Здесь находятся различные выборки из массива книг в этом разделе.
?Подробнее
?Подробнее
Войны — книги отсортированы по войнам, сперва идут войны с участием России, затем остальные.

Войны — книги раздела сортируются по войнам, а войны — по столетиям. Выборки по войнам из всех книг сайта тут: Войны.

Войска — рода и виды войск, отдельные воинские специальности даются в секциях Небо, Суша, Море. В секции Иное находится всё, не вошедшее в предыдущие три. Выборки из всех книг сайта тут: Войска.

Темы — книги сгруппированы по некторым темам. Темы для всех книг сайта тут: Темы.


Супрунов Яков Семенович
Армия, общевойсковые

Военная разведка

Род. 08.10.1923
Родился 8 октября 1923 года. В сентябре 1941 года был призван в армию. Был ранен. После госпиталя снова на фронт. И снова ранение, в мае 1942 года. Был комиссован. Узнав о формировании Уральского танкового добровольческого корпуса, записался добровольцем. Воевал командиром разведотделения. Фронтовой путь закончил в ноябре 1944 года после контузии.

Я родился 8 октября 1923 года. Перед войной окончил техникум советской торговли и получил специальность бухгалтера.

Но мирную профессию пришлось сменить на военную. В сентябре 1941 года был призван в армию, направлен в полковую школу. Но закончить ее не удалось — нас бросили на защиту Москвы.

Был ранен. После госпиталя снова на фронт. И снова ранение, в мае 1942 года. Госпиталь в Березниках.

Комиссия признала меня непригодным к военной службе. Там же, в Березниках, пошел работать на химкомбинат. Узнав о формировании Уральского танкового добровольческого корпуса, записался добровольцем. Воевал командиром разведотделения.

Фронтовой путь закончил в ноябре 1944 года после контузии. Награжден двумя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, медалями.

Курсанты

Ноябрь грозового 1941 года. На станции Ртищево из пассажирского поезда сошел курсантский взвод полковой школы, направленный во вновь формирующуюся воинскую часть. Выпавший накануне снежок таял под лучами не по — осеннему греющего солнца, оставляя на [330] перроне лужицы. По ним расхаживали вездесущие вороны, копошились стайки воробьев. В небольшой комнате отдыха, где курсанты оставили свои нехитрые пожитки, на кровати лежали два мальчика. Грудной ребенок все время спал, а другой, постарше, лежал с закрытыми глазами, почмокивая нижнюю губу.

— Болен? — спросил у сидевшей рядом с малышами женщины сопровождающий нас старшина.

— Та ни, не хворый вин. Зовсим охлянув, якый уже день одниею водою жевемо. Из-пид Кыева мы, а батьки там зосталыся, взялы ружья — и в лис, ворога быть.

На лице старшины заходили желваки. Вошел комендант станции, сообщил нам:

— Уедете только ночью. Я договорился, вас покормят на продпункте. Хлеб получите — и на ужин, но ужина не будет. Попросив женщину присмотреть за вещами, мы отправились на продпункт, расположенный в бывшем ресторане вокзала.

— Вот что, ребятки, — обратился к нам старшина, — мы пообедаем, а хлеб, что на ужин, отдадим детям. Кого мы едем защищать? Родину, ее людей, ее детей. А эти дети с голода пухнут. Я весь свой хлеб им отдам.

Гороховый суп и овсяную кашу мы ели без хлеба. Вернувшись в комнату отдыха, выложили из карманов свои пайки. Женщина молчала. Ребенок постарше, увидев хлеб, смотрел на него широко открытыми глазами. К нему подошел старшина, достав кружку из левого рукава, подал ребенку.

— Бери, пей с хлебом. Это гороховый концентрат, очень полезный. И хлеб вот, бери.

— Не бийся, сынку, це таткови друзи.

— Вы сразу ему много не давайте, — посоветовал старшина.

— И сами ешьте, а то деток своих оставите сиротами. Меньшего-то как кормите, может, молока ему достать? А ехать вам есть куда?

— Союз большой. Я ведь инженер — энергетик, где-нибудь работа найдется. Думаю вот до Урала как-нибудь добраться, — перешла она с украинского на русский.

К женщине подошел невысокий курсант.

— Возьмите эти деньги. Мама на дорогу дала. А куда я их дену? Не фрицу же в подарок. Меньшему и купите молока.

— Что ж вы все мне поотдали, а сами-то впроголодь.

— Берите, берите, — сует курсант деньги в руки женщине, — а что впроголодь — так злее будем фашистов бить. [331]

В комнату зашел комендант, в руке бутылочка молока с надетой соской.

— Жена полгорода обошла, пока нашла соску. Оно кипяченое, -приложив бутылочку к щеке, добавил, — и температура нормальная. Уж я-то знаю. Почти год дочушку из бутылочки кормили. Утром жена еще принесет.

Хотел что-то добавить, но, махнув рукой, по-солдатски повернулся и не прощавшись вышел.

— У меня предписание — доставить вас в Пензу и передать представителю части, а самому вернуться в полковую школу, — обратился к нам старшина. — Но я решил, и жене об этом сказал, что поеду с вами на фронт. Негоже мне вас, неоперившихся, отправлять в бой, а самому сидеть в тылу. Только вот... Куда деть этих детишек? Придется вернуться ненадолго, тут же рядом. — Повернувшись, он сказал как само собой разумеющееся:

— Жить будете в Грязнухе. Это рядом с расположением части. У нас квартира двухкомнатная, места хватит. На первых порах поработаете в нашей столовой, а там подыщем что-нибудь посерьезнее. А вас, ребятки, я догоню, не сомневайтесь. А теперь отбой. Кроватей маловато, уложите матрацы на пол, чтоб всем разместиться. В три часа ночи разбужу. Спите.

С маршевой ротой

На поляне, среди раскидистых дубов, только что закончился концерт заезжих артистов по случаю присвоения части гвардейского звания. Ко мне, снимающему красное полотнище с раскрытых боков ЗИСа, служившего сценой артистам, подошел помначштаба по разведке.

— Ну, как, гвардия? Знак «Отличный разведчик» и медаль «За боевые заслуги» будем обмывать чуть позже. А сейчас едем в сто десятую. Надо посмотреть, где завтра будем наступать. Бери Микрюкова, он самый легкий в вашем взводе, исключая тебя. Едем с Волгарем вчетвером на его «Хорле». — Окинув меня взглядом, капитан добавил: Прикрой сержантские погоны комбинезоном.

Через пару часов езды по бездорожью послышалась частая мино-метно-пулеметная стрельба.

— Это сто десятая. Возьми, сержантик, Микрюкова, посмотри, что у них там, а мы с Волгарем в перелесок, где штаб дивизии.

Мотоцикл двинулся дальше, а я и Микрюков спустились в балоч-ку. На противоположном склоне, покрытом султанами разрывов, густо [332] лежало более полусотни солдат. Кто-то старался нагорнуть перед собой бугорок земли, а кое-кто лежал уже в неестественной позе. В лощинке было несколько раненых. Около них суетился старшина, пытался перевязывать. Кисть его левой забинтованной руки намокла от крови.

— Это что за комедия? — срываясь на крик, спросил я одного из раненых. — Вас же всех перебьют на взгорке, как куропаток. Вы из сто десятой?

— Маршевая рота. Сегодня только прибыли в полк. Покормили и приказали взять эту высотку...

— Эх, вы, салаги-недоучки. Чего же они лежат? Надо броском вперед...

— Да нет, товарищ сержант, это не салаги. Мы все в боях уже были, из медсанбата. Некоторые еще с повязками и наклейками. Да вот... Было у нас два лейтенанта, еще в полку дали старлея. Только поднялись в атаку первыми разрывами всех троих убило, а меня ранило. Пытался я их поднять в атаку, да куда там. Погибли ребята ни за понюшку табака.

— Микрюков, помоги старшине, а я попробую их поднять. Ежели что — иди в лес, капитану доложишь.

Минометный обстрел немного ослабел, и я, пригнувшись, одним броском побежал до лежавших. Падая, я ощутил на груди полотнище, которое, сняв с автомашины, впопыхах запихал под комбинезон. «Не потерять бы, а то попадет от Анциферова. Дурак, не отдал его, теперь носись с ним, как дурень со ступою». Приподняв голову, увидел, что многие смотрят в мою сторону — наверное, привлекла внимание отличавшаяся форма одежды. «Живы, много еще живых, медлить нельзя, иначе некого будет поднимать».

Я резко поднялся во весь рост:

— Я ваш новый командир роты! Слушай приказ! Коммунисты и комсомольцы, все, кто меня слышит! — набрал полную грудь воздуха, что есть силы прокричал:

— За Родину, за Сталина, вперед!

Мой автомат остался в мотоцикле. Рука потянулась к кобуре с пистолетом. Другой рукой рванул воротник комбинезона, выхватил красное полотнище, поднял его над головой и кинулся вперед. Меня догоняли и обгоняли те, кто еще минуту назад лежал на подступах к высотке. Даже многие раненые устремились вслед за бегущими.

Послышалось, нарастая, «Ура!» Рота ворвалась в окопы на минометную батарею. Ко мне подбежал раненный в руку старшина, выхватил у меня красное полотнище. [333]

— Спасибо, лейтенант! Теперь и сами справимся. Передай — высотка наша. Ждем подкрепления. Боюсь, сами не удержим.

Бросив взгляд на окопы высотки, в которых уже хозяйничали бойцы роты, я медленно подошел назад, где оставил Микрюкова. Выстрелы прекратились, установилась тишина, угнетающая своей неизвестностью больше, чем грохот боя. Навстречу мне спешил Микрюков.

— Ты, почему ушел из лощины, я же приказал ждать!

— Боялся, что тебя убьют. Что я тогда скажу капитану? Ведь батя этого мне не простит. Пойдем скорее, темнеет уже, а до леска не близко.

Спустившись в низину, добрались до леска.

— Ну, как там? — спросил майор, командир батальона. На его голове вместо каски белела повязка из бинтов.

— Высотку взяли. Но не удержат, — ответил я.

— Удержим, теперь две роты со мною, — спокойно возразил майор.

Из леска было видно, как на высотку по склону поднимаются солдаты — шло пополнение.

Поздней ночью, когда я возвратился во взвод, ко мне подошел Анциферов.

— Где красный материал, снятый с бортов ЗИСухи?

— Водрузил на безымянной высоте, — ответил я.

— Ты все шутишь, а я серьезно.

— Куда уж серьезнее...

Встреча

Опасаясь попасть у Орла в котел вроде сталинградского, немцы спешно отводили свои войска к Брянску. Действовали по шаблону: днем отчаянно сопротивлялись, подготавливая в тылу очередную линию обороны, а ночью, оставив небольшие заслоны; отступали на 2—5 километров. Конечно, очень важно было знать, где они укрепляются. Этим и занималась разведка танкового корпуса.

Пять разведчиков всю ночь ходили по степи, изрезанной балками и перелесками, стараясь определить новый рубеж обороны противника. Уже в километре от своих окопов шагавший чуть в стороне Лешка подал тревожный знак.

— В кустах двое! Одежда красноармейская... Пойду один. [334]

Вскоре он вернулся, а с ним — задержанные: высокий сухонький старик, одетый в форму мобилизованного в 1941 году красноармейца, и его жена — небольшого роста, в солдатской гимнастерке

— Вот, ищут Красную Армию, хотят воевать, — пояснил разведчик. — Говорил им — идите домой. Воевать — это вам не у печки греться, а они ни в какую.

— Вот что, сынки, ведите к вашему командиру, с ним буду разговаривать, — решительно заявил старик.

— Командир здесь я, говорите, — откликнулся я.

— Молод ты для командира. Звание-то у тебя какое?

— Гвардии сержант. Тебе, дед, кого, полковника подавай?

— Полковник мне ни к чему, а коли ты разведчик, то знай: немец закрепился в селе Крупьяное. И танки там, и пушки, а перед селом у балки-мины.

— Спасибо, отец, это мы уже знаем. Все-таки лучше вам домой вернуться.

— Мы того, добровольцами. Ежели сам не можешь этого решить, веди к командиру.

— Мы без вас обойдемся, вам ведь только на печи лежать, кости стариковские греть, лечить ревматизм.

— Так печки — то нету, — спокойно проговорила старуха.

— Что же за изба без русской печи?

— И избы у нас нет. Фашисты спалили.

— Да лютуют немцы, мы прошли с боями уже больше сотни километров, и не видели ни одного уцелевшего села. Тогда вам остается к детям или внукам податься.

— Было у нас четыре сына и три дочери. Сыновья да зятья — все трактористы. Семь домов мой старик своими руками построил для них. МТС не успели эвакуировать, что можно, угнали в лес. Прознал немец и спалил село, а женщин с детьми порасстреляли. Меньшая дочь с грудным ребенком убежать хотела. Поймали ее, дитя отобрали и в горящий дом бросили. Доченька кинулась за ним, да и сгорела...Некуда нам уходить.

— А вы-то как живы остались?

— В Карачеве были, — отозвался старик, — сестра там у нее, — кивнул он на жену, — болеет очень. Вернулись, а вместо деревни обгоревшие головешки. Ты вот что, сынок, возьми нас, мы сгодимся.

— Прости, отец, прав не имею.

— Как же так. Ну, объясни хоть, как этой штукой пользоваться, — он достал из карманов две гранаты. — Должны ведь мы уничтожить [335] хоть одного изверга, иначе не только в рай — в ад нас не примут.

Пока разведчики объясняли, со стороны Карачева показалась группа гитлеровцев. Шли они, громко разговаривая по дороге, недалеко от которой притаились разведчики, были уверены в своей безопасности.

— Вот что, сынки, мы со старухой пойдем им навстречу, погуторим маленько, — поднялся старик, направляясь к дороге.

— Вернитесь, — сдавленным голосом потребовал старшина разведгруппы, — я приказываю!

— Леша, беги с донесением, а мы задержимся, попробуем их спасти.

Пробираясь осторожно между кустами, мы направились к дороге. Здесь увидели разбросанные в разные стороны трупы фашистов. Тут же, у обочины, лежали рядом старики.

Старший из разведчиков, Попов, повернул их лицом кверху, сложил на груди руки:

— Спите спокойно, свой долг вы выполнили.

Через полчаса наша разведгруппа доложила комбригу полковнику Приходько о встрече со стариками.

— Возьмите двух саперов с лопатами и похороните стариков в их родном селе. Да с почестями, с троекратным салютом. Пусть люди знают, как они погибли.

— Ребята устали, всю ночь ведь на ногах, отдохнуть бы, — заметил старший группы.

— Отдыхать после войны будем, а сейчас — к старикам. Мало ли что может произойти, — склонив низко голову, распорядился комбриг.

Крестники

Я шел по улице прикарпатского города Коломыя. На мне защитного цвета маскировочный костюм, прикрывающий погоны. Перехвачен широким ремнем, на котором висела финка, изготовленная рабочими Златоуста для добровольцев Урала. Ее иссиня-черный футляр и цветная наборная рукоятка сверкали разноцветной радугой. Из-под офицерской фуражки, надетой набекрень, торчали давно не стриженные волосы, левая рука висела на косынке. У ворот штаба я остановился, протер и без того сверкающие хромовые сапоги. Зайдя во двор, направился к группе офицеров. [336]

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к капитану!

— Вольно. Вызывал тебя я, — проговорил комбриг. Несмотря на свое звание и должность, полковник больше был похож на располневшего колхозного бригадира, отца большого семейства. Не случайно за глаза его и называли батей.

— Тебя, сержантик, хоть на витрину столичного универмага, постричь бы только, — усмехнулся помначштаба по разведке.

— Как рука? Сними косынку, — велел комбриг.

— Рана зажила, — развязывая косынку, ответил я.

— Что ты сейчас услышишь, никто не должен знать. Косувский косогор в конце улицы Коцюбинского помнишь? Тот, что между нашими и немецкими окопами?

— Больше месяца еженощно там ползал. Изучил, товарищ полковник.

— Вот и хорошо. Тебя с напарником — он тебе не знаком — доставят в Косув. Ровно в 22 часа 15 минут против блиндажа проберетесь на ничейную полосу метров на двести. Там встретите двоих. Твой напарник будет объясняться с ними не по-русски. Если с ним что случится... сам знаешь, назад лучше не возвращаться. Кто он, и кто те двое — спрашивать запрещаю. На всю встречу 15 минут. Возьми вот часы. Ну, ни пуха ни пера.

— Часы у меня свои, идут точно. Приказ будет выполнен.

В назначенное время мы выбрались из окопов, что на окраине города Косув, и скрылись в высокой траве, не знавшей все лето ни косы, ни копыт скота. В темноте больше угадывалась, чем виднелась, опушка леса, вдоль которой окопы противника. Двигались медленно, осторожно, время, от времени останавливаясь и прислушиваясь.

Напарник легонько пожал мне плечо: мол, все в порядке. Зашелестела подсыхающая трава. На всякий случай я вынул финку из чехла. Буквально рядом, вынырнув из темноты, появились двое. Один из них подошел к моему напарнику, послышался приглушенный чужой говор. Переложив финку в левую руку, я шагнул вперед, навстречу второму, пожимая в приветствии его ладонь, ощутил едва уловимую дрожь. «Э, брат, тебе тоже страшновато».

— У нас есть 15 минут, может, познакомимся? — не надеясь на ответ, спросил я незнакомца.

— Да нет, уже десять осталось. Не удивляйся, я — русский, дворянин, офицер царской армии. 27 лет прожил вне России.

— Не пойму, почтенный. Большевиков не признал, а сегодня — помогаешь... [337]

— Что же тут не понять. Если бы после революции семнадцатого года я вернулся в свое имение под Воронежем, где наша семья имела конный завод и две тысячи десятин чернозема, то мужики могли запросто прикончить меня. На их стороне ведь не только сила, но и закон. Вот и уехал в Будапешт, стал совладельцем трикотажной фабрики. В гражданскую не воевал, теперь же, когда на Россию напали фашисты, не могу быть в стороне. Считаю, кто бы ты ни был — красный, белый или в полосочку, под красной звездой или под царским орлом, но Родину свою, Русь святую должен защищать. И не так уж важно, кто в ней главнее, мужик или дворянин. За гражданскую междоусобицу пусть Бог рассудит, а в эту войну в ответе каждый и перед Богом, и перед людьми.

— Вон оно как. А я в Гусятине самовольно расстрелял русского, воевавшего на стороне фашистов — наши танкисты взяли его в плен.

— Жаль, конечно, мы все еще не можем или не хотим понять, что Родина у нас одна. Она для нас, как мать. А мать не делят и не продают. Убил бы я того выродка? В бою — да!

— Говоришь, на стороне мужиков не только сила, но и созданный ими закон? А закон всевышнего, его десять заповедей? Разве не на стороне мужиков?

— Отрадно, что знаешь о заповедях. Но их по-разному можно толковать. Хотя... при любом толковании черное остается черным. А ты не из дворян?

— Нет, я — воронежский мужик. Мои земляки как раз и горбатились в конюшнях и на полях твоего папеньки и, наверное, были им биты не единожды.

Незнакомец перекрестился:

— Прости нас, господи, за все зло, прости...

Его напарник, закончив переговоры, сделал знак рукой, и тут же они скрылись, словно растворились в темноте.

На второй день у проходной кухни роты управления Уральского добровольческого танкового корпуса расположились остатки венгерской роты. Солдаты уплетали из котелков наваристые щи.

— Крестники! — ни к кому не обращаясь, проговорил я, стоя в стороне.

Челита — комсомолка

— Товарищ подполковник, по вашему приказанию...

— Никак ты, сержантик, провинился, что тянешься, как солдат Швейк. В чём грешен? [338]

— Мой дедушка говорил: один Бог без греха, а все люди — грешные. Но вины за собою...

— Верю. О деле. То, о чем тебе говорил по секрету ПНШ-2, началось. Корпус перебрасывают для броска на Львов. Приказываю: бери Болгаря с мотоциклом, поведёшь на Днестр к Залещикам роту техобеспечения и медсанвзвод. В Коломыю не заезжайте. Да, вот ещё что. Нам прислали нового медработника. Она у Болгаря, отвези её к начсанбригу.

Вскоре к выстроенным в походную колонну двум десяткам автомашин, до предела нагруженным боеприпасами, горючим и ремонтной техникой, подъехал мотоцикл. Водитель Болгарь, как всегда, щегольски одет. На нём новенький комбинезон, шлем танкиста, кожаные перчатки до самых локтей. Позади примостился я, посланный полковником, а в коляске — девушка с медицинской сумкой в руках.

От шевролета к ним подошёл подполковник.

— Приказ бати: следовать в Залещики. При объезде излучины реки будьте предельно осторожны. Старший колонны — вы, и... примите вот новенького медика.

Девушка выбралась из коляски мотоцикла. Маленькая, хрупкая, на голове каска, из-под которой виднелись вздёрнутый носик и по-детски полные щёки и губы. Гимнастёрка, подпоясанная бинтом, словно платье, доходила до голенищ её огромных сапог.

— Меня к вам, — обратилась к начсанбригу. Вот направление, а в сумке бинты и йод.

— И что же мне с тобой делать? Ну, во что одеть, найдём, а вот какую тебе дать должность? Выручай, сержантик. Возьми её в роту управления, пусть повару помогает.

— Товарищ подполковник, я комсомолка, прибыла раненым помогать, а не повару. Учтите это. — И тут же, поправляя санитарную сумку, тоненьким голоском пропела:

— Для нашей Челиты все двери открыты...

— Ну вот, — недовольно пробурчал подполковник, — мне только и не хватало Челиты-комсомолки. По машинам! — скомандовал он. -Мотоцикл — голову колонны, замыкает «летучка»!

Узкая дорога — не разъехаться встречным машинам — почти с места шла на подъем. Слева тянулась почти отвесная скала, направо крутой спуск, заканчивавшийся обрывистым берегом реки. Натужно урча моторами, машины начали подъем. Из-за шума и грохота никто не услышал, как приблизился вражеский самолет. Спикировав на колонну, [339] он дал очередь и тут же улетел, может быть, использовав остатки боекомплектов.

Следовавший за мотоциклом горючевоз с топливом для танков вдруг остановился. Из его цистерны забили фонтанчики, а позади кабины заплясали языки пламени. В трех метрах позади горючевоза затормозил ЗИС, груженный боеприпасами. Увидев впереди пламя, шофер бросился бежать. Его примеру последовали несколько других водителей остановившихся следом автомашин. Казалось, считанные секунды остались до неминуемой беды.

И в это время.. .Кто это был — в панике не заметили: какой-то солдатик подбежал к загоревшемуся горючевозу, рванул дверцу кабины, из которой свесилось тело убитого шофера, и стащив его на землю, мигом уселся за руль. Круто развернувшись, горючевоз начал сползать вниз, все убыстряя движение. До обрыва оставались считанные метры, когда смельчак выбросился из кабины. Через какое-то мгновенье снизу донесся мощный взрыв, выбросивший высоко вверх столб пламени и дыма. Первым побежал водитель мотоцикла, развернув плащ-палатку, набросил ее на солдатика, торопясь погасить горевшую на нем одежду. Следом появились медики, суетясь, копошились в санитарных сумках.

— Надо же, — не то удивляясь, не то с сожалением высказывала фельдшер Галя, — сколько шоферов, а лишь один не испугался. Представьте, что бы произошло, если бы взорвалась машина с боеприпасами. Да тут не только колонну — скалу бы начисто смело.

— Уберите плащ-палатку, задохнется ведь! — кричит начсанбриг и, наклонившись, сам срывает накидку. — Батюшки, да это же Челита -комсомолка! Ну, миленькая, ну, дочка, живая ли ты, ну чего молчишь?

— Ой, живая, живая, испугалась только. И пить очень хочу, и есть-...Со вчерашнего дня не пила, не ела...

Начсанбриг подхватил ее на руки, поддерживаемый Болгарем и мною, зашагал вверх по крутому склону.

— Скажи спасибо, дочка, тому, кто выдал тебе обмундировку на десять размеров больше. Она тебя и спасла. Только вот носик и левую щечку прижгла. Но это не так страшно, до свадьбы заживет. А где ты научилась машину водить?

— У меня и папа, и мама, и брат — все шоферы. Ой, ой, ой, вдруг по-детски запричитала она, — казенный сапог потеряла, наверно, там, в машине остался. Что теперь будет? [340]

Впереди был Берлин

На окраине города среди дачных домиков расположился взвод разведки танкового корпуса. Подошел помначштаба по разведке в сопровождении сибирского крепыша Лешки.

— Не удалось нам сходу освободить Львов. Теряем много танков. Нужна помеха. Приказ бати. На рассвете у Пустометы должна быть мотострелковая дивизия. Это от нас километров 15 на юго-запад. Нужно связаться с ними и попросить помощи. Идут человек пять -шесть.

— Вшестером пусть идут другие, а если вдвоем, то иду я и Лешка Шульгин, — проговорил сержант.

Солнце только пряталось за макушки садов, а два разведчика, сориентировавшись по карте капитана, перейдя небольшую речушку, пошли искать. А кого? Где?

На рассвете вышли на грунтовую дорогу. Остановились, всматриваясь в движущиеся навстречу машину. Было ясно, что идут немцы, а вокруг голое поле. Только на небольшом косогоре у дороги росли кусты терновника, и они улеглись промеж кустов. Вскоре подъехали немецкие автомашины и остановились у этих же кустов. Причиной оказалась солдатская нужда, и через пару минут машины ушли. Разведчиков спасло то, что восходящее из-за косогора солнце еще не пронизывало кусты, зато слепило глаза. Да и фрицы спешили.

Первым поднялся сержант. Подошел к Лешке, который лежал с широко раскрытыми глазами, сжимая гранату, и молча помог ему выбраться из-под цепких кустов терновника. Также молча обошли село, встретили нужную им дивизию. Их усадили на впереди идущий бронетранспортер, отобрав оружие и даже финки — гордость уральцев-добровольцев.

Через полчаса дивизия с ходу вступила в бой. На правах старожилов разведчики помогали пехотинцам ориентироваться в городе. На площади у железнодорожного вокзала немцы перекрестными огнями уложили стрелков. Многие были убиты. Раненые начали отползать к домам. За ними потянулись остальные. Загорелся один, а потом и другой бронетранспортеры. В эту критическую минуту на привокзальную площадь по улице Зеленая, стреляя на ходу, выскочили три «тридцатьчетверки». Уже в темноте вокзал, а с ним и весь город Львов, были освобождены.

К разведчикам подошел комбат мотострелков:

— Спасибо вам за помощь. Мы бы и сами сделали то, что сделали, но с вами было уверенней. Вы же — гвардия. Я связался с вашим батей. Ночь вы отдохнете у меня. Ведь всю ночь не спали. [341] — А вы-то когда спали? — спросил Лешка.

— Всю ночь спал последний раз в казарме 20 июня 1941 года. Я везучий, даже в госпитале за три года не был.

После плотного ужина с наркомовскими 100 граммами разведчиков уложили в чьей-то кровати.

А утром Уральский добровольческий танковый корпус спешно уходил на запад. Впереди были Самбор, Санок, Сандомир, Берлин, Прага.

У Славуты

Несмотря на все ведущие оси, «шевролет» через каждый 100—200 метров садился на дифер в украинский чернозем, превратившийся от щедрого мартовского солнца в сплошное месиво. Солдаты молча слезали, утопая в грязи, цепляли трос к идущему впереди бронетранспортеру. У моста через речку Горынь стояли танки лейтенанта Васи Моченого.

— Перекур, — проговорил лейтенант, — там, в городе, на одного фрица два наших танка.

В городе еще шел бой, там гремело так, что дрожали длинные, с набухшими почками ветви растущей у самой воды плакучей ивы. Подъехала тридцатьчетверка без башни, служившая тягачом. На ее броне три автоматчика и связанный старшина.

— Ну, братья-славяне, закуривай трофеи! Такие и у фрицев дефицит, — водитель тягача протянул пачку.

— Не задерживайтесь, велено было...

— Эх ты! Знаю — тебе приказано доставить его, — водитель кивнул на связанного старшину. — Но подумай, за что? В чем его вина?

— Посторонитесь, начальство в Славуту едет!

Со стороны Шепетовки подошло несколько бронетранспортеров и «виллис», в котором сидел генерал.

— Кто, из какой части, что за базар устроили? — выглянул из бронетранспортера капитан.

К нему направился невысокий, щуплый на вид сержант. Бросив недокуренную сигарету, не спеша поправил обмундирование и начал докладывать.

— Где это ты так в грязи вывозился? — прервал его капитан.

— Так ведь у вашего бронетранспортера и у моего задачи совсем разные. Впрочем, грязь — не сало, подсохло — и отстало.

К машине генерала строевым шагом, словно на учебном плацу, подошел водитель тягача. [342]

— Товарищ генерал, разрешите обратиться по личному делу. Не за себя прошу, а за того, что связан.

— Что с ним? Преступление или проступок?

— Нервы не выдержали, когда увидел, как издеваются фашисты над нашими людьми. Его, боевого старшину, по старости лет определили санитаром. В городе ещё шел бой, когда он пробрался в бараки, где фрицы держали наших пленных. Страшно было смотреть — от истощения и побоев они ходить не могли. Ну, задержали этих, охранников лагеря, он давай из пистолета. Скрутили его, что теперь будет...

— Ну-ка, «грязь не сало», дай-ка мне свою финку. — Сделав несколько шагов, генерал закашлялся:

— В первую мировую хлебнул германских газов, до сих пор прокашляться не могу.

Он ловко срезал финкой веревки и бинты, которыми был связан старшина. Тот поднялся, растирая затекшие руки:

— Я с немцами еще в 14-м году воевал. Всего насмотрелся. Но такой подлости, такого издевательства... Зверье...

— Из какого подразделения, кто комвзвода?

— Хозяйство Лебедева. Первая рота автоматчиков. Командир взвода только вчера прибыл, а полкомвзвода утром ранен, — ответил за старшину автоматчик.

— За то, что не смог сдержать гнева, — чеканя слова, проговорил генерал, — старшина из медсанчасти переводится помкомвзводом в первый взвод автоматчиков. Как фамилия?

— Коновалов, — ответил старшина, продолжал растирать затекшие руки. — Степан Ильич Коновалов.

— Ну, вот что, тезка. Пленного убивать не смей, а ежели в атаке уничтожить столько, что и в плен некого брать, — будем считать, что ты отомстил за Славутский грослазарет №301. А ты, Сережа, — обратился он к капитану, — проследи, чтобы опять дров не наломал. Передай — я распорядился освободить, а мои приказы даже Верховный не отменяет.

— Товарищ генерал, финку возвратите, вещь казенная.

— Бери, бери, и — до встречи в Берлине!

Всю ночь у небольшого лесочка на берегу Горыни никто не спал, а утром сотни танков, тысячи солдат, громя фашистские гарнизоны, двинулись на юг. Началось освобождение Правобережной Украины.

Встреча

Придерживаясь реки Збруч, по еще неразбитым дорогам, а где и по бездорожью гвардейцы Урала шли на юг. Впереди двигались танки [343] капитана Васильченко с взводом автоматчиков на броне и бронетранспортер разведчиков. Часа через четыре показались постройки городка Скала — Подольская. Минутная остановка — и бронетранспортер с десятком разведчиков устремился к домам. У крайнего из них стоял мужчина в порванном полушубке и брюках, пестревших от заплат.

— Где фрицы? — спросил его солдат с бронетранспортера.

— Цо пан муве?

— Где есть немецкие солдаты? — повторил он вопрос.

— Там герман. У моста гарматы.

Подошли танки и рассредоточились у крайних домов, а бронетранспортер разведчиков медленно двинулся по улице городка. Впереди шли пять разведчиков и два местных жителя.

— Товарищу, мы тэж радянськи люды, мы пойдем передом, а увидим германа — вам скажем, — проговорил оборванец.

Вскоре они остановились, замахав руками. Выйдя из — за дома, мы увидели по другую сторону реки дорогу, забитую автомашинами с пехотой, и несколько немецких танков, а вдали виднелись пролеты моста. Вдруг раздался сплошной душераздирающий гул. Земля и воздух дрожали. Запахло гарью и пороховым дымом. Казалось, наступили сумерки, пронизываемые бесконечными молниями. Гул прекратился так же внезапно, как и начался. Там, где стояли немецкие автомашины, плескалось сплошное море огня.

Подошли танки. Из-за соседнего дома, оглядываясь по сторонам, показались жители. Громко разговаривая и размахивая руками, они подошли к нам.

— О чем спор? — спросил я

— Пан капитан, Грыць каж, шо это небесный гром убил германа за его злодейство.

— Да нет. Это русские «катюши» пропели им заупокойную.

— О, русская «катюша»!

— Перед рассветом уральцы сосредоточились у города Мельница — Подольская. В предрассветной тишине с трех сторон танкисты ворвались в город. И грянул бой. Сонные фашисты выскакивали из домов в одном белье, но тут же попадали под автоматный огонь или под гусеницы тридцатьчетверок. Пленных не было, а уцелели только те, кто смог уйти за Днестр.

А Днестр — вот он. Широкая и бурная река, по которой изредка плыли принесенные из верховья льдины. В этом месте она делала крутой поворот, льдины бились о левый берег и, крутясь, уходили на [344] середину реки. К берегу подошли танкисты взвода лейтенанта Васи Моченого и разведчики из бронетранспортера. Выше по течению тоже появилась группа солдат. Один из них вскочил на приплывшую к берегу льдину.

— Мальчишество, — проговорил механик-водитель, уже немолодой, лысеющий старшина, — драть уши за это надо.

— Ты прав, — согласился лейтенант, — пойдем, сержант, шороху им нагоним.

Приблизившись к стоявшему на льдине, лейтенант прокричал:

— Ты что, шалапут, понырять решил?

— О, кого я вижу! Ты откуда взялся? — вскрикнул танкист и, изловчившись, спрыгнул с льдины. — Здорово, чертушка!

— Пашка, Барабан, да ты ли это?

Два молодых лейтенанта обнялись, ударяя друг друга в грудь.

— Это Пашка Барабанов. Мы вместе кончили училище, спали на одних нарах. Ты где?

— Я в мотобригаде 4-й танковой армии, танковый взвод разведки, — отрапортовал Пашка. — Получил задание от бати перескочить через Днестр и прогуляться по немецким тылам. Вот, готовлюсь... А ты где?

— В танковом разведвзводе Уральского Добровольческого корпуса, а сержант — пеший взвод разведки. Расширяем плацдарм. Надо же — в одной танковой армии, рядом воюем! Вот где опять судьба свела. Эх, Пашка, аж не верится!

— Сегодня не первое апреля, придется поверить. А знаешь — давай двинем вместе. Ох, и погуляем по тылам фрицев!

— Согласен — махнем, пока немчура не очухалась!

На южном Буге

Короткий, но жесткий бой за город Ямполь. Армада танков и машин двинулась вдоль реки Збруч, по старой советско-польской границе. По приказу комкора корпус поворачивает на юго-восток, на город Красилов, чтобы отрезать путь отступления немцам, обороняющимся в Старо — Константинове. И вот новый приказ. Рота Елкина со взводом автоматчиков и бронетранспортер разведки, обходя населенные пункты, поворачивают строго на юг. Задачи — выйти к реке Южный Буг у Черного Острова в глубокую разведку, нарушать немецкие тылы. [345] Шли по бездорожью, лишь кое-где пользовались грунтовыми дорогами. Теплые южные ветры согнали тонкий слой снега, оставив на дорогах и пашнях «блюдца» талой воды, укрывающие топкую грязь. Местами они сливались в сплошные озера. И кто знает, что скрыто под этой водой. Иногда танк так нырял, что в открытый люк водителя летели брызги.

Колонну возглавил подполковник, заместитель комбрига, прибывший недавно из резерва. Уже немолодой, полноватый и очень общительный. Под стать комбригу, такой же балагур.

Усевшись в бронетранспортер, идущий впереди колонны, он стал доставать из своих карманов все, что было у него съестного.

— Дорога дальняя, кухня будет нескоро. У кого запасов нет — берите понемногу. Берите, я знаю, разведка запасов еды с собой не носит.

Вечером нашли брод через реку, и три танка перебрались на южный берег. За ночь окопали их. Остальные разделились на две группы и замаскировались в кустах лозняка по обе стороны дороги. Всю ночь не стихал грохот боя севернее Буга, а перед утром, приближаясь, он становился все громче. Уже рассвело, когда со стороны Красилова по полевой дороге показались немцы. Ехали телеги, шли пешие, но с ними ни танков, ни артиллерии.

— Подпустим до берега. Себя не выдавать. Бить только наверняка. Боеприпасы беречь, — распорядился подполковник.

Передние подводы уже заехали на мост, когда разом с трех сторон ударили пулеметы, автоматы и танковые пушки. Немцы залегли, не произведя ни единого выстрела. Да и куда было стрелять: пули летели со всех сторон. Черная пашня сплошь покрылась зелеными пятнами распластанных фашистских вояк.

— Фашисты ведь тоже люди, — проговорил подполковник, — да и не все лежащие перед нами фашисты.

Он поднялся, приказал прекратить обстрел, прокричал: «Ахтунг, ахтунг!» И на довольно сносном немецком предложил сдаться, гарантируя жизнь. Повторил несколько раз. Казалось, исход боя решен, немедля начнут сдаваться. Но вдруг одновременно раздалось несколько автоматных очередей, ранив стоящего возле подполковника автоматчика.

Окруженные с трех сторон, фашисты дружно поднялись и, натыкаясь, друг на друга, побежали к мосту. Тогда стоявшие в засаде тридцатьчетверки выскочили из укрытия и на большой скорости врезались в скопище человеческих тел. Все закружилось в сумасшедшем вихре. Беспрерывно застрекотали танковые пулеметы. Обезумевшее скопище врагов рванулось в сторону Черного Острова, но там их ждала [346] другая танковая засада. А с севера напирали части Уральского Добровольческого корпуса.

Поняв, что в этом месте им не прорваться, немцы попятились назад по проселочной дороге. Отойдя на безопасное расстояние, уцелевшие «тигры» повернулись в сторону железной дороги и шоссе. А на левом берегу Южного Буга, в двадцати километрах от Проскуро-ва осталось сплошное месиво из грязи и человеческих тел.

— Почему они не сдавались, на что надеялись? Ведь уцелело два-три десятка, а полегло не меньше тысячи, — задумчиво проговорил Женя Кузовников.

— Ты, сержант, явно преувеличил, хотя положили их и немало, -отозвался подполковник.

— Это им не сорок первый, — не успокаивался Кузовников.

Бронетранспортер уже на ходу. Запаслись горючим, патронами к крупнокалиберному пулемету. Прихватив с собою несколько буханок хлеба, подаренных местными жителями, покинули гостеприимных хозяев.

Танки вслед за бронетранспортерами вытянулись в походную колонну по довольно сносному шоссе. Когда позади остались сады, вдруг из кустов ударили пулеметные очереди. Танки пальнули из пушек по кустам, оставаясь на дороге. По команде подполковника разведчики цепью кинулись к зарослям. Оглянувшись на бегу, Кузовников увидел подполковника, упавшего посредине лужи. Его ноги были неестественно подвернуты, в руке зажат пистолет. Солдаты торопливо перенесли его на броню танка, прислонили к башне. Он широко открыл глубоко запавшие глаза, с шумом набрал в грудь воздуха, негромко, но внятно произнес:

— Прощайте, ребята, не обижайтесь, если что не так...

Самосуд

Ранним морозным утром, превращая в непроходимое месиво наполненный вешними водами чернозем, танкисты Уральского корпуса сбили заслон у реки Збруч и вышли на правый берег. Завязался бой за город Гусятин, который защищала эсесовская дивизия. Лишь к ночи удалось его освободить. В городе могли укрываться недобитые фашисты, поэтому на каждом перекрестке стояли «тридцатьчетверка» и несколько автоматчиков.

По улице от одного танка к другому неторопливо шли два разведчика, Чернигин и Железнов, награжденные недавно за взятого «языка» медалями «За отвагу». Вдруг со двора соседнего дома послышалcя [347] стон. «Помогите!» — кто-то негромко просил о помощи. Разведчики заспешили во двор. Едва успели они войти, как были сражены автоматной очередью.

Всю ночь танкисты прочесывали окрестные дворы, но обнаружить никого не удалось. Утром решили прочесать прибрежные кусты у мелководного, но широкого правого притока реки. И задержали троих немцев. Подошли три разведчика во главе с сержантом.

— Возьми, разведка, пленных. Один, видимо, русский, когда я огрел его прикладом, он загнул матом, — обратился командир танка. -Не привязывать же их к башне. Выручи.

— Добро, доставлю бате, — согласен сержант. — Ну, фрицы, ком, ком, шнель...

Уже видны были крайние дома Гусятина.

— Вы откуда? — спросил у сержанта прибывший с пополнением молодой сержантик, — я вот из-под Кизела.

— Я воронежский, а на Урале лежал в госпитале.

— А с какого района? — вдруг заговорил пленный. — Я тоже из-под Воронежа, из Воронцовского района.

— Что же ты, гад, немцам служишь? — прохрипел сержант.

— Ну и что, — с ехидцей ответил пленный, — отгамбалю на Колыме лет десять и вернусь к своей семье, а тебя закопают где — нибудь в братской могиле.

— Врешь, гад, — вскипел от злобы сержант, — тебя, как паршивого пса, сегодня закопают вон в ту яму. Я в штаб тебя не поведу, — и дал по нему очередь из автомата, уложив заодно и двух других.

— Где пленные, которых тебе передали танкисты Елкина? — спросил у сержанта комбриг.

Тот снял с плеча автомат, ремень, на котором висели диски, граната и кобура пистолета, сложил на подножку стоявшего рядом легкового автомобиля.

-Я убил его... Он, гад, издевался не только надо мною, но и над всеми погибшими советскими солдатами. Этого я не смог ему простить, судите...

— Зачем наговариваешь на себя? За самосуд — трибунал, и тут я ничем не смогу помочь. А вот за то, что зевнул, дав возможность бежать пленным, а затем вдогонку расстрелял их — ты растяпа. Из -за этого я рву уже подписанный мною наградной лист на орден Красного Знамени за три подожженных танка под Озерянами.

— Кто знает, сколько я поджег, а сколько старшина. Пожалуй, только один мой... [348]

— Молчать! Тоже мне, фраер... — и комбриг добавил крепкое словечко. Не спеша, вынув из планшетки лист, он долго его читал, затем медленно разорвал его на части, проговорил:

— Возьми, сержант, на память.

Не надо, я и так буду помнить. Спасибо вам за все.

В яблоновском лесочке

Ранней весной 1944 года наша танковая часть, после тяжелых боев на правобережной Украине, была выведена на пятидневный отдых, чтобы собрать и отремонтировать застрявшую в густой грязи чернозема не только колесную, но и гусеничную технику, подтянуть тылы, пополнить горючее, боеприпасы. Расположились в небольшом лесочке у с. Яблонов. 120 часов беспрерывного труда, и бригада готова к бою.

По рации сообщили, что к нам едет высокое начальство. На одной из множества дорог в тот лесок стоял и я для встречи гостей. Промеж кустов подъезжает несколько «виллисов». Вышедшие из них военные в накидках подходят ко мне.

— Смирно! Товарищ генерал, танковая бригада отдыхает, готовится к боям. Докладывает дежурный по роте Управления гвардии сержант...

Идущий впереди невысокий военный, пожимая мою руку, проговорил:

— Представитель ставки Хрущев. Ну, гвардеец, тебе даже сосны подчиняются. Вольно. Ты...

Его взгляд упал на землю, а там, на еле пробивающейся зеленой траве — куча, оставленная по большой нужде каким-то солдатом. Представитель обходит куст, и прямо перед ним две такие же кучи.

— Нет, тут не гвардейцы, а... дерьмо. Поехали, к свердловчанам! И машины, развернувшись, уехали, так и не побывав в нашей бригаде.

С донесением — в Проскуров

В мае того же года держали мы оборону в Карпатах. Всю ночь я вел разведку на ничейной полосе, а утром меня вызвал полковник Денисов.

— Знаю, что ты устал. Ты же знаешь, что мы остались без офицеров связи. Бери Болгоря с мотоциклом, «хорля» и вот с этим пакетом [349] стреляй в Залещики, в штаб корпуса. Срочно! Прикрой погоны, поедешь как лейтенант.

— Знаю, не впервой.

В штабе корпуса пакет вскрыли, потом запечатали его в другой и послали с ним меня в г. Проскуров. В штабе 4-й танковой армии ведут меня с ним к начальству. В большой комнате окна защищены темными шторами. Я со света ничего не вижу, но докладываю:

— Донесение комбрига 62. Срочное. Докладывает младший лейтенант Супрунов.

Ко мне подошел высокий военный, взял пакет, просмотрел его, приоткрыв занавеску. О чем-то тихо переговорил с сидящим у стола.

— Эту новость мы уже давно знаем, — раздался хрипловатый голос. — Говоришь, мадьяры сдались? И сколько их, товарищ младший лейтенант?

— Лейтенант я. Думаю, что все мадьяры сдались бы, да ответственности боятся. И немцев опасаются.

— Откуда знаешь?

— Так это я ходил на встречу с ними.

— Ну, тебе, лейтенант, хоть сегодня в генералы. Давно воюешь?

— Старлей я. А воюю еще с Москвы.

— А ну, самозванец, — чеканя каждое слово, проговорил высокий, — кто тебя послал? Твое звание, должность?!

— Я сержант. На безрыбье и рак рыба. Разбомбили ведь нас. Вот батя и послал меня. А звание я сам придумал. Меня хоть в трибунал, а батю не наказывайте, — затараторил я.

Занавеску на окне приоткрыли, и ясно увидел, как с дивана поднялся Хрущев.

— Разберитесь с пермяками! На безрыбье и рак рыба... Да попадись такому раку щука... Только вот свою клешню в чужой рот не суй, она еще пригодится. — И, пожимая мою руку своею мягкой, влажной ладонью, коротко бросил: «В офицерское училище!»

Шло лето 1944 года. Мы держали оборону в Прикарпатье. В наш взвод разведки прибыло пополнение, и был среди них молодой парнишка из Осетии — Юсуп Зингеров. Высокий, худой, силой не отличался. К тому же плохо говорил по-русски, чего, видимо, стеснялся.

— Какой из него разведчик? — ворчали старики, — отправьте его в мотострелки.

Я пошел к помначштабу по разведке капитану Воронкову и попросил дать Зингерову замену. Несмелый, мол, он.

— А ты, — возразил капитан, — проверь его в деле. Возьми его в разведку. Потом и поговорим. [350]

Посмотрел я на Юсупа, и стало мне его жаль.

— Почему ты перед всеми преклоняешься? Ты же разведчик! А ты даже Машку, помповара, зовешь на Вы.

— Она ведь женщина. — Мне почему — то стало неловко. Ночью, проверив, как у него подогнана амуниция, я вывел его из

окопов, и мы пошли круто в гору. Метрах в трехстах от нас, у опушки леса, началась оборонительная линия врага. Шли тихо. Даже не шуршала высокая подсыхающая трава. Вдруг Юсуп легонько толкнул меня в бок. Я приостановился. И тут, что-то огромное придавило меня к земле. Я задыхался. Затем кто-то негромко охнул, и придавившее меня тело, свалившись, покатилось под гору. Я вскочил. Передо мною стоял Юсуп, держа в руке финку.

Его глаза, что у рыси, светились в темноте, да и сам он был похож на рысь, приготовившуюся к прыжку. Чуть ниже лежало два трупа. Оставаться здесь становилось опасно, и мы быстро опустились в окопы.

— Такую хорошую вещь фрицы испоганили, — ворчал Юсуп, вытирая финку. — Вижу — идут. Тебя толкал. Сначала одного ударил, а потом — другого.

— Надо было приглушить. И был бы у нас теперь язык, — высказал недовольство я.

— Зачем так? Он хотел убить, мой командир. Не надо живой оставлять. Другой раз не придет на русский земля.

И Юсупа оставили во взводе разведки.

На параде Победе в колонне 1-го Украинского фронта правосторонним в пятом ряду шел красавец сержант. На его груди сверкали ордена и медали. Это был Юсуп Гусейнович Зингеров.

Февраль 2003 года.
Пагинация проставлена по изданию. В подготовке настоящих воспоминаний оказал помощь Бондарук Александр Анатольевич, студент Профессионального училища № 5.
Источник: От солдата до генерала: Воспоминания о войне. Том 1. — М.: Изд-во МАИ, 2003.
Для этого раздела список файлов пока доступен только на militera.lib.ru

Вскоре файлы станут выводиться тут, об этом будет сообщено в блоге сайта.

Сайт «Милитера» («Военная литература»)
Cделан в марте 2001. Переделан 5.II.2002. Доделан 5.X.2002. Обновлен 3.I.2004. militera.org 1.IV.2009. Улучшен 12.I.2012. Расширен 7.XI.2013. Дополнен 20.1.2014. Перестроен 1.VII.2019.

2001 © Олег Рубецкий