Немецкий солдат
//
Итоги Второй мировой войны. Выводы побеждённых. — СПб.: Полигон; М.: АСТ, 1998. Оригинал: Bilanz des Zweiten Weltkrieges. Erkentnise und Verpflichtungen fur die Zukunft. — Hamburg, 1953.

У вдумчивого читателя может возникнуть вопрос: почему в книге, в которой должны излагаться итоги и опыт второй мировой войны, приводятся рассуждения о немецком солдате? Разве недостаточно наглядно показан он на страницах самой истории? Разве в памяти старых солдат нет таких глубоких впечатлений, что им достаточно только порыться в них, чтобы в полных блеска, страданий и позора воспоминаниях увидеть отражение солдатской действительности, о которой печатное слово может дать лишь весьма слабое представление?

Кто задает подобные вопросы, тот не признает исчезновения солдатских традиций из сознания немцев. Главные события прусско-немецкой истории уже давно перестали быть для нас современностью. Хуже того, в нашем сознании они совершенно изменили свой образ. Их вытеснили другие. Разговоры о ремилитаризации пробуждают сейчас сохранившееся у нас в душе чувство обиды за собственное солдатское прошлое, и часто даже старые солдаты теряют основные понятия о войне. Говорят, что немцу надоела солдатчина. Это не является следствием тотального поражения, понесенного хотя и на поле боя, но не в результате плохой боеспособности войск. Нормальной реакцией народа на неудачный исход войны, вызвавшей такие колоссальные жертвы, является то, что он чувствует себя усталым от всего, что напоминает ему о войне. Это — факт. Но здесь речь идет о другом.

Национал-социалистское перенесение военных форм на все области жизни привело к опошлению военной идеи. Армия не оправдала тех надежд, которые многими возлагались на нее, как на единственно возможного противника, способного оказать сопротивление силам зла внутри Третьей империи. На генералитет ложится [38] ответственность за то, что он не препятствовал развязыванию войны, которую он не одобрял. Те рассуждения об ответственности и судьбе, в которых запутались немецкие генералы, мало интересуют общественное мнение и не влияют на его приговор. Уважение к человеку зависит от того, как он действует в роковой для него час. Если у него не хватает сил, то над ним ломается шпага, даже если он может привести в свое оправдание самые веские доводы. Систематически осуществлявшийся верховным командованием подрыв вооруженных сил, правда, встречал в войсках удивительно сильное моральное сопротивление, но не мог не вызвать и определенных последствий. Немногие оставшиеся в живых из тех, что когда-то носили военную форму, по своему опыту хорошо знают, как безупречно несли солдаты свою службу.

Выводом из всего этого является то, что немец начал сомневаться в полезности своей военной службы. Она стала для него сомнительной! Это не так странно, как может показаться на первый взгляд. История говорит, что в мирное время вооруженные силы никогда не имели за собой сомкнутых рядов немецкого народа. В период абсолютной монархии этого вообще не могло быть. А то, что в освободительных войнах народ «поднимался» и «спешил к знаменам», является только легендой. С тех пор как буржуазия и рабочий класс выросли в политические силы, армия стала не только объединяющим союзом, но одновременно и яблоком раздора немецкой нации, которую на славу и позор не без оснований называли «солдатской». Но отнюдь не все слои населения относились с почтением к военной службе. Особенную антипатию к пруссачеству питали немцы южных и юго-западных районов, называвшие его «милитаризмом». Это не удивительно. Ведь вся Пруссия представлялась населению южных густо населенных провинций с их более мягким климатом как бы одетой в военный мундир. Но на поле битвы новая империя под прусским командованием нашла свое место. Во дворе казармы все непрусское — будь то по происхождению или по складу мыслей — противопоставлялось прусскому, причем в самой вызывающей форме. Конечно, не следует думать, что военная служба за пределами прусских провинций была непопулярной. Склонность к военной службе и одаренность [39] в этом отношении не были только прусским качеством. Но на военной службе, как в фокусе, сходилось все то противоречивое. что скрывалось в этом неприятном и неудобном образе жизни.

В военной службе — иначе не может и быть — ярче, чем в любой другой области, выступает основное внутреннее противоречие Германии — отсутствие единства немецкого народа.

К внутригерманским проблемам прибавляется еще одна, имеющая всемирно-исторический характер, которая отчуждает наших современников от военной службы и заключается в том, что война в собственном смысле этого слова, как военный конфликт между вооруженными силами соперничающих держав, благодаря технике не только претерпевает изменения, но уже стала жертвой техники. Этим самым солдатская служба в той форме, в которой мы ее понимаем, ставится под вопрос. Становится понятным, почему поражение германских вооруженных сил совпадает с уменьшением роли солдата на поле боя, а также с концом эпохи национального государства, "в котором современная военная служба выполняет одну из функций.

Начертанный судьбой путь немецкого солдата во второй мировой войне приводит к совершенно неизбежному концу, и поэтому он должен рассматриваться только в целом. Немецкая военная история, продолжавшаяся в течение двух тысячелетий, прервана. Это не значит, однако, что немец, если он опять возьмется за оружие, освободится от своих исторических устоев и традиций. Если даже он займется созданием новой формы борьбы, не связанной с его историческим опытом, то все равно он вынужден будет во всем придерживаться уроков истории. В незначительной степени пострадают и внутренние законы солдатской службы. И все же воин будущего принадлежит к новой эре военной истории. Если такой воин действительно появится, то он придет не как простой носитель оружия, а как прямой наследник современного солдата, и это может осуществиться только в результате творческого акта, в котором наиболее жизнеспособные элементы прошлого соединятся с силами, творящими современную историю.

На грани между вчерашним и завтрашним необходимо попытаться понять те события, свидетелями которых мы были, сопоставляя их с опытом прошлого. Лишенные прав [40] на солдатскую службу и отстраненные от борьбы за власть, мы стоим сейчас в положении созерцателя, и эта позиция дает нам возможность уже сегодня видеть в правильных пропорциях те события, в которых, действуя и страдая, мы принимали участие.

Воин-солдат

Нам кажется само собой понятным, что войны ведутся солдатами. Но это понимание, происходящее из прусско-германской истории, не учитывает историческую обусловленность типа солдата. Солдата знал еще античный мир. Марширующие воины, как их изображает искусство беотийцев, уже символизируют военную службу. Рим вел свои войны при помощи солдат, и именно оттуда представление о сущности солдата перешло в христианское мышление Запада. Но в период средневековья на Западе носителем военных действий являлся не солдат, а воин. Для него борьба являлась смыслом существования и в конечном счете — самоцелью. Применение оружия, даже в битве. означало борьбу между двумя людьми, как это было у гомеровских героев. Носитель этой индивидуализированной формы борьбы являлся одновременно и членом и творением порядка, не строящегося на военной дисциплине. Начиная с германских дружин, через рыцарство и до связанных товарищеской клятвой отрядов ландскнехтов военные формирования всегда имели органическую жизненную структуру, которая по своим обычаям, традициям и внутренним связям хотя и могла явиться помехой для выполнения той или иной ближайшей задачи на поле боя, однако ей была присуща .власть гораздо более сильная, чем простой приказ командира. Но даже крупные сражения пехоты ландскнехтов были простой борьбой человека против человека, без тактической перспективы и с минимальным вмешательством командиров в управление боем. Группа воинов распускалась, и каждый боролся и шел напролом, кто как мог. К этому общему знаменателю элементарной тактики воинов можно привести всю тысячелетнюю историю тактики западных стран.

В противоположность воину солдат является частью точного механизма, который служит для выполнения определенной функции в определенном месте и подчиняется [41] нажатию центрального рычага. Как miles perpetuus (вечный воин), каким он приходит на смену ландскнехта и открывает эру регулярных армий, он не вырастает из своей первоначальной формы, то есть из воина, а является строго целенаправленным типом, созданным княжеской волей. Как отдельная личность, он поступает в подчинение своему полководцу, а в его отсутствие — военным начальникам. Не подвергаясь влиянию никаких других сил, кроме военных, он представляет собой пригодный для обработки сырьевой материал, в мастерской военного аппарата, что вполне отвечает требованиям абсолютной монархии. Внешне этот радикальный военно-исторический акт подчеркивается введением военной формы, которая становится отличительным признаком вечного воина.

Объяснять появление военной формы стремлением обезличить человека нельзя, так как это является неправильным толкованием существа данного исторического явления. Солдатская форма происходит от одежды магистратских сторожей и городских конных стражников, которые одевались в цвета своей общины, а сукно для форменной одежды получали от магистрата. Введение военной формы означало первоначально вступление в военную историю нового сословия — бюргерства, то есть такого сословия, для которого, в отличие от рыцарства и ландкнехтства. была важна не сама борьба, а только защита своих жизненных интересов и того ограниченного района, от которого оно получало боевое задание, военную форму и удостоверение на право ношения оружия.

Современный солдат своим происхождением обязан отнюдь не немцам. Организация вооруженных сил, с помощью которой государственная центральная власть преодолевала сопротивление сословий, соответствует развитию форм государства от ленной системы эпохи феодализма до абсолютной монархии. Поэтому не случайно, что впервые военная организация встречается во Франции.

В Германии появление солдата относится не к периоду становления империи. Попытка Максимилиана Первого, этого «последнего рыцаря», который отлично понимал своеобразие исторического момента, введением «кирасиров» переплавить ландскнехтов в солдат не увенчалась успехом по причине экономической слабости империи. Носителями [42] новой организации вооруженных сил стали отдельные княжества, и в первую очередь Пруссия. Здесь новая форма солдатской организации подверглась образцовой чеканке. С этого времени Пруссия и немецкий солдат оказались связанными одной общей судьбой.

Прусская военная организация

Прусское государство по своей природе и истории является творением вопреки воле творца. То же самое можно сказать и о его военной организации.

Когда великий курфюрст создал регулярную армию, это произошло вопреки интересам германской империи, войска которой подвели его в борьбе против шведов и которая при заключении мира в Сен-Жермене гнусно изменила ему. Когда его правнук Фридрих «Единственный», как его называли современники, при помощи этой армии поднял Пруссию до положения великой державы, он сделал это как отъявленный враг империи, против которого Габсбург даже заключил союз со своим заклятым врагом Бурбоном. Но в то время как во Франции, чью, по выражению Мейнеке5, «почти совершенную структуру власти» Фридрих заимствовал в качестве идеального образца для своего государства, нация и государство взаимно перекрывались, прусский король решил влить государство в нацию и завоевать ему место внутри нации. В этом и только в этом смысле справедливо изречение Мирабо: «La Prusse n'est pas un Etat qui possede une armee, c'est une armee qui a conquis une nation»6

Прусское государство является военным, потому что оно было создано и утверждено только путем вооруженного насилия. Открытое со всех сторон и окруженное врагами, оно держалось на штыках. Но оно не было «милитаристским» в смысле перенесения военного мышления и действий на гражданские стороны жизни и не проявляло ни малейшей склонности к угрожающей миру захватнической политике. Отделение гражданских функций государства от военной [43] службы — великое государственно-правовое достижение немецкой нации эпохи реформации — не прекратилось с развитием прусской военщины. Ведь ее второй опорой в государстве было чиновничество с его «глубоко античным пониманием государства» (Дилти). К тому же в принципы Фридриха Великого, как явствует из его «Lettres sur 1'amour de la Patrie»7, входит строгое разделение функций каждого сословия. Солдатское сословие стало таким же сословием, как и все другие. Стремление к экспансии у государства фридриховской концепции должно было быть ограничено пределами нации. Поэтому, когда Фридрих Вильгельм II, человек совершенно невоенный, участвуя в двух разделах Польши, присвоил себе ненемецкую территорию, этим самым он согрешил против прусской концепции государства. Но история не забывает ничего: за это непрусское действие она отплатила линией Одер — Нейсе. Для такого выдающегося прусского государственного деятеля, как Бисмарк, соблюдение меры являлось по государственным и этическим соображениям само собой разумеющимся делом. Но когда Гитлер — ликвидатор Пруссии — нарушил свое обещание ограничиться воссоединением нации, он привел империю к разгрому.

Характер прусской армии соответствовал той ситуации, исходя из которой и для которой она была создана. Армия не выросла из народа и не зиждилась на нации, она являлась единственно творением государства, или, точнее, воли к созданию государства, потому что военная организация Пруссии предвосхищала власть порядка, установлению которого она была призвана служить. Вооруженные силы строились не из органических сил народа, а параллельно им и уж никак не из самых порядочных элементов народа. В этом государстве гражданское и военное противостояли друг другу, «как два чужеродных тела». В соответствии с этим сила военной организации заключалась не в ее убеждениях — последнее было в известной степени привилегией офицерского корпуса, — а в ее дисциплине.

Суровость, аскетизм и духовное единообразие людей, Да и сами географические особенности страны, лежащей восточное Эльбы, создали основные отличительные [44] признаки прусской солдатчины во всех ее проявлениях. Подобно тому как возникла профессиональная солдатская организация, была создана и профессиональная мораль, в которую вошел весь набор качеств, считающихся с тех пор «прусскими». Тут и дух порядка, и чувство долга, и приверженность к организации, и пунктуальность, и деловитость. Но в то время как о милитаризации народа не могло быть и речи, прусская мораль — чувство долга — распространилась на весь народ, благодаря чему ее благороднейший носитель, армия, стала образцом нравственности и примером единства народа, где каждый, какое бы место он ни занимал, должен был выполнять «свой проклятый долг и повинность».

Таким образом, армия, непосредственной и главной основой существования которой было не что иное, как потребность в надежном инструменте власти, превратилась в потенциальную моральную силу, хотя властители, создавшие ее, исходили из более глубоких социальных причин. Вместе с тем она была наполнена определенным глубоким идейным содержанием и теперь являлась уже не только инструментом для ведения войны, но и органом, который был в состоянии поднять в глазах других и наперекор другим достоинство простого человека. Тот, кто наделен высокой нравственностью, не принадлежит к категории людей, используемых в качестве человеческого материала или пушечного мяса. Изменить это положение средствами насилия и муштры невозможно, как невозможно в английских средних школах поколебать путем палочных наказаний идеал джентльмена. Тем не менее Фридрих Вильгельм I в лице прусской военщины, в ее несколько доморощенной форме, создал лишь внешнюю оболочку этой военной службы. Для того чтобы наполнить ее идейным содержанием, потребовался гений его сына, как для французской военной организации был нужен гений Наполеона, чтобы это «цезарево явление», выражающее господство совершенно другого рода, приобрело тот высокий смысл, который оно сохраняет и до сих пор. В этом даре истории и заключается тайна германской военной службы, сделавшая ее для окружающего мира непонятной, подозрительной и в основных чертах даже невидимой. [45]

Фридрих Великий

То, что Фридрих Великий стал носителем огромной исторической силы, определить размеры которой нельзя исходя из одной лишь государственной и военной истории Пруссии, свидетельствует его влияние на Гёте, который был «сторонником Фрица», хотя «Пруссия его нисколько не касалась». Гёте утверждал, что благодаря Фридриху Великому «в немецкую поэзию впервые вошло правдивое и высокое жизненное содержание», причем и в настоящее время мы дорожим этим определением поэзии как формы действительного выражения высокой сущности, которое оставил нам Гёте.

Великий король являет собой удивительный пример стройного сочетания господина и слуги. Те, кому случалось войти в соприкосновение с ним, становились благодаря послушанию частицей власти, как и сам король — «первый служитель государства», который с момента вступления на трон подчинил все свое существование строгому закону миссии властителя. Он стал символом власти как определенной исторической силы, которая узаконивается благодаря своей способности к созданию устойчивого государственного строя. Эта творческая формирующая сила действует изнутри. Она группирует элементы своего силового поля вокруг центра. Она имеет иную сущность, нежели величественное, но эгоистическое господство «короля солнца», принцип которого «L'Etat c'est Moi»8 отрицает наличие каких бы то ни было обязательств, не имеющих прямого отношения к собственной персоне короля. Сравнение «грабительских войн» Людовика XIV с военными походами Фридриха Великого резко подчеркивает противоположность между законом и произволом.

Анализ принципов правления Фридриха делает очевидным то, что приказание и повиновение здесь представляют собой две стороны одного итого же дела, причем стремление повиноваться может иметь большую силу. чем сам приказ. Но именно это и является внутренним законом иерархической структуры военного сословия. Поскольку на данном [46] этапе истории этот закон укоренился в прусско-немецкой военной организации в своей самой действительной форме в качестве стимулирующего принципа, то и немецкая военная организация в свете основного закона истории о силах порядка стала военщиной «kat exochen»9.

Такое «крещение солдата» в духе Фридриха продолжается и теперь, подобно тому как Пруссия на протяжении всей своей истории оставалась верной принципам своего короля и не могла потерять их из поля зрения, не изменив при этом себе самой. Если человек, одаренный сверхъестественной силой гения, накладывает свою печать на какое-либо историческое явление, как, например, император Август на Римскую империю, то оно — на радость или горе — остается верным ему и его закону. Таким образом, понятие «дисциплина» превратилось в лозунг немецкой военной системы и продолжало быть им вплоть до явления рабского повиновения, когда сила законного авторитета вытеснила систему приказов и распоряжений, а повиновение было низведено до механической реакции. Таким образом, офицерский корпус никогда не терял полностью ни характера ордена, который придал ему Фридрих, ни своего аскетического, а во времена Фридриха даже монашеского образа жизни, оставшегося в силе как идеальное требование и как основной принцип воспитания молодежи (кадетские учебные заведения) и нашедшего через сто лет в лице Мольтке воплощение всех индивидуальных особенностей такого типа солдата.

Каста командиров получила свою образцовую форму: «Люди, которые умеют быть молчаливыми и решительными и умеют в одиночестве довольствоваться незаметной деятельностью и быть постоянными» (Ницше). Эти качества достигают своего трагического предела у генерал-полковника барона фон Фрича. последнего главнокомандующего сухопутной армией перед войной, смещенного по воле Гитлера. Обусловленная временем слабость фридриховской военной организации заключалась в том, что в непосредственных отношениях с королем мог быть только офицер, а остальные были отданы муштре, другими словами, она заключалась, во-первых, в пренебрежении к личности [47] рядового солдата, что вполне соответствовало как общему понятию miles perpetuus, так и скептицизму «философа Сансуси»10, и, во-вторых, в принципиальном разделении армии и народа.

Таким образом, армия, стоявшая на глиняных ногах, должна была разрушиться, когда в период правления слабого монарха она подверглась испытанию на прочность со стороны более сильного противника. Но именно эта катастрофа открыла людям глаза на то, что фридриховская система военной организации способствует объединению всех духовных сил, которые не допускают ломки старых внешних форм, а создают возможность для их внутреннего обновления. Такое возрождение — поистине чудо феникса — является тем более замечательным, что Германии пришлось пережить не только военное поражение, но одновременно политический и моральный крах.

Военная реформа Шарнгорста

В результате акта, имевшего революционизирующий характер, армии освободилась как от профессиональных, так и от сословных уз. Государственная армия, абсолютной монархии превратилась в патриотическую армию национального государства. Этим начинается вторая фаза истории немецкого солдата. Постепенно человеческое и солдатское начинают взаимно проникать друг в друга. Немец открывает в себе некие солдатские, по общему признанию, врожденные черты. В одном общем хоре сливаются звуки военных оркестров и пение борцов за свободу. Если раньше человеческий материал поставлялся армии из низших слоев народа, то новый солдат является уже представителем образованных кругов общества. Военная служба становится частью духовной жизни нации.

Свою задачу Шарнгорст и его сторонники видели в том, чтобы «сделать солдатами весь народ» и таким образом вернуть ему свободу11. Так родилась мысль о создании [48] народной армии, основной принцип которой — всеобщая воинская повинность — одновременно является правом свободного человека, находящегося на службе отечеству, носить оружие. Долг и право, по словам Гегеля, являются идентичными всеобщей и частной воле.

В фридриховской эпохе были заложены и элементы будущего. В самом конце ее возникла идея всеобщей, воинской повинности, и оказалось, что она только и ждала сигнала, чтобы выступить на исторической сцене. Если Фридрих Великий не считал военную службу низкого по происхождению человека дедом чести (еще в эдикте от 1780 года он охарактеризовал ее как наказание), то теперь «смерть за отечество» воспевалась под впечатлением силезских войн поэтами Клоп штоком и Эвальдом фон Клейстом и восхвалялась Томасом Аббтом, восторженным поклонником «короля-героя». в его знаменитом сочинении, где он открыто говорил о каждом прусском верноподданном. А разве не была идея всеобщей воинской повинности облагорожена уже тем, что во время битвы король -был вместе с солдатами? «Идол гренадеров» жил в каждом солдате, воевавшем под его знаменами. Солдаты принадлежали ему и, следовательно, принадлежали «империи гения». Это являлось их «социальной» привилегией и не было дозволено ни одному бюргеру. Фридрих II в опубликованных после его смерти в 1796 году «Lettres sur l’Education»12 пророчески возвестил, что отныне национальное воспитание и подготовка каждого к полезной государственной деятельности являются главнейшей задачей и, означают нравственное совершенствование каждого человека, а следовательно, и солдата.

Тем не менее народная армия нового времени оставалась все же королевской армией, ее правовое положение только теперь приведено в полное соответствие с понятием народной армии. Солдатские традиции были сохранены, и немецкая армия продолжала существовать в форме императорской армии вплоть до первой мировой войны. Отношение к монарху стало лейтмотивом всей истории прусско-немецкого военного права на протяжении целого столетия. [49]

Армия в XIX веке

Военная реформа Шарнгорста осталась незавершенной. Время для создания народной армии тогда еще не назрело. Патриотические лозунги, выдвигавшиеся реформаторами, не успели еще сделаться всеобщими. Идея о национальном государстве находилась лишь в стадии зарождения, к тому же монархия упорно сопротивлялась этой идее. Однако народная армия и народное государство взаимно обусловливали друг друга. Отсюда и возникло «противоречие между военными и гражданскими учреждениями» (барон фон Штейн), а также внутреннее противоречие в системе военной организации. По словам депутата Мюллер-Мейнингена, выступавшего по поводу конфликта в Цаберне13 (1914 год), армия всеобщей воинской повинности оставалась «в известной мере государством в государстве», хотя и с меняющейся ориентацией.

Вначале система военной организации в противоположность абсолютистскому государственному аппарату воплощала революционный принцип государства, основанного на национальной общности духа; позднее она превратилась в орудие защиты монархистского государства от попыток ограничить его власть парламентом. Этот парадокс возник в результате внутренней необходимости. После того как исторический момент для создания такого народного государства, каким его представляли себе Штейн и Шарнгорст, был упущен, армия в конфликте королевской власти с революционерами 1848 года была вынуждена стать на сторону королевской власти. Вопрос о том. должна ли армия остаться «королевской» или стать «парламентской», был, само собой разумеется, решен в пользу короля. Правда, в кайзеровской империи парламент имел более широкие законодательные полномочия в военной области, однако сохранение за императором права неограниченно распоряжаться армией говорит за то, что основной принцип монархической армии отброшен не был.

Дальнейшее развитие империи, и особенно в период Бисмарка, привело к структурным изменениям в устройстве [50] государства. Усиление буржуазно-конституционного строя, с одной стороны, и узаконенное господство короля во всех военных вопросах — с другой, привели к расколу государства на два лагеря. Ценой ограничения сфер влияния вооруженным силам удалось сохранить свою автономию. Армия, формируемая на основе всеобщей воинской повинности, все больше теряла органическую связь с нацией и государством. Вынужденный быть одновременно и солдатом и гражданином, немец находился в постоянном конфликте с самим собой.

Первая мировая война

В таком же положении немецкий солдат вступил и в первую мировую войну.

Немецкая нация осталась в долгу перед своими солдатами за то, что их четырехлетняя борьба и заслуги не получили должного отражения в печати. Величие и непостижимость боевых подвигов немецких солдат становятся наиболее понятными при рассмотрении двух основных моментов.

Во-первых, немецкая военная организация c момента своего зарождения всегда была монархической. Попытка распространить эту организацию на всю нацию существенных изменений не вызвала. Армия не колебалась в своем намерении защищать под предводительством монарха ту государственную систему, которая противоречила всей ее сущности как народной армии. Но в решающий момент она оказалась брошенной своим верховным вождем на произвол судьбы. «Серьезный случай»14 заставил кайзера отказаться от военного и политического руководства. Оказалось, что господство монарха над армией, этот «фундамент вооруженных сил», давно уже стало фикцией.

Во-вторых, военная служба в патриотической армии, строящаяся на сознательности, нуждается в направляющей идее, которая оправдывала бы самопожертвование солдат и придавала бы ему определенный смысл. В борьбе за освобождение от наполеоновского гнета движущей силой [51] был пафос стремления к свободе. В 1870-1871 годах через армию лежал путь к объединению немецкого народа, а вознаграждением за ее победы было осуществление мечты о возрождении Германской империи. В 1914 году солдат вступил в войну, не имея никакой другой цели, кроме защиты своего отечества.

То, что происходило тогда, вполне соответствовало законам и всему ходу развития немецкой военной системы. Как защитник отечества, солдат патриотической армии с подъемом встречал призыв к обороне. Благодаря этому он не замечал неудовлетворительного состояния государства и общества, которые он защищал. Для него остались в стороне и несостоятельность монарха и даже полная непригодность военного командования в первом акте этой драмы, скрыть которую в обстановке фронта было невозможно. Но чем дольше продолжалась война, тем яснее и отчетливее проявлялся ее тотальный характер. Для посылки на фронт всех людей, пусть даже не воспитанных в солдатском духе, но способных носить оружие, и для мобилизации всех сил народа для нужд войны теперь была необходима такая идея, которая, объединив под своим знаменем всю нацию, вселила бы в нее уверенность в том, что высшие силы стоят на ее стороне и что она выражает то дело, сила которого проявляется не столько в победе, сколько в готовности людей пожертвовать для нее своей жизнью.

Мы стоим на пороге века идеологических войн. Этому соответствовало все предвоенное поведение Запада, который придал своей борьбе характер крестового похода с целью to make the world fit for democracy15. Ответить на это в идеологическом отношении Германия не могла ничем. Литераторы и философы, взявшие на себя задачу дать убедительную картину «немецкого миропонимания», не сумели этого сделать не только для всего мира, но даже для самого немецкого народа. Таким образом, когда война затянулась на неопределенное время, а шансы на окончательный успех в ней были потеряны и лишения народа усилились, в тылу действующей армии началось разложение общественных и моральных устоев. Удивительно то, что это произошло тогда, а не значительно раньше. [52]

Ноябрьская революция

Ноябрьская революция представляла собой солдатскую забастовку. Позднее стало известно, что во французских и английских войсках, несмотря на несравненно меньшую нагрузку и благоприятную для них обстановку, имело. место аналогичное забастовочное настроение. Остается открытым вопрос, ограничивает ли уровень цивилизации западного полушария при нормальных условиях участие своих граждан в войне и, следовательно, боеспособность войск народной армии и в какой мере продолжительная пассивность солдата в условиях позиционной войны является для него переносимой? Оба эти момента, вероятно, и послужили причиной того, что в конце первой мировой войны солдаты некоторых стран стали отказываться от борьбы даже там, где им (в противоположность немцам) отнюдь не «грозил конец».

Когда в ноябре 1916 года соединения немецкой гвардии проходили через Бранденбургские ворота, рейхсканцлер Эберт, которого никак нельзя заподозрить в милитаризме или пустословии, приветствовал в их лице армию, возвратившуюся с фронта непобежденной. Этим самым он укрепил в войсках, поскольку они остались невредимыми, справедливое чувство несломленной гордости. Позднее противники увидели, что ошиблись, предоставив немецкой армии возможность свободного отхода и избавив ее таким образом от созерцания собственного поражения. Эта ошибка была исправлена «нокаутом» во второй мировой войне.

Отвод армии означал, что основная моральная сила, предохранившая Германию, а с ней вместе и всю Центральную Европу от хаоса разрушения, осталась несломленной. Правда, полки старой армии быстро исчезли, но некоторые решительные командиры сумели создать из остатков армии крепкие добровольческие отряды. Из них-то и вырос новый рейхсвер, который до поры до времени был чем-то вроде «прусской военизированной полиции» или вооруженного исполнительного органа прусского правительства. При помощи этих отрядов правительству удалось навести порядок и спасти единство Германии. Пруссия в последний раз выполнила свою историческую миссию, [53] и своим существованием Веймарская республика обязана ее армии.

Однако судьба готовила ей новые испытания.

Добровольческие корпуса

Среди общего смятения, в котором находилась тогда империя, остатки немецкого боевого духа, которым некогда были проникнуты миллионы людей, скопились, по-видимому, в тех оставленных на произвол судьбы войсках, которые после падения фронта все еще продолжали отбивать натиск многократно превосходящих сил противника и по собственной инициативе защищали на Балтике и в Силезии восточные немецкие провинции. Кто из молодежи знает сейчас что-либо об истории ожесточенных боев за Латвию и Литву, длившихся в течение всего 1919 года? Кто знает что-нибудь о битве у Аннаберга в мае 1921 года и о спасении Верхней Силезии от поляков? Наш народ забыл о подвигах, совершенных немцами уже после первой мировой войны, когда сами сражавшиеся были больше ландскнехтами, нежели солдатами. Память о них объявлена преступлением.

Даже собственное правительство, по указке союзников, приказало своим войскам атаковать сражавшихся с тыла и тем самым поставило их на край гибели. Оно заклеймило их борьбу как действие, за которое наказывают тюремным заключением или денежным штрафом. Оно не увидело того, что скрывалось в душе у этих людей, которые, пребывая в состоянии крайнего отчаяния, решили продолжать борьбу, невзирая на все политические и общественные силы, и стали символом безвыходного положения нации.

Молодежь ощущала позор, которым покрыли Германию ее победители, как нож в сердце, и, стремясь восстановить потерянную честь, хотела прыжком в неизвестность избежать дальнейших пыток. Когда Веймарская республика выразила ей свое недовольство, она этим самым положила начало своему падению. В добровольческих корпусах, которые новая армия, проникнутая духом генерального штаба, еще не успела поглотить и растворить в себе, возникли военные союзы действия, из рядов которых вышли [54] убийцы Эрцбергера16 и Ратенау, пребывавшие в состоянии «амока, вызванного благородными импульсами». Это был тот период, когда национал-социализм еще только овладевал искусством подчинять себе эти импульсы.

Рейхсвер

Характер новой армии, рейхсвера, был предопределен всем процессом развития вооруженных сил в ходе войны, той ролью, которую она была призвана сыграть в новом государстве, и теми рамками, которыми ее ограничили страны-победительницы. По Версальскому договору Германия могла иметь профессиональную армию численностью не более 100 тыс. человек. Тем самым, по оценке создателя новой армии фон Зекта, предполагалось, между прочим, изолировать армию от народа.

Новая армия строилась на принципах, прямо противоположных принципам народной армии. Этому -планомерно и постоянно противодействовало командование новой армии. Оно надеялось на то, что в лице рейхсвера продолжает существовать императорская армия. В результате того что кадровые воинские части перешли целиком из старой армии в добровольческие корпуса, а оттуда в рейхсвер. многие из прежних полков были представлены в рейхсвере в том виде, в каком они существовали и при кайзере. Там, где этого не было, старые части устанавливали в новых формированиях прежние порядки. Таким образом, охранялись и поддерживались не только солдатские традиции и добродетели, но и народность солдатской службы. Армия, которая, по мнению победителей, была полностью ликвидирована, приняла лишь другие формы, позволившие ей преодолеть все трудности и проникнуться уверенностью, что в скором времени она опять сможет развернуться.

Однако противник не видел подобных возможностей. Не подумал он и о другом. Изоляция немецкого солдата, [55] к которой стремился противник, означала его отделение не только от немецкого народа, но одновременно и от той формы государства, которую после свержения монархии требовала западная демократия и которую она собиралась поддерживать. Ликвидировать старую армию не удалось. А изоляция и старые натянутые отношения между государством и армией способствовали развитию у солдат антипатии к республиканской системе. Во время войны армия в связи с поражением монархии стала учреждением, предоставленным целиком и полностью самому себе. То, что тогда обусловливалось необходимостью, теперь поднялось до положения добродетели. По воле Зекта армия должна была держаться на определенной дистанции от государства Веймарской республики. Таким образом, военная система приобрела свой прежний вид, не претерпев почти никаких изменений и только усилившись в результате строгого подбора кадров и максимального повышения требований. Несмотря на вынос всех армейских дел на рассмотрение в парламент, армию все же удалось изолировать от влияния каких бы то ни было партий. Итак, армия, как и во времена Бисмарка, стала государством в государстве. Но если тогда это расценивалось как слабость, то теперь подобное состояние армии было сознательно превращено в выгодную стратегическую позицию.

Оперативный план любого начальника штаба имеет всегда определенную логичность и последовательность. Но у генерального штаба, создавшего новую армию, у этой высшей школы военных специалистов, отсутствовал внутренний контакт не только с народом, но даже с собственным солдатом. Поэтому он не мог заранее определить, какую скрытую опасность для армии и всего государства представляет собой подобная раздвоенность военного и гражданского мира, существующая на протяжении целого столетия, и в какой степени эта опасность может стать смертельной, если армия в период революционного преобразования всей жизни государства окажется глухой к новым требованиям истории. Такое положение создалось в результате возврата к старым традициям и к политике отгораживания армии от окружающего мира, даже если это отгораживание и относилось только к демократически-либералистским учреждениям и их идеям. [56]

Военная реформа национал-социалистов

Следствием политики отгораживания была неспособность армии разгадать сущность национал-социализма. До сих пор остается непонятным то, что даже инстинкт самосохранения не предостерег это прочно скрепленное и единое по духу общество от явления, противоречащего всему его существу. Но национал-социализм расставил свои сети с дьявольским искусством. «Ефрейтор первой мировой войны» предстал перед миром как политический солдат, имевший якобы историческую миссию ликвидировать раздор, посеянный Версальским договором, обновить нацию, вселив в нее боевой дух, приобщить к политике армию, отделенную от государства, привести всё гражданское и военное к одному военному знаменателю и таким образом сделать возможным всеохватывающее народное сотрудничество. Возвращение к всеобщей воинской повинности (16 марта 1935 года) принесло стотысячной армии осуществление ее заветной мечты. Чтобы как-то оправдать свои действия, фюрер сделал поистине гениальный ход, обратившись к посредничеству генерал-фельдмаршала Гинденбурга, олицетворявшего традиции старой армии, и призвав на помощь дух Фридриха Великого. Заклинания на его могиле свидетельствуют о том, что противник пруссачества более правильно оценил значение Фридриха как гения немецкой военной организации, чем сам немецкий солдат, в сознании которого великий король был лишь достойным уважения экспонатом из музея восковых фигур. То, что произошло в Потсдаме 21 марта 1933 года17, напоминает не пропагандистскую комедию — наша эпоха предпочитает банальные толкования, — а низвержение духа прусско-немецкой военной службы ее демоническим противником. В дальнейшем события, вплоть до окончательной победы Гитлера над армией и отставки генерал-полковника фон Фрича, развивались автоматически. Тот факт, что сам фон Фрич, этот солдат sans peur et sans reproche18, в котором еще раз воплотился идеальный тип немецкого офицера, [57] стоящего во главе армии, оказался столь же слепым, как и бессильным перед силами и методами национал-социализма, говорит о том, что судьба немецкого рейхсвера была решена. Башня из слоновой кости, в которую он отступил, была достаточной защитой от проникающего влияния «передовых» идей. Однако устоять перед натиском новой стихии эта башня не смогла, потому что находившаяся в ней армия потеряла свои корни в народе, а ее безупречная выучка оказалась бесполезной.

В возвращении к принципу всеобщей воинской повинности армейцы видели лишь restitutio in integrum19 военной службы, что вполне соответствовало их консервативному, хотя и не реакционному, мышлению. Лишь позднее они поняли коренное различие между народной армией государства фюрера и армией патриотов XIX века. Правда, нельзя сказать, что в тотальной армии третьего рейха отсутствовал элемент сознательности, но эта сознательность была коллективной. Шарнгорст, Гнейзенау и Мольтке целиком посвятили себя служению своему отечеству. Они представляют в этом отношении идеальное воплощение прусского характера, но это является качеством, присущим только им. Они — патриоты, потому что, по выражению Стеффенса20, взяли на себя миссию «хранить в своей душе судьбу того государства, которому они отдали свою любовь». Добровольцы периода освободительных войн внесли в немецкую военную историю новый тип солдата армии патриотов, которому присущи элементы моральной свободы, наложившие, несмотря на закон о всеобщей воинской повинности, отпечаток на все дальнейшее развитие армии. Об этом же свидетельствуют и моральные качества добровольцев первой мировой войны. Но в тоталитарном государстве все отношения между законом и свободой основаны на принципе: «свобода — для фюрера, закон — для общества». Иными словами, государство ставит перед личностью такие проблемы, которые исключают возможность какой бы то ни было субъективной оценки. [58]

Взгляд на народ, как на тотальное военное общество, вполне соответствует исторической логике. Она вытекает из той формы, которую приняли современные войны. Необходимой предпосылкой для ведения современной войны является объединение фронта и тыла в единый военный лагерь. Такие понятия, как «тотальная война» и «воюющий народ», являются идентичными и означают новую ступень военно-исторического развития. В то время как Запад стремился как можно скорее укрыться за барьером мирных договоров, руководители национал-социалистского государства разрабатывали принципы ведения будущей войны. Это и обусловило превосходство немецких войск на начальном этапе войны.

Вторая мировая война

Новые вооруженные силы Германии приняли первое боевое крещение раньше, чем закончился процесс их до предела ускоренного создания. Вопреки воле и убеждению немецких военных руководителей на них опять была возложена задача ведения мировой войны.

Парадоксальное положение, в котором оказался немецкий солдат в период второй мировой войны, было беспрецедентным. Если в первую мировую войну монархическая армия оказалась лишенной своего монархического руководства, то теперь народная армия тоталитарного государства была отдана в руки «фюрера и главнокомандующего вооруженными силами», для которого солдат ввиду его замкнутости и своеобразной профессиональной морали по отношению к нацистскому мировоззрению был не чем иным, как чуждым и подозрительным инструментом, и который злоупотребил им до такой степени, что этот инструмент оказался полностью разрушенным. Для фюрера боец был лишь частью техники, неким подобием моторизованного оружия. Как к солдату, так и к технике в этой войне, ведшейся без всякого учета сил и средств, предъявлялись чрезмерные требования, выполнить которые они были не в состоянии. Цель войны ввиду ее необъятности вполне соответствовала склонности военных руководителей к гигантомании. Стратегия и тактика приняли формы «мировоззрения». Гибкость была подменена догматизмом. [59] Учет возможных неудач — это основное правило в руководстве боевыми действиями войск — был запрещен. Жертвы, принесенные, например, в Сталинграде, где упорно удерживались по сути дела уже потерянные позиции, были бессмысленными. Высокие качества войсковых командиров не нашли себе применения, потому что их сковывала воля дилетанта и фанатика, стремящегося к безраздельной власти. Одновременно с этим нацистская партия бессознательно работала над моральным разложением солдат, дух сопротивления которых был ослаблен в результате превращения армии в многомиллионную. Сомнение в победе считалось достойным смерти, вера в непогрешимость фюрера — высшим законом. Стремление к сохранению своего уже почти потерянного престижа привело командование к принятию роковых ошибочных решений. Двойной натиск, изнутри и извне, угнетал мыслящих людей сверх всякой меры. Широко разветвленная система террора душила всякие оппозиционные настроения в самом их зародыше. И все же среди представителей офицерского корпуса, которые разбирались в событиях, а также в невоенных кругах возникла мысль о сопротивлении. В конфликте между долгом и разумом зрело решение о покушении на главу вооруженных сил. Это был акт, посредством которого немецкая военная система могла одновременно поднять себя в глазах других и ликвидировать. В нем, помимо личной опасности, заключалось последнее величие жертвы. Однако предотвратить то. что было предначертано судьбой, этот акт уже не смог.

Единственная в своем роде катастрофа, поглотившая германские вооруженные силы, отличается большой резкостью контрастов. Армия Фридриха Великого, которая погибла под Иеной и Ауэрштадтом, будучи вверенной неспособному командованию с устаревшими взглядами, была лишь тенью самой себя. Ее слава целиком утонула в жалком поражении. Но в период второй мировой войны тотальный разгром армии последовал непосредственно за ее блестящими историческими победами. В своем последнем походе немецкая армия располагала командирами самых необыкновенных способностей. Разложение формы и духа армии совпадает по времени с ее наибольшими военными успехами. [60]

Несчастье, которое постигло Германию, преступления, в которые ее вооруженные силы были втянуты помимо их воли, а также победы союзников, планомерно развенчивавшие немецкого солдата, стерли память о славных походах армии сквозь ад второй мировой войны. Действия армии стали предметом политических и идейных споров, и этим была ликвидирована возможность правильно анализировать их сущность. О них вспоминают со стыдом, и теперь считается неприличным говорить о победах армии, которая воевала под фальшивыми знаменами. Но существуют события, которые становятся понятными только как целое и открываются только для внутреннего анализа. Величие и бессилие, слава и позор неразрывно связаны между собой в этом походе немецкой армии к своей гибели. Понять трагедию поверженной армии может только тот, кто вместе с ней смог пережить и ее триумф, и ее унижение.

Дело в том, что и тот головокружительный успех, который армия пережила в начале войны, является существенной частью этой драмы. Конечно, в первую мировую войну армия также вела победоносные наступления, например в Сербии и Румынии. Но они лежали на периферии событий. Наступление же на решающем фронте во Франции уже через несколько месяцев дало уверенной в победе немецкой армии первый урок отступления, отступления, которое явилось началом бесконечного бедствия позиционной войны. Танненберг был единственным случаем «славной победы», но ведь это было оборонительное сражение. В целом же немецкая армия в течение четырех лет воевала «под мрачным небом». Поскольку с немецкой стороны война велась без зажигающих лозунгов, постольку и успехи на фронте не имели того, что окрыляет человеческую фантазию.

Вторая мировая война имела совсем другой характер. Армия вступила в войну без того наивного воодушевления, которое наблюдалось в августе 1914 года. Ни народ, ни армия войну не одобряли, ибо она в противоположность предшествовавшим войнам противоречила принципам народной армии, созданной только для обороны. Но уже начало войны с Польшей в сентябре 1939 года принесло солдату неожиданную для него славу. Вместо [61] затяжной войны с применением большого количества техники получилась война молниеносная. В безудержном продвижении вперед, как например при «штурме Львова», солдат испытал ни с чем не сравнимую радость победы. На карте военных действий вырисовывалась картина безукоризненно проведенной операции больших масштабов. В течение трех недель была захвачена вся Польша, уничтожена вся польская армия. Количество пленных достигло сотен тысяч. Собственные потери оказались самыми незначительными. Если до начала этой войны у кого-нибудь еще и были сомнения в отношении ее справедливости, то уже в первые дни они полностью рассеялись под впечатлением зверств, совершаемых поляками над польскими немцами, как это было, например, в «кровавое воскресенье» в Бромберге (3 сентября 1939 года). Таким образом, фронтовой солдат получил оправдание своим действиям. Операция в Норвегии (не против Норвегии) в апреле — июне 1940 года своим блеском затмила успехи Польского похода. Победа в Польше была одержана при явном превосходстве немецких войск. В успехе войны не было сомнения с самого ее начала. Смелость верховного командования заключалась в том, что оно решило начать операцию в Норвегии при наличии фланга, прикрытого только блефом Западного вала. Этот факт дошел до сознания общественности лишь значительно позднее. Норвежская операция превзошла своей быстротой и размахом все считавшееся до сих пор возможным и уже потому увенчалась успехом. На виду у значительно превосходящих сил английского флота немецкие войска были высажены по побережью Норвегии, вплоть до самой северной ее оконечности. В этой операции впервые было осуществлено взаимодействие крупных сил армии, флота и авиации. Здесь впервые были проведены действия, характерные для молниеносной войны, в условиях горной местности. Борьба и победа баварских горных стрелков под командованием генерала Дитля под Нарвиком надолго запечатлелись в сознании народа. Разгром английских войск повысил у солдат и офицеров чувство собственного достоинства. Казалось, что при таком командовании для немецких войск нет ничего невозможного.

Рог изобилия, давший немцам столько успехов, еще не иссяк, но то, что в действительности это был ящик [62] Пандоры, понимали немногие. В то время, когда в Норвегии еще продолжались бои, немецкая армия Западного фронта начала наступление, и в течение четырех недель Франция оказалась разгромленной наголову. Бельгия и Голландия были оккупированы, а англичане выбиты с материка. То, что в предыдущих кампаниях только ощущалось, теперь стало вполне очевидным: победы немецкой армии были достигнуты в конечном счете благодаря ее высокому моральному духу, существенно отличавшемуся от морального духа противника. Дипломат и писатель Жиродо прекрасно передал отношение французской буржуазии к войне, когда он — я не пытаюсь иронизировать — как начальник службы пропаганды заявил в декабре 1939 года в Американском клубе в Париже: «Золото находится в глубочайших подвалах, армия — за бетонными стенами укрепленных линий. Это те клады, которые следует хранить неприкосновенными как можно дольше и только тогда поставить на карту, когда все будет казаться потерянным». Это «безумие Мажино» стоило французской армии ее морального духа и привело Францию к военному поражению. Да и как могла подобная склонность народа и правительства к «апатичной войне» заставить свою армию оказать сопротивление той революционной динамике, с которой немецкие вооруженные силы, смело используя новые тактические возможности, открывшиеся в связи с появлением авиации, танков и моторизованных соединений, в одно мгновение прорвали пояс укреплений, считавшийся доселе неприступным, и разбили самую славную — наряду с немецкой — армию Европы нынешнего века.

Сочетание фантазии, военного искусства и солдатского энтузиазма совершило чудо. Количество пленных, насчитывающее почти два миллиона, дает представление о масштабе операции. Тот факт, что кампания велась «против Версаля», и то, что войска проходили по местам боев первой мировой войны, воспринималось немцами как избавление от позора за прошлое поражение. И это окончательно решило ее исход. То был один из редких случаев в истории войн, когда армия завоевывала себе столь пышные лавры. Вспоминается троянский Гектор, которому Зевс перед концом битвы дал еще один глоток из сосуда славы.

Вскоре Германии удается еще одна в совершенстве [63] подготовленная и проведенная операция: весной 1941 года в течение двенадцати дней одерживается победа над Югославией, располагавшей армией в 1400 тыс. человек. Не проходит и двух месяцев, как Греция, несмотря на ее мощные горные укрепления, лежит у ног Германии. После польской равнины, после области полярного круга, после пресыщенной культурой земли Франции театром военных действий становится страна античной культуры. Захват английской колонии — острова Крит — парашютными и воздушно-десантными войсками является опять-таки беспримерным достижением тактического искусства.

Война на Балканах была заключительным аккордом той героической симфонии, того военного торжества, которое привело немецкую армию на востоке, западе, севере и юге к самым дальним границам Европы. В той легкости, с которой жаждущая подвигов немецкая молодежь со стальными шлемами на головах или просто с непокрытой челкой проходила в начале войны через нашу часть света, не было легкомыслия, и война, за исключением кампании в Польше, велась еще без всякой ожесточенности. Исключительный подъем морального духа немецких войск был обусловлен всей военной обстановкой. Успехи войны в Европе привели — да и как могло быть иначе — к неограниченной вере в командование. Но «солдаты фюрера» не чувствовали себя — и это до сегодняшнего дня остается для всех фактом — соучастниками бессовестного насилия над окружающими народами, которое вершил национал-социализм. Армия не имеет обыкновения ни в бою, ни тем более в условиях победы предаваться политическим размышлениям. Но она может быть окрылена какой-нибудь исторической и политической идеей общего характера и находить в ней моральное оправдание своим действиям. В данном случае идея заключалась в том, что германскую империю ее руководители изображали державой, борющейся за порядок в Европе. За пределами Германии эта идея имела по крайней мере потенциальную силу убеждения, хотя для ее осуществления национал-социализму недоставало ни материальных, ни моральных сил. Следовательно, война не представлялась лишённой смысла. Солдат чувствовал, что он находится на службе великой идее, осуществление которой казалось ему возможным с предельно [64] малыми жертвами как с той, так и с другой стороны. Казалось, что Европа навсегда собиралась положить конец своим войнам. Старый солдатский дух был еще достаточно сильным, чтобы, несмотря на вторжение национал-социализма, влиять на моральное поведение войск в целом. Это является изумительным доказательством силы и преемственности солдатских традиций. Дух национал-социализма еще не успел проникнуть в армию. Немецкая армия отличалась от войск SS, представляя собой не политическую «армию мировоззрения», а армию солдат. Особенно сильно это различие ощущалось в оккупированных районах.

Немецкие вооруженные силы были призваны выполнить еще одно, хотя и ограниченное, но славное дело. Полные приключений боевые действия африканского корпуса под командованием «лиса пустыни» Роммеля не уступают кампаниям в Польше, Норвегии и Греции. Танковые сражения в пустыне были по существу единственными за весь период военной истории, а внезапные шахматные ходы подвижных войск Роммеля вряд ли когда-нибудь смогут быть повторены. Но эта кампания кончилась полным поражением немецких войск. Превосходство англичан на Средиземном море, где они сумели сорвать снабжение войск Роммеля, а также сосредоточение колоссальных вспомогательных сил союзников в Египте буквально сломили боевую силу немецкого корпуса «Африка». Однако как раз эта кампания, проведенная с безупречным рыцарством, сохранила свое зажигательное действие в сердцах солдат. И когда окончательно потухла звезда немецкой армии, тогда и только тогда искра разгорелась в пламя. В этот единственный момент противник увидел немецкого солдата таким, каким он был в действительности. И все же на всех театрах военных действий немецкий солдат оставался одинаковым. Только, может быть, благодаря такому старому и опытному военачальнику, как Роммель, здесь ярче, чем где-либо, проявилось фронтовое единство, войск и командования.

К тому времени уже началась война против России, которая коренным образом изменила положение немецкого солдата (говоря о войне в России, я имею в виду только солдата, а отнюдь не операции, которые там проводились). Обстановка сразу стала неясной. Правда, в колоссальных битвах первой фазы войны немецкой армии удалось окружить [65] и разбить русские армии, продвинуться до ворот Москвы и дойти до самого сердца Кавказа. Выступая против большевизма плечом к плечу с вооруженными силами Финляндии, Италии, Венгрии, Румынии, а также вместе со словацкими и хорватскими частями и добровольцами из Испании. Швеции, Дании и даже из Франции, Бельгии, Голландии и Норвегии, то есть с представителями тех стран, с которыми он только что воевал, немецкий солдат мог чувствовать себя защитником Европы. Но при выполнении этой задачи. которая казалась ему исторической миссией, оправданной всем ходом истории, он попал в безвыходное положение. В то время как немец был убежден, что защищает дело Запада, Запад нанес ему удар в спину. До самого горького конца нас не покидала надежда, что Запад, наконец, поймет и признает, что мы защищаем Германию и, следовательно, всю Европу. Такая надежда, по-видимому, и побуждала немецких солдат продолжать борьбу даже тогда, когда война была уже проиграна.

В добавление к этому на солдат легло еще более тяжкое бремя в виде неумелого руководства со стороны собственного командования. Идеологическая ненависть и отчаяние, в которое оно впало в связи с совершенно непредвиденными трудностями (ведь Гитлер надеялся покончить с Россией в течение нескольких недель), привели к изменению форм борьбы. Противник был заклеймен как человек низшей расы, по отношению к которому разрешаются любые действия. Население оккупированных областей, готовое вначале приветствовать немцев как своих освободителей, оказалось порабощенным. Это привело к усилению партизанского движения. За линией фронта эсэсовские отряды устраивали еврейские погромы. Нечеловеческое обращение с военнопленными привело к тому, что противник воевал крайне ожесточенно, до последнего патрона. И чем дальше немецкий солдат оставался в этой стране, тем большим адом становилась она для него.

Да и со стороны своего же командования он видел к себе такое же нечеловеческое, презрительное отношение. Невыносимые нагрузки в боях, суровый климат и бесконечные сюрпризы противника превзошли предел человеческой выносливости. Дорога побед стала дорогой могил. Тот факт, что при таких невероятных испытаниях, далеко превосходящих [66] все пережитое в первой мировой войне, морально-боевой дух немецкой армии не был сломлен, не поддается объяснению, как и всякий большой нравственный подвиг.

Тому, что в конце войны не повторились события 1918 года, помешали два обстоятельства. Во-первых, известно, что основная масса действующих войск даже в беде не потеряла доверия к своему верховному командованию, которое по сути дела было недостойно его. Эта вера в «фюрера» сложилась вначале в кругах самих национал-социалистов и уже затем распространилась на народ. Но в вооруженных силах благодаря неизвестному ранее искусству пропаганды она была построена прежде всего на успехах первых лет войны. Вера армии в своего полководца, приведшего ее к победе, всегда была и остается существом солдатской службы. С этой верой солдат может пережить любое поражение. Кроме того, стратегия противника, рассчитанная на полное уничтожение, была направлена не только против армии, но и против всего немецкого народа. А известно, что тот, кто не ждет пощады, всегда борется с мужеством отчаяния.

Конец германского вермахта

Выдержка немецкого солдата, проявленная им в конце войны во время боев в окружении, которые не могли не привести армию к гибели, все же вызывает удивление. Обманутый собственным командованием и, наконец, открыто им преданный, что выразилось, во-первых, в подчинении армии резерва Гиммлеру, во-вторых, в формировании народно-гренадерских дивизий как «основы истинно национал-социалистской народной армии», наконец, в-третьих (во время призыва к партизанской борьбе), в презрении к его «устарелым представлениям о методах ведения так называемой гражданской войны», солдат в конце войны был предоставлен самому себе. Патетические лозунги совершенно исчезли. Убеждения, которые носила в себе армия патриотов национального государства, сгорели на костре революции вместе с другими ценностями отжившего мира. Все идеологические опоры рухнули. При таком общем хаосе военная служба, по-видимому, потеряла всякий смысл. В подобном положении всякое подбадривающее слово [67] оскорбляет, как ложь. Поэтому о долге и чести уже не могло быть и речи. Солдат отвечал только тогда, когда к нему обращались с восклицанием: «Эй, парень!» Такая боязнь лишней фразы не может быть источником моральной силы. Свершившаяся катастрофа сорвала с этой армии все венки и лавры, возложенные на нее историей. Ей ничего не оставалось, как возвратиться к тому, с чего она начала. Этим апофеозом долга и замыкается круг.

ЛИТЕРАТУРА

Benoist Mechin, Histoire de l’Armее Allemande (1919-1936), Editions Albin Michel, Paris, 1938. (Книга посвящена истории немецкой армии эпохи Веймарской республики.)

Нubег Е. R., Heer und Staat in der deutschen Geschichte, Hamburg, 1938. (К истории немецкого военного законодательства XIX века.)

«Kriegsbriefe gefallener Studenten», Verlag R. Wunderlich, Tubingen. 1952.

Piсht W., Vom Wesen des Knegswesen der Deutschen, Fr. Vorwerk, Stuttgart, 1952.

Rosenstock E., Die europaischen Revolutionen, Jena, 1931. [68]

Примечания

5Мейнеке, Фридрих — видный немецкий историк. См. «Weltburgertum und Nationalstaat», 1908. — Прим. peд.
6«Пруссия не является государством, которое владеет армией, она скорее является армией, которая завладевает нацией» (франц.).
7«Заметки о любви к родине» (франц.).
8«Государство — это я» (франц.), — фраза, которую любил повторять французский король Людовик XIV. — Прим. ред.
9«По преимуществу» (греч.).
10Философ Сансуси — ироническое прозвище Фридриха II. Сансуси — название загородного дворца в Потсдаме, построенного Фридрихом. — Прим. ред.
11«Denkschrift Gneisenaus», 1807.
12«Заметки о воспитания» (франц.).
13Автор имеет в виду международный скандал в ноябре 1913 года в эльзасском городе Цаберне, вызванный нечеловеческим обращением прусских офицеров с эльзасскими рекрутами. — Прим. ред.
14Очевидно, подразумевается Ноябрьская революция (1918 год) в Германии. — Прим. ред.
15Подготовить мир к демократии (англ.).
16Эрцбергер, Матиас (1871 — 1921) — один из видных политических деятелей Германии. Вождь левого крыла парламентского центра. В 1918 году подписывал текст договора о перемирии в Компьене. Убит офицерами-террористами. Ратенау, Вальтер (1867 — 1922) — немецкий политический деятель, демократ. Выступал за точное выполнение Германией всех пунктов Версальского договора, за что и был убит террористами. — Прим. ред.
17В этот день Гитлер произнес у могилы Фридриха Великого клятвенную речь быть верным принципам «великого монарха». — Прим. ред.
18Без страха и упрека франц.).
19Приведение в прежнее состояние (лат.)
20Стеффенс, Генрик (1773-1845) — немецкий философ, последователь Шеллинга, представитель романтического течения немецкой натурфилософии. — Прим. ред.