Рогачёв Александр Васильевич
Артиллерия
Род. 21.03.1923 — г. Ефремов Московской (ныне Тульской) обл.
В РККА с 1941 г. Воевал в 47-й отдельной стрелковой бригаде 1-й ударной армии. После ранения окончил 1-е Томское артиллерийское училище. Воевал в 1513-м истребительно-противотанковом артполку (впоследствии 357-й гвардейский иптап) Челябинской 62-й танковой бригады Уральского добровольческого танкового корпуса, затем командиром истребительной противотанковой батареи 45-миллиметровых орудий 1-го мотострелкового батальона 2-й механизированной бригады 5-го мехкорпуса. Войну закончил в Чехословакии в 1945 г.

Родился я в семье рабочего 21 марта 1923 года в городе Ефремове, бывшей Московской, а с 1938 года Тульской области. Кроме меня в семье был старший брат Владимир, 20-го года рождения, и младший брат, 25-го года рождения. Оба прошли войну. Старший брат техником в бомбардировочном полку, а младший разведчиком. Матери завидовали: три сына и муж ушли на войну, и все с войны вернулись. Но братья мои рано умерли. Так что я доживаю последние дни, за всех своих родных.

Вечером 21 июня у нас в школе № 1, в которой я учился, был выпускной вечер, на котором мне должны были вручить аттестат о ее окончании. Я руководил струнным кружком, играл на мандолине, балалайке, гитаре. Мой небольшой оркестрик из восьми человек хорошо выступил на этом вечере. Настроение-то у нас было веселое, а у преподавателей и некоторых приглашенных родителей не особенно радостным. Многие из тех, кто присутствовал на этом вечере, чувствовали себя скованно. Преподаватели стояли скучные, задумчивые. Видимо, они чувствовали, что надвигается война. Об этом же писал в письмах старший брат Владимир, который со 2-го курса Московского гидрометеорологического института был в 1939 году призван в армию. Окончив курсы, он [303] служил авиамехаником в истребительном полку, стоявшем у самой границы возле Бреста. Некоторые предложения в его письмах были вымараны цензурой, но я помню, что в первых числах июня пришло письмо, где было написано: «Мама и папа, не надейтесь на скорую встречу. Приближается война, в которой нам придется участвовать». Родители, особенно мать, конечно, переживали.

В одиннадцать часов вечера я уже был дома и лег спать. А утром 22 июня нам объявили, что началась война. Числа 24-го мы с ребятами пошли в военкомат. Там столпотворение! Народу! Призывали старшие возраста. Женщины провожали. Гармошки играют, песни, плач. Мы кое-как к дежурному пробились, он говорит: «Ребята, вы не лезьте, не мешайте работать, ждите своей очереди. Сейчас пока призываются старшие возраста». Мы вернулись ни с чем, но вскоре вступили в истребительный батальон, помогали поддерживать порядок в городе. В конце июля я уже получил официальную повестку.

Когда я проходил предварительную комиссию в феврале 1941 года, я был зачислен во флот. Я этим очень гордился! Я так хотел стать моряком! Хорошо плавал, на реке же вырос, катался на коньках, на лыжах, спортом занимался, а когда повестку получил и пришел в военкомат, то мне говорят: «Нет, дорогой, пока флот подождет. Нужно пехоту пополнять». Ну, хорошо. Сформировали в первых числах августа отряд призывников, который возглавил лейтенант-орденоносец, раненный на Финской войне. Он нас должен был доставить в запасной стрелковый полк, где мы должны были пройти обучение и потом уже влиться в состав действующей армии. Маршрут и расположение этого полка знал только он. И вот мы из Ефремова примерно в середине августа тронулись пешим [304] порядком. Прошли мы через Тульскую, Московскую, Рязанскую области, короче говоря, этот запасной стрелковый полк находился в г. Йошкар-Ола Марийской АССР. Мы пешком прошли все это расстояние! Шли по 25–30 километров в сутки. Ночевали в селах и деревнях. Иногда нам выдавали продпайки, а большей частью нас жители подкармливали. Отряд рос по мере того, как в него вливались призывники 22-го и 23-го годов рождения. И что характерно, несмотря на все трудности и сложности этого тяжелого перехода, никто из отряда не убежал. Все дошли до конечной точки маршрута!

Расположились мы за городом в цехах керамического завода. Началась наша учеба. Конечно, питание было скудным, условия были спартанскими — там были цеха для обжига кирпича, в которых мы построили двухэтажные деревянные нары. Одеты и обуты мы были в свое, гражданское. Но учили неплохо. Проходили тактику, теорию стрельбы, были и стрельбы на полигоне. Готовил нас младший лейтенант, командир роты, фронтовик. Говорил: «Основная-то учеба на фронте будет, здесь подготовительная». Помню, он все командовал: «Давай, ребята, веселей, молодежь!» А настроение у нас было неважное: города сдают, армия отступает. Мы между собой так говорили: «Ну что это старики плохо воюют, не могут немца сдержать?! Вот мы пойдем, мы им покажем!»

В первых числах ноября наша подготовка закончилась. В середине ноября нам выдали добротное обмундирование — байковое нижнее белье, телогрейку, шинель, маскхалат, подшлемник, валенки. Каски не было. В городе Йошкар-Ола сформировали нашу 47-ю отдельную стрелковую бригаду, погрузили в эшелоны. Нам объявили, что бригада вливается [305] в состав 1-й ударной армии и будет защищать Москву. Числа 15-го, что ли, эшелон прибыл на станцию Лихоборы. Пешим порядком пошли по Дмитровскому шоссе в направлении Яхрома — Дмитров. Шли тяжело, ночевали в лесах под елками, костров не разводили. Прошли 5 километров, потом привал 10 минут, падали и сразу засыпали. Команда «Подъем!» — еле-еле поднимались. Зимнее обмундирование тяжелое, да к нему еще вещмешок и оружие. Я был первым номером расчета ручного пулемета ДП. Так что я нес сам пулемет, а второй номер тащил две коробки с четыремя дисками. Выносливые ребята были, молодые... По 40 километров в день шли. На ногах кровавые мозоли. Они лопались, засыхали, потом эти портянки отдираешь... Так и шли.

Расположились по каналу Москва — Волга, заняли там оборону. Потом началось контрнаступление, и мы пошли освобождать села. Названия я их сейчас не помню, конечно. Из городов запомнились Солнечногорск, Клин, Шаховская. За Клин были очень тяжелые бои. Помню, мы вошли в дом-музей Чайковского. Фашисты все перевернули в нем вверх дном. Мы собирали ноты...

Бои в Подмосковье тяжелые. Снег глубокий, мороз. Наступаем на село — оно, как правило, на возвышенности — после слабенькой артиллерийской подготовки. Командир взвода командует: «Справа по одному перебежками, марш!» Какие перебежки?! Снег! Идем. Пули свистят. Пройдешь метров шесть, падаешь, выбираешь себе такое более-менее удобное укрытие, ведешь огонь. Ждешь, когда остальные подтянутся. Подтягиваются, а до немца еще метров пятьсот. Пока метров двести пройдем, во взводе народу-то осталось 15–20 человек. Неудачная [306] атака. Что делать? Командир решает отойти назад. Под огнем отходим. Когда смотришь на эти потери, а там свободного места от трупов на поле не было, они как снопы лежат, горами, между которыми небольшие промежутки, думаешь: «Долго ли такая будет идти битва? Почему из-за этой проклятой деревни столько людей положили, а никак не можем взять? Возьмем мы ее или нет?» Сидим, все в пороховой гари, обожженные, смотрим друг на друга и мысль такая: «Пусть убьют, только бы руку, ногу не оторвало. Убило бы и все». Вечером приходят маршевые роты: то пожилые приходят, то молодые. Они все спрашивают: «Как там, ребята?» — «Что спрашивать? Пойдем в атаку, узнаешь, как там». Ему, может, 35–40 лет, а нам-то — 18–19, но они смотрят на нас с почтением. Днем в две-три атаки сходим, и от этого пополнения никого не осталось. Вечером опять приходит маршевая рота, опять взвод пополняют до штатной численности. А мы, костяк взвода, так и воюем. Была такая более или менее стабильная группа из примерно десяти человек, из нее, может, один-два человека в день выбывало, а остальные каждый день менялись. Я потом расскажу про свой последний бой, в котором меня ранило. В этом же бою в ногу ранило замкомвзвода старшего сержанта Медведченко. Меня скатили, и санитар сказал: «Вот последние ветераны взвода — замкомвзвода Медведченко и пулеметчик Рогачев». Как кормили? Хорошо, но только к нам пища очень редко на передовую поступала. То мы оторвемся, то лежим под огнем, и пробраться к нам невозможно. Пока бойцы с кухни с термосом доползут, пока мы выйдем из атаки... Где-то какая-то передышка, и в этот момент, может, в день один раз, а то [307] и ни одного... А так сухой паек — сухари, сахар. И вдруг приползает: «Бойцы, на обед». В термосе горох с мясом — ложку не воткнешь — замерзло. Что, будешь костер разводить, разогревать? Едим холодный. На Северо-Западном фронте три сухаря и пять кусочков сахара на день — все! Саперной лопатой павших лошадей рубили. Разведем маленький костерок, конину распарим — она как резина — ничего, жуем. Но знаешь, особого аппетита не было, и голода не чувствовали, потому что все время в напряжении, вымотанный и физически, и морально. О еде мысли возникают, только когда из боя выйдешь, да и то они забиваются ощущением разбитости, опустошенности. Настолько тяжело дается переживание, ощущение смертельной опасности. Правда, со временем чувство страха притупляется, оно как бы тебя опустошает, и остается одна ненависть. Хочется ворваться, убить, освободить, и вроде потом будет какая-то разрядка. А тут бьемся, бьемся, и все никак... Хотя мысль о бесполезности этих потерь она как-то в голову не приходила. Вот в 44-м году, когда стали вспоминать 41-й: «Господи, да как же мы воевали?! Зачем же мы несли такие потери?! Как же мы были неопытны!» А когда провели результативную атаку, тут как-то легко. Вроде не напрасно товарищи погибли, вот мы им показали. Вон они лежат убитые. А то берем деревню — бьем-бьем. Возьмем ее, а убитых немцев вроде и нет. Ну, может, лежат 30–40 убитыми, а у нас человек 700. У наших бойцов и командиров такой вопрос: «Что же это такое? Мы потери несем, а немцы вроде нет». Говорили, что они убитых забирали и хоронили... Они очень умело воевали. У них армия была квалифицированная, с опытом боев, закалкой. Немцы умело ориентировались, [308] выбирали позиции. Ну и ручной пулемет МГ-34 — это страшное, незаменимое оружие. У нас рота наступает, а у них отделение с одним пулеметом ее сдерживает. Огонь — сплошной, ливень. Несем потери, вперед-вперед, но пока их не уничтожим — не продвинемся. У них в случае чего машины наготове. Они гарнизон на машину сажают и в следующую деревню за 3–10 километров. Она опять укреплена. Немцы зимой в открытом поле не воевали, у них там блиндажи, окопчики, а мы поспим в лесу и опять в атаку по голому полю, по снегу. Вот так от деревни до деревни, все время своими ножками....

Да... МГ-34 очень метко бил, скорострельный. Расчет у него два человека. Обычно очень умело выбирали огневые, хорошо маскировались. Если я веду огонь, и они засекли — тут же меняй позицию, долго на одном месте не лежи. А мы же молодые, неопытные! Идет противник в атаку. Для того, чтобы прицелиться и поразить его, нужно 4–5 секунд. Пока ты прицелился, затаил дыхание, за это время он прошел какое-то расстояние. Поэтому, если противник идет на тебя, надо целиться в ноги, тогда в грудь попадешь. Если он от тебя бежит, то наоборот. А поначалу целишься в голову, а за 5 секунд он прошел, и пуля выше пролетела. Это азбука стрельбы. А в атаке идешь вперед, через 5–6 секунд нужно падать, когда упал, нужно откатиться вправо, влево на два, три оборота. И спрятаться за убитым или кочкой какой-нибудь. Когда встал снова в атаку, немец-то целится в то место, куда ты в первый раз упал, а ты сдвинулся на 1,5–2 метра. Он пока винтовку перевел, 5–6 секунд у тебя опять есть. А мы не знали, молодежь. Если сразу не убили, то потом, конечно, и подскажут тебе, да и сам поймешь, что да как. Опытным быстро становишься. [309]

Что я могу сказать про Дегтярев? Хороший пулемет. Он без диска весил 8,500–8,700 грамм. Диск на 49 патронов тоже килограмма два весит. Когда диск отщелкал, второй номер должен тебе новый подать. У него длинная веревка, а на ней две коробки с двумя дисками. Перебежку сделал, залег и тянет к себе коробки за шнур. Пулемет был надежный, не замерзал, но мы его густо и не смазывали, а то придет пополнение, а затвор винтовки открыть не могут — густая смазка замерзла. Но вообще «мосинка» надежная была. А СВТ не любили — их постоянно заедало. Уход за пулеметом заключался в удалении гари щелочью после каждого боя и смазке. Если морозы были, то смазывали жидким маслом, если нет, то обычным оружейным. Полной разборки не делали — не было необходимости. Так что в основном проверка пружин дисков, чистка и смазка ствола, затвора.

В атаке где находится пулеметчик?

— Это решает командир взвода. Он может приказать расположиться по центру или на фланге. Когда перебегаем, то тут я уже держусь установленных ориентиров. Мы, молодые, всегда бежали вперед. Прикажут: «Перебежками, справа, вперед!» Пули свистят, выбивают снежную пыль. Пожилые лежат — на смерть не каждый встанет. Понятно, у них дома семья, дети остались, они прежде чем голову высунуть, подумают — а вдруг убьют? У нас этих мыслей не было. У молодежи была глупая уверенность, что меня не убьют. Убьют, может, соседа, а меня нет. Я Кольке, моему второму номеру: «Колька, долго будем лежать?!» Молодежь с 22-го — 23-го года первая вскакивала и вперед. Убежим вперед, а еще стрелки лежат сзади. А немцы, они как? По передним бьют не так интенсивно — этих они всегда успеют. [310] Им надо задних отсечь. Мы лежим, ждем, когда стрелки подбегут. А их там помкомвзвода ходит, прикладом дубасит: «Что лежишь?! Вперед!»

Когда бежали в атаку, полы шинели под ремень затыкали?

— Нет. Одевали ватные брюки, телогрейку, короткую шинель и маскхалат. Каски не брали, ни к чему, тяжелая, да и через капюшон маскхалата, каску, шапку и подшлемник команды подчас не слышно. Так что каску и подшлемник не брали, только когда сильные морозы, тогда подшлемник одевали. Противогазы мы сразу сдавали начхиму, но сумку оставляли. В ней были полотенце, бритва, бинты. Чтобы в случае ранения можно было оказать первую помощь. Офицеры варежки пристегивали к рукавам такими маленькими алюминиевыми долечками, к которым крепилась цепочка. А мы к рукавицам веревку и через шею — их не потеряешь.

Кроме пулемета другое оружие у вас было?

— Нет. Пистолет мне не полагался. У второго номера был карабин. У него и у меня по противотанковой гранате и по две ручные гранаты. Противотанковые я ни разу не бросал, а ручные приходилось. На Северо-Западном фронте, когда наступали, артиллерии мало, наши применяли ампулометы. Ночью красиво — такие огненные шары летают. Их использовали перед ночными атаками, чтобы поджечь строение и создать ориентир.

Числа 20 января мы были выведены в лес под городом Клин. Наша 1-я Ударная армия перебрасывалась на Северо-Западный фронт. В конце января 1942 года мы на машинах проехали примерно километров 200 [311] по Ленинградскому шоссе, а потом пешком ночами шли к фронту. Наша армия должна была содействовать окружению Демьянской группировки немцев. Бои шли днем и ночью. Танков, артиллерии, авиации было мало. Немецкая авиация господствовала. Нас в основном сопровождали 45-миллиметровые орудия. Мы говорили: «Что же вы огонь не ведете?» — «А у нас три снаряда на пушку в день». Когда мы шли в атаку, они — пу-пу и все. Сильного огневого прикрытия не было. Небольшой минометный или артиллерийский налет, а потом шли в атаку. Все время перемещались лесными дорогами. Трактор тянул треугольник из бревен, прочищал дорогу. По обочинам образовывались снежные валы, высотой метра полтора. Мы шли по этой дороге, обстреливали нас, конечно. Пули свистели. Сосредотачивались у населенного пункта. Брали. Потом двигались дальше. Все время лесами. По хорошим дорогам мы вообще не шли. С конца января по конец февраля мы дошли до Рамушева и отрезали Демьянскую группировку. После этого нас перебросили под Старую Руссу и приказали взять ее к 23 февраля, ко дню Красной Армии. И мы с 23 по 27 февраля пытались ее взять... По три-четыре атаки днем, а ночью опять атаки. Потери были очень большие. Я таких кровопролитных боев, как на Северо-Западном фронте, потом очень мало встречал.

Зимой 41-го года вши были?

— В боях под Москвой мы не мылись полтора месяца. Только в середине января нас отвели, поставили какую-то палатку. Старшина лично раздал литр горячей воды и два литра холодной. Ну, это только лицо помыть. Правда, белье сменили. Под Старой Руссой 2 февраля вступили в бой, а 27 февраля меня ранило. Все это время никакой бани, ничего. Так что [312] вшей было столько, что можно было экспортировать. Всю Европу бы завалили. После боя такой зуд — ужас! Руку запустишь, пригоршню вытащишь и кому-нибудь: «Махнемся?!» В костер бросишь, они трещат...

А вот уже в 1943-м, когда я попал на фронт после ранения командиром взвода, а потом батареи «сорокапяток», нас раз в десять дней отводили в тыл или полком, или побатарейно. Там мы мылись, меняли белье. Ни летом, ни зимой вшей не было — забыли мы о них до Корсунь-Шевченковской операции. Там тылы отстали и опять завелись насекомые. Ну мы как делали? Село занимали. Старшина привозил чистое белье. Мы старое снимали, в кучу, и поджигали. Украинки причитают: «Господи, не бросайте, не жгите, отдайте нам. Мы выстираем, побьем этих вшей». Верхнюю одежду прожаривали в бочках с водой.

Водку давали?

— Водку я на войне не пил, хотя давали по 100 грамм перед боем, если старшина успевал ее подвезти. Пожилые ее пили, а я свою менял на сахар. Опытные фронтовики говорили, что пить перед боем нельзя — если ранит, то замерзнешь. Вот выйдешь из боя — выпей. Но пока ты выйдешь из боя, старшина тебе уже выпить не оставит. Он там свои дела делал. Как он там раскладывал, я не знаю, но видел, что в роте может тридцать человек, а заявка подавалась на восемьдесят.

А уже в 44–45-м году зачем нам водка? Вина было много. Есть захочешь, выпил стакан вина и вроде голода не чувствуешь. У ординарцев всегда было вино во фляжках. Но вусмерть никто не напивался. [313]

Какое было отношение к пленным в этих боях?

— Приказ был строгий, ни в коем случае не издеваться, не бить. Когда они безоружные, смелых сразу много появляется... С ненавистью на них смотрели. И они на нас также. У них в основном под Москвой молодые мальчишки были и чуть постарше. Это потом уже пожилые у них пошли. Особенно в 44–45-х годах.

* * *

Так вот, 27 февраля я был тяжело ранен в ночной атаке. Днем сходили в атаку — неудачно. Вторая атака — опять большие потери, назад вернулись. Отбили немецкую атаку. Еще в две атаки сходили. Все безрезультатно. В эти атаки ходил, ни о чем не думал, а часов в 12 ночи нас опять подняли, и чувствую — неохота. Я не думал о смерти, но нехорошо мне было, почувствовал — что-то со мной случится... Непосредственно перед броском в первую траншею я вел огонь из пулемета, и стали мины бросать. Две мины взорвались. Я понял, что меня засекли, и в тот момент, когда я пытался переменить позицию, раздался взрыв. Я только пламя увидел и получил такой сильный удар в бок, как будто сзади меня ударили прикладом или дубиной. Я потерял сознание. Очнулся, смотрю на небе звезды... и тихо так... отдельная стрельба идет. Я лежу в непосредственной близости от немецкой позиции. Мы пошли в атаку в 12 часов ночи, около 3 часов какой-то легкораненый наш боец полз. Я тихо позвал его. Он подполз. Говорит: «Братишка, живой?» — «Живой. Помоги, друг». Из моей противогазной сумки он достал полотенце, сверху маскхалата меня перевязал. Крови я потерял много — осколок мины, как потом выяснилось, сломав три ребра, застрял в нижней доле легкого. Он говорит: «Обнимай [314] меня». Я за шею его обнял, и мы поползли. Сколько-то мы проползли. А на этом поле столько убитых было, что трудно было ползти. Я говорю: «Слушай, что мы мучаемся, ползем. Подними меня на ноги». — «Так убьют». — «Ничего не убьют. Мы встанем и пойдем». Он поднял меня. Из-за страшной боли я не мог выпрямиться. И мы пошли. А он был пожилой, какой-то пугливый. Чуть стрельнут — он сразу ложится. Я говорю: «Не падай, мы не встанем. Пули, которые свистят, они уже мимо пролетели». Метров пятьсот прошли до реки Ловать. Не помню, как скатились с крутого берега — сознание вырубалось. На берегу подошел санинструктор, сделал укол, посмотрел: «О-о-о, с 1-го батальона, 1-я рота — Рогачев, последний ветеран. Совсем мало народа осталось...» Меня на волокушу положили, и немецкая овчарка повезла меня через заснеженное поле в Нижнее Рамушево. Там погрузили на машину и в армейский госпиталь. В госпитале попытались вытащить осколок, но не смогли и отправили во фронтовой госпиталь. До него сначала ехали лесами по лежневке на бортовой машине ЗИС-5. Нас, раненых, погрузили, накрыли теплыми одеялами, к ногам химические грелки положили и повезли. Трясло нас на ухабах ужасно. Каждая кочка в боку отдавалась страшной болью, а ехали километров 50–60 до станции Акулово. Ребята стонут, кричат... Привезли на станцию ночью. Положили рядком возле железнодорожной насыпи на носилках. Когда в армейском госпитале мне операцию делали, все обмундирование срезали, а перед отправкой одели в какую-то гимнастерку. Ходит капитан с фонариком, определяет, кого куда. В этом поезде было два кригеровских вагона (пассажирские вагоны с подвесными сетчатыми койками) для командиров, а [315] четыре теплушки для рядового и сержантского состава. Когда она ко мне подошла, а у меня сознание было в тумане, спросила — я ничего не понимаю и не слышу. Она фонариком посветила, а гимнастерка, которая на мне была одета, с черным квадратиком от кубаря в петлице. Видно, она была с какого-то младшего лейтенанта. Она говорит: «Его в кригеровский». И меня как командира положили в пассажирский на вторую койку.

Отъехали мы от станции под утро, а через час-полтора налетели «мессершмитты». Повредили паровоз, убили или ранили машиниста и разбомбили два последних вагона, в которых были раненые, медсестры и врачи. Большие были потери. Потом стояли, ждали, пока за нами не пришел паровоз.

Привезли меня в Ярославль. Я там лежал месяц. Врачи пытались опять сделать операцию, но ничего у них не получалось — все время шло нагноение, кровь. Я постепенно терял силы, и они, видать, чтобы на себя грех не брать, отправили меня подальше в тыл, в Новосибирск. Положили меня в городскую больницу на Красном проспекте, дом номер 3, что напротив обкома партии. В этом госпитале я пролежал до 15 августа 1942 года. Поначалу я лежал в общей палате, в которой было примерно десять человек, а потом, когда я стал доходить и перестал есть, меня перевели в отдельную маленькую комнатку помирать. В этот госпиталь приезжали квалифицированные хирурги из госпиталя Бурденко и делали сложные операции. И вот какой-то хирург приехал. Стал делать обход. Говорит: «А здесь кто?» — «Безнадежный». — «Покажите его историю». — «Ну-ка, давай его на операционный стол». Я помню операционный стол, а потом уже очнулся в палате. Врач отрезал [316] нижнюю часть левого легкого, в котором был осколок. Когда пришел в себя, я увидел на столе тарелку с манной кашей. Мне есть захотелось, я взял ложечку и потихоньку стал есть. Няня пришла, посмотрела: «Батюшки, он кашу съел. Значит, жив будет». Побежала к врачу. Через неделю меня перевели в общую палату. Там обрадовались: «А-а-а, Сашка пришел с того света!» И хотя я довольно быстро пошел на поправку, но у меня начался остеомелит, и гной продолжал сочиться из ранки.

Какое было настроение у раненых? Пожилые бойцы мечтали, как бы получить инвалидность и вернуться домой или хотя бы в какую-нибудь хозчасть попасть. Только бы не на передовую. А молодые, артиллеристы, танкисты, пехотинцы — все были настроены вернуться в свои части. Желание было одно — добить врага. Такое чувство было, что надо за все, что нам сделали с 1941 года, воздать им, отомстить, выгнать с нашей территории и закончить войну на территории врага. Ну, конечно, даже если кто и думал, что, может, мы и проиграем, что потери очень большие — вслух этого не говорил. В госпитале, как и в каждом подразделении, были соответствующие службы, которые следили за настроением и могли вызвать, спросить: «Что ты там язык распускаешь?»

Команду выздоравливающих направили в дом отдыха в город Бердск. Мы там набирались сил, я стал уже играть в волейбол, купался в речке, и в конце августа я предстал перед комиссией. Сидят три человека: начальник госпиталя, замполит и еще кто-то. Спрашивают: «Рогачев, как дела?». — «Здоров». — «Куда?» — «На фронт». — «У тебя же рана еще не закрылась. Покажи» Я показал. Ранка покрывалась корочкой, и опять сочился гной из ребер. — «Будем надеяться, [317] что заживет. Может быть, тебя не на передовую? Какое у тебя образование?» — «Среднее. 10 классов». — «А ты, может быть, загибаешь?» — Многие себе прибавляли, чтобы, может быть, куда-то пристроиться. — «Да нет. У меня сохранилась выписка из диплома». — «Дай посмотреть». Достал ее. Она такая грязная, в желтых кровавых пятнах. Когда я уходил на фронт, этот листок, не знаю зачем, взял с собой. Положил его в боковой карман брюк в пакет вместе с другими документами, так он со мной и прошел всю войну. Не знаю, как он уцелел... Посмотрели: алгебра — отлично, тригонометрия — отлично, литература, русский — отлично. У меня была только одна тройка, остальные 4 и 5. Что-то они между собой переговорили: «Ладно, Рогачев, команда 65». Я вышел в коридор. Другие выздоравливающие выходят. Кому куда: команда 70, команда 71. А я все сижу и жду, когда будет кто-нибудь еще в команду 65. Эти ребята группируются, им выписывают предписания, а я сижу и сижу. Уже народа совсем мало осталось. Я стал беспокоиться, спрашиваю: «Кто еще команда 65?» Никого. Потом выходят и выносят мне предписание в город Томск, на улицу Никитинскую, дом 23. Собрался. Особенно собираться и нечего было: на мне потрепанная фронтовая форма, маленький кисетик, табачок, небольшой вещмешок. Приехал я в Томск рано утром. Решил сначала осмотреть город. Дошел до университета. Полюбовался на реку Томь. Потом пошел по улице Ленина. Город живет обычной жизнью, газировкой торгуют. Вдруг сзади: «Товарищ боец!» — Стоит патруль, офицер и два солдата. — «Вы что здесь делаете? Ваши документы». Посмотрели: «Зачем вы здесь ходите? Улица Никитинская вот там». Делать нечего, надо идти. Нашел улицу, подошел к высокому каменному [318] забору, за которым виднелись пушки, гаубицы 152-миллиметровые, еще старые, 37 года, и красивое белое здание. На плацу солдаты занимаются строевой подготовкой. Я хотел на фронт, а тут, оказывается, опять учеба, строевая подготовка. Мне так не хотелось, а что делать? Помаялся я перед воротами. Дежурный: «Что ходишь, боец?» — «Меня направили», — показал документы. — «Что пугаешься? Заходи». Вот так я попал в 1-е Томское артиллерийское училище. Ускоренный десятимесячный курс командиров взводов 152–, 122-миллиметровых гаубиц. Меня в карантин, а потом началась интенсивная учеба по тринадцать с половиной часов ежедневных напряженных занятий. Но я рвался на фронт. Как-то приехали отбирать в десантники. Я еще в Ефремове ходил в аэроклуб, но не окончил его, а брали только тех, кто окончил и имел прыжки с парашютом. Много народу на отбор пошло, все сказали, что прыгали, но на слово нам не поверили — отобрали только тех, у кого были документы, подтверждавшие, что он прыгал. Было желание пойти на фронт, продолжать сражаться, победить. Но пришлось учиться — боевая подготовка, теория, практика, стрельбы. 20 апреля на выпускном экзамене я командовал боевой стрельбой — подготовил данные, командовал. Отстрелялся на «отлично». И мне присвоили звание «лейтенант», тем, кто сдал на «хорошо» и «удовлетворительно», — «младший лейтенант». Через пять дней нас откомандировали в распоряжение командующего артиллерией Красной армии в город Коломну Московской области. Дали нам денежное пособие — рублей 700, которые мы буквально за неделю израсходовали, Мы прибыли. Нас опять посадили за высокий забор в бараки на деревянные нары. Питание было плохенькое. Супчик такой... легкий, чтобы ребята [319] не засиживались, а рвались на фронт. Каждый день из частей приезжали представители и вербовали. Нужно в такую-то часть, кто согласен — выходи. Часто приезжали из истребительно-противотанковых полков. Пожилые, офицеры-фронтовики, из попавших в резерв, всячески старались избежать попадания в эти части. Они привыкли с гаубицами в полутора-двух километрах от линии фронта стоять. А попасть в истребительный полк, да не дай бог на «сорокапятки»!.. Хоть и тяжело в тылу сидеть, а они не шли: «Мы не подготовлены». Когда нас, шестерых молодых ребят из Томского училища, допекло такое полуголодное существование, мы решили: «Довольно здесь в резерве сидеть, пойдем, ребята, в истребительный полк». Нас отвезли на машине километров семь от Коломны в Коробчеево. Там формировался 1513-й истребительно-противотанковый артполк. В окрестностях Коломны формировалось несколько истребительных полков, в том числе наш. Исполняющим обязанности командира полка был назначен майор Зыль Василий Константинович, впоследствии Герой Советского Союза. Полк получил материальную часть — 45-миллиметровые орудия образца 42-го года, и мы начали тренировки.

В марте 1943 года на Урале формировался Уральский добровольческий корпус. По штату каждой танковой бригаде был положен ИПТАП. Однако в Челябинской 62-й танковой бригаде истребительного полка не было. К нам под Коломну приехал командир корпуса генерал-лейтенант Родин Георгий Семенович. Нас подняли по боевой тревоге. Вывели в поле и дают задание — поразить амбразуру на дистанции 800 метров. С третьего снаряда мы ее поразили. Наша батарея отстрелялась отлично и остальные четыре тоже. [320]

По итогам этих стрельб полк влился в состав 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса.

Ну немного скажу о «сорокапятке». В полку было пять батарей по четыре орудия в каждой. Тянули их американские «виллисы», к которым цепляли прицеп, а к нему уже орудие. «Виллис» — замечательная машина, подвижная, мощная, низкая. Ее можно прямо на огневую подогнать. Сама пушка очень хорошая. Прицел с четырехкратным увеличением. Бой очень точный, как у винтовки. На 500 метров в амбразуру промахнуться практически невозможно. Если точно навел, снаряд летит, траекторию не меняет. Конечно, в бою многое зависит от наводчика. У него должны быть очень крепкие нервы. Вокруг него разрывы, пули свистят, рядом раненый товарищ падает на станины, а он должен хладнокровно наводить. Командир взвода в бою находится на полтора метра вправо от орудия, командир орудия — слева. [321]

Я командую, командир орудия повторяет мои команды: «Левее, ориентир такой-то. Прицел такой-то. Снаряд такой-то. Огонь!» А когда сам стреляешь, свой выстрел слышишь, он глушит, особенно бронебойный. И тебе не страшно — ты больше не слышишь, как стреляют, только видишь, как кто-то падает раненый или убитый. А потом ты так увлечен боем, вносишь поправки, командуешь, опять стреляешь и забываешь про то, что в тебя стреляют. Думаешь только о том, как бы поразить цель. У нас такого не было, чтобы во время боя у орудия находились только наводчик и заряжающий — там все номера нужны, и все работают. Расчет орудия состоял из шести человек. Я уже говорил, что слева от орудия стоит командир расчета. Место первого номера — наводчика — слева от казенной части орудия. Справа стоит замковый, второй номер, за спиной наводчика — третий номер, заряжающий. За ним 4-й и 5-й номера — правильные, стоят бок о бок. В расчете пулемета не было. Личный состав был вооружен автоматами немецкими и нашими. Я сам носил ППШ, ТТ и «вальтер». Оружия всегда было много.

В боекомплекте было десять подкалиберных снарядов, десять картечных и тридцать осколочно-фугасных с бронебойными. Никаких лимитов ни в 43-м, ни позднее мы не знали. Скорость осколочного снаряда — метров 800 в секунду. Его в бинокль хорошо видно, как он летит. У бронебойного — 1200, а у подкалиберного около 1300 метров. Подкалиберный снаряд пробивал 90 мм брони. С танками Т-3 мы расправлялись запросто. Конечно, лобовую броню тяжелых танков снаряд не брал, но у нас и задачи бить его в лоб не было. Стреляли, когда он борт подставит или по гусенице — ее разобьешь, он крутанется и бей его в борг. [322]

По танку надо стрелять до тех пор, пока он не загорится, или важно, чтобы он просто прекратил стрелять?

— Важно первое, чтобы ты в него попал. В движущий танк попасть сложно. Если попал, пробил броню, то считай, ты его поразил. Обычно экипаж второго снаряда не ждет — выпрыгивает. Так что важно, чтобы он остановился и не вел огонь. Когда танк остановился — это уже легкая добыча.

Осколочно-фугасный снаряд по пехоте вполне эффективен. Конечно, фугасное действие его маленькое, поэтому чаще ставили на осколочное. Воронка от снаряда крошечная — десять сантиметров, но осколочное поражение очень большое. К тому же стрельба по пехоте идет в бешеном темпе. Он только голову поднял, а тут второй снаряд летит.

Приходилось стрелять на картечь. Я потом этот эпизод расскажу. Тут уже наводчик наводит орудие через ствол в ноги наступающей пехоте. Картечь наступающую цепь выкашивает как косой. Страшный огонь. Как первая цепь легла, вторая отползает. Поэтому давали не так много этих снарядов — 10 штук на орудие.

Когда приезжали на огневую, с «виллиса» сразу сбрасывали боекомплект, отцепляли орудия. Я указывал, куда машину поставить так, чтобы недалеко от огневой и в то же время чтобы они были укрыты складками местности или растительностью. Шофера отгоняли их, оборудовали капониры. Орудия батареи размещались на расстоянии не более 20–30 метров друг от друга. Потому что если их больше разнести, то управлять ими станет невозможно — команды подавались голосом. А иногда, например под Корсунь-Шевченковским, орудие от орудия стояло на расстоянии 5–6 метров. [323]

Приехали, сразу проверяли точку прицеливания. Для этого на срезе ствола имелись четыре риски — вертикальная и горизонтальная. Через эти риски натягивали ниточки, ствол наводили на какую-нибудь крестообразную цель на расстоянии не ближе 500 метров, и потом совмещали с этой целью прицел. Если время было, обязательно смазывали подшипники колес солидолом, а то, если забудешь, его может заклинить. За этим строго следили. А так особого ухода за пушкой не требовалось. Затвор смазывали, но разборку не делали — это сложно. Бывало, что артмастера забирали орудия с изношенными стволами и привозили новые. Все. [324]

Итак, прибыли на огневую. Я как комбат (а с конца июля 43-го года я уже стал комбатом) выбираю позицию для орудий. Это святое дело. От того, как я выберу позицию, зависит жизнь моих подчиненных и их отношение ко мне как к командиру. Конечно, то что я прошел пехоту в 41-м, мне очень помогало: «Наш комбат пехоту прошел!» Так бойцы говорили. Прежде чем орудие займет огневую позицию, я командую: «Командир орудия, за мной». Он ползет сзади метрах в пяти, ординарец справа. Сам выползал, выбирал, говорю командиру орудия, например Чичигину: «Вот здесь орудие ставь». Когда сам лично проползу и укажу каждому, куда поставить, тогда командир орудия с уверенностью говорит: «Наш комбат выбрал огневую, теперь все от нас зависит».

Меня считали везучим, и бойцы меня очень уважали. В то же время в полку меня называли «штрафником». Все батареи выходят из строя, личный состав потом формируют из пяти батарей в одну, а меня назначают ее командиром. Остальные офицеры уже как бы на отдыхе, а я продолжаю воевать. Потом, когда у меня все пушки побьют, тогда уже весь полк выходит на переформировку. Они уже все отдохнули, а я только побуду недельку, и опять уже новая техника приходит.

Выбрали позицию. Отрывали окоп для орудия, но часто бывало, что этого и не успевали делать. Тогда саперными лопатками прокапывали канавки по ширине колес, чтобы орудие село прямо по нижний щиток. Окрашивались орудия в камуфляж. Позицию по возможности маскировали чем придется.

А в атаке это так делалось. Во-первых, орудия, когда поддерживаешь атаку, всегда заряжены бронебойными снарядами и поставлены на предохранитель. Передний щиток отброшен, чтобы уменьшить [325] высоту орудия. То есть высота пушки становится чуть больше пятидесяти сантиметров. Остановились, подкопали под колесами — пушка села еще ниже. Быстро срезали несколько веток кустарника или там стеблей кукурузы — все, до первого выстрела тебя танкист не видит. Подпускаешь его на 400, 300, 250 метров и открываешь огонь — мы же не могли бить на километр, на 500 метров. Если поддерживали пехоту, вручную толкали орудие стволом вперед. Такая команда была: «Орудие стволом вперед марш!» Расчет берется за станину справа и слева, и покатили — она на колесах быстро движется. В стволе уже бронебойный заряжен, чтобы сразу бить по танку или по пулемету. Даже если не пропадешь, когда рядом пролетит огненный шар, хочешь не хочешь, руки задрожат. Сначала бронебойным дал, потом по шкале осколочно-фугасного снаряда внес поправку, и сразу накрываешь цель.

Как прицеливались по танку? У пушки образца 42-го дальность прямого выстрела 800 метров. Огонь открывали обычно метров с 400. Если танк идет бортом, ты в бинокль смотришь, определяешь примерно его скорость, рассчитываешь упреждение. Наводчику командуешь: «Наводить под основание башни, упреждение один танк». Если я скорость не угадал, снаряд пролетит или впереди, или сзади. Тогда скорректируешь и второй выстрел. На Курской дуге танков было очень много, и шли они в лоб. Били в основном по гусеницам, чтобы он развернулся. Пока танкисты сообразят, откуда огонь велся, чтобы башню повернуть, им второй снаряд в борт, но они не ждут — выпрыгивают.

Стояли мы под Коломной до середины июня. За это время нам выдали новое обмундирование, все офицеры получили финские ножи с наборной ручкой, [326] солдаты — финки с черной ручкой. У нас даже была мотострелковая бригада в бронежилетах. Тяжелый — весил он примерно килограммов двенадцать.

В середине июня зачитали приказ о том, что наш полк входит в состав 4-й танковой армии. Своим ходом доехали до Наро-Фоминска, а оттуда до города Козельска. Прибыли мы в Козельск 23 июля. А уже через несколько дней вступили в бой в составе Брянского фронта. Что сказать? Жара. Температура 25–27 градусов. Тяжко было. Понимаешь, убьют человека, через два часа труп уже пахнет. Такая вонь, а тут обед привезут — ничего в горло не идет, только воду пили. Непрерывные атаки. Авиации, и нашей, и немецкой, было очень много. В небе все время шли воздушные бои. Мы до того озверели от постоянных налетов, что я свои орудия ставил на бугорок и стрелял бронебойным по ним. Меня потом командир ругал: «Ты смотри, ты не зенитчик, ты снаряды не расходуй по самолетам».

В конце июля потребовалось срочно поехать в ночную разведку на машине — потеряли связь с пехотой. Выполнить задачу должны были разведчик, офицер и шофер. Командир полка подполковник Торохов Вениамин Кузьмич говорит: «Надо послать командира батареи». Начальник штаба: «Да нет, пошлем Рогачева, он фронтовик, в 41-м воевал». Тем не менее командир полка настоял, и в разведку уехал командир моей батареи Петров. Они уехали и пропали. Утром поехали на поиски и нашли только останки — они наскочили на противотанковую мину. На следующее утро меня вызвали в штаб и говорят: «Рогачев, принимай батарею». — «Да вы что?!» — «Не разговаривай! Приказ!» А буквально через несколько дней, 7 августа, мне пришлось принимать [327] участие в тяжелейшем бою. Приказано было поддержать атаку танковой роты и пехоты на деревню Зуевская. Я явился к командиру танковой роты, доложил, что прибыл в его распоряжение. Штаб полка на время боя часто придавал отдельные батареи подразделениям и фактически нами не руководил — связи не было. Старший лейтенант говорит: «Сейчас пойдет в атаку пехота, я буду двигаться за ней на расстоянии 50–100 метров, интервал между танками 20–40 метров. Ты двигайся за моими танками не далее как метров в 50–80-ти. У вас обзор лучше, так что твоя задача подавить противотанковые орудия и танки». Я вернулся к командирам взводов, объяснил задачу, приказал зарядить орудия и подцепить их к машинам.

Атака на деревню началась примерно в полдень после короткой артподготовки. В атаку пошла пехота, а за ней танки. Шли по высокой спелой ржи. «Виллисы» с трудом прокладывали себе дорогу. Подпустив танки на 300–400 метров, немцы открыли сильный огонь. Несколько наших танков загорелось. Мы отцепили орудия примерно в 300 метрах от окраины деревни и открыли ответный огонь. Пехота сначала залегла, а потом побежала назад. Танки стали маневрировать, постепенно смещаясь влево, а мы остались одни на открытой местности. Мы успели сделать траншейки для колес и откинуть щиток. Орудия практически утонули во ржи. Я приказал командиру второго огневого взвода сосредоточить огонь орудий по минометной батарее, которая вела по нам сильный огонь, а сам управлял огнем первого и второго орудий по танкам и противотанковым орудиям. От разрывов мин и снарядов загорелась рожь. Дым мешал стрелять, но отчасти прикрыл нас от немцев. А тут еще танк горит справа в двадцати метрах. Немцы пошли [328] в атаку при поддержке танков, а у меня все мысли о том, что у него боекомплект 100 снарядов. Как рванет и куда башня полетит? Огонь веду, а правым глазом смотрю, когда же он взорвется. И он, когда рванул, башня подлетела, но, слава богу, не упала на орудие. Огонь, дым, пламя. Ой, страшно!

Подпустили мы пехоту метров на 50–60 и открыли огонь на картечь. Конечно, пустили в дело и автоматы. Они откатились. В это время наша пехота опять пошла в атаку при поддержке оставшихся четырех танков и заняла деревню. В этом бою батарея уничтожила два средних танка, три штурмовых орудия, четыре миномета и порядка двух взводов пехоты. При этом мы потеряли два орудия вместе с расчетами, одно орудие было повреждено. Целым осталось только первое орудие, вместе с которым я находился. Погибли два водителя «виллисов» вместе с машинами. Мы лежали, обессиленные от жары и от этого боя, возле орудия. Чувствую, кто-то бьет меня по плечу, открыл глаза — вроде командир полка: «Жив?! Рогачев!» — «Пить!» Откуда-то появился бочонок с водой. Мы с наводчиком первого орудия Михайличенко вдвоем припали к этому бочонку. Сколько воды выпили, не помню... За этот бой я был награжден орденом Красной Звезды...

Сколько всего на моем счету? Я не считал, но за всю войну больше двадцати танков и бронетранспортеров моя батарея сожгла.

Уральцы — героические люди. Они шли вперед, невзирая ни на что. Смелости и отваги много было, но опыта военного мало, поэтому потери были очень большие. Из тех пятерых ребят, что со мной командирами взводов пришли, никого не осталось... В августе армию отвели на переформировку. Перед этим произошел такой случай. Немцы отошли за реку [329] Нугрь. Мы выдвинулись вперед и начали окапываться, занимая позиции у малозаметной, но нанесенной на карту дороги. Окопы копаем во ржи, метрах в пяти от кромки поля. Копают все — от командира батареи до станинных. Водители для «виллисов» тоже укрытия копают. Рожь высокая, нас за ней не видно, а первый выстрел бронебойным сделал, и она ложится — можно стрелять осколочным. Вдруг видим, «виллис» едет мимо нас прямо к немцам. Остановился. Вылезает майор: «Эй, бойцы, кто ваш командир?» — А там все разгоряченные, командиры взводов торопят солдат, ругаются, немцы того гляди в контратаку пойдут — видно, пехота накапливается, бронетранспортер подошел. Старший сержант Чичихин, вологодской богатырь: «Что кричишь? Кого тебе нужно?» — «Ты как разговариваешь?! Кто командир?!» — «Лейтенант Рогачев». — «Давай его сюда!» — «Товарищ комбат, там вас какой-то майор зовет». — «Какой еще майор? Какие у него погоны, артиллерийские или пехотные?» Майор уже кричит: «А ну немедленно ко мне!» Я выбегаю на дорогу, жара, пот градом, портупея, полевая сумка, бинокль болтаются: «Командир батареи лейтенант Рогачев!» — «Какой полк?» — «1513-й истребительный». — «Что вы делаете?» — «Оборудуем огневую. Немцы готовятся к атаке». — «А впереди кто?» — «Никого нету». — «Как никого? А где штаб Родина?» — «Вы проскочили поворот. Вам надо было километрах в полутора отсюда направо свернуть. — «А точно?» — «Точно». — «А ну, садись в машину». Он развернул «виллис», мы отъехали метров 500 в тыл, где его поджидали еще несколько машин. В них сидели какие-то люди в защитных комбинезонах без знаков различия. Я подошел, смотрю, сидят Жуков, командующий фронтом Петров. Жуков спрашивает: [330] «Кто такой?» — «Лейтенант Рогачев, командир 3-й батареи 1513-го истребительного полка». — «Что вы делаете?» — «Оборудуем огневые позиции». — «Где штаб 30-го Уральского корпуса?» — «Так вы проскочили». Он как на них зыркнул — «Давай, продолжай. Смотри, никого не пропускай». — «Будем стоять насмерть». Они умчались, а я вернулся на батарею. Вскоре прибыл посыльный на мотоцикле с приказом сосредоточиться в таком-то районе — нас отводили на переформирование.

Когда Жуков попал в опалу и про него начали говорить, какой он подчас был плохой, как не жалел людей, я под Новый 72-й год написал ему поздравительную открытку. Пожелал ему доброго здоровья, написал, что мы, офицеры, его ценим и всегда помним. Напомнил про этот случай на Курской дуге. Попросил его книгу с автографом. Вскоре меня вызвали и вручили ее. Там многие генералы безуспешно пытались получить автограф, а я получил... Пойми — без потерь войны не бывает, а ему ставились такие задачи, при выполнении которых невозможно было считаться с потерей какого-то полка или дивизии. Так что я всегда ценил Жукова.

На отдыхе стали немножко в себя приходить. Пришло пополнение — новые расчеты, новые пушки. Полк получил звание гвардейского и сменил номер на 357-й.

Примерно в начале октября собрали офицеров и объявили, что полк будет переформироваться в истребительно-противотанковый, но на Су-76. Его офицеры должны будут пройти трехмесячную переподготовку. Было сказано, что те офицеры, которые желают переучиваться, должны дать согласие, остальные будут откомандированы в распоряжение командующего артиллерии Красной Армии. Я подумал, [331] поговорил с оставшимися в живых ребятами и решил, что на этих самоходках я воевать не буду. Мы же видели во время Курской битвы, чего она стоит, эта Су-76. Пушка ЗИС-3 малоэффективная, броня тонкая, сверху она даже не прикрыта от минометного огня. Горели они... Их так и называли — Горьковские свечи. «Сорокапятка» на земле, чуть что, можно спрятаться, а из самоходки не выберешься.

В конце ноября я был откомандирован. Приехал в Москву в управление кадров. Думал, что удастся устроиться в батарею 152-мм орудий или хотя бы на самоходки с этим орудием. Я же на них учился. Не тут-то было! Оказывается, когда истребительные полки формировали, был издан приказ, устанавливающий нам полуторный оклад, премиальные за каждый подбитый танк (командир орудия — 500 рублей, наводчик — 300, и так далее), но также запрещавший использовать артиллеристов ИПТАП в других родах артиллерии. Даже после госпиталя они должны были направляться только в истребительно-противотанковые части, никуда больше. Мы об этом не знали. Мне дали предписание направиться в распоряжение командующего артиллерией 5-го механизированного корпуса, а там меня назначают опять командиром истребительной противотанковой батареи 45-миллиметровых орудий 1-го мотострелкового батальона, 2-й механизированной бригады, 5-го мехкорпуса. Разница между ИПТАПом и противотанковой батареей мотострелкового батальона существенная не в плане выполняемых задач, а в плане подчинения. ИПТАП подчинялся командующему артиллерией корпуса. Он ставил задачи, а уже командир полка распределял батареи для их выполнения. Здесь же батарея непосредственно подчинялась командиру батальона, который придавал ее той [332] или иной роте. Но он же не артиллерист! Своих-то он и бережет, и награждает, а ты им только расчищай дорогу и не вздумай отойти.

В бригаде был дивизион 76-миллиметровых пушек, но вакансий в нем не было. Правда, пообещали перевести, но так этого и не сделали. Пришли орудия и расчеты. Помню, много было грузин — боевых ребят. Командир орудия — Какабадзе, наводчик — Барбакадзе, заряжающий — Сарадзе. Славян тоже много было. С учений вечером идем. Я командую: «Песню запевай!» Сначала грузинскую споют, потом [333] белорусскую, потом украинскую... Интернационал был.

Поначалу новое пополнение боялось — «сорокапятка», «Прощай, Родина». Я им говорил: «Чего вы боитесь? «Сорокапятка» — это же артиллерия, не то что пехота!»

Под Новый год по тревоге погрузились в эшелоны и поехали на Украину. Разгрузились в районе Фастов — Казатин и пешком совершили ночной марш до города Сквира, а это примерно тридцать километров. Оттуда нас на машинах перебросили под Белую Церковь.

В начале января нам объявили, что корпус входит в состав создающейся 6-й танковой армии. Вместе с ней мы участвовали в Корсунь-Шевченковской операции. Начали наступление от большого села Тыновка. С командиром моего батальона Иваном Рыковым у меня отношения не сложились. До войны он был майором милиции в Саратове, был призван, и уж как-то так сложилось, что назначен на должность командира батальона, хотя не имел соответствующей подготовки. Он был трусоват и все время свой командный пункт располагал не менее чем в километре — полутора от передовой. У связистов провода не хватало! Только и знал, что командовать: «Батарея, вперед!!!» Руководил, не зная обстановки. Я все время говорил: «Что вы командуете, где мне орудия ставить?! Я-то лучше на месте вижу. Хотите, чтобы меня уничтожили в бою? Я же вам никакой пользы не принесу». — «Как ты смеешь мне противоречить?!» и так далее. И вот под Тыновкой пошли в наступление. Впереди на высоте стояли скирды соломы, под которыми немцы сделали пулеметные гнезда. До них было примерно полтора километра, но мои разведчики их обнаружили. Обнаружили мы и [334] взвод 75-миллиметровых орудий и еще до начала артиллерийской подготовки открыли по ним огонь, заставив расчеты разбежаться. Комбату я сказал, что нельзя на высоту бросать нашу пехоту, поскольку, когда пехотинцы поднимутся на высотку, пулеметы их скосят. А он под этим делом меня не послушал, дал приказ: «Батальон, вперед!» Пулеметчики подпустили нашу пехоту метров на 50–100 и расстреляли в упор. Батальон потерял убитыми и ранеными почти 400 человек. Высоту мы взяли. Шли мимо — лежат молодые и пожилые... У меня такая злоба закипела. Я по его адресу прошелся. Ему стало известно, что я, командир батареи, считаю его виновником гибели людей. За эту операцию ни я, никто из батарейцев не были награждены. Он порвал двенадцать наградных листов! Когда бои закончились, ко мне приехал представитель из особого отдела корпуса: «Александр Васильевич, я хочу с тобой поговорить. Ты был в бою?» — «Был». — «И какое твое мнение?» — «Мнение как оно было, таким и осталось. Никто его не изменит. Безрассудно бросил батальон на пулеметы». — «Кто виноват?» — «Командир батальона!» Мы уже вышли на реку Прут, когда пришел приказ построить личный состав батальона для участия в заседании военного трибунала. Построились на полянке между домами. Стол, сукно. Выходят и объявляют: «По такому-то делу проведено расследование и установлено то-то и то-то». Рассказывают, как он себя вел, как злоупотреблял спиртным, как погубил батальон и так далее. Сорвали с него погоны, ордена, а он их себе три или четыре штуки уже повесил. Приговор: «Командира батальона майора Рыкова разжаловать и приговорить к высшей мере наказания — расстрелу». Мы обалдели. Ну он, конечно, выступил: «Прошу мне [335] дать возможность оправдаться, в бою искупить вину кровью». Они ушли на совещание. Потом выходят, объявляют: «Трибунал решил майора Рыкова разжаловать, лишить наград, высшую меру наказания заменить тремя месяцами штрафного батальона». Вот после него назначили толкового комбата. Ну вернемся к Тыновке. В первый день мы все же прошли километров двенадцать. В последующие тоже двигались успешно. В корпусе был создан передовой отряд в составе 233-й танковая бригады, самоходного артиллерийского полка, 1-го мотострелкового батальона и моей истребительно-противотанковой батареи под командованием заместителя командира корпуса генерала-майора Савельева Михаила Ивановича. Этот отряд должен был первым достичь Звенигородок и соединиться там с танковым корпусом, замкнув Корсунь-Шевченковскую группировку в кольцо. Мы пошли в наступление по тылам. Успешно справились с задачей, и нас поставили держать внешний обод окружения. Бои были очень тяжелые. Лысянка, Душакивка, Бужанка, Босивка — эти села на всю жизнь запомнил... Особенно запомнилось село Малый Виноград. Мы его взяли 10 или 11 февраля. Через него шла дорога на Душакивку, Бужанку, был мост через Гнилой Тикич. Основные силы командование перебросило в направлении села Босивка, что находилось километрах в пяти, а мне приказано было остаться. Заняли оборону. Кроме моей батареи там было человек 50–60 из остатков какой-то стрелковой дивизии, два танка и две 122-миллиметровые гаубицы. Заняли позиции на окраине села. Орудия замаскировали на высотке, поросшей яблонями. Чуть внизу стояли дома и шла дорога к мосту через реку, за которой были немцы. Левее от моей позиции был холм, [336] скрывавший расположение орудий от наблюдения с противоположного берега. Перед тем в этих местах шли бои, видимо, наши отступали и побросали много оружия. В том числе стоял штабель ящиков со снарядами к «сорокапятке». Мы притащили по пять-шесть ящиков на орудие. Подобрали несколько пулеметов и ПТР. Вооружились до зубов. Немцы не заставили себя ждать. Когда они пошли через мост, мы его подорвали. Берега реки были болотистые, и танки не прошли, а один, который увяз, мы подбили. Нас обстреливал шестиствольный миномет, но мины рвались метрах в 30–40 от батареи. Им никак не удавалось точно засечь наши позиции. Они попытались переправиться в другом месте и войти в город по нашему берегу, но им пришлось огибать высоту, что прикрывала нас слева, после чего они оказались под огнем танков и моих орудий. Помню, что немецкая пехота подошла совсем близко. Наши пехотинцы не выдержали и побежали. И знаешь, когда ты видишь, что они бегут, а ты не можешь бежать, потому что ты не имеешь права бросить орудия, и против своего желания начинаешь смеяться: «Ты посмотри, как они бегут! Смотри! Давай! Давай! Не отставай! Быстрее в тыл!» И материли их: «Что вы бежите?! Почему вы бросаете нас, а сами бежите?!» А тут, когда немцы показались на пригорке, метров за 250, я приказал: «Бронебойным!» Выстрел звонкий, мощный, а когда мимо летит огненная жутко свистящая болванка, то кажется, что точно в тебя. Страшно... Вот так мы семь дней держали эту позицию.

Что самое страшное на фронте?

— Самое страшное — это когда тебя бросает пехота. Они бегут, а ты остаешься в одиночестве, и нет связи с другими подразделениями. Ты лихорадочно [337] пытаешься понять, что дальше делать, как действовать. Тут уже вся надежда на собственный опыт — бежать со всеми или оставаться. Некоторые бойцы ворчали: «Наш командир, он видишь, какой упрямый. Не хочет бежать». А потом понимали, что орудие не бросишь. Если мы оставили орудия, то командиру батареи и командиру взвода — расстрел. Бывало, что побросают оружие, а командиры приказывают — иди и верни. А где его найдешь? Частично его разбили, частично разбирали те, кто остались, чтобы усилить свое вооружение. Помню, бежали минометчики, побросали минометы в ручей, а потом пришли и ныряли за ними в ледяную воду. Вот мы посмеялись.

С политическими органами нормальные были отношения?

— В полку был замполит, капитан Лепилкин. Донской казак. Но я же его не видел. Они же в штабе. А где этот штаб? А где бой? Когда отводили, собирали вместе, он приходил, партвзносы собирал.

Потом пошли в наступление. Распутица была такая, что мы на «виллисах» не могли двигаться за своей пехотой. В каждой ложбинке — море. Орудия переправляли, цепляя их к танкам, а сами стояли на станинах. Так же и «виллисы» перетягивали. В итоге пехота села на танки, «студебеккеры», а нам было приказано остаться, пока дороги не подсохнут. В апреле пошли догонять своих. Форсировали Прут, заняли оборону в междуречье рек Прут и Жижии. Огневую мы заняли в кукурузе, на окраине какой-то деревеньки недалеко от берега реки Жижии. Впереди, левее наших позиций, метрах в ста пятидесяти возвышался холм, а на нем стоял монастырь, который был занят немцами. Батарея была придана батальону штрафников. Меня вызвал подполковник, командир [338] этого батальона: «Смотри. Через этот холм проходит дорога. Это единственное направление, с которого могут пойти танки. Твоя задача любой ценой держать эту дорогу, не пропустить их. Иначе нас раздавят. Пока танков нет, я советую не вести огонь с основных позиций. Если хочешь их бить, то бей с других позиций».

Мы попытались хорошенько оборудовать позиции, но через сантиметров семьдесят начала проступать вода. Жара страшная, влажность, комаров море, а до немцев, я уже сказал, всего сто пятьдесят метров. Вот ты целый день лежишь в ровике, цели высматриваешь. И постоянно куришь, чтобы комаров отогнать (давали нам в день пачку суворовского табачку. Мы такие сигареты скручивали). А немцы по этой высотке ходят, перебегают, из пулеметов бьют. Штрафники повадились персиковые деревья обтрясать. А немцы их минами отгоняют. Помню, прибегает один: «Слушай, комбат, помоги! Вон видишь, пулемет бьет». Мы справа метрах в пятидесяти среди домов оборудовали запасные огневые позиции с укрытием для орудий. Ночью туда пушки перетащили. Как только рассвело, открыли огонь по уже выявленным целям. Немцы пока сообразили, что у них под носом батарея, мы огонь прекратили и бегом на основные позиции. Они давай из минометов лупить. Орудия в укрытиях, их уничтожить можно только прямым попаданием. Огонь прекратился, я разведку послал выяснить, что с орудиями. Вернулись: «Все в порядке, комбат. Орудия целы». Ночью вернули их на основную позицию. Командир батальона говорит: «Ты знаешь, Рогачев, кончай свои штучки. Они свирепеют. Ты держи дорогу».

Там у моих солдат куриная слепота началась. Приходилось по ночам отправлять их в тыл, где им [339] давали витамины. У меня все было нормально, может быть, потому, что нам давали офицерский доппаек. Вечером, когда стемнеет, приносили ужин в термосах, но аппетита не было. Стакан вина выпьешь, чем-нибудь закусишь. Были американские консервы с ветчиной ломтиками. Вот съешь два ломтика, и только водичку попиваешь.

За бои на плацдарме я был награжден орденом Красной Звезды.

Перед наступлением нас отвели и пополнили. 20 августа в составе 6-й танковой армии мы вошли в прорыв. Яссы, Берлав, Тягуч, Берлад, Букеу, Бурзеу, Фокшаны, Урзечени, Бухарест. Население поначалу нас встречало настороженно, подобострастно улыбаясь. Мы отвечали нашим радушием. Они удивлялись, ведь у них шла пропаганда, что русские придут и будут насиловать, убивать, грабить. А у нас был [340] приказ, когда перешли границу с Румынией, мирное население не обижать, не мародерствовать. Потом они нам сами помидоры, кукурузу — мамалыгу свою выносили — ешьте! Вино целыми кувшинами. Плохие отношения были с венграми. Венгры очень коварные и злопамятные. И они бились ожесточенно до конца, до предела своей территории. А когда их к границе прижали, они стали сдаваться.

В Бухаресте нас король Михась с балкона встречал. По этому поводу было приказано немецкие трофейные шмотки, которые мы одевали, поскольку одежда быстро изнашивалась, сбросить, одеть только свои гимнастерки. В Бухаресте остановились. Город жил обычной мирной жизнью — магазины работают, рестораны. Нам выдали леи. Причем один рубль стоил 100 лей. Я получал что-то около 2000 рублей. На эти деньги можно было купить особняк. Но на руки денег выдавали мало. Часть сдавали в Фонд обороны, на облигации подписывались, какую-то часть денег я матери высылал. Вот на эти деньги я себе часы купил наручные. А некоторые ребята там загуляли. Наше командование, почувствовав, что, не дай бог, разгуляется русская душа в мирной обстановке, приказало покинуть Бухарест и двигаться в направлении Венгрии.

Тут вот произошел бой, который я могу назвать самым неудачным своим боем. Мы атаковали румынское село. Пехота залегла под огнем пулемета, стрелявшего с чердака двухэтажного здания, стоявшего метров на 250–300 ближе к нашим позициям, чем остальные дома. Перед этим домом проходила гравийная дорога, в кювете которой спрятались от огня пехотинцы. Меня вызвал командир батальона и приказал выдвинуться на прямую наводку и уничтожить пулемет. Прежде чем выкатывать орудие, я перебежками [341] с ординарцем и командиром минометной батареи старшим лейтенантом Сергеем Верхолашиным (он придерживался меня, считая, что я везучий и со мной его не убьют) двинулся к дороге. И нет бы нам взять чуть левее, где росла кукуруза и можно было скрыться в ее зарослях. А мы побежали по открытому полю с чахлой травой и редким кустарничком. До кювета мы не успели добежать, когда огонь пулемета сосредоточился по нам. Упали. Перед носом фонтанчики пыли. Мы лежим и ждем, понимая, что сейчас убьют или ранят. Сергей лежал слева от меня, ему пуля попала в глаз. Он закричал.

Я отправил ординарца с приказанием первому и второму орудию выдвинуться ко мне. Когда ребята начали выкатывать уже заряженные орудия, пулеметчик убил одного и ранил двоих из расчета первого орудия. Я к этому моменту уже перебежал в кювет и оттуда начал командовать. Третьим снарядом мы попали в окно, откуда стрелял пулемет. Огонь прекратился, а за домом по полю немцы побежали в село. Поле голое. Эти два орудия открыли по ним огонь, а я приказал подтянуть остальные орудия. Снаряды рвались, немцы бежали, падали... не знаю, сколько мы там убили... Не надо было мне в этот кювет бежать — задержал выдвижение первых двух орудий, Сережку ранили, в расчете потери. В общем, неудачно действовал.

Как хоронили погибших?

— В 43-м году хоронили нормально. Делали сколок с карты с указанием места захоронения и кто похоронен. Хоронили в своем обмундировании. После того как могилу засыпали, ставили дощечку с надписью. За этим следили достаточно строго. Ну а в 41-м когда как... Смертные медальоны мы выбрасывали. [342]

На нем надо было написать все свои данные, и было такое суеверие — напишешь, значит, убьют. А часто бывало так, что убитый лежит, а у него ни документов, ни жетона — похоронили, а кому-то отправили извещение — пропал без вести.

* * *

Шли через Трансильванские Альпы. У них высоты 2–2,5 тысячи метров. Дорога шириной метров шесть вилась над обрывами по сто — сто пятьдесят метров. Немецкая авиация свирепствовала. И хотя зенитки были в колоннах, потери мы несли большие. Все же мы прорвались и двинулись в направлении города Турда. Под этим городом я был ранен в уличном бою. Я в бинокль высматривал цели, а стрелок или снайпер с крыши ударил и попал в правое бедро. Правда, кость осталась целой и через месяц я опять был в строю. Потом были бои за Будапешт. Мы шли за пехотой, сформированной в штурмовые группы, помогали огнем. Мне приказывали двигаться к какой-то из рот. Она продвигается, потом посыльный от командира прибегает: «Комбат, там пулемет бьет». Я к нему подбегаю. Вместе смотрим, как с этим пулеметом справиться, как орудие перетащить, как мне стрелять. Уличный бой — самый страшный бой. Ты не знаешь, откуда по тебе откроют огонь. Вот ведет противник огонь со 2-го или 3-го этажа. Мы же пушку посередине улицы не поставим. Напротив, например, витрина магазина. Бьем витрину, вкатываем орудие в магазин. Стреляем по противоположной стороне. Делаем пару выстрелов осколочно-фугасным «с колпачком» — взрывателем фугасного действия, чтобы снаряд взрывался внутри здания, а потом еще бронебойным для страха добавили. Огонь прекратился, но они же все ходы знают. Мы его ждем, а он появляется совершенно [343] в другом месте и неожиданно открывает огонь.

Пришлось нашей армии участвовать в отражении немецкого наступления под Балатоном.

В последних числах марта мы пересекли австрийскую границу в районе города Кесег, после чего наш корпус лесами пробрался в район города Винер-Нейштадт. Вошли мы в город на Пасху. Немцы совершенно не были готовы к появлению наших частей. Сопротивление оказали нам только власовцы. К слову, мы ненавидели их больше, чем немцев. И рассчитывать им в бою, где ты и судья, и прокурор, и исполнитель законов войны, было не на что. Если попал — все. Некоторые выходили, бежали, руки подняв, а его на батарее из автомата — и все. А то в плен брать, куда-то отводить... Я в этом городе в бою лично семь человек убил из автомата. Мы катили орудие, а они засели в подвале дома и отстреливались. Пошли я и еще два человека. Ворвались и перестреляли их там.

Я воевал против немцев, венгров и румын. Если сравнивать их как противников, то самые сильные, конечно, немцы. На второе место по ожесточенности, по упорству я бы поставил венгров. Все остальные — слабые, а румыны это вообще... мамалыжники. Когда в 1944-м они перешли на нашу сторону, их пускали вперед. Мы стоим в готовности. Смотрим, как они пошли в наступление. Потом венгры и немцы переходят в контратаку — они бегут. Уже знаем, что сейчас нам будет команда «Вперед!». Они убежали, теперь мы в атаку. И, допустим, на ночь в охранении румын не оставляли.

Захватив город Винер-Нейштадт, двинулись на Вену. Ворвались на окраину Вены, завязались уличные бои. Командиром батальона у нас был Гончаров [344] Иван Тимофеевич, 1925 года рождения. Он все говорил: «Не отрываться! Артиллеристы, за мной! Вперед и вперед!» Улочки узкие, по ним машинам с орудиями не пробраться. Пехота дворами, какими-то палисадниками проскочит, а нам по улице надо ехать. А там из окон такой огонь ведут, нельзя носа высунуть. Мы отстали. Но батальон задачу выполнил — захватил Центральный железнодорожный вокзал. За это Гончаров был удостоен звания Героя Советского Союза. Впоследствии погиб у меня на глазах. После Вены мы атаковали какое-то горное село. После артподготовки и атаки штурмовиков ворвались на его окраину. Пехота залегла. С церкви по нам вел огонь снайпер, а за домами появились танки. Мы за винными погребами развернули орудия и открыли огонь по огневым точкам, а потом и по танкам. В это время Гончаров со штабом батальона перебегал чуть позади батареи — он смелый был. И буквально метрах в трех от меня снайпер его сразил.

После Вены пошли освобождать Чехословакию. В ночь на второе мая в ночном бою за город Вишков я был тяжело ранен. Мы отражали контратаку. Я стоял с биноклем и руководил огнем. Снайпер стрелял из дома неподалеку и, видимо, хотел попасть в голову, но попал в руку. Пуля перебила кисть. Я думал, что рана пустяшная, но оказалось, что очень серьезная. Меня отправили сначала в армейский госпиталь в Вену, потом в Будапешт. Там мне делали несколько операций, чтобы спасти руку. Началось заражение, дошедшее почти до плеча. Врачи сказали, что если пойдет дальше, то руку придется отрезать, но, слава богу, этого не произошло. Находился я на излечении до середины августа 1945 года. В августе меня комиссовали, дали 3-ю группу инвалидности на шесть месяцев с последующим переосвидетельствованием [345] и отправили в Москву. Я решил поступать в Московский автодорожный институт. Два раза ходил к ректору на прием, поскольку экзамены уже кончились. Уговорил я его, и в порядке исключения, без экзаменов меня приняли на 1-й курс. Учиться было сложно, к тому же мы, фронтовики, хоть и молодые, но все же старше остальных студентов намного. Я же войну окончил в 22 года. Причем мне было присвоено звание старший лейтенант в марте 45-го, а до выписки из госпиталя об этом и не знал. Мы этим не интересовались, так же как и наградами. Не за награды воевали, а чтоб добить врага...

После войны тяжело было в мирную жизнь возвращаться? Как вас воспринимали?

— Нас принимали с большой радостью и относились очень радушно. Не было никакой отчужденности, равнодушия. Мы же не высовывались и не выпендривались. Ну, воевал и воевал. Пришел, теперь входи в мирную жизнь. А соскучились как! Так охота было учиться. Такой запал был хороший, несмотря на все трудности, все время был оптимизм, бодрость. Но вот, например, на фронте не болели. Ни простуда, ни болячки, ничего не приставало. Некоторые думали: «Хоть бы заболеть! Тогда бы немного в санбате покантовался, подлечился». Но не брали болезни. А как с фронта пришли, так сразу стали болячки доставать. То язва желудка открылась, то нагноение в раненом легком... В общем, здоровье войной было сильно подорвано.

О чем писали домой с фронта?

— У меня такая привычка была, может быть, нехорошая. Первое письмо я написал в сентябре 42-го, когда попал в училище. Я считал так, что, когда я в бою, писать не совсем правильно. Потому что ты написал [346] письмо, отправил, а через день тебя убьют или ранят тяжело. Дома получат письмо, что ты жив-здоров, воюешь в направлении города Н-ска, а тебя уже и нет. Я дал себе слово, что буду писать, только когда выйду из боя. Так что я письма отправлял раз в полгода, не чаще. Для родителей, конечно, это было тяжело. Начал писать более-менее регулярно, может, раз в месяц-два, только под конец войны, когда дела пошли веселее. Особо жестоких боев не было, да и какая-то уверенность появилась, что довоюем до конца войны, до победы. Стало ли тяжелее воевать под конец войны? Конечно, стали посещать мысли: «Хорошо бы дожить до победы». Но это никак не отражалось на моем поведении — я не стал ни осторожнее, ни трусливее — не было этого. Так же командиры взводов и командиры орудий — каждый так думал, но держал эти мысли при себе. А открыто это ни в чем не выражалось, и все шло по-прежнему — никто поблажек себе не просил и хуже воевать не стал.

А на войне к религии изменилось ваше отношение?

— Видишь, нас воспитывали безбожниками. До пятого класса мать меня водила в церковь, на Пасху. Она скажет: «Вон там святой, поцелуй ножку». Я подходил, стенку целовал. А потом, когда уже стал пионером, стал атеистом. На фронте даже и в голову не приходило, чтобы обращаться к защите Бога, например, во время обстрела или налета просить о помощи. Хотя и бомбили, и на волосок от смерти ходили в день по 10–15 раз, но никто не читал молитвы. Да я их даже не знал. Может, из старшего поколения кто, а мы молодые — нет. [347]

В батарее были перебежчики или самострелы?

— В 41-м году нам говорили, что были случаи самострелов в соседних батальонах, но в нашем я не помню такого случая. А в этом, в истребительно-противотанковом полку или батарее это вообще исключено. Никогда!!! Помню, командир полка выстраивал пополнение: «Мы истребительно-противотанковый полк. Мы ведем войну против танков, и шансов уцелеть у нас мало. У кого нервы слабые или кто считает, что лучше воевать в другом месте, — выходи из строя, ничего не будет. Откомандируем в другие полки». Никто не вышел.

Посылки посылали?

— Да. Когда границу перешли, то было разрешено посылать десять килограммов. В Румынии, конечно, некогда было, когда мы по пятьдесят километров в день проходили. Вот когда лежал в госпитале в Будапеште, нам давали форинты, или мы их называли пенги. Я получал 1500 пенгов. В частной пивной кружка пива стоила три-четыре пенга. Ходил по магазинам. Купил материал на костюм и отослал. Кожаное пальто себе сшил за 300 или 400 пенгов. И еще у меня был аккордеон. Мне его подарили солдаты, когда меня ранило. Так он батарейный был, его в Вене взяли. Я-то играть на нем не умел, но потом научился — слух был.

Примет или предчувствий не возникало?

— Я не суеверный. Я уже рассказывал, что почувствовал себя нехорошо под Старой Русой, перед тем как быть раненым. Больше никаких предчувствий не было. Но постепенно тоньше стал чувствовать опасность. Вот, например, после боя я говорю командиру взвода: «Пойдем в ручье помоемся». — «Давай». Я иду довольно быстро, он за мной. Проходим по лесной полянке: травка, лежат поваленные березки. [348]

Я смотрю, а мощно так в голове: «Почему это на полянке так лежат березки?» И чем ближе подхожу к этим березкам, у меня ноги все медленнее идут, как свинцом налиты. В какой-то момент я поднимаю ногу и что-то меня держит. На носок сапога смотрю, а это проволочка растяжки. Я посмотрел влево — вот она стоит, противопехотная, как бутылка шампанского со срезанным горлышком.... Я стою как аист и жду. Раз... два... три... Взрыва нет. Я потихонечку опускаю ногу. Потом смотрю, а немцы установили растяжку несколько дней назад, а поскольку роса была обильная, кольцо немножко заржавело и, когда я легко натянул, чека не поддалась, не вырвалась. Взводный: «Комбат, ты чего остановился?» Я говорю: «Валя, подойди-ка сюда». Он подходит ближе, как глянул: «Ой, мина! Назад!» А я: «Куда назад? Дай веревку». У нас была тесьма. Я когда перевязывал проволоку-растяжку, руки немножко дрожали. Потом дернули, и взрыв. Меня потом в штаб вызывали, начальник штаба гвардии майор Зыль полоскал: «Ты что, сапер! Ты кто такой?! Ты командир батареи! Ты должен был сразу вызвать саперов!» Ну мы же в училище проходили подрывное дело, вот и решил воспользоваться полученными знаниями.

Стреляя по немцам, вы видели перед собой мишень или врага?

— Врага. Допустим, огневая точка ведет огонь из пулемета. Попали — она замолчала. Продвинулись вперед, зашли посмотреть на результат. Вот они лежат, и пулемет разбит. Наша работа! Возникало ощущение удовлетворения. Не зря стреляли.

Как вы относитесь к войне? Нет желания вернуться в то время?

— Когда лежишь, долго не можешь заснуть, вспоминаются эпизоды боев. Я отчетливо вижу каждую [349] высотку, каждую лощинку. Вот опушка леса, деревня, где ребята погибли, вот здесь мы выдвигались... Вспоминаются лица бойцов, с кем эти четыре года шел. Они ну как живые передо мной стоят, хотя уже прошло почти шестьдесят лет. Вернуться туда я не хочу. Такая мысль не посещает. Но часто думаю: «А правильно ли я в том бою позицию выбрал, орудие поставил? У меня в расчете трех человек убило. Может, если бы на другое место поставил, тогда бы они и не погибли?» Такой анализ идет до сих пор. Я чувствую себя морально ответственным за каждого раненого, убитого, потерянного бойца. И думаешь: «А нет ли здесь твоей вины?»

Интервью: А. Сухоруков; лит. обработка: А. Драбкин
Источник: . Я дрался с Панцерваффе. «Двойной оклад — тройная смерть!.» / Составитель А. В. Драбкин. — М.: Яуза, Эксмо, 2007.
Я родился 21 марта 1923 г. в городе Ефремове Тульской области в семье рабочего. Отец — Рогачев Василий Васильевич 1896 г. рождения, по профессии сапожник; мать — Рогачева (девичья фамилия Корнева) Татьяна Александровна 1896 г. рождения — домохозяйка.

У меня было два брата: Владимир 1920 г. рождения и Василий 1925 г. рождения. Семья наша жила в городе Ефремове на Набережной улице, на берегу реки Красивая Меча, которая в нижнем течении впадает в Дон.

Жили мы бедно, но дружно. Мой отец в первую мировую войну 1914 г. воевал с немцами на территории Литвы и был ранен пулей в правое легкое. В гражданскую войну в рядах Красной Армии воевал рядовым против белых на разных фронтах.

Детство мое было радостным, я дружил со своими сверстниками, был сорванцом, иногда выяснял отношения на кулаках. Рано научился плавать, играть в лапту, футбол. Зимой хорошо катался на лыжах и коньках и даже награждался грамотами за призовые места в лыжных гонках на 3 и 5 км.

Я очень гордился, когда меня приняли в пионеры, а в 1937 г. — в ряды ВЛКСМ в средней школе № 1 города Ефремова. Я регулярно посещал Дом пионеров, где научился играть на мандолине и гитаре. Позднее в период учебы в средней школе № 1 с 1938 г. по июнь 1941 г. руководил струнным кружком.

Вообще мое детство и юность, как и у других сверстников, проходило в трудное, но интересное время. Мы были романтиками и оптимистами, [260] росли и воспитывались в духе патриотизма и любви к своей Родине — Союзу ССР. Мы любили свою Армию и Флот и преклонялись перед офицерами, которые были награждены за участие в боях с японцами на озере Хасан, в районе реки Халхин-Гол в 1939 г. и в войне с Финляндией в 1940 г.

21 июня 1941 г. в субботу на выпускном вечере в средней школе № 1 г. Ефремова нам, выпускникам, вручили аттестаты и состоялся концерт школьной самодеятельности. Мне было и весело, и грустно, что прощаюсь со школой и любимыми учителями. Но особого веселья не было, так как все жили в предчувствии надвигающейся войны с Германией. С вечера я пришел домой около 23 часов и лег спать.

22 июня 1941 г. из выступления Молотова В. М. по радио я, отец, мать и младший брат узнали о вероломном нападении фашистской Германии на СССР и объявлении нам войны. Отец выругался по адресу Гитлера, а мать заплакала, так как ее сын Володя (мой старший брат), который был призван в Красную Армию в Москве с гидрометеорологического института в 1939 г., в это время находился в городе Бресте Белорусской ССР. Он служил механиком эскадрильи истребительного полка, который базировался на аэродроме в 3—4 км от Бреста.

Я стал успокаивать мать и убеждать ее в скорой нашей победе, но отец пресек мою самоуверенность и сказал: «С немцем воевать придется долго, и на легкую победу надеяться не стоит». Первым моим желанием было пойти в военкомат и добиться скорейшего призыва в ряды Красной Армии.

Через несколько дней со своими друзьями-одногодками пошел в военкомат, но попасть внутрь здания нам не удалось: было очень много народа, провожающие женщины плакали, играли гармошки, было очень шумно. Наконец мы пробились к дежурному по военкомату, который нас отправил по домам и сказал, чтобы мы ждали повестки дома, так как сейчас идет мобилизация старших возрастов.

Ожидание было тягостным и тревожным, так как сводки Совинформбюро сообщали об отходе наших войск и захвате немцами наших городов. Тревожно было на душе и непонятно, почему наша Армия отступает и не может сдержать немцев. Я и мои друзья-одногодки полагали, что, когда мы вольемся в ряды Красной Армии, то воевать будем лучше «стариков» и не будем отступать. Были мы наивными, но твердо верили в нашу скорую победу над немцами.

27 июля 1941 года я, наконец, получил повестку явиться в военкомат с вещами. На сборном пункте военкомата был сформирован отряд численностью 150 человек, который возглавил старший лейтенант — участник войны с Финляндией, орденоносец. [261] Призывники были разбиты по взводам и отделениям. Примерно в 14 часов на построении военком майор Бородин объявил нам, что мы направляемся пешим маршем на формирование в 139-й запасной стрелковый полк, откуда, пройдя обучение, будем направлены на фронт.

Конечную цель нашего пешего похода знает командир нашего отряда. В 15 часов мы построились в колонну и пошли по ул. К. Маркса в направлении железнодорожной станции, затем по мосту перешли на правый берег реки Красивая Меча и далее по проселочным дорогам на восток.

Не буду говорить, что все было гладко в нашем походе: нас бомбили немцы, были первые жертвы; в день мы проходили по 30—40 км, были трудности с размещением на ночлег и питанием. В деревнях и селах, которые мы проходили, жители смотрели нам вслед хмуро и осуждающе. Было очень горько на душе, но все равно верили в нашу победу над немцами.

В городах Михайлов, Сасово, Сапожок Рязанской области в наш отряд вливались другие мелкие отряды призывников по 25—40 человек из местного населения рождения 1922—1923 гг. Во время похода в некоторых населенных пунктах мы отдыхали по 3—4 дня, а затем продолжали свой путь. Во второй половине сентября 1941 г. мы около недели находились в окрестностях города Зеленый Дол на берегу реки Волга, а в начале октября переправились на левый берег Волги и продолжили пешком движение в г. Йошкар-Ола Марийской АССР (столица республики). Это и был конечный пункт нашего пешего похода. Всего мы прошли более 1800 км. Никто из призывников не покинул отряда.

В городе Йошкар-Ола мы находились неделю, а затем разместились в 3—4 км от города, в помещениях керамического завода. Началась напряженная ежедневная тактическая и огневая подготовка, которая закончилась в первых числах ноября 1941 г. В середине ноября нам выдали зимнее обмундирование и оружие и направили на погрузку в железнодорожный эшелон в г. Йошкар-Ола.

Перед погрузкой нам сообщили, что наша 47-я отдельная стрелковая бригада включена в состав 1-й Ударной армии генерала Кузнецова В. И., которая будет защищать нашу столицу — город Москву. Это было воспринято всеми с большим энтузиазмом и гордостью, что нам выпала такая высокая честь. В середине ноября 1941 г. наш эшелон прибыл на станцию Лихоборы, где началась разгрузка.

После разгрузки мы пешком, в ночное время, когда морозы достигали 25—27°С, пошли по Дмитровскому шоссе к городу Яхрома Московской области. Как правило, днем отдыхали на снегу под елками на лапнике из веток, костров не разжигали — было запрещено. Идти пришлось с полной боевой выкладкой. Я на плече нес ручной пулемет Дегтярева, так как был первым номером. Второй номер нес две коробки с четырьмя дисками. Идти по снегу вдоль дороги, по которой непрерывно двигались грузовой автотранспорт и бронетехника, было очень тяжело, на ногах образовывались кровавые мозоли; некоторые солдаты спали на ходу. Через 5 км марша устраивали привал на 10 минут, все падали на снег, моментально засыпали и с трудом поднимались по громкой команде «Подъём!»

В конце ноября наша бригада заняла боевые позиции вдоль канала Москва — Волга. В первых числах декабря 1941 г. вступили в бои, которые носили упорный, ожесточенный характер. После освобождения Яхромы и других населенных пунктов на противоположном берегу канала продолжали наступление и освободили города Солнечногорск, Клин.

Наша 1-я Ударная армия была из резерва Ставки Верховного Главнокомандования передана в состав Западного фронта, им командовал генерал армии Жуков Г. К. В двадцатых числах января 1943 г. наша армия была выведена из леса южнее города Клин опять в резерв Ставки и, после небольшого отдыха и пополнения личным составом и вооружением, передислоцирована на Северо-Западный фронт, которым командовал маршал Советского Союза Ворошилов К.Е.

Перед армией была поставлена задача: наступать, освободить город Старая Русса и содействовать уничтожению окруженной группировки немцев в районе города Демьянска. В бой мы вступили 2 февраля 1942 г. Бои шли непрерывно, днем и ночью, были ожесточенными и носили кровопролитный характер.

Немцы яростно сопротивлялись, у них было преимущество в минометах, танках. В воздухе господствовала их авиация, но мы упорно пробивались к городу Старая Русса. Было голодно, холодно, морозы — 25–30 градусов. Но ненависть к фашистам нас подогревала и двигала вперед на врага.

Мое участие в этих боях было закончено 27 февраля 1942 г., когда в ночном бою за село Верхнее Раушево я был тяжело ранен осколком мины в левый бок и потерял сознание. Очнулся я примерно около 3-х часов ночи, когда незнакомый солдат из нашей 1-й роты, 1-го мотострелкового батальона бригады стал меня тащить по снежному полю, усеянному убитыми, в тыл под уклон к реке, откуда мы примерно в 1 час ночи пошли в атаку на село. Надо было по снегу проползти метров 500 под яркими вспышками немецких ракет и очередей автоматов и пулеметов трассирующими пулями. Скатив меня по крутому склону к [263] реке, где находился штаб 1-го батальона, солдат передал меня санинструктору батальона и, простившись со мной, ушел.

Я не знаю ни имени его, ни фамилии, ему было лет 35—40. Это он спас мне жизнь. Санинструктор сделал мне укол, наложил повязку и, уложив на волокушу (широкую короткую лыжу), которую тащила по снегу большая собака, сказал санитару быстрее доставить меня в медсанбат в 3—3,5 км от передовой, так как ранение было тяжелым и я потерял много крови.

Из медсанбата меня отвезли в армейский госпиталь, затем поездом в кригеровском вагоне, где были подвесные койки, в город Ярославль, а затем в город Новосибирск, где я пролежал на излечении до 15 августа 1942 г.

После выписки из госпиталя, который размещался в здании городской больницы на улице Красный проспект, дом 3, получил предписание прибыть в город Томск для прохождения учебы в 1-м Томском артиллерийском училище.

Окончил училище на «отлично» 20 апреля 1943 г., мне было присвоено звание лейтенант и вместе с другими офицерами в количестве 15 человек был откомандирован в город Коломну Московской области в резерв командующего артиллерией Красной Армии. В резерве находился 7—10 дней, а затем дал согласие на должность командира огневого взвода 45-мм орудий образца 1942 г. 1513-го истребительного противотанкового артполка, который формировался в деревне Карабчеево в 7—8 км от города Коломна на высоком берегу реки Оки.

Я был определен в третью батарею, командир батареи старший лейтенант Петров. В полк поступало пополнение, шла напряженная работа по сколачиванию и обучению расчетов орудий, взаимозаменяемости номеров расчета, подготовке командиров орудий, изучению материальной части и правил стрельбы по танкам. Часто проводились полевые учения со стрельбой. Занимались по 10—13 часов в сутки, и время летело быстро. Начальником штаба полка был назначен гвардии майор Зыль В. К., которого все офицеры уважали за профессионализм и отеческую заботу о подчиненных.

В середине июня 1943 г. полк прошел инспекторскую проверку комиссией, которую возглавлял командир 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса генерал-лейтенант Родин Г. С. По итогам проверки и боевых стрельб наш 1513-й истребительный противотанковый артполк был включен в состав 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса, который вошел в состав 4-й танковой армии 26 июня 1943 г. [264]

С этого времени и до 18 ноября 1943 г. я проходил службу в этом полку в должности командира 1-го огневого взвода 3-й батареи, а после гибели 20 июля 1943 г. командира батареи ст. лейтенанта Петрова был назначен командиром 3-й батареи. Командовал полком подполковник Торохов Вениамин Кузьмич, начальником штаба был гв. майор Зыль Василий Константинович, а замполитом полка — капитан Лепилкин A.A. Наш 1513-и истребительный противотанковый артполк вместе с другими подразделениями корпуса сосредоточился в лесу в 3—4 км от ст. Кубинка Московской железной дороги вдоль шоссе на город Наро-Фоминск.

18 июля 1943 г. наша 4-я танковая армия, которой командовал генерал-лейтенант танковых войск Баданов В.М., была направлена на усиление Западного фронта. Совершив 330 — километровый марш, войска армии 24 июля 1943 г. сосредоточились в районе города Козельска. Наш полк разместился в лесу, слева от дороги, ведущей в город. В ночь на 26 июля 1943 г. наш полк и другие части 4-й танковой армии, совершив 25-километровый марш, заняли исходное положение, а в 12 часов этого же дня перешли в наступление. Так началось мое участие в великой Курской битве.

Надо признать, что бои сразу приняли ожесточенный характер, учитывая сложный рельеф местности, наличие множества оврагов, балок, мелких рек и заболоченных низин. Стояла жара +25 +27°С, и прорывать оборону немцев, заранее подготовленную, было тяжело.

На земле шли непрерывные танковые сражения, интенсивно вели огонь реактивные установки «Катюши», орудия разных калибров, минометы. В воздухе постоянно завязывались воздушные бои наших истребителей с истребителями и бомбардировщиками немцев. Солнце скрывалось в дыму от многочисленных пожаров техники, разрывов бомб и снарядов; горели хлеба. В этом оглушительном хаосе, в условиях задымленности мы продолжали наступать.

Хотелось бы поделиться воспоминанием об одном запомнившемся бое за деревню Зуевскую, который произошел 7 августа 1943 г. После двух неудавшихся попыток пехоты занять деревню была предпринята новая атака. На этот раз ее поддерживала, кроме артиллерии и минометов, танковая рота. Я , командир 3-й батареи 1513-го истребительного противотанкового артполка, получил от начштаба полка гв. майора Зыля В. К. приказ явиться в расположение командира танковой роты и далее действовать согласно его указаниям.

Прибыв к командиру танковой роты в звании ст. лейтенант, я представился, он тепло со мной поздоровался и поставил задачу: в наступлении двигаться вслед за танками и огнем прямой наводки уничтожать [265] противотанковые орудия и замаскированные танки противника. Он особо обратил внимание, чтобы в ходе атаки на деревню орудия не отрывались от танков, держали дистанцию не более 50 м.

Вернувшись в расположение батареи, я собрал командиров взводов и орудий и довел до них поставленную перед батареей задачу. Кроме того, я отдал приказание орудия зарядить бронебойными снарядами и поставить на предохранитель, прицел установить «8» (то есть постоянный) по бронебойной шкале. Мной также были проинструктированы водители четырех «виллисов», которые транспортировали 45-мм орудия с боеприпасами.

Атака на деревню началась часов в 12 дня после короткой артподготовки. Вперед пошли, рассредоточившись, танки, за ними последовали орудия батареи на удалении 40—50 м. Высокая колосистая рожь сильно затрудняла наше движение за танками. Подпустив танки на расстояние 300—400 метров к северной окраине деревни, немцы открыли сильный огонь изо всех видов оружия и обнаруживших себя противотанковых 75-мм пушек.

Несколько наших танков было подбито, и они загорелись. Оставшиеся танки, ведя огонь, стали маневрировать и все больше удалялись от орудий батареи. Орудия батареи в ходе атаки оказались на расстоянии 250—300 м от северной окраины деревни и сразу же открыли огонь по выявленным противотанковым орудиям, минометной батарее и четырем средним танкам, которые перемещались по огородам за домами.

Под колесами орудий и сошниками станин мы успели откопать неглубокие канавки для низкой посадки пушек и, кроме того, откинули верхнюю часть щитка у орудий, что сделало нас менее заметными. Я передал через связного командиру 2-го огневого взвода л-ту Шевцову П.А., чтобы он сосредоточил огонь 3-го и 4-го орудий по минометной батарее, которая вела по нам сильный огонь, а сам руководил огнем 1-го и 2-го орудий по танкам и противотанковым 75-мм орудиям немцев.

От разрывов мин и снарядов загорелась рожь на пологом скате высоты, обращенном в сторону немцев. Пламя приближалось к орудиям батареи, дым затруднял наблюдение и управление огнем. В это время немецкая пехота при поддержке танков пошла в контратаку. Создалась прямая угроза захвата батареи. Я приказал при подходе немцев к орудиям на расстояние 50—60 м открыть огонь картечью, что и было сделано.

Оставив на поле боя свыше 40 убитых, не считая тяжело раненных, немцы отступили на окраину деревни. Наша пехота при поддержке четырех танков и под прикрытием дымовой завесы ворвалась в деревню и сломила сопротивление фашистов. В этом бою артиллеристы 3-й батареи [266] уничтожили два средних танка, три штурмовых орудия, четыре миномета и свыше 60 солдат противника.

В этом бою мужественно сражались командир 2-го огневого взвода л-т Шевцов П. А., наводчик 1-го орудия мл. сержант Михайличенко Г. В., командир 2-го орудия сержант Калиниченко H.H. и другие. Батарея также понесла тяжелые потери: смертью храбрых погибли вместе с расчетами командиры орудий сержант Косолап С.С. и ефрейтор Мескотлинов H.H.

Оставшиеся в живых солдаты 1-го взвода получили тяжелые ранения. Погибли два водителя, сгорели два автомобиля «виллис». В этом бою я получил контузию средней тяжести. За этот бой я был награжден приказом по корпусу орденом Красной Звезды № 247467, который вручил мне вскоре командир 1513-го истребительного противотанкового артполка подполковник Торохов В. К. Были награждены различными орденами и медалями и другие бойцы и командиры, многие из них посмертно.

21 августа 1943 г. по приказу командующего Брянским фронтом 4-я танковая армия была выведена в резерв и расположилась в Брянских лесах вблизи города Карачева. Наш 1513-й истребительный противотанковый артполк располагался в лесу у станции Белые Берега, справа от дороги, идущей из г. Карачева в г. Брянск. 26 октября стало известно, что приказом Наркома Обороны 30-й танковый корпус преобразован в гвардейский и стал именоваться 10-м гвардейским Уральским добровольческим танковым корпусом. Все его соединения и части также были преобразованы в гвардейские. Так, наш 1513-й истребительный противотанковый артполк стал именоваться 357-м гвардейским истребительным противотанковым артполком, а 18 ноября 1943 г. в торжественной обстановке командиру полка подполковнику Торохову В. К. было вручено гвардейское знамя.

20 ноября 1943 г. я был откомандирован в распоряжение управления кадров командующего артиллерией Красной Армии. Прибыв в г. Москву 23 ноября, я в тот же день получил в управлении кадров предписание явиться в распоряжение командующего артиллерией 5-го мехкорпуса, который располагался за станцией Кубинка в лесу по дороге на город Наро-Фоминск.

Мне эти места были хорошо знакомы, так как здесь располагался наш 1513-й ИПТАП и другие части 4-й танковой армии в июне 1943 перед отправкой на фронт. По прибытии в 5-й мехкорпус я получил назначение на должность командира истребительной противотанковой батареи 45-мм пушек образца 1942 г. 1-го мотострелкового батальона 2-й механизированной бригады. Все, как говорится, возвращалось на [267] круги своя. 31 декабря 1944 г. 5-й мехкорпус по тревоге отбыл на погрузку в железнодорожный эшелон, который следовал на Украину. С 1-го по 12-е января 1944 г. корпус спешно был переброшен по железной дороге.

Выгружался на участке г. Фастов — Казатин, ст. Попельня. Наша 2-я бригада после разгрузки совершила пеший марш до г. Сквира, а потом сосредоточилась в районе 60 км северо-восточнее г. Белая Церковь. 20 января 1944 г. наш 5-й мехкорпус по решению Ставки Верховного Главнокомандующего включается в состав вновь созданной 6-й танковой армии, командовать которой назначен генерал-лейтенант танковых войск А. Г. Кравченко.

5-м мехкорпусом командовал генерал-лейтенант танковых войск Волков М. В. 26 января 1944 г. 6-я танковая армия после 40-минутной артподготовки перешла в наступление вместе с другими соединениями 1-го Украинского фронта с задачей овладеть городом Звенигородка и вместе с частями 2-го Украинского фронта замкнуть окружение корсунь-шевченковской группировки немцев и уничтожить ее. Эта задача, в условиях ранней весны и сильнейшей распутицы, была выполнена.

В дальнейшем, в составе 5-го мехкорпуса 6 ТА 2-го Украинского фронта принимал участие в боях по освобождению Правобережной Украины, Молдавии, в Ясско-Кишеневской операции, освобождении Румынии, Венгрии, Австрии, Чехословакии. Непосредственно участвовал в боях за взятие таких городов, как Бельцы, Сороки, Яссы, Бырлад, Текуч, Бакэу, Бузэу, Рымник, Фокшаны, Урзичени, Будапешт, Секеш-фехервар, Веспрем, Мор, Эстергом, Винер-Нейштадт, Вена, Брно, Прага и других, которые долго перечислять.

В составе 6-й гвардейской танковой армии после перебазирования ее на восток с запада в июне-июле 1945 г. принимал участие в разгроме Квантунской армии Японии в составе Забайкальского фронта. Войну закончил в 30-й гв. механизированной Днестровско-Хинганской орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого бригаде 9-го гв. механизированного Краснознаменного Днестровско-Рымниковского ордена Кутузова корпуса 6-й гв. Краснознаменной ордена Ленина танковой Армии 30 августа 1945 г. в районах Мукдена, Фусина, Дайрена.

Приказом МВО № 04831 от 28 августа 1946 г. по ст. 43 (по болезни) уволен в запас Советской Армии.

По прибытии в Москву поступил без экзаменов в Московский автодорожный институт им В. М. Молотова, а с был переведен в Московский инженерно-экономический институт им. С. Орджоникидзе, который окончил с отличием в 1951 г. [268]

По распределению был направлен на работу в органы МГБ СССР, где мне после призыва из запаса было восстановлено звание ст. лейтенант. В органах МГБ я прослужил до сентября 1953 г., а затем откомандирован в распоряжение Министерства среднего машиностроения СССР, где на разных должностях прослужил до февраля 1958 г.

В феврале 1958 г. был назначен на должность начальника автобазы в/ч 52025, которая входила в состав 12-го ГУМО СССР. В этой должности я прослужил до января 1962 г., а затем был откомандирован в распоряжение начальника Главного инженерного управления РВСН.

В июле 1963 года был переведен в войсковую часть 41465, где прослужил до июля 1970 г. В июле 1970 г. был назначен старшим офицером отдела Главного управления космических средств, где прослужил до 10 октября 1973 года вплоть до увольнения в запас по ст. 59 п. «б» (по болезни) с правом ношения военной формы в звании подполковника.

После увольнения в запас продолжал трудиться в п/о «Мостранс-газ» Мингазпрома СССР до июня 1990 г., а затем по болезни оставил работу. В настоящее время оставшиеся силы отдаю общественной работе в ветеранской организации и веду патриотическое воспитание школьников, учащихся профтехучилищ и др.

За период боевых действий на разных фронтах получил следующие ранения.

— Тяжелое. 27 февраля 1942 г. — проникающее ранение осколком мины левой стороны грудной клетки с повреждением левого легкого и трех ребер при взятии д. Верхнее Раушево, Северо-Западный фронт.

— Легкое. 20 июля 1944 г. в бою за г. Алба-Юлия (Румыния) был ранен в правое бедро без повреждения кости.

— Легкое. В середине сентября 1944 г. был ранен пулей (касательно) в левую сторону живота при взятии города Турда (Венгрия).

— Тяжелое. 1 мая 1945 г. при взятии г. Вишков (Чехословакия) был ранен пулей в левую руку с повреждением кости.

За боевые отличия награжден следующими наградами:

— орден Красной Звезды 17 августа 1943 г. № 247467 за взятие д. Зуевской южнее Волхов,

— орден Красной Звезды 4 апреля 1944 г. за форсирование р. Прут и захват плацдарма № 703804,

— орден Отечественной войны 1-й степени в ознаменование 40-й годовщины победы над Германией,

— орден «Знак почета» 22 февраля 1967 г. № 589637 Указом ВС за освоение сложной боевой техники. [269]

— Медалями: «За оборону Москвы», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены», «За освобождение Праги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», «За победу над Японией», «25 лет Освобождения Румынии», «30 лет победы над Японией» (монгольская), «60 лет битвы за Москву», «100 лет Г. К. Жукова», «50 лет освобождения Украины», «40 лет Ю. А. Гагарина» еще 17 юбилейных медалей. В июне 1943 г. я был принят в члены КПСС. В настоящее время - член КПРФ. Своих политических и идеологических убеждений не менял, как некоторые конъюнктурщики и ренегаты. Я давал присягу под Красным Знаменем своей Родине — СССР и буду ей верен до конца.

Весной 1944 г. и в феврале 1945 г. дважды отказался от предложения командования поехать в г. Москву на учебу в Артиллерийскую академию им. Ф. Э. Дзержинского.

Соседи всегда удивлялись, как повезло нашей семье, и моей матери особенно: в армии были три ее сына — Владимир, 1920 г. рождения, - с 1939 г. по 1947 г., Александр, 1923 г. рождения — с 1941 г. по 1946 г., Василий 1925 г. рождения, — с 1942 г. по 1945 г. и муж Василий, 1896 г. рождения, — с 1943 г. по 1945 г.Все вернулись живыми с фронта, хотя у них были и ранения, и контузии. Из всей семьи в живых остался теперь только я и, хотя здоровье мое сильно подорвано, держу оборону на последнем огневом рубеже до последнего, так как отступать не в моих правилах. В 1995 и 2000 гг. был участником парадов Победы в Москве на Красной площади, а также участвовал в параде 7 ноября 2001 года, посвященном 60-летию разгрома немецких войск под Москвой.

Январь 2003 года.

Пагинация проставлена по изданию. В подготовке настоящих воспоминаний оказал помощь Рюмина Марина Николаевна, студентка профессионального училища №5.

// От солдата до генерала: Воспоминания о войне. Том 1. — М.: Изд-во МАИ, 2003.