII в. – 1920 г.) // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Ростов н/Д, 2008. Вып. 2. С. 105–119.

74 Волвенко А.А. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.) // Русская старина. 2015. № 1 (13). С. 19–37; Он же. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.). Ч. II // Русская старина. 2015. № 2 (14). С. 94—107; Он же. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.). Ч. III // Русская старина. 2015. № 3 (15). С. 194–207.

75 Корниенко Б.С. Правый Дон: казаки и идеология национализма (1909–1914). СПб., 2013.

76 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 280.

77 Россия. Полное географическое описание нашего отечества / Под ред. В.П. Семенова-Тян-Шанского. СПб., 1910. Т. 14. С. 190–191.

78 Одонтология – раздел антропологии, изучающий строение и эволюцию зубной системы человека и приматов

79 Краниология – раздел антропологии, изучающий вариации размеров и формы черепа и его отдельных частей при посредстве получения контуров и рисунков черепа, измерений черепа антропологическими инструментами, описания особенностей деталей и строения черепа.

80 Кашибадзе В.Ф., Насонова О.Г. Антропология донских казаков: опыт интеграции данных науки и литературы // Вестник ЮНЦ РАН. 2009. Т. 5. № 4.

81 Бунак В.В. Антропологический тип донских казаков // Русский антропологический журнал. М., 1922. Т. 12. Вып. 1–2. С. 130–154.

82 Суббрахицефалия – подраздел брахицефалии, последняя, в свою очередь, обозначает короткоголовость, то есть форма головы, отличающаяся сравнительно большим поперечным и малым продольным диаметром мозгового отдела черепа. Брахицефалия характеризуется головным индексом 81,0 и выше.

83 Мезоцефалия – медицинский термин, обозначающий среднеголовость как один из трех нормальных вариантов головного показателя. При мезоцефалии головной индекс (процентное отношение наибольшей ширины головы к ее длине) у мужчин равен 76,0 – 80,9, у женщин – 77,0—81,9.

84 Сухоруков В.Д. Статистическое описание земли Донских казаков. Новочеркасск, 1891. С. 259, 265.

85 Броневский В.В. История Донского войска, описание Донской земли и Кавказских минеральных вод. СПб., 1834. Ч. 3. С. 16.

86 Штюрмер. Военно-статистическое обозрение Земли войска Донского. СПб., 1852. С. 203.

87 Материалы для географии и статистки… С. 457.

88 РГВИА. Ф. 330. Оп. 10. Д. 290. Л. 117–118.

89 См.: Краснов Н.И. Военное обозрение Земли войска Донского. СПб., 1870.

90 Сватиков С.Г. Россия и Дон (1549–1917)… С. 327–328.

91 Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 169. (Д.А. Милютин). Карт. 23. Ед. хр. 19.

92 К. Письма с Дона // Русский инвалид. 1863. № 4 (5 января).

93 К истории отмены винных откупов в России. Из записок тайного советника А.Д. Крылова // Русская старина. 1880. Т. 27. С. 580–581.

94 Антипов А.И. Исторический очерк развития на Дону горного промысла // Труды Донского войскового статистического комитета. Новочеркасск, 1867. Вып. 1. С. 59–60.

95 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1866. Т. XXXVIII. № 40036. «О сокращении сроков службы всех чинов войска Донского и о подтверждении всех прав и преимуществ, дарованных сему войску».

96 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 55. Л. 29–29 об.

97 Туроверов Н.Н. Основные законы Всевеликого войска Донского. Париж, 1952. С. 25.

98 Вексель – вид ценной бумаги, представляет собой денежное обязательство строго установленной законом формы, является безусловным и бесспорным долговым документом.

99 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 55. Л. 28 об., 43.

100 См.: Савельев А.М. Статистическое обозрение войска Донского за 1868 год. Новочеркасск, 1869; Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского…

101 Гавлин М.Л. Вопрос о винных откупах в истории законодательства Российской империи. XVIII–XIX вв. // Экономическая история. Обозрение. Вып. 13 / Под ред. Л.И. Бородкина. М., 2007. С. 127.

102 Медведев А.И. Служба Донского войска в связи с его экономическим положением. М.,1899. С. 14–15.

103 Труды комиссии генерала Маслаковца для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт донских казаков. Б. м., б. и. С. 411.

104 Харламов В.А. Казачий депутат Государственной Думы (1906–1917). СПб., 1995. С. 42.

105 Там же.

106 В 1899 г. на Дону работала комиссия под председательством генерала Н.А. Маслаковца, созванная «для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт донских казаков». На одном из ее заседаний представитель от станичных обществ Хоперского округа В.Я. Бирюков заявил, что «вторую привилегию составляли и теперь составляют 1 239 000 руб., получаемые войском Донским от казны за отмену питейного дохода, чего другие губернии не имеют. Но смета войсковым доходам и расходам на 1898 г. ясно показывает, какою ценою мы покупаем себе эту привилегию…Несмотря на то что в пределах его (войска Донского. – В. А.) казачье сословие теперь составляет меньше половины всего населения области… а из 3 562 160 руб. всех войсковых расходов по смете 1898 г. только около 1 млн руб. идет на наши собственные нужды (земские, медицинские и пр.), остальные 2,5 млн руб. идут на удовлетворение расходов, которые во всей России приняты на общий государственный счет». См.: Труды комиссии генерала Маслаковца… С. 125.

107 Биляевский А.А. Манычские соляные озера в земле Войска Донского // ТВДСК. Новочеркасск, 1867. Вып. 1. С. 24.

108 Мишарев А.Ф. Сборник узаконений и распоряжений правительства о правах и обязанностях обывателей станиц Области войска Донского, об их управлении и поземельном устройстве. Новочеркасск, 1913. С. 804.

109 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Область Войска Донского. СПб., 1903. С. 231.

110 Греков А.М. Очерки экономического и хозяйственного быта населения Донской области. Таганрог, 1905. С. 90. Сам А.М. Греков свидетельства о существовании «моста из рыбы» называл баснословными. Тем не менее в 1862 г. в ЗвД насчитывалось 217 рыболовных заводов, в основном в устьях р. Дон и по северо-восточному берегу Азовского моря. Ими было выловлено «рыбы красной и белой до 370 000 пудов и сельдей до 8 700 000 штук; изготовлено икры из красной рыбы более 1000 пудов». См.: Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1862 год. СПб., 1864. С. 29.

111 Мишарев А.Ф. Сборник узаконений и распоряжений правительства… С. 798.

112 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 511.

113 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1873. Т. XLIII. № 45785. «О Дозволении Русским подданным не войскового сословия селиться и приобретать собственность в землях казачьих войск»; ПСЗ. 3-е собр. СПб., 1886. Т. III. № 1317. «Положение о службе казаков вне своих войск, о выходе из войскового сословия и о зачислении в оное».

114 Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое двадцатилетие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича (1855–1880). СПб., 1880. Т. 5. С. 244–245.

115 Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. 11. Ч. 1. С. 651.

116 Из выписки решения Военного совета по вопросу о переложении на станичные средства некоторых расходов (1870): «Не подлежит сомнению, что даже при настоящем экономическом развитии станиц, хозяйство коих ведется, в большинстве случаев, нерационально и крайне небрежно, благосостояние их находится на степени более чем удовлетворительной; казак живет зажиточно, собственные их постройки так же, как и общественные, в хорошем состоянии; храмы Божии – благолепны, вообще нужды в станице не замечается и нищенство не существует. Столь утешительное состояние народного богатства в Донской области, быстро в последнее время увеличивающееся, следует отнести к обилию плодородных земель и необходимых угодий и к не отяготительным в последнее время повинностям…» См.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1907. Т. 11. Ч. 3. С. 77.

117 В.Я. Бирюков был убежден, что казакам «принадлежало не только полное заведование и распоряжение общественными угодьями, деньгами и проч., но и право заведования общим войсковым хозяйством, его капиталами, доходами, расходами чрез особо выбранных от войска чинов войскового правления…». См.: Труды комиссии генерала Маслаковца… С. 123–124.

118 Ефремов И.И. Донское земство. СПб., 1912. С. 55.

119 РГВИА. Ф. 330. Оп. 10. Д. 290. Л. 114.

120 Арефин С.Я. Казачьи нужды. СПб., 1910. С. 3.

121 Яицков И. Казачий офицер и его быт. Люблин, 1882. С. 4.

122 Греков А. Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время // Военный сборник. 1876. № 3. С. 71.

123 Медведев А.И. Служба Донского войска в связи с его экономическим положением. М., 1899. С. 85.

124 Там же. С. 91.

125 Краснов П.Н. О воспитании донского юношества // Военный сборник. 1899. № 8. С. 420.

126 Греков А.М. Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время // Военный сборник. 1876. № 3. С. 69—111; Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое двадцатилетие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича (1855–1880). СПб., 1879. Т. 1. С. 284–301; Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1907. Т. 11. Ч. 3. С. 97—109.

127 «Сиденочные» казаки дежурили при станичном правлении и использовались для разноски пакетов, вручения судебных повесток и т. и. По свидетельству современников, «сиденочные» казаки очень часто занимались исполнением и чисто личных, хозяйственных дел станичного атамана или его помощников.

128 Цейхгауз – отдельная комната (кладовая) или целое здание для хранения разных принадлежностей вооружения и обмундирования, склад военных запасов.

129 О военно-окружной системе в войске Донском и ее изменениях см. очерк первый. С. 16–25.

130 Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск… С. 97—109.

131 Хорошхин М.П. Порядок отбывания воинской повинности казаками // Военный сборник. 1873. № 3. С. 121–127.

132 Краснов И. О донской казачьей службе. СПб., 1852. Эта же записка была переиздана Н.И. Красновым: О донской казачьей службе (Пз записок ген. – лейт. И.И. Краснова) // Военный сборник. 1875. № 8.

133 ГВИА. Ф. 30. Он. 3. Д. 54. Л. 3–8 об. Л. 85 об.

134 Здесь Н.И. Краснов, кажется, имеет в виду одноименную статью в популярном литературном французском журнале того времени (впрочем, издающемся и сейчас) Revue des Deux Mondes («Обозрение двух миров» или «Обозрение Старого и Нового Света») за 1859 г. Т. 23, подписанной «М. le vicomte de Noe».

135 Бекет – передовой сторожевой пост или отряд охранения, конный разъезд или караул.

136 Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно (1796–1854) – известный французский офицер, маршал Франции, в годы Крымской войны командовал французским экспедиционным корпусом во время высадки в Евпатории, в сражении на Альме др.

137 Камышенская (камышовая) бухта – бухта в Севастополе, в ней находилась стоянка французского флота в годы Крымской войны.

138 Краснов Н.И. Военное обозрение Земли войска Донского. СПб., 1870. С. XIII.

139 Там же.

140 Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. 11. Ч. 1. С. 302–303. См. подробности о посещении Николаем I Земли войска Донского в 1837 г. в: Волвенко А.А. Сведения о посещении в 1837 г. войска Донского блаженной памяти императором Николаем I и наследником цесаревичем, ныне царствующим Государем Императором. Записка А.П. Чеботарева // Вестник архивиста. 2016. № 3. С. 109–120.

141 Краснов И. Донцы на Кавказе // Военный сборник. 1861. № 9. С. 145.

142 Там же. С. 144, 147.

143 А. М. Дондуков – Корсаков (1820–1893) – русский военный и государственный деятель, участник Кавказских походов и Крымской войны, с 1860 по 1863 г. начальник штаба войска Донского, генерал-губернатор Юго-Западного края (1869–1878), главноначальствующий на Кавказе (1882–1890). Во время службы в войске Донском активно участвовал в местной общественно-политической жизни, являлся противником правительственной политики в отношении казачества, проводимой Д.А. Милютиным в начале 1860-х гг.

144 Волвенко А.А. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.) // Русская старина. 2015. № 1 (13). С. 19–37.

145 Гевальдигер – офицер, заведующий военной полицией, полицейской частью при войсках.

146 Российский государственный исторический архив. Ф. 932. On. 1. Д. 115. Л. 2—29.

147 Есаул. Любо или не любо, атаманы-молодцы? // Военный сборник. 1859. № 12. С. 363.

148 Малукало А.Н. Кубанское казачье войско в 1860–1914 гг.: организация, система управления и функционирования, социально-экономический статус. Краснодар, 2003.

149 Конскрипция (от лат. conscriptio – внесение в списки, набор) – способ комплектования войск. Основан на принципе всеобщей воинской повинности, в отличие от которой допускались заместительство и денежный выкуп.

150 Волвенко А.А. Программа гражданского курса Военного министерства в отношении казачьих войск (1860-е гг.) // Научное наследие профессора А.П. Пронштейна и актуальные проблемы развития исторической науки (к 95-летию со дня рождения выдающегося российского ученого): материалы Всероссийской (с международным участием) научно-практической конференции. Ростов н/Д, 2014. С. 73–79.

151 О примерах внимательного отношения военного министра Д.А. Милютина к редакторской политике ведомственных изданий и даже прямого участия в появлении заказных статей см.: Волвенко АЛ. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.). Ч. III // Русская старина. 2015. № 3 (15). С. 198–202.

152 Есаул. О строевом образовании казаков // Военный сборник. 1860. № Ю. С. 336, 338.

153 К Несколько слов о донских казаках и их образовании // Русский инвалид. 1860. № 77.

154 Несколько слов о донском казачьем войске // Военный сборник. 1863. № 2. Автор данной статьи пишет о «не раз высказанном мнении, что после славных войн в начале нынешнего столетия, а главное по мере обеспечения границ донских от нападений неприязненных соседей, казаки как-то освоились и утратили свой воинственный дух». В подтверждение этого он описывает выход на службу донских полков на Кавказ: «Оружие плохое, наполовину почти негодное, обмундировка плохая и лошадки-то у многих годятся лишь только в борону…»

155 Несколько слов о донском казачьем войске… С. 427–428.

156 Обучение молодых казаков // Военный сборник. С. 7. 9. Краснов, 1866. С. 325–326. Об отрицательных результатах осмотра нескольких казачьих полков в середине 1863 г., прошедших через Санкт-Петербург в Северо-Западный край, писал в своих воспоминаниях Д.А. Милютин: «Надобно сознаться (полки. – А. В.), произвели впечатление не совсем выгодное: жалкие лошаденки, люди почти не обучены, плохо одеты. Смотры эти выказали наглядно упадок строевого состояния донских и оренбургских казаков. В особенности прискорбно было видеть плохое их вооружение». См.: Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1863–1864. М., 2003. С. 376.

157 РГВИА. Ф. 330. Оп. 10. Д. 657. Л. 1—38 об.

158 Рейсих К.К. Мысли о кавалерии // Военный сборник. 1863. № 3. С. 107.

159 Он же. Предположение о формировании линейных казачьих полков // Военный сборник. 1865. № 5. С. 53–59.

160 Краснов И. В ответ на предложение о формировании линейных казачьих полков // Военный сборник. 1865. № 11. С. 147.

161 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1873. Т. XLIV. Отд. 1. № 46669. О подчинении Начальникам кавалерийских дивизий Донских казачьих полков. В Царстве Польском донские полки оставались в ведении походного атамана казачьих войск.

162 Кауфман К.Н. Казаки в составе кавалерийских дивизий // Военный сборник. 1869. № 9. С. 41–52.

163 Систематический указатель Военного сборника за 1858–1890 гг. СПб., 1891. С. 48–50 и др.; Систематический указатель Русского инвалида за 1869–1890. СПб., 1891. С. 94–95.

164 Хорошхин М.П. Заметки о порядке выставления на полевую службу и об организации казачьих конных частей // Военный сборник. 1871. № 7. С. 42, 47.

165 Хорошхин М.П. Порядок отбывания воинской повинности казаками // Военный сборник. 1873. № 3. С. 121–152.

166 Дукмасов И. Современное военное образование казаков (на 300-летний юбилей Войска Донского) // Военный сборник. 1870. № 5, 12; Он же. Необходимые реформы в казачьих войсках // Военный сборник. 1871. № 7 и др.; Смоленский С. Заметки по поводу казачьего вопроса // Военный сборник. 1872. № 5, 6. Он же. Наемщики и обменщики в донских казачьих полках // Военный сборник. 1870. № 11.

167 Перетятько А.Ю. Военная организация и военное управление Области войска Донского во второй половине XIX века. Ростов н/Д, 2014.

168 Зайончковский П.А. Военные реформы в 1860–1870 гг. в России. М., 1952. С. 261.

169 Здесь Д.А. Милютин имел в виду затраты на изменения численности и организации русской армии из-за введения всеобщей воинской повинности.

170 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 166. Л. 39 об. – 41.

171 Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). М., 1991. С. 308. См. также: Волвенко А.А. Д.А. Милютин и казачество // Былые годы. Российский исторический журнал. 2016. № 40(2). С. 398–411.

172 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 166. Л. 15 об.

173 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д.166. Л. 49 об.

174 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 166. Л. 52–56.

175 См. подробнее об этом: Перетятько А.Ю. Военная организация и военное управление… С. 127–131. Перевооружение казачьих войск на новые малокалиберную винтовку, сконструированную полковником терского казачьего войска Сафоновым на основе винтовки системы Бердана, и револьверы Смита и Вессона велось с 1871 г. Оружейные расходы оказались поровну поделены между казной и войсковым капиталом. Также в соответствующей статье «Положения о военной службе Донского войска» было прописано, что все виды довольствий строевым частям и командам, наряжаемым на полевую службу, производятся от казны, местным командам и частям, находящимся на льготе, – из войсковых сумм. Порядок выхода казака на службу за свой счет был оставлен в силе.

176 РГВИА. Ф. 330. Оп. 17. Д. 521. Л. 70 об.

177 Однако четко развести содержание этих документов по смыслу до конца не удалось. «С одной стороны, в устав воинской повинности вошли некоторые постановления, относящиеся собственно к службе, а с другой стороны – и положение о военной службе во многом повторяет и развивает правила устава». См.: Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск… С. 133–134.

178 Положение состояло из 175 статей, разбитых на 14 глав, Устав из 87 статей, закрепленных в 9 главах.

179 Псаломщик – низший служитель в православной церкви, помогающий священнику в совершении церковных служб и обрядов (чтение из богослужебных книг, пение на клиросе и др.). Псаломщик ведал всем делопроизводством по церкви и приходу, вел метрические книги и пр.

180 Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск… С. 121–131.

181 Хорошхин М.П. Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания. СПб., 1891. С. 255.

182 Головин Н.И. Военные усилия России в Мировой войне. Париж, 1939. Т. 1. С. 20–21.

183 РГФИА. Ф. 330. Оп. 17. Д. 521. Л. 328–328 об.

184 Греков А.М. Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время // Военный сборник. 1876. № 3. С. 98.

185 Краснов Н.И. Немецкие военные писатели о казаках // Русский инвалид. 1877. № 73.

186 Springer, Anton. Die Kosaken: deren historische Entwicklung, gegenwartige Organisation, Kriegstiichtigkeit und numerische Starke nebst einem Vergleich der gesammten russischen und osterreichischen Cavallerie mit Bezug auf einen eventuellen Krieg Oesterreichs gegen Russland. Leitmeritz: Seidel, 1877.

187 Краснов Н.И. Мобилизация льготных казаков в турецкую войну 1877—78 годов // Военный сборник. 1880. № 7. С. 142–145.

188 РГВИА. Ф. 330. Оп. 20. Д. 494. Л. 1–4 об., 13 об., 16 об.

189 РГВИА. Ф. 330. Оп. 20. Д. 490. Л. 2.

190 Краснов Н.И. Мобилизация льготных казаков в турецкую войну 1877 – 78 годов // Военный сборник. 1880. № 4. С. 400–401.

191 Перетятько А.Ю. Военная организация и военное управление… С. 66–67; Волошина Е.Е. Участие донского казачества в русско-турецкой войне 1877–1878 гг.: дисс… канд. истор. наук. Ростов н/Д, 2006. С. 212–216.

192 Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск… С. 140.

193 Подробности всех проведенных мероприятий в отношении донского войска, а также других казачьих войск содержатся в многотомном «Сборнике правительственных распоряжений по казачьим войскам» (1868–1907), который, к сожалению, еще не стал предметом отдельного источниковедческого анализа.

194 Цит. по: Краснов Н.И. Мобилизация льготных казаков в турецкую войну 1877—78 годов // Военный сборник. 1880. № 7. С. 146.

195 Ефремов И.И. Донское земство. СПб., 1912. С. 70–71.

196 Донцы XIX века. Ростов н/Д, 2003. С. 83, 210, 352, 504.

197 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1858. Т. XXXII. № 32553. С. 1002.

198 Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1860 год. СПб., 1862. С. 246; Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1875 год. СПб., 1877. С. 64; Всеподданнейший отчет Военного министерства за 1901 год. СПб., 1904. С. 206–207.

199 Жуковский В.А. Дневники. Записные книжки (1834–1847). М., 2012. С. 82.

200 Усова Н.М. Князь Михаил Николаевич Святополк-Мирский (1870–1938). Новые сведения о служебной карьере // Мiрскi замак. Крынiцы стварэння музейных экспазiцый: гiсторыка-дакументальныя матэрыялы i iнфармацыйныя тэхналогii. Мiнск, 2013. С. 85–92; Тикиджьян Р.Г. Войсковой наказной атаман, князь Н.И. Святополк-Мирский (1881–1898) // http://donvrem.dermartology.ru/Files/ article/m3/0/art.aspx?art_id=97

201 Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860–1862. М., 1999. С. 378.

202 Волвенко А.А. Казакоманство. Донской случай (1860-е гг.) // Русская старина. 2015. № 1 (13). С. 19–37.

203 Волвенко А.А. А.П. Чеботарев – «серый кардинал» казачьих реформ эпохи освобождения? // История и историки в контексте времени. 2015. № 2 (15). С. 111.

204 Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1865–1867. М., 2005. С. 133, 135.

205 Собрание сочинений АД. Градовского. СПб., 1905. Т. 9. Ч. 3. С. 228–229. Об «определении власти, предметах ведомства и образе действий» донского войскового наказного атамана в начале XX в. см.: Мишарев А.Ф. Сборник узаконений и распоряжений правительства о правах и обязанностях обывателей станиц Области войска Донского, об их управлении и поземельном устройстве. Новочеркасск, 1913. С. 6—16.

206 Государственный архив Ростовской области. Ф. 55. On. 1. Д. 321. Л. Зоб.

207 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1871. Т. 3. С. 155.

208 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1871. Т. XLII. Отд. 1. № 44882. «О мерах для обревизования войсковых присутственных мест Войска Донского».

209 РГВИА. Ф. 330. On. 11. Д. 87. Л. 22 об.

210 Донской вестник. 1868. № 36 (11 марта).

211 Всеподданнейший отчет войскового наказного атамана ЗвД Потапова за 1866 и 1867 года. Вильно, 1868.

212 2 марта 1868 г. А.Л. Потапов был назначен виленским генерал-губернатором и командующим войсками Виленского округа.

213 Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1868 – начало 1873. М., 2006. С. 36. Однако министр внутренних дел П.А. Валуев в своем дневнике сделал следующую запись: «О генерале Черткове еще прежде меня Шувалов отзывался отрицательно, а я сказал государю, что считаю его невозможным. Сегодня решение состоялось, и государь прислал ко мне с этим известием Потапова. Потапов, конечно, говорит о Новочеркасске (теперь им оставленным), как о земном рае. Все это в порядке вещей». См.: Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел. Т. II. 1865–1876 гг. М., 1961. С. 248.

214 Новицкий В.Д. Из воспоминаний жандарма. Л., 1929. С. 47.

215 Арнольди А.И. Лермонтов в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку в 1837–1838 гг. // Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1952. С. 473.

216 Петровский А. Опись войсковым, наказным и войсковым наказным атаманам в разное время в города Черкасск, а затем Новочеркасск для управления областью войска Донского от высшего начальства поставленным (1738–1916). Новочеркасск, 1917. С. 20.

217 Если не считать военную должность в. н. а. М.И. Черткова. Военная служба атамана М.И. Черткова началась с произведением в корнеты лейб-гвардии конного полка, затем в годы Кавказской войны он командовал различными пехотными частями русской армии, но уже с 1860 г. после повышения в звании до генерал-майора Свиты М.И. Чертков получает должности по внутреннему губернскому управлению. Как мы уже писали, карьера генерала регулярной армии не являлась для Черткова приоритетной.

218 Лагунов И. Донское земство // Русское богатство. 1909. № 12. С. 74.

219 Тикиджъян Р.Г. Войсковой наказной атаман, князь Н.И. Святополк-Мирский (1881–1898) // http://donvrem.dermartology.ru/ Files/article/m3/0/art.aspx?art_id=97

220 Петровский А. Опись войсковым, наказным и войсковым наказным атаманам… С. 25–26.

221 Федорченко В.И. Императорский дом. Выдающиеся сановники. Энциклопедия биографий. Красноярск; М., 2003. Т. 2. С. 12.

222 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1851. Т. XXV. Отд. 1. № 24112. «Об отводе и присвоению званию Наказного Атамана Войска Донского в постоянное владение участка земли и о правилах пользования оным участком».

223 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1870. Т. 2. С. 101.

224 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1875. Т. 11. Ч. 1. С. 184.

225 Дамешек Л.М., Дамешек И.Л. Генерал-губернаторский корпус Сибири: социальный портрет // Вестник Томского государственного университета. История. 2014. № 5 (31). С. 8–9.

226 Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. 11. Ч. 1. С. 263.

227 Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2 тт. М., 2002. Т. 1. С. 317; McNeal R. Tsar and Cossack, 1855–1914. NewYork: St. Martin’sPress, 1987. P. 1–5; Королев B.H. «На Дону нет царя»: о так называемом казачьем монархизме // Dedieindiem: памяти А.П. Пронштейна (1919–1998). Ростов н/Д, 2004. С. 241–257.

228 Волвенко А.А. «Сведения о посещении в 1837 г. войска Донского блаженной памяти императором Николаем I и наследником цесаревичем, ныне царствующим Государем Императором» – записка А.П. Чеботарева // Вестник архивиста. 2016. № 3. С. 109–120.

229 См., например, описание войсковых кругов: Воспоминания об августейшем посещении Земли Войска Донского Его Императорским Высочеством государем наследником цесаревичем, атаманом всех казачьих войск в 1850 году. СПб., 1850. С. 8—11; О посещении Государем Императором Области войска Донского 12, 13 и 14 Августа 1872 года. Новочеркасск, 1872. С. 9—15.

230 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1891. Т. 26. С. 38–39.

231 Тезоименитство – день именин члена царской семьи или иной высокопоставленной особы.

232 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1884. Т. 19. Ч. 1. С. 44–45.

233 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1905. Т. 40. С. 200–202.

234 Хорошхин М.П. Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания. СПб., 1891. С. 62.

235 Корниенко Б.С. Правый Дон: казаки и идеология национализма (1909–1914). СПб., 2013. С. 82–89; Братолюбова М.В. Донские либералы: фрагменты исторического бытия. Ростов н/Д, 2010.

236 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 33. Л. 4.

237 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 33. Л. 108; См., например, подробный обзор земского проекта от Сибирского казачьего войска: Андреев С.М. Несостоявшийся проект: «Положение о Сибирском казачьем войске» 1863 года // Азиатская Россия: люди и структуры империи. К 50-летию со дня рождения профессора А.В. Ремнева: Сб. науч. ст. Омск, 2005. С. 423–430.

238 РГВИА. Ф. 330. Он. 12. Д. 405. Л. 112–113, On. 1. Д. 33. Л. 323; Милютин Д.А. Дневник. М., 1947. Т. 1. С. 185.

239 Волвенко А.А. Земская реформа в Области войска Донского (1864–1882) // Государственная власть и местное самоуправление. 1998. № 1. С. 51–54.

240 По мнению войсковой администрации: «Враждебное отношение станичных обществ к земству коренится в понятиях и убеждениях казачьего населения, полагающего, что всякое денежное обложение, не санкционированное приговором общественного схода, несовместимо с условиями быта казачьего и, служа отрицанием этих условий, является первым шагом на пути обращения казаков в разряд податных людей»; «донские казаки считают, что земство служит могилой для их прав и привилегий». См.: Труды комиссии, учрежденной в г. Новочеркасске для рассмотрения вопросов, касающихся практического применения Положения о земских учреждениях в Области войска Донского. Новочеркасск, 1880. С. 137–138.

241 Такое название комиссии закрепилось за ней на страницах печати и даже в официальных документах из-за общего количества ее депутатов – 106, которые, в свою очередь, представляли: от станичных обществ – 40, от землевладельцев – 27, от сельских обществ – 16; от торгового сословия – 6; от коннозаводчиков – 3; домовладельцев г. Новочеркасска – 2; от шахтовладельцев – 2; от войсковой администрации – 10 человек. За исключением представителей администрации, члены комиссии избирались из числа местных жителей на основании специально для этого подготовленного «избирательного положения».

242 Волвенко А.А. Правительственная политика, местная власть и земская реформа в Области войска Донского (1864–1882 гг.) // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Вып. 2. Ростов н/Д, 2008. С. 207–210.

243 Корниенко Б.С. Правый Дон… С. 96; Братолюбова М.В. Взгляды донских либеральных деятелей начала XX века на проблемы политической реорганизации общества // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 1 (17). 2010. С. 27–34.

244 Донские областные ведомости. 1914. № 56; Лагунов И. Анкета о земстве на Дону // Вестник Европы. 1910. Т. 4. С. 292.

245 См. подробнее: Волвенко А.А. Восстановление донского земства: упущенные возможности (1882–1917) // Государственная власть и местное самоуправление. 2003. № 4. С. 51–59.

246 О ходе обсуждения земского вопроса на Дону в стенах Государственной Думы III–IV созывов см.: Сватиков С.Г. Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений. Белград, 1924. С. 533–549, 567–574; Харламов В.А. Казачий депутат Государственной Думы (1906–1917). СПб., 1995. С. 33–37, 43–45, 68–69, 99—104, 137–143.

247 Становление казачьего самоуправления. Ростов н/Д, 1998; Дулимов Е.И., Золотарев И.И. Самоуправление казаков: история и современность. Ростов н/Д, 1998; Проблемы правового и политического регулирования казачьего движения (история и современность). Ростов н/Д, 1998.

248 Донские войсковые ведомости (далее – ДВВ). 1862. № 16, 17, 20–23.

249 ДВВ. 1862. № 9, 34, 48–50.

250 Волвенко А.А. Нереализованный проект Положения о войске Донском // СКНЦ ВШ. Научная мысль Кавказа: Спецвыпуск. Ростов н/Д, 2006. № 1. С. 20–24.

251 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 97. Л. 166, 173–182 об.

252 Крестьянская реформа в России 1861 года: Сб. законодательных актов. М., 1954. С. 47–66.

253 РГВИА. Ф. 330. Оп. 13. Д. 389. Л. 5 об., 32.

254 Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. 11. Ч. 1. С. 572.

255 Общий обзор оснований проекта закона об общественном управлении станиц войска Донского. Б. м., б. г. С. 1–5.

256 Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1902. Т. 11. Ч. 1. С. 573–584.

257 См. ее современный краткий обзор: Любичанковский С.В., Годовова Е.В. Организация станичного самоуправления как основа повседневной казачьей жизни // Самарский научный вестник. 2016. № 3 (16). С. 112–117.

258 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1873. Т. XLIII. № 45448. «О некоторых изменениях в статьях Устава о благоустройстве в казачьих селениях касательно права помещиков войска Донского по распоряжению их поземельною собственностью».

259 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1874. Т. XLV. № 48274. «Положение об обеспечении генералов, штаб- и обер-офицеров и классных чиновников Донского войска».

260 Ветчинкин В.Н. Очерк поземельного владения на Дону в связи с развитием межевания // Труды Областного войска Донского статистического комитета (далее – ТОВДСК). Новочеркасск, 1874. Вып. 2. С. 77.

261 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1873. Т. XLIII. № 45785. «О Дозволении Русским подданным не войскового сословия селиться и приобретать собственность в землях казачьих войск».

262 Член областного комитета о нуждах сельскохозяйственной промышленности Н.А. Егоров так описывал казачьи общинные порядки: «Мне кажется, что общинное право в том, до известной степени, чистом виде, в каком я желал бы его видеть у крестьян, сохранилось у казаков. Например, как дворянин, принадлежащий к казачьему сословию, числюсь в своей станице (Старочеркасской), где, к слову сказать, никогда не был, имею право пользоваться всеми паями, на которые имеют право мои станичники. Я ими не пользуюсь, но в случае нужды я могу приехать в свою станицу и потребовать наделения, и станица мне отказать не может; имеет право только потребовать личной службы в пользу ее». См.: Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Область войска Донского. СПб., 1903. Т. 50. С. 261.

263 Копица – копна сена или хлеба.

264 Греков А.М. Очерки экономического и хозяйственного быта населения Донской Области. Таганрог, 1905. С. 24.

265 Харузин М.Н. Сведения о казачьих общинах на Дону. Материалы для обычного права. Вып. 1. М., 1885. С. 8.

266 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1873. Т. XLIV. № 46996. «О поземельном устройстве в казачьих войсках».

267 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Область войска Донского. СПб., 1903. Т. 50. С. 47.

268 Это стало результатом личной инспекции военного министра А.Н. Куропаткина Донского войска в 1900 г.

269 Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1911. Т. 11. Ч. 4. С. 109–110.

270 Аляев М.В. Аграрные отношения на Дону и их эволюция: дисс… канд. истор. наук. Волгоград, 2005. С. 140.

271 Памятная книжка Области войска Донского за 1871 г. Новочеркасск, 1871. С. 30.

272 Харузин М.Н. Сведения о казачьих общинах на Дону… С. 10.

273 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности… С. 163.

274 Там же.

275 Греков А.М. К истории земельного вопроса на Дону, в связи с современным положением и решением его // Сборник Областного войска Донского статистического комитета. Новочеркасск, 1907. С. 78. А.М. Греков писал: «Для того чтобы владеть пашней, казаку нужно было распахать целину по своему выбору, что прежними орудиями сделать было весьма трудно. Распаханное таким образом поле делалось собственностью казака, распахавшего его, на четыре года и засевалось в первый год пшеницей, во второй – рожью, в третий – оставлялось на рожь-падалицу и в четвертый – оставлялось под траву и называлось залогою. Этим заканчивалось право владения землей, но если тот же казак-пахарь распахивал вновь эту залогу, то вновь приобретал право на четырёхлетнее пользование этой пашней».

276 Харузин М.Н. Сведения о казачьих общинах на Дону… С. 23.

277 Тетеревятников Я.Л. Статистические заметки о поселениях Донецкого округа // ТОВДСК. Новочеркасск, 1874. № 2. С. 98.

278 Столетие Военного министерства 1802–1902. Землеустройство казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1911. Т. 11. Ч. 4. С. 105.

279 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности… С. 35.

280 Греков А.М. К истории земельного вопроса на Дону… С. 18.

281 В данном случае энтомолог – ученый-специалист, который изучает насекомых – вредителей сельскохозяйственных продуктов и растений, паразитов и переносчиков болезней человека, растений и животных, а также полезных насекомых.

282 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности… С. 33–34.

283 Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности… С. 18.

284 Труды комиссии, учрежденной в г. Новочеркасске для рассмотрения вопросов, касающихся практического применения Положения о земских учреждениях в Области войска Донского. Новочеркасск, 1880. С. 29. Один из членов комиссии в своем докладе отметил: «Казаки – народ зажиточный, имеют у себя хлеб, мясо, все продовольствие и одежду; но редкие имеют деньги. Промыслами население это не занимается». См.: Там же. С. 263.

285 Труды комиссии генерала Маслаковца для исследования причин… С. 126. В.Я. Бирюков – будущий член Войскового правительства генерала А.М. Каледина и делегат от Донской области в Учредительное собрание.

286 Греков А.М. Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время // Военный сборник. 1876. № 3. С. 85.

287 Дукмасов И. Необходимость реформы в казачьих войсках // Военный сборник. 1871. № 7. С. 53, 55.

288 Греков А.М. Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время… С. 103.

289 Эпизоотия – широкое распространение инфекционной болезни среди одного или многих видов животных на значительной территории.

290 АРО. Ф. 46. Он. 1. Д. 1697. Л. 18–21 об.

291 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1884. С. 346.

292 Там же. С. 357, 361–362.

293 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского… С. 357.

294 Сватиков С.Г. Россия и Дон (1549–1917)… С. 446–447.

295 В эту сумму входили: «шашка, пика и амуниция к ним новые – 8 р. 35 коп.; шинель, теплушка, башлык, две рубахи парусиновых, фуражка, чехлы к ней, сапоги, поясной ремень, патронташ с ремнями (некоторые из вещей подержанные) – 19р.; наемная лошадь, со старым седлом, уздечкой, фуражным арканом, два раза станичные учения от 15–40 р. и майские сборы от 30–50 р.; сред. 27–45 р.; перевоз имущества с продовольствием для себя и лошади 4 раза на станичные сборы и обратно 12,5 р. и в лагерь и обратно – 12 р. 15 к.; квартира за 4 раза по 7 дней по 1 р. 25 к. или по 4 р. 20 к. за 7 дней, в среднем 11 р. 95 к.; довольствие казака и лошади за время станичных учений 16 р. 80 к. и в лагере – 20 рублей. Отсутствие казаков как рабочей силы с лошадью из домов своих за осень и зиму в течение 28 дней по 60 к. – 16 р. 80 к. и весной в течение 30 дней по 1 р. – 30 рублей».

296 Труды комиссии генерала Маслаковца для исследования причин… С. 6, 33, 37.

297 Там же. С. 98.

298 Столетие Военного министерства 1802–1902. Воинская повинность казачьих войск. Исторический очерк. СПб., 1907. Т. 11. Ч. 3. С. 153–158.

299 «Двухвершковым» называли коня ростом в два аршина и два вершка, что соответствует примерно 157–158 см.

300 Труды местных комитетов… С. 140.

301 Столетие Военного министерства 1802–1902. Приложения к историческому очерку развития военного управления в России. СПб., 1902. Ч. 1. С. 167.

302 Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М., 1952. С. 66–67.

303 Воспоминания ген. – фельд. гр. Д.А. Милютина. 1860–1862. М., 1999. С. 262.

304 Коршиков И. Своевременные советы из прошлого (вступит, статья к «Очерку современного состояния Земли войска Донского» Крылова)// Дон. 1995. № 1. С. 33–52.

305 Из записок тайного советника АД. Крылова // Русская старина. 1880. Т. 27. № 3–4. С. 574–581.

306 Коршиков И. Своевременные советы из прошлого…

307 «1 полк нижних чинов, его снабжение лошадьми, оружием и обмундированием при вступлении на службу будет стоить около 97 тыс. руб. В продолжение 3,5 лет службы содержание полка увеличится приблизительно до 150 тыс. руб. Содержание же всех полков в течение 3,5 лет около 1,5 млн руб. Если правительству угодно будет принять исправление казаков на себя, то по возвращении полков лошади должны продаваться. Предполагаемая выручка на каждую лошадь по 10 руб. возвратится капиталом от полка – 9630 руб., а от 10 полков 96 300 руб. Если же казна примет на себя одно обмундирование и вооружение казаков, а лошади д. б. казачьи, т. к. ныне в гвардейских и атаманском полках, потому что казаки получают ремонтную дачу в год по 21 руб., то сформирование полка и содержание его в течение 3,5 лет будет стоить 96 308 руб. – 10 полков – 963 088 руб. По возвращении полков со службы штуцера и пистолеты конечно должны отбираться и поступать в Войсковой арсенал, и при выходе новых полков выдаваться и потому через 4 года расход на полк будет сокращен в год на 13 тыс. руб.». См.: РГВИА. Ф. 247. Оп. 2. Д. 26. Л. 7–9.

308 Нам известно, что молодой ростовский историк А.Ю. Перетятько готовит публикацию полного текста записки Н.И. Краснова с соответствующими научными комментариями.

309 РГВИА. Ф. 330. Оп. 10. Д. 290. Л. 153–162 об.

310 РГВИА. Ф. 330. Оп. 61. Д. 1938. Л. 1–6.

311 Хорошхин М. Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания. СПб., 1881. С. 299–301; Столетие Военного министерства 1802–1902. Главное управление казачьих войск: Ист. очерк / Сост. подполковник А.И. Никольский и др. СПб., 1907. Т. 11. Ч. 3. С. 119–120.

312 РГВИА. Ф. 330. On. 1. Д. 21. Л. 108.

313 Корниенко Б.С. Правый Дон: казаки и идеология национализма (1909–1914). СПб., 2013.

314 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1866. Т. XXXVIII. № 40036.

315 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1867. Т. XL. № 42542.

316 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1870. Т. 2. С. 139.

317 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1871. Т. 4. С. 39–40.

318 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1871. Т. 5. С. 1–2.

319 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1873. Т. XLIV. № 46998.

320 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1872. Т. 7. С. 323–332.

321 ГАРО. Ф. 344. On. 1. Д. 1620. Л. 445–448.

322 ПСЗ. 2-е собр. СПб., 1876. Т. XLIX. № 53943.

323 ГАРО. Ф. 55. On. 1. Д. 321. Л. 1–5.

324 Описание церемониала войскового круга на 1876 // Донской календарь. 1876. С. 15–16.

325 Греков А.М. Воинская повинность Донского казачьего войска в прежнее и настоящее время // Военный сборник. 1876. № 3. С. 101.

326 Краснов Н.И. Мобилизация льготных казаков в турецкую войну 1877—78 годов // Военный сборник. 1880. № 4. С. 406–409.

327 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1883. Т. 18. Ч. 2. С. 265–269.

328 Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1884. С. 347–348, 355–357.

329 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1886. Т. 21. Ч. 2. С. 156–161.

330 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1887. Т. 22. Ч. 1. С. 71–72.

331 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1890. Т. 25. С. 194–195.

332 Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. СПб., 1890. Т. 25. С. 116–120.

333 Труды комиссии для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт Донских казаков. Б. м., б. г. С. 32–33.

### Иллюстрации

Н.И. Краснов

Н.И. Святополк-Мирский

Д.А. Милютин

И.И. Краснов

Донской казак И.Г. Исаев с женой. Станица Мелиховская

Донские казаки-урядники. Начало XX в.

Х.И. Попов

П.С. Ванновский

И.Н. Ефремов

П.Н. Краснов

Донские казаки братья К.Ф. и Ф.Ф. Садченковы. Лейб-гвардии казачья батарея. Павловское. Санкт-Петербург. 1914 г.

А.М. Дондуков-Корсаков

А.П. Богуславский

П.Х. Граббе

А.Л. Потапов

М.И. Чертков

Н.А. Краснокутский

К.К. Максимович

Н.И. Карлгоф

Карта Области войска Донского. 1876 г.

Донской казак. Вторая половина

1870-х гг.

Маленький казачок

Казаки, возвращающиеся с охоты

Казаки перед выходом на службу

Смотр казаков атаманом. Сентябрь 1876 г.

Казак 75 лет

Пастухи. Цимлянская станица. Вторая половина 1870-х гг.

Проводы казака в поле

Цимлянская станица. Вторая половина 1870-х гг.

Казачье семейство. Цимлянская станица. Вторая половина 1870-х гг.

Сборы на службу

Возвращение казаков с ярмарки в Цимлянскую станицу.

Вторая половина 1870-х гг.

Сбор казаков на хуторе Гнутовом Есауловской станицы.

Вторая половина 1870-х гг.

Базар в праздник в Цимлянской станице. Вторая половина 1870-х гг.

Казачье семейство в праздник

Улица в праздник на виноградных садах. Станица Цимлянская.

Вторая половина 1870-х гг.

### Оглавление

- Введение
- Очерк 1 Донской казак и его «территория»: от границ до привилегий
- Очерк 2 Казачья военная служба во второй половине XIX – начале XX в. и дискуссии о военном значении донского казачества: теория и практика
- Очерк 3 Об управлении, землепользовании и стоимости казачьей службы
- Заключение
- Приложения
- Приложение 1
- Приложение 2
- Приложение 3
- Приложение 4
- Приложение 5
- Приложение 6
- Приложение 7
- Приложение 8
- Приложение 9
- Приложение 10
- Приложение 11
- Приложение 12
- Приложение 13
- Приложение 14
- Приложение 15
- Приложение 16
- Приложение 17
- Приложение 18
- Приложение 19
- Приложение 20
- Примечания
- Иллюстрации

  Взято из Флибусты, flibusta.net