Здесь находятся различные выборки из массива книг в этом разделе.
?Подробнее
?Подробнее
Войны — книги отсортированы по войнам, сперва идут войны с участием России, затем остальные.

Войны — книги раздела сортируются по войнам, а войны — по столетиям. Выборки по войнам из всех книг сайта тут: Войны.

Войска — рода и виды войск, отдельные воинские специальности даются в секциях Небо, Суша, Море. В секции Иное находится всё, не вошедшее в предыдущие три. Выборки из всех книг сайта тут: Войска.

Темы — книги сгруппированы по некторым темам. Темы для всех книг сайта тут: Темы.

 
Шишкин Николай Константинович
Артиллерия самоходная
Окончил Ачинское военное артиллерийское училище в 1939 г. зачислен в состав 613-го стрелкового полка 90-й стрелковой дивизии, участник советско-финляндской войны. В начале Великой Отечественной войны оборонял Ханко, затем в составе 136-й стрелковая дивизии (впоследствии 63-я гвардейская). После доп. обучения во 2-м Саратовском артучилище зачислен командиром СУ-152 в 1545-й тяжелый самоходный полк. Войну закончил в 1945 в должности зам. командира полка.

В 1939 году я с отличием закончил десятилетку в казахском городе Петропавловск и подал документы в три института: Московские авиастроительный и архитектурный и Свердловский политехнический. Поступив во все три — отличников принимали без экзаменов, я решил пойти учиться в Свердловский политехнический, на металлургический факультет. Через два месяца после начала учебы, одновременно с началом Финской войны, объявили добровольный призыв студентов на военную службу. Можно было не идти в армию, но мы были патриотами и на защиту Родины решили пойти чуть ли не всем курсом. Так же поступили и ребята из соседних вузов.

Мы думали, нас сразу повезут на Запад, однако оказались мы в городе Ачинске. В начале ноября там уже лежал снег. Прибыли мы на пересыльный пункт, где нас помыли и переодели в армейскую форму, которая нас так изменила, что поначалу друг друга не узнавали. Построили нас на плацу, в две шеренги, мимо которых пошли «купцы», отбирая бойцов в свои подразделения. Я и еще несколько человек попали в полковую артиллерию. Вот так я стал наводчиком 76-мм орудия образца 1927 года. С этой пушкой я прошел и Финскую войну, и начало Великой Отечественной. Командиром взвода был лейтенант Орел, [217] а командиром моего орудия — Сергей Семин, получивший за бои на Карельском перешейке звезду Героя. Там так получилось: финны прорвались к штабу нашего полка, и хотя наша пушка была неисправна — не работал накатник — мы ее развернули и открыли по ним огонь, накатывая ствол пушки руками. Вот за то, что мы штаб полка спасли, Семин был награжден, стал потом капитаном, командиром дивизиона; погиб он в 1943 году...

Учили нас в Ачинске хорошо, но очень мало. Стрелять не давали — мы только тренировались заряжать орудие деревянной болванкой, а уже в середине ноября нас направили на фронт. Пока ехали, лейтенант Орел проводил с нами занятия. Я помню, он заставлял нас, наводчиков, вслепую, вращая маховички панорамы, устанавливать угломер и возвышение. Таким образом мы научились устанавливать угломер с ошибкой не более чем в 2–3 тысячных.

Выгрузили нас на станции Дно. По снегу оттащили пушки на полигон и впервые постреляли, пороха понюхали. Надо сказать, вышли мы на позиции часов в 10–11 утра, а кухни пробились через снег только к вечеру. Весь день были голодными! И представь — повара соль забыли! Приготовили гороховый суп, а как его есть без соли?! Лейтенант Орел говорит: «Сыпьте сахар — ощущение будет таким же». Насыпали — вообще есть стало невозможно.

Вот оттуда, со станции Дно, в составе 613-го стрелкового полка 90-й стрелковой дивизии я пошел на Выборгское направление. Бои шли очень тяжелые. Декабрь месяц — снег по пояс. Правда, нас, сибиряков, подготовили и экипировали хорошо. Мы были одеты в полушубки, шапки-ушанки, меховые варежки по локоть. Не могу сказать, что 40-градусный мороз был нипочем, но мы чувствовали его не [218] так остро. Могли пролежать (и лежали) в снегу по нескольку дней. Нас и в Сибири к этому приучали, а еще приучали бегать по снегу. Взводный, спасибо ему, нас тренировал. Вывезем пушку на позицию. Он дает команду: «Цель — ориентир один, правее двадцать — пулемет, два снаряда. Огонь!» А потом кричит: «В укрытие!» А это значит, надо пробежать метров 200 по полуметровому снегу. Пробежишь и — падаешь. Чуть отдышался, а уже команда: «Расчет, к орудию!» Бегом меряешь те же 200 метров до орудия. Вот так он нас и от мороза спасал, и тренировал. На Карельском перешейке нам это — ой, как помогло! Мы могли быстро открыть огонь, а потом пробежать, укрыться от артналета или минометного обстрела. Ведь за всю войну мы, может, несколько раз с закрытых позиций стреляли, а так все время орудие на руках за пехотой перетаскивали, все время на прямой наводке. Гряду возьмем, продвинемся на 100–200 метров и неделю на одном месте топчемся, потом опять 100–200 метров и — опять остановка. [219] Вот так линию Маннергейма прорывали. И, хотя я считаю, что командование полка было грамотное, тем не менее, пока дошли до Выборга, полк пополнялся не один раз.

Потери, конечно, несли большие. Я считаю, что командование недооценило противника. Думаю, солдат нельзя винить. Они выполняли ту задачу, которую им ставили. Оборона у финнов была грамотная, с бетонными дотами, «огневыми мешками» и, конечно, если на эту оборону идти без разведки, без подготовки, без надежного подавления огневых точек (как это не раз и было), то потери будут большие и неоправданные. На нашем участке фронта были доты-»миллионники», в которых было по два-три пулемета, а то и пушка. Для того, чтобы этим дотом овладеть, надо было выкатить чуть ли не 203-мм гаубицу и вложить несколько снарядов в амбразуру или же подтащить почти тонну взрывчатки. Финская война была очень тяжелой, но не будь ее — в Отечественную нам бы пришлось еще хуже, чем это было. Финская — это школа, которая далась большой кровью.

Какие задачи выполняла полковая артиллерия?

— Поддержка пехоты. Можно сказать, что «полковушка» имела двойное подчинение. Перед боем ею командовал командир батареи, который находился рядом с командиром стрелкового батальона. Он получал от комбата задачу и доводил ее до командира орудия через командиров взводов, которые всегда находились при нем. Командир взвода прибегал с НП батальона и давал команду двум своим орудиям (между нами обычно было не более 100 метров) подавить ту или иную цель. С началом боя управление [220] нашими действиями переходило к пехотинцам. Допустим, стрелковый взвод наступает на какой-то холмик. Во взводе может быть тридцать человек, а может и пятнадцать. В руках у каждого бойца винтовка и один-два пулемета на взвод, если они целы. Задача командира орудия засечь огневые точки противника, которые могут располагаться в первой траншее, а могут — и в глубине обороны. Ну, а моя задача как наводчика подавить эти огневые точки. Мы все лежим в снегу или позднее, в Отечественную — на земле, или за щитом прячемся: пули свистят, до противника 400–600 метров. Командир наблюдает в бинокль — ему тяжело, поскольку приходится высовываться. Пехота пробежала метров двадцать и легла. Мы в это время даем огоньку по засеченным вспышкам. Пехота по сигналу опять поднимается в атаку. Опять смотрим — откуда стреляют и бьем туда. Допустим, взяли первую траншею. Противник отошел на вторую, что расположена в 200–300 метрах. Толкаем пушку на 100–200 метров и стреляем через голову пехоты. Дальше ждем команду от пехотинцев — они должны указать цели, или командир орудия сам их выбирает, если обнаружит. Какая связь с пехотой? От командира роты или взвода прибегал посыльный с приказанием подавить ту или иную огневую точку — вот и вся связь. Проводная связь была до уровня ротного, а потом — голосом, свистком и ракетами. Например, красная ракета — указание направления движения, зеленая — в атаку. Ну а там смотри, что делает сосед, что делает пехота.

В боекомплект полковой пушки входило до 80 снарядов, но в день могли разрешить выстрелить не более двадцати или тридцати. Экономили снаряды особенно в Отечественную, под Ленинградом, где каждый выстрел был на вес золота. Там на день боя [221] могли выдать пятнадцать, а то и десять снарядов. Надо сказать, что лимиты расходования боеприпасов были всегда, но если в стесненных обстоятельствах на выполнение задачи давали половину боекомплекта, то к концу войны могли дать боекомплект. Надо же учитывать, что пушка тоже изнашивается. Ее можно за один день так «уходить», что завтра она и стрелять не будет. Нужно соблюдать режим стрельбы, чистить, смазывать. Так что стрелять надо с головой.

Что касается расхода снарядов на выполнение конкретной тактической задачи, то были установлены нормативы. Например, с 800 метров хорошо подготовленный расчет должен был со второго-третьего выстрела попасть в амбразуру размером 50 на 50 сантиметров. Перед Отечественной войной на соревнованиях в стрельбе по движущемуся танку с расстояния около 1000 метров прямой наводкой мой расчет уложил все три снаряда в цель 50 на 50 сантиметров и получил оценку «отлично». Вот так мы были подготовлены!

Вы понимали, за что воюете на Финской?

— Воспитательная работа была и на Финской, и на Отечественной войне поставлена очень хорошо. Я считаю, что комиссары, а потом замполиты, работали здорово. Это были люди, которые себя не щадили, с собой не считались. С солдатами разговаривали хорошо, обычно вели деловую беседу «за жизнь», спрашивали, что пишут из дома, как кормят, а не пичкали агитками про «партию Ленина — Сталина». Я, например, не слышал, чтобы в бою кричали «За Сталина!» — мата больше было. Может быть, и было такое в пехотном взводе, в роте, кто-то поднимет [222] ребят: «За Сталина! За Родину!». Но, чтобы массово — нет.

Что касается нашей батареи, то в Финскую так сложились обстоятельства, что батарейным составом за все три месяца войны не собирались, чтобы с нами побеседовал комиссар. Не было такой возможности — мы все со своими пушками были в порядках стрелковых батальонов.

В Финскую давали водку?

— Все время. Утром до атаки в роте 100 человек, вечером — 20, а водки — полный бидон на всех. Пей, сколько хочешь. Я-то не пил, а ребята говорили, что «не берет» — мороз. Земля была как сталь, блиндажей не выкопать. Вот так за убитым ляжешь, консервную банку ножом поковыряешь. Какая там водка?! Все три месяца в снегу. Вал из него сделаешь, в центр слой лапника настелешь, ляжешь и снегом укроешься. Если 2–3 ночи сидим, то делали шалаши из хвойных веток. Днем разводили костер, а ночью нельзя — боялись самолетов. Кормили нормально — постоянного голода мы не испытывали. Бывало, что кухня отставала. Вот под Ленинградом в 42-м, там, да, голодно было.

Встречались ли вы с финскими «кукушками»?

— Лично я — нет, но разговоров о том, что финские снайперы устраивают засады на деревьях, было много, и у меня нет основания им не верить, поскольку мне кажется, что на той местности такой тактический прием был вполне оправдан.

С финнами приходилось общаться?

— Нет. Я их видел только через прицел. Правда, в нашей батарее был такой случай. Поваром у нас был крупный мужик, весельчак, Ваня Чечулин. Кухню редко [223] удавалось подтащить к переднему краю — то снайпера мешают, то снега навалит. Тогда на нее отправлялись подносчики пищи с термосами, которых хватало человек на двадцать. Если образовывалась пауза в боевых действиях, то кухню ставили рядом с расположением батареи. Так вот однажды батарейцы выстроились в очередь с котелками. Подходит к Ване, раздававшему пищу, очередной воин, а тот посмотрел на него: «А ты, кто такой? А... ты финн, наверное?!» И как даст ему по голове своим черпаком. Оказалось, что это действительно финн! До того обнаглел, что пришел на нашу кухню получить котелок горячего супа. Ваня Чечурин за бдительность был награжден медалью «За отвагу».

* * *

Последние бои полк вел за Выборг. Во время штурма города мы задержались. Соседям удалось прорваться, а нашу пехоту финны положили под проволокой фланкирующим огнем пулеметов. А до окраины города всего метров 300–400 осталось! Командир полка собрал всех, кто остался, взял половину личного состава батареи и повел всех к проволоке. Сам поднял людей в атаку. И хотя народу потеряли много, но ворвались на окраину Выборга. А в ночь на 12-е, когда было уже известно, что завтра наступит перемирие, вся артиллерия вела огонь в сторону финнов. А там леса, полянки маленькие, так орудия стояли рядами в трех метрах друг от друга и всю ночь долбали финнов, не жалея снарядов.

* * *

Летом 1940 года нас перебросили на полуостров Ханко, создав на основе нашей дивизии 8-ю отдельную стрелковую бригаду. Я в это время стал командиром орудия. Там нам пришлось обустраивать границу. Была создана специальная комиссия по ее демаркации. [225] Я с ней ходил, таскал артиллерийскую буссоль. Председателем комиссии был генерал Крюков, и, кроме того, в нее входил командир батальона нашего полка, капитан Сукач, награжденный за бои на Карельском перешейке орденом Красного Знамени. С финской стороны стояла та же часть, которая воевала против нас на перешейке. Когда один из финнов узнал об этом, он сказал капитану: «Мы же с вами там были противниками, а тут делаем мирную границу». Я был свидетелем этой встречи. Кроме того, гарнизон полуострова торговал с финнами, которые поставляли нам молоко, масло, овощи.

Полк занял оборону на Петровской просеке, через которую по преданию во время войны со шведами Петр протащил корабли из одной части залива в другую. К июню 1941 года мы зарылись в землю основательно.

До 17 июня на орудие было только шесть деревянных снарядов, с которыми мы тренировались в заряжании, а в этот день поступил приказ занять оборону и вместо имитационных снарядов нам выдали 200 штук боевых. ДЗОТ для нашей пушки еще не был закончен: были залиты две боковые стены и насыпан вал, прикрывавший орудие с фронта, так, что только ствол торчал поверх него. Мы перекрыли его швеллерами, натаскали бревен и камней, а потом все это сооружение засыпали землей. Получился большой холм, хотя мы его и замаскировали, но выделялся он на фоне местности отчетливо. Впереди нас был вырыт ров, по дну которого было проложено три ряда колючей проволоки под напряжением. Перед рвом были выстроены два пулеметных дота с фланговыми секторами обстрела. Все было заминировано. Инженером полка у нас был лейтенант Репня — мастер своего дела и большой выдумщик. Он [226] установил не только мины, но и управляемые фугасы и камнеметы (в земле выкапывалась конусообразная яма, в которую устанавливался пороховой заряд, а сверху клался мешок камней). Нам сказали, что что-то будет, и дали задачу — не пропустить врага. Стрелять можно было только в ответ на атаку противника, а так — был строжайший приказ не стрелять, чтобы не спровоцировать войну. У нас даже такой случай был. Водитель приданного нам трактора «Комсомолец» Емельян Несин при чистке пулемета случайно дал очередь. Его взяли в особый отдел, как провокатора войны, но через некоторое время отпустили. Мы его спрашиваем: «Ну, Емельян, как ты?» — «Приказали молчать». Вот такая хохма...

22 июня мы по радио услышали, что началась война. В этот же день два наших истребителя сбили немецкий разведчик Ю-88, а на земле — тишина. Обстановку мы не знаем. Нам сказали: «Если начнется, стреляйте, отбивайтесь», 25 июня финны первый раз открыли по нам артиллерийский огонь, но в атаку не пошли. А часа в три ночи (какая там ночь? Светло как днем!) 1 июля началась артподготовка, которая продолжалась часа два. Весь лес горел! Лупили и по нашей точке. Грохот стоял страшный! Камни раскалывались, разлетаясь в стороны. Мы сидели в блиндажике для расчета, а пушка стояла на площадке, прикрытая бетонным бруствером. Наши в ответ стреляют. После артподготовки финны пошли в атаку сплошными цепями. Впереди моего орудия чуть левее и правее находились два пулеметных ДЗОТа, которые могли вести фланкирующий огонь, а наше орудие как бы прикрывало их, находясь на некотором удалении, в вершине условного треугольника. Надо сказать, что перед пулеметными ДЗОТами, к границе, был выдвинут секрет. В тот день в нем дежурили сержант [227] Сокур и солдат Андриенко. Все думали, они погибли — по ним и своя, и чужая артиллерия била, да к тому же цепи атакующих через них шли. Но после боя они вернулись, да еще и пленных несколько человек пригнали. За этот бой сержант Петя Сокур получил звание Героя Советского Союза, а солдат был награжден орденом Ленина.

Как только финны пошли, мы начали стрелять. Работали на коленях, чтобы не высовываться над орудийным щитком. Финны начали залезать на ДЗОТы. Стреляем в упор на картечь, а вернее, чем придется, поскольку времени выбирать снаряд нету. Правильный Саша Клевцов, здоровый вятский грузчик, кидал пушку направо-налево, причем не раз бывало, что выстрел происходил, когда он ее держал на весу! Мы уже без наводки стреляли, только чтобы снаряд взрывался перед нами. Зарядили орудие. Выстрел! А выстрела нет! Открываем замок, гильза выскакивает, а снаряд остался в канале ствола. А тут атака идет, пулеметные очереди. И тут Саша Клевцов решился на подвиг. Он крикнул, не я, а он крикнул: «Ложись!» Мы, естественно, легли. Он схватил банник, а ведь по уставу положено в случае, если выстрела не произошло, снаряд аккуратно выбить полубанником, который толкает снаряд в плечи, не касаясь взрывателя. Банник же плоский и ударит прямо по взрывателю. А где этот полубанник искать? Саша выскочил под пули и ударом банника вытолкал снаряд, который, слава Богу, не взорвался. Саша остался жив и после боя был награжден орденом Красной Звезды. Вообще с наградами там такая история получилась. Я, командир батареи и наводчик были представлен к ордену Боевого Красного Знамени. Командир батареи его получил, а мы нет. Наверное, представления наши затерялись. Ведь представление [228] к ордену мог подписать только командарм, а ребята, которых представили к ордену Красной Звезды и медалям «За отвагу», их получили, поскольку наградные листы могли подписывать командир полка и дивизии. Так что их уже недели через две наградили. А потом, когда уже прибыли в Ленинград, там посмотрели, а у меня награды нет, ну и дали медаль «За отвагу». Так вот, два часа шел бой, два раза финны повторяли атаку. Им даже удалось приблизиться к моему орудию на 20 метров, но мы выстояли, уложив порядка двухсот солдат и офицеров. К концу боя у меня осталось только шесть снарядов; был ранен подносчик Озеров, с орудия слезла краска, а у нас из ушей и носа кровь шла. Эти швеллера, которыми был перекрыт наш дзот, гудели так, что мы совершенно оглохли. Потом уже выяснилось, что мы приняли на себя основной удар. После этого боя весь расчет заменили, а нас отправили в госпиталь, где мы примерно неделю приходили в себя. У нас полопались барабанные перепонки, мы что-то говорим, а друг друга не слышим. В госпитале мы отдохнули неделю и вернулись на передовую. Огневая точка была разбита, маскировка вся слетела, камни раскололись и рассыпались. Мы сменили место расположения орудия, сделав дзот немного в стороне у поселка, замаскировав его под сарай. Вообще позиции приходилось часто менять, практически после каждого боя.

Вот так и держались 164 дня. Нас завалили листовками, в которых говорилось: «Вы — герои, но ваше положение безвыходное, сдавайтесь». Белым-бело было от них. Но и мы их заваливали тоже. Я помню, на одной из листовок был нарисован Маннергейм, лижущий щетинистую жопу Гитлера. Хохот стоял дикий! Музыку нам ставили: «Стенька Разин», [229] «Катюша» и другие, но и воевать не забывали. Обстрелы были беспрерывные, а каждые две-три недели они повторяли попытки прорваться, но такая была оборона и такие люди ее держали, что не дали им продвинуться ни на шаг. Уже под конец обороны Ханко частенько давалась команда: «Замолчать». Мы не стреляем весь день, никто не ходит, создаем видимость эвакуации гарнизона. То, что она будет, никто не сомневался — мы были фактически отрезаны от основных сил. Нам завезли лыжи. Это потом я уже выяснил, что у командования был план прорываться по берегу, но не думаю, что кто-либо выжил бы в этом походе. Пройти 400 километров через финскую территорию было нереально. Так вот после паузы нам давалась команда открыть огонь, не жалеть снарядов. Мы перепашем всю полосу в километре от этого переднего края. Потом опять ведем вялую перестрелку. Проходит пара недель, мы молчим. Потом врежем, опять все перепашем. Первого декабря была дана команда в полдень прекратить огонь. Наш полк отходил последним. В 12 часов ночи нам было приказано оставить орудия, выбросить замки и пешком отходить. С собой катили только мое орудие, как героическую пушку, начавшую войну. Говорят, что сейчас она стоит в Ленинграде, в музее.

Наш корабль шел впереди каравана последних судов, покидавших Ханко, но мы видели, как подорвался дизель-электроход «Сталин». Мне потом солдатик из моего расчета Султан Ахмедгаллиев, который был до этого ранен в обе руки, рассказывал, что началась паника, поднялась стрельба. Он по вентиляционной трубе выбрался на палубу, подошел тральщик и он, закрыв глаза, поскольку лететь надо было метров десять, прыгнул на его палубу. Потерял [230] сознание, очнулся, когда его несли в госпиталь, а через пару недель он уже вернулся к нам в полк.

С прибытием в Ленинград на базе нашей бригады была сформирована 136-я стрелковая, впоследствии 63-я, Гвардейская дивизия, командовать которой назначили полковника Симоняка. Этот был грамотный командир с большим опытом и практикой, умевший готовить войска, выдвигать толковых командиров.

Воевать на Ленинградском фронте было тяжело. Люди гибли не только в боях, но и от голода. Мы стояли на берегу Невы возле деревни Новосаратовская колония. Помню, хозяин дома, в котором мы ночевали, в перерыве между боями вышел на улицу, прошел 50 метров, упал и умер от голода, а в кармане у него еще был кусочек хлеба — берег, не съел. Люди были измождены. Подойдешь к кухне, нальют тебе полкотелка горохового супа, который только так назывался — желтый и одна горошина плавает — еще снежка туда добавишь и кушаешь. А после этого еще надо и пушку по снегу таскать. Летом около пушки ляжешь, травинку тянешь, тянешь, пока не появится белая часть — съешь и новую тянешь. За день наешься. Хлеба дадут кусочек. Нарежешь кубиками и медленно эти кусочки жуешь. Ломтик съешь — вроде сыт. И ничего — толкали пушки, воевали.

Второго сентября 1942 года дивизия прорывала блокаду в районе поселка Ивановское под Усть-Тосно, в так называемой Долине смерти. Мы заняли исходные позиции, пехота выкопала траншеи метрах в 100 от проволочных заграждений. До окопов противника оставалось 100–150 метров. Мы тоже подкатили свою пушку вплотную к пехоте. Саперы сняли минные поля. Наступление должно было начаться в 8 часов утра, пока туман еще не поднялся, после артподготовки, которая должна была длиться около [231] двух часов. Не знаю, по какой причине, но артподготовка началась с опозданием на час-полтора. К этому времени туман поднялся, и немец, заметив сосредоточенную к атаке пехоту, открыл шквальный огонь. В траншеях кровь, мясо. Ужас! Мы два часа сидим, нас бьют. Когда прошла скомканная артподготовка, пехота пошла вперед, но потери в ее рядах уже были огромными. В итоге прорыва не получилось, и мы увязли в позиционных боях, продвигаясь в день на 200–300 метров. Местность полуболотистая, полупесчаная. Передвигались по-пластунски. Винтовки не стреляют — забиты песком и грязью. В долине стояло разбитое огромное серое бетонное здание, от которого тянулась железнодорожная насыпь. Пехота гранатами немцев закидает — они с этой насыпи скатываются, мы ее занимаем. У нас гранаты кончились, они нас сбрасывают. Эта насыпь неоднократно переходила из рук в руки. Потери огромные... Но полк наступал. На каком-то участке прорвались на километр, полтора. Пушку толкали прямо за боевыми порядками пехоты. Тут налетели Ю-87, бомба разорвалась у левого колеса орудия. В живых остался я, троих ранило, из них передвигаться мог только один, а остальные, в том числе и Саша Клевцов, погибли. В это время с правой стороны поднялась группа немцев, чтобы ударить во фланг роте, которую я поддерживал. Рота! Это мы сейчас большими категориями рассуждаем: армия, дивизия, полк, батальон. А у нас в батальоне оставалось 100 человек вместо 500, а в роте 20. У немцев тоже, наверное, рота поднялась, но и в ней было не более 30–50 солдат. Пушка моя — сзади. Что делать? У пушки были разбиты панорама и колесо, но стрелять она еще могла. Откуда-то взялись силы. Я пушку за хобот развернул, и мы эту пехоту уложили, выпустив по ней остаток снарядов, штук [232] десять, наверное. Побили не всех, конечно, но главное, они от атаки отказались. Симоняк потом сказал: «Вот ведь Шишкин! Опять у него все получилось. Отбил атаку». А я потом сутки отлеживался, приходил в себя — меня знобило. Потом я принял вторую пушку, и с этой пушкой мы продвигались вперед. Ее тоже покалечило при бомбежке.

За эти бои я первый раз был представлен к званию Героя Советского Союза, но бои были неудачные. Потери были большие, и после этих боев командующий фронтом собрал отличившихся сержантов и сказал: «Я могу вам своей властью присвоить звания младших лейтенантов, или дать документы на 3–4 месяца на учебу на Большую землю в училище». Кто-то остался, а я и еще несколько ребят отправились на Большую землю. Наверное, я смалодушничал, но прошедший год я воевал честно и просто устал, хотелось отдохнуть от войны, голода, холода.

Нас направили в Саратов во второе артиллерийское училище, где мы проучились 3–4 месяца, потратив месяц из них на заготовку дров и рытье окопов. А чему нас учить? Мы все с боевым опытом, артиллерийские премудрости знали почище некоторых училищных лейтенантов. Поэтому нам в апреле 1943 года быстренько присвоили звания лейтенантов и направили в Челябинск, получать СУ-152.

В это время формировался 30-й Уральский добровольческий танковый корпус, а в Челябинске его 244-я танковая бригада, которой командовал Фомичев. В области формировалась на добровольной основе мотострелковая бригада. Так там на каждое место было 100 заявлений. Во-первых, было сознание, что негоже в тылу сидеть, когда другие кровь проливают, а во-вторых, в тылу плохо было. На фронте кормят, а тут жрать нечего. [233]

Нашим 1545-м тяжелым самоходным полком поставили командовать одного, так скажем, ретивого офицера. Он, например, перед строем рядового состава мог покрыть матом любого офицера. А это грубейшее нарушение устава! Каково было солдатам слушать, как мордуют их командира?! Ребята-лейтенанты говорили: «Придем на фронт, он свое увидит». Полк перед отправкой на фронт находился в центре самоходной артиллерии. Этот командир полка уехал куда-то в день погрузки. Полк получил команду на погрузку, а начальник штаба доложил в Центр, что командира полка нет, убыл в неизвестном направлении. Буквально через час к нам на перрон на станцию Мамонтовка прибыл крупный такой мужчина, как потом выяснилось, новый командир полка Тихон Ефремович Карташов. Походил, никого ни о чем не спрашивал, только смотрел: кто, как, что делает. Так он принимал полк. Другой бы начал учить. Такие тоже были — учили, как танк грузить, а для этого есть лейтенанты, старшины. Я чуть позже расскажу про наш первый бой, но когда мы из него вышли, то оказалось, что соседний танковый полк, которым волею судьбы командовал наш бывший командир полка, потерял почти все машины. Мы потом разговаривали с ребятами: «Ну как с нашим дураком воевать? Только и знает, что «Вперед!» А Карташов нам говорил: «Полезете на рожон, я вас первый прихлопну! Вот кустики, вот овражек, вот скирда, используйте местность, внезапность, скрытность». Вот такие командиры и выигрывали войну. Нашего командира ценили и начальство, и солдаты, поскольку полк всегда был готов и к бою, и к маршу. Первыми командами после боя были: «осмотреть оружие, выверить прицелы, заправить машины боеприпасами и горючим, проверить ходовую». Только потом разрешалось [234] поесть и поспать. Поэтому у нас подбитых танков много, а потери небольшие.

Конечно, относительно небольшие потери в нашем полку объясняются еще и тем, что нас использовали для поддержки. Мы только обеспечивали выполнение задачи основным боевым подразделениям — танковым и стрелковым, которым нас придавали, а не решали самостоятельные задачи.

Первый бой мы приняли на реке Нугрь, за которой на крутом берегу виднелась деревня Большая Чернь, превращенная немцами в опорный пункт. Оттуда по наступающим по большому ржаному полю танкам и пехоте били 88-мм зенитки. В этой ржи не поймешь, откуда стреляют. Танки горят. Наводчик Бычков у меня был отличный. В этом бою он сжег два танка. В какой-то момент по нам попали. В рубке — искры, запах каленого металла, гарь. Механик-водитель Никонов бросил машину в низинку. Я вылез из люка, стал оглядываться. С трудом обнаружил противотанковую пушку на окраине поля в кустарнике. Мы вышли [235] из ее сектора обстрела, и она теперь била по танкам. Я решил развернуться и, наведя орудие на ориентир в створе с пушкой, выкатиться на нее для выстрела. Если с первого выстрела не попадем — нам хана. Едва мы вышли из низинки, как пушка стала разворачиваться в нашу сторону. Бычков крикнул: «Выстрел!» — и одновременно раздался грохот. Я успел крикнуть: «Никонов! Назад!», но это было лишним — Бычков попал.

Танки форсировали неглубокую речку, обходя Большую Чернь слева. Мы прикрывали огнем их маневр. Вдруг во фланг атакующим танкам вышло три или четыре «Пантеры» и открыли огонь. Я так скажу, если танк противника появился в полутора километрах, то различить его тип можно только в бинокль, да с упора, да в неподвижной машине и то не всегда. Ну, а в реальной обстановке на поле боя, в пыли, в дыму, мы их не рассматривали. Так вот с тысячи метров мы их сожгли, по крайней мере три штуки остались на месте. Продвинулись вперед, смотрим, и у меня волосы дыбом — это наши Т-34. Все — трибунал! Только проехав еще немного и увидев кресты на башнях, я успокоился — танки оказались немецкие. Я был прав — они по нашим стреляли, но если бы это были наши танки, вряд ли мне удалось бы доказать свою правоту...

В этих боях пришлось мне встретиться и с командармом. Мы вышли в район Шемякина. Из садов, расположенных на окраине этого населенного пункта, немцы встретили нас огнем, подбив несколько танков. Одно орудие мы подавили, поймали в прицел следующую цель. Я крикнул: «Аладин, заряжай!» И в это время удар — рация слетела с места, казенник орудия резко опустился вниз — болванка пробила цапфу. Я крикнул: «Никонов! Назад!», и вторая [236] болванка только чиркнула по броне. Самоходка откатилась метров на двадцать и встала за пригорком. Ствол висит, в казеннике — снаряд, а тут еще и стук по рубке. Я открываю лючок в броне, смотрю, стоит командарм 4-й танковой Баданов с пистолетом в руке: «Куда, сынок, путь держим?» Я говорю: «Болванка в цапфе» — «А, хорошо, ну, давай, двигайся в ремонт». А мог бы шлепнуть, если бы целым пятился назад. В ближайшем лесу ремонтники заменили орудие на снятое с другой машины, и вскоре мы уже догнали полк.

Недели через две, в одном из боев ранило командира батареи, и я взял командование на себя. Все же у меня был опыт двух войн, а многие командиры машин впервые попали на фронт. Получалось у меня хорошо, и впоследствии на формировке меня утвердили в этой должности.

За бои на Курской дуге наш 30-й Уральский добровольческий танковый корпус получил звание гвардейского, а я — орден Красной Звезды. Я не пил ни в Финскую, ни в Отечественную, а тут пришлось. В полку был обычай опускать орден в стакан, полный водки, выпивать его до дна, и потом уже можно было крепить награду к гимнастерке. Помню, командир полка усадил всех награжденных за стол, достал орден, положил в стакан. Все выпили, а я отодвинул его и ем. Командир полка посмотрел: «Я ему орден, а он не пьет! А ну!» Пришлось выпить. Поставил стакан, закусываю. Командир: «А говорит, не пьет! Стаканами пьет!» Можно сказать, что это было мое водочно-орденское крещение.

Кстати, там же мы освободили деревню командира полка. От деревни одни печные трубы остались, но родители Карташова были живы, спрятались в лесу. Нас в это время вывели из боя на ремонт. Так мы [237] в этой деревне несколько изб срубили, печки сложили. Короче говоря, поставили деревню на ноги. Оставили после себя все как надо.

Кроме наград за подбитые танки экипаж получал деньги — 2 тысячи рублей за каждый. Обычно за операцию батарея подбивала не один танк, а, как правило, 3–5, а то и больше. В моем экипаже не было постоянной схемы распределения денег: иногда делили поровну, иногда давали больше наводчику или, если знали, что, например, у Аладина дома старики остались, давали ему побольше, чтобы мог домой послать. Иногда деньги распределяли и между батарейцами, не участвовавшими непосредственно в боях. Например, давали механику-регулировщику или еще кому — они же тоже у нас работают. Офицерский паек — печенье, тушенка, конфеты — всегда делился на весь экипаж, а не съедался где-то в сторонке. Работали все вместе, поэтому и экипаж, и приданные нам автоматчики к нам, командирам, относились очень тепло.

Был такой случай на Курской дуге. Мы несколько дней стояли, приводили себя в порядок. К нам во взвод автоматчиков прибыло несколько человек из бывших зеков. На следующий день мне доложили, что один из этих ребят украл булку хлеба. Хотя мы были не голодные, но питание было ограниченным, да и как можно у своих воровать? Я ему говорю: «Выкопай яму, так, чтобы только голова твоя торчала». Посадил его в эту яму и поставил часового — сделал своеобразную гауптвахту. Все ходят, видит, что он там сидит — позор. Короче, через несколько часов он взмолился: «Комбат, освободи от этого позора. Искуплю кровью!» Я говорю: «Хорошо. Но, смотри, ты обещал». Через несколько дней полк опять вступил в бои. Мы ехали через деревню, сидя [238] на боевой рубке. Вдруг он меня как ударит, я кубарем слетел и шлепнулся на корму. Вскочил и на него: «Ты чего!» А он ранен — увидел автоматчика, который сидел на крыше сарая, и успел скинуть меня до того, как тот выстрелил. За спасение офицера можно было представить к ордену Красная Звезда, что я и сделал.

С конца 1943 года и до начала 1944 года полк стоял на формировке в районе города Карачев. Мы получали новую материальную часть, ремонтировали старую, занимались боевой подготовкой, обучали людей. Я, как бывший наводчик, много внимания уделял обучению своих экипажей стрельбе и без ложной скромности скажу, что моя батарея стреляла лучше всех.

В январе-феврале 44-го года наш полк перевели из 4-й танковой армии в 5-ю гвардейскую танковую армию, которую весной перебросили на Украину. Очень тяжелые бои были под Тыргу-Фрумос. В этих боях, в мае 1944 года, меня ранило. Мы стояли на одной из позиций, готовились к атаке. Немцы вели беспокоящий артиллерийский огонь, а тут еще налетело несколько десятков самолетов. Я как раз высунулся из рубки, чтобы осмотреться. В это время снаряд или бомба разорвался недалеко от машины. Я нырнул обратно и почувствовал, что стукнулся ребром о кромку люка. Занемог немножко. Потом провел по месту удара рукой, смотрю — а она вся в крови — осколок попал в спину. Я говорю: «Ребята, меня ранило». Они меня быстро перевязали, помощник командира полка по хозяйственной части отвез меня в госпиталь. Рентгена нет, осколок глубоко. Как его достать? Резать не стали, просто засунули в рану марлевый жгут. Он наберет крови, они его вытаскивают. [239] Вот так я недели две ходил, пока рана не заросла. А уже после войны, когда сделали рентген, я узнал, что осколок чуть-чуть до сердца не дошел. Так он там и сидит.

Там еще такой случай был. Я вызвал к своей машине всех командиров самоходок, чтобы поставить им задачу. Получили они приказ и разбежались по машинам, а один, Крашенинников Юра, задержался немножко. В это время налетели Ю-87. Начали нас бомбить. Пехотинцы, что были мне приданы, рассыпались, лежат кругом. Бомба летит, я смотрю — куда она упадет, и бегу, их пинаю, чтобы они перебрались на другую сторону машины, а не лежали, как чурбаны. Их сечет осколками, а я за машиной всегда успеваю спрятаться. Так вот мы бегаем от бомб и тут видим, что бомба попала точно в люк машины, которой командовал Юра. Он как осознал, что чудом спасся, задержавшись у моей машины, поседел и заикаться начал. Пришлось даже его на лечение отправлять. Я к чему веду? Если человек смотрит — куда повернуться, куда прыгнуть, как выстрелить — тогда и успех у него будет, и жив останется. Ну, и везение много значит... Я, наверное, родился в рубашке...

В июне нас перебросили в Белоруссию. Полк наш действовал в составе 3-го гвардейского Котельниковского корпуса под командованием генерала Вовченко И. А. Моя батарея практически всегда действовала с 19-й гвардейской танковой бригадой Григория Походзеева — это была лучшая бригада корпуса. Это были искусные командиры, у которых я многому научился. Командир бригады полковник Жора Походзеев — орел. Требовательный, немногословный. Приходишь к нему на совещание, чтобы [240] перед боем указания получить. Он спрашивает: «Так, артиллерист, задачу знаешь?» — «Знаю». — «Понял, как надо действовать?» — «Понял». — «Свободен».

Вот тут один бой мне запомнился. Три танка головного дозора, который вышел из леса на поляну и поднялся на пригорок, были уничтожены «Тигром», открыто стоявшим на другой стороне поляны. Обойти эту поляну было невозможно, и командир бригады приказал: «Ты — «зверобой»? Вот и уничтожь этот танк». Моя самоходка выдвинулась вперед, подошла к подножью холма и стала медленно на него взбираться. Я сам по пояс высунулся из люка. В какой-то момент я увидел немецкий танк, стоявший упершись кормой в ствол огромного дерева. «Тигр» выстрелил. Завихрением воздуха просвистевшей над моей головой болванки меня едва не вырвало из люка. Пока я думал, что же мне делать, он еще выпустил одну или две болванки, но поскольку над холмом торчал лишь фрагмент рубки, а траектория пушечного снаряда настильная, — он не попал. Что делать? Выползешь — погибнешь впустую. И тут я решил воспользоваться возможностями своей 152-мм гаубицы-пушки, имевшей навесную траекторию полета снаряда. Я заметил на этом холме кустик. Смотря через канал ствола, я добился от механика-водителя такой позиции самоходки, чтобы кустик был совмещен с кроной дерева, под которым стоял немецкий танк. Сел за наводчика, в прицел вижу кустик, опускаю ствол орудия до точки, в которой должен был быть танк противника. Расчетов — миллион, но рассказываю я дольше, чем все это проделал. Выстрел! Высовываюсь из люка — башня «Тигра» лежит рядом с ним — точно под обрез попал! Потом в бригадной [241] газете написали: «Шишкин стреляет как Швейк из-за угла».

В июне 1944-го корпус наступал, с задачей выйти на Березину в районе Борисова, а затем двигаться на Минск. Шли не по Минскому шоссе, а в основном лесами. Бои проходили так: мы в колоннах проходим километров 10–20, потом натыкаемся на заслон, развертываемся, сбиваем и идем дальше. В районе населенного пункта Бобр корпус вступил во встречный бой с немецкой дивизией. Дивизию нам удалось разбить, но сам я был ранен в живот разорвавшимся прямо передо мной снарядом, когда перебегал между машинами. Я упал. Рядом был окоп, в котором, как я потом узнал, сидел комиссар корпуса, который был комиссаром моей бригады на Ханко. Меня перевязали и на штабной машине отправили в полевой госпиталь. Госпиталь представлял из себя десяток небольших солдатских палаток, в каждой из которых стоял операционный стол. Раненых много. Меня на солому положили, я лежу и молчу, а поскольку я молчу, то и на стол меня не кладут. Так я день пролежал — меня никто даже на обработку не взял! Хорошо, что командир полка приехал, потребовал, чтобы меня осмотрели. Положили, сделали укол, достали осколок, зашили, забинтовали, а буквально через неделю я вернулся в полк. Минск мы взяли, но потом мне снова пришлось лечь в госпиталь, поскольку рана не заживала.

Вернулся я на батарею, когда Вильнюс уже был взят. В Литве шли ожесточенные бои. Там нас то на одно направление бросят, то на другое, то на Шауляй, то на Тукумс. Линия фронта менялась с калейдоскопической быстротой. Мы пытались разрезать Курляндскую группировку. Нам сказали, что командир [243] части, которая войдет в город Тукумс, получит звание Героя. Народу погибло много, а Героя никому не удалось получить. Форсировали речку Дзелду. От поймы реки шел пологий подъем длиной метров 200–300. Немцы заняли оборону в роще, метрах в трехстах за этим подъемом. Моей батарее и танковому батальону Героя Советского Союза капитана Пенежко, бывшим в авангарде основных сил бригады, удалось переправиться на плечах противника. Танки пытались продвинуться дальше, но пока они выбирались из низины на ровное место (в это время пушка задрана вверх, стрелять невозможно, да и не видно ничего), их почти в упор расстреливали. Потеряв три или четыре танка, мы откатились. Попросили огонь артиллерии — она еще только развертывается. Командиры танков вылезли из машин, каждый из них наметил себе цели. Пошли в атаку, несколько танков у немцев сожгли, но и сами потеряли две машины и опять откатились. Целый день так ерзали. Начало смеркаться. На другом берегу сконцентрировались основные силы бригады, подошел штаб, а с ним и мой командир полка. Моя машина стоит рядом с машиной Пенежко. Слышу, он говорит: «Командир бригады приказал через 20–30 минут, после того как артиллерия даст огня, мы все дружно выходим наверх и атакуем». Артиллерия провела огневой налет. Пошли в атаку, потеряли одну машину и откатились. Стало уже темно. Приказ надо выполнять. Заводим моторы, доползаем до гребня, но башнями не высовываемся, останавливаемся. Смотрим на танки, танки никуда не идут. Просим огонька, артиллерия опять накрыла немецкие позиции. Командир полка кричит мне по рации: «Пенежко докладывает, что атакует, вышел на дорогу. А ты? Почему молчишь? [244]

Что ты делаешь?» — «Нахожусь на исходных позициях». — «Давай, вперед! Пенежко атакует!» — «Танки Пенежко стоят на месте, ни один не тронулся, только моторы гудят и стреляют в небо». Он хитрый — только моторы заводит и стреляет, а сам докладывает: «Атакую, вышел на дорогу, встретил мощный огонь. Пришлось отойти, занять исходные позиции. Сейчас будем повторять атаку». Командир полка меня отматюгал: «Ну ладно, действуй как танкисты». Утром переправились танки бригады. Вся артиллерия подтянулась. Провели мощную артиллерийскую подготовку и прорвали немецкую оборону, потеряв всего 2 или 3 танка. Боев было много, но запомнился один под Мемелем. Я в то время воевал в составе 18-й гвардейской танковой бригады. Бригада сосредоточилась в лесочке, на опушке которого в кустах я расставил свои машины. Перед нами простиралось поле, а за ним виднелась высотка 29,4, поросшая кустарником. В бригаде в то время было не более 20 танков — фактически танковый батальон. Командир бригады вызвал командиров батальонов и приказал атаковать высоту. Пока готовилась атака, мы успели заметить в роще левее высотки несколько танков. По моей команде орудия выдвинулись на огневые позиции и уничтожили обнаруженные цели — один-два выстрела, и танк подбит. Мой наводчик Бычков до тысячи метров в танк с первого раза попадал, да и других я научил неплохо стрелять, так что за сутки, пока танкисты атаковали этот холм, моя батарея сожгла около десяти танков, а это все ж 20 тысяч рублей! Ну, а танкисты что? Выскакивают на открытое место, а немцы их начинают избивать. Один сгорел, другой, третий. Они назад. Никому гореть неохота. Значит, один раз откатились обратно. Проходит некоторое [245] время, опять собирает командир бригады: «Повторить атаку». Опять пошли вперед, опять потери, опять откатились. Третий раз: «Родина должна сегодня дать салют в честь нас! Мы должны взять Мемель! Наши соседи уже в Мемель ворвались, а мы все на месте топчемся! Зеленая ракета — в атаку!» Любил комбриг это дело... Ребята говорят: «Опять гореть будем. Надо сначала артиллерией немцев обработать. А он безрассудно гонит в атаку». Пошли в атаку третий раз. Некоторые танкисты люк на дне откручивали, экипаж высыпался, а танк шел и сгорал. За три атаки роту танков положили. Когда этот командир попытался погнать бригаду в четвертую атаку, один комбат достал пистолет и сказал: «Еще раз в атаку пошлешь — расстреляю. Мне все равно — сейчас сгореть или в штрафную». В это время моей батарее было приказано совершить марш вдоль фронта и сосредоточиться на другом направлении. Я собрал ребят, сказал, чтобы скрытно вышли с позиций и сосредоточились за рощицей в нашем тылу для дальнейшего движения. Когда мы собрались на дороге и стояли в ожидании команды, над нами на бреющем проскочил немецкий истребитель. Летчик кулаком нам погрозил и улетел. Я думаю, что он передал, что тяжелые самоходки ушли из этого района. Вдруг вместо сигнала вперед поступает команда командира полка вернуться на исходные позиции и восстановить положение. Все. Это сейчас пишут большие приказы на 2–5 страниц. А тогда несколько слов: «Вернуться и восстановить положение». Смотрю из рощи, из которой мы только что вышли, бежит какой-то майор и кричит: «Стой, стой!» — Я остановился. «Бригада сгорела, там немцы наступают. Когда вы ушли, подъехали зенитчики, зенитчиков [246] подавили, там идут «Тигры». Смотрю, один танк выходит из леса, следом за ним другой. У одного ствол разворочен, у другого крылья потрепаны. Так штук 5–6 танков вышло. Я даю команду: «Орудия зарядить. На старые места, по атакующим танкам противника — Огонь!» Зарядили, вышли на свои старые огневые точки, а прямо на нас идут пять «Тигров» и расстояние до них метров 400. Ну что?! С первого выстрела — 4-х штук нет; по пятому, крайнему справа, не попали, промазали. Он остановился, попятился за дом. На правом фланге у меня был экипаж Устинова. Я ему приказал, прикрываясь кустарником, по канаве выйти и добить «Тигра». Так он и сделал. Я вернулся на окраину рощи, доложил командиру полка, что положение восстановлено. Тут комбриг подошел: «О! Вот мы с тобой оборону держим!» За этот бой меня представили к ордену Суворова третьей степени, но не дали. Представление потерялось или просто не дали — ведь Мемель не сразу взяли, а полбригады потеряли. Всегда можно причину найти. Да, если бы все заслуженные ордена получали бы, то их некуда бы было вешать!

В октябре или ноябре 1944 года дали команду грузиться на станции Вайноде. Есть населенные пункты, которые запоминаются надолго.... До него двадцать километров, а грязь такая, что дороги — не дороги, а болота. Наступишь, сапог останется, а нога вылезает. Даже из зашнурованного ботинка нога выскакивала! На железнодорожную насыпь забраться нельзя — за это можно и пулю получить. На проложенную бревенчатую гать пускают только автомашины. Пришлось идти колонным путем через лес. Более суток полк преодолевал двадцать километров! Самоходки садились в грязь по днище, они даже [247] двигаться не могли. Спереди к гусеницам привязывали бревно. Бревно — под себя, под себя, и — перебираешься на длину корпуса. Потом бревно отвязываешь и опять... То трос порвется, то бревно вырвется, то трак сломается.

Ну, тем не менее, погрузились, и перевезли нас под Варшаву Начали мы наступать на Млаву в направлении города Эльбинг. Развернулись ночью. Ничего не видно Кого-то бьем, в кого-то стреляем, только ракеты, сполохи выстрелов и взрывов. Короче говоря, Млаву взяли. Наша 19-я танковая бригада пошла в передовой отряд, и я с ними. Дальше пошли на Прейс-Холлянд (Paslek). Танки взяли левее, а я пошел по шоссейной дороге с задачей выйти на северную и северо-восточную окраину Прейс-Холлянда. Прошли станцию Марау (Morzewo). Она оставалась чуть в стороне от шоссе. Думаю: «Мне станцию не говорили захватывать, но надо посмотреть, что там такое». Подошли, смотрю, эшелоны стоят, народу много. Я остановил колонну, приказал развернуть машины орудиями на станцию. А в качестве переводчика взял мальчишку из угнанных в Германию, который к нам по дороге прибился. Он свободно говорил по-немецки. Подошли к станции. Стоит толпа гражданских немцев и солдат, на путях — воинский эшелон. Попытался выяснить, кто главный. Приказал, чтобы солдаты шли сдаваться. И в это время из этой толпы автоматная очередь по нам. Мальчишка согнулся, упал, я отскочил за угол. Дал сигнал: «Огонь!» Пару снарядов мы по этому эшелону выпустили. В кого попали, не знаю. Принцип такой — в меня стреляют, я стреляю. Вернулся, приказал, чтобы военные сдавались или всех уничтожим. В это время толпа ведет этих немцев, что стреляли, к нашим машинам. [248] Сдал их автоматчикам, их связали и оставили несколько человек дожидаться наши войска, чтобы их сдать. Парнишку перевязали и отправили в госпиталь. Санитаров у нас не было. А толпа гражданских окружила машины, кричит: «Не стрелят, не стрелят... это фашисты!» — на них показывают. Я говорю: «Ребята, давай быстрей от этой толпы сматываться».

С этой станции пошли на Прейс-Холлянд. Дорога идет по высокой насыпи, с обеих сторон которой — пятиметровые откосы. Она вся забита беженцами, огромными фурами, как в фильмах про Дикий Запад. Все они движутся на Прейс-Холлянд, занимая оба ряда. Чуть правее нас, под углом, идет в этот город еще одна дорога. Смотрю, а по ней движется какая-то немецкая часть — артиллерия, самоходные установки, грузовики. Если они успеют войти в город раньше меня, то закрепятся там, и я ничего с ними не сделаю. Даю команду: «Держаться левой стороны. Задраить люки. Вперед!» Пришлось давить эти повозки. Кто не свернул с дороги, тот попал под гусеницы. Все же я успел выскочить на окраину, развернул машины, подпустил колонны метров на 500–600 и начал вести огонь. Колонну рассеял, а в это время пришла бригада. Вот так мы заняли город. Считаю, что это я его захватил. Не все же танкистам захватывать! На другой день мы получили задачу передвигаться дальше на Эльбинг. Какие-то еще городки по ходу брали. Противник в основном был в населенных пунктах. Подойдешь к городку, выберешь дом побольше, по нижнему этажу дашь, он и обвалится; или по саду в полосе атаки дашь пару снарядов. Ведь если пойдешь не стреляя, то тебя [249] могут самого подбить. Снаряды, конечно, экономишь.

Подошли к Эльбингу примерно 20–25 января. Взяли город ночью. В ресторанах играла музыка, гуляки на улице были. Нашему полку поставили задачу, занять деревни Баумгарт (Ogorodniki), Трунц (Milejewo) и Гросс Штобой (Kamiennik Wielki), с тем, чтобы перекрыть дорогу на Эльбинг отступающим из-под Кенигсберга немецким частям. Моя батарея расположилась у деревни Гросс Штобой, батарея капитана Зверева заняла Баумгарт и еще одна батарея — Трунц. К своим позициям мы на буксире подтянули два брошенных «Шермана» — они не могли забраться на пригорок по обледеневшей дороге и, видимо, их бросили. Потом их пулеметы мне здорово помогли.

Немцы сначала пошли правее автострады, нарвались на батарею Зверева, отошли и решили прорываться по автостраде. Ничего другого им не оставалось — прорваться по раскисшим полям было невозможно. Где-то утром, 29-го или 30 января, они пошли на меня. В течение дня те танки, что пытались пройти по дороге, мы сожгли. На другой день они повторили попытку прорваться. Мы снова их отбили. Пехоту побили, но у меня снаряды кончаются. Оставалось всего лишь по 10–12 на машину. Немецкая пехота вышла на наши позиции, но, слава Богу, ни гранат, ни мин у них не было. Пришлось отбиваться автоматами и гранатами. Кое-как мы от них отбились. Даже пленных захватили — набили в сарай человек пятнадцать. Они стоят, трясутся — думали, что их сейчас расстреляют, но у нас хватило воли их не расстрелять... В какой-то момент я из своей машины увидел, что несколько танков свернуло с дороги в лощину, пытаясь выйти к нам на левый фланг. Радио [250] не работало, и я решил лично поставить задачу крайним машинам выйти левее и прикрыть лощину. Выскочил из машины, рядом находился старшина Семин, моторист-регулировщик. А механиком-водителем моей машины был его брат техник-лейтенант Семин Николай Константинович. Мы отошли метров на двадцать. Моя машина выстрелила. Недолет или перелет. Думаю, сейчас будет второй выстрел. Вместо выстрела машина взорвалась. Алексей на меня облокотился: «Комбат, молчите! Не сообщайте ничего домой. Мать умрет от горя». У него недавно брат-летчик погиб, теперь еще один брат сгорел на глазах... Встретились они в Румынии. Наш полк готовился к атаке, а тут пришли ребята-танкисты из другого корпуса. Сидим, разговариваем: «Вы откуда?» — «Прибыли с Дальнего Востока вам помогать, а то у вас тут ничего не получается». Туда-сюда... подначки... Кто-то говорит: «Семин, иди сюда, тут ребята с Дальнего Востока прибыли. У тебя брат там служит, может быть, знают про него». — Он подходит. — «Да, есть у нас Семин». — «Давай его сюда!» Позвали. Вот так два брата встретились в Румынии у [251] Тыргу-Фрумоса, старшина и лейтенант. Мы старшину Семина забрали к нам в полк. И, видишь, как судьба все перевернула... Что произошло? Заряжающий ошибся, задел взрывателем казенник. Но дело даже не в этом. Если бы взрыватель был исправен, то он бы не сработал. Оказалось, что на партии взрывателей инерционный предохранитель был сработавшим.

Я радировал в полк, что снаряды на исходе, и просил прислать танки и пехоту. Ночью, в свете луны вижу, подошли две машины. Из них вылезли начальник штаба Саша Шипов и командир взвода саперов Иванов, а с ним человек десять бойцов его взвода — пехоты не было. Я стою, они подходят. До них метров пятнадцать оставалось, когда прямо в центре этой группы разорвался снаряд...

За этот бой меня представили на «Героя». Мы три дня держал автостраду. Но заменили на Красное Знамя. Почему? Через некоторое время немцы прорвались в тридцати километрах правее. Командующий вроде сказал: «Какие вы герои?» А я-то при чем? Мне дали три километра, я их три дня держал, никого не пропустил. Представляли через месяц, когда немцы прорвались. Может, если сразу бы это сделали, то дали...

После этого боя меня назначили заместителем начальника штаба полка вместо погибшего Шилова. А через месяц назначили заместителем командира полка.

По танкам какими снарядами стреляли?

— Бронебойными — ими надежнее. Т-3 или Т-4 — эти разваливались при попадании снаряда, а болванка тяжелые танки насквозь пробивала. Если при этом детонировал боекомплект, то башню с погона срывало. [252]

Какое соотношение в боекомплекте было бетонобойных к бронебойным и осколочно-фугасным?

— По разному. Что на складе есть, в той пропорции и выдадут. Болванкой хорошо по танкам стрелять, а если дом надо завалить, то тут без фугасного не обойдешься.

Какое было прозвище у самоходок ИСУ-152?

— Зверобой. «Коровами» их никто не называл.

Как подбирали заряжающего?

— На ИСУ-152 было раздельное заряжание. Снаряд весил 48 кг и гильза килограммов 16–20, медная — больше, картонная — меньше. Для заряжающего это феерически тяжелая работа. Старались подбирать ребят соответствующей комплекции — ростом примерно 160 сантиметров, чтобы головой о крышу не бился, но чтобы руки и ноги были как у штангиста.

В экипаже было четыре человека?

— У меня всегда было пять человек. Наводчик, заряжающий, радист, командир машины, и механик-водитель.

Роль радиста?

— Пулемета на ИСУ-152, к сожалению, не было. Хотя потом ДШК ставили, но моя батарея таких машин не получала. Это обстоятельство вынуждало нас приватно где-то добывать трофейный пулемет, и мы почти всегда его имели с запасом патронов. Он обычно лежал на броне в ящике. Вообще, помимо пулемета на крыше рубки всегда лежало 4–5 ящиков со снарядами. За рубкой стояла бочка с горючим. Машина шла к полю боя, всегда имея этот верблюжий горб. На исходных позициях мы горючее из бочки заправляли во внутренние баки и выкидывали. [253]

Иногда дополнительные баки сбрасывали, но снаряды не сбрасывали, они — на башне. Полтора боекомплекта машина всегда имела. Двадцать штук — это мало. Мы во время паузы очередной снаряд брали не из укладки, а из ящиков.

Вам приходилось покидать горящую самоходку?

— Пару раз. Один раз по глупости — внутри загорелись тряпки с маслом. Пришлось выскочить. Ребята сразу бросили брезент, пожар потушили. А один раз — в бою. Снаряд пробил броню и загорелся порох. Но он медленно горит — выскочить просто. Ну, и бывало не раз пробитие без пожара. В Прибалтике в самоходку попал крупнокалиберный снаряд, когда мы были внутри. По машине пошли искры, как от автогена. Я до сих пор не знаю, что это было, но ощущение, что пожар начался. Правда, прошло это очень быстро.

Как использовали самоходки вашего полка?

— В основном нас использовали для поддержки танков. Мы двигались чуть сзади них. Мы не решали самостоятельных задач, но обеспечивали выполнение задач основным боевым подразделениям — танковым и стрелковым. Поскольку наш полк входил в состав танковых армий, нас побатарейно придавали танковым бригадам.

На марше вы не отставали от Т-34?

— Колонна всегда состоит из различных машин, которыми управляют водители с самым разным уровнем подготовки. Дай Бог, чтобы бригадная колонна двигалась со скоростью 20 километров в час. В целом мы не были помехой, обузой для Т-34. [254]

Батареи потери имели?

— Как же без этого. Командиры машин почти все поменялись за полтора года.

Различали ли вы СУ-152 и ИСУ-152?

— Сейчас я даже не скажу, в чем их отличие. Только в названии. Пушка 152 мм, снаряд 3 пуда, а на чем ходит — плевал я на это. Меня не интересовало, семь у нее катков или шесть, 20 снарядов укладка или 22 — тоже.

В самоходке что-то ломалось?

— Как и в любом механизме. Выходила из строя ходовая часть, подшипники летели. Мотор мог забарахлить. Если ее хорошо обслуживать, она будет хорошо ходить. Текущий ремонт экипаж проводил своими силами. Иногда участвовал в среднем ремонте, а капитальный мы никогда не делали.

Экипаж весь участвует в ремонте вместе с командиром?

— Все 100 процентов. Бывали командиры-белоручки. Здесь у него белое подшито, френч у него не из такого материала, как у других... Такие надолго не задерживались. Кому он нужен такой? Меняли таких или воспитывали.

Как строились взаимоотношения в экипаже? Не возникало панибратство?

— Я так скажу: слово «пани» — отбросим, а «братство» оставим. Экипаж был одной семьей. Конечно, многое зависит от командира и от характера членов экипажа, но в большинстве случаев, в абсолютном большинстве, экипаж — это одно единое целое, это один человек. Такого не бывало, чтобы один-два что-то делали, а другие сидели-смотрели-курили. [255]

Все работали вместе. Допустим, машина заправлена, а боеприпасы надо загружать. Все идем загружать боеприпасы. Или, допустим, осталось горючее залить. Тогда один шланг готовит, другой открывает бочки. Работа распределяется таким образом, чтобы она была выполнена максимально быстро.

Конечно, была подчиненность. Команды я отдавал, как положено, но я не говорил командиру орудия: «Товарищ сержант, я приказываю!» Я слово «приказываю» никогда не произносил. Я просил. Или не буду же я говорить: «Ну-ка застегнись» или еще что, если нам через 5 минут в бой вступать. Это же чушь.

В самоходке два офицера — командир и механик-водитель. Это два главных члена экипажа. Конечно, иерархия была. Побывали в бою, сидим, обедаем, один котелок на всех, наркомовские сто грамм — тоже. Если есть свободное время — у солдат и сержантов свои байки, у офицеров есть свои дела, свои профессиональные вопросы, свой круг обязанностей. Но как только появилась общая задача, иерархия перестает существовать.

В училище вас учили водить?

— Обязательно. Командир машины всегда мог подменить механика-водителя.

Когда вошли на немецкую территорию, какое было отношение к немцам?

— Про всех не могу сказать, но у моих ребят злобы не было. К солдатам ненависть определенная была. А к населению? Я бы не сказал, что у нас где-то что-то проявлялось по отношению к гражданскому населению. Я этого не видел. Мы были в боях, нам этим и некогда было заниматься, и мы их и не видели почти. Выйдя из боев, оставались вне контакта с населением. Скажем, в первом же городе Нейбенбурге [256] ребята разбежались по домам, но население уже ушло или попряталось. Но никто их и не искал, чтобы выместить зло, хотя были те, у кого кто-то погиб. По матери сужу: пленные строили дорогу возле моего дома, просили ее: «Мать, воды или хлеба можно?» Мать вынесет и хлеба, и воды. Мы отзывчивые люди, добрые.

Какого цвета у вас были машины?

— Зеленые. На них наносили условные знаки, присвоенные полку. Или буква «К», или квадраты. Зимой в белый цвет никогда не красили.

Радиосвязь хорошая?

— Да. Для тех времен хорошая. Радиостанции были на уровне. Бывало, что и с немцами перебранивались. Хотя именно поломка радиосвязи, как я уже говорил, спасла мне жизнь.

Знали, против кого воюете или нет?

— Зачем? Мне важно знать, сколько передо мной противника, есть ли танки и артиллерия, а кому они принадлежат, мне неважно. Пусть об этом думают те, кто разрабатывает оперативные планы.

Какие трофеи брали?

— У нас такой привычки не было — брать в машину что-то или в обоз. Убьют, а о тебе скажут: «вдобавок барахольщиком был». В районе станции Марау мне навстречу едет мотоцикл с коляской. Останавливается, выскакивает немец и вручает мне пакет. Видимо, подумал, что это немецкая колонна. Мы его в плен, а в коляске мотоцикла шоколад, какие-то бутылки. Мы, конечно, его разобрали. Потом, под Эльбингом, мы подбили несколько машин. Мы их обследовали, там был шоколад, виски, тоже забрали. Трофеи [257] были такого плана — все на ходу. Мы взяли Марьенбург, я говорю солдатам: «Походите, посмотрите что к чему». Один принес длинный футляр, как для оружия, в нем на бархате были уложены разноцветные хрустальные фужеры. Я ему говорю: «Зачем ты это принес?» — «Вам». — «Мне пистолет некуда положить, а ты фужеры. Убери». Не знаю, куда он дел их, но красота этих фужеров запомнилась.

Какое у вас было личное оружие?

— В начале войны револьвер, потом пистолет ТТ; ну, второй пистолет немецкий — «Вальтеры», Парабеллум...

Сколько всего у вас подбитых танков?

— Как считать. Сам же я не стрелял. Я отдавал команды. Вот моя самоходка подбила, наверное, 2–3 десятка танков, ну, а батарея — еще больше, конечно. [258]

Источник: . Я дрался с Панцерваффе. «Двойной оклад — тройная смерть!.» / Составитель А. В. Драбкин. — М.: Яуза, Эксмо, 2007.

Я родился 19 декабря 1921 года в городе Челябинске в семье рабочих. В 1939 году с «золотым аттестатом» окончил среднюю школу № 1 в городе Петропавловске в Казахстане и в том же году без экзаменов был зачислен студентом Уральского политехнического института в Свердловске. В армию призвали осенью 1939 года, и после небольшой подготовки в сибирском городе Ачинске наш 613 стрелковый полк отправили на Карельский перешеек, где уже начались бои с белофиннами.

На финской войне был наводчиком в полковой артбатарее (76-мм орудие на конной тяге). Участвовал в прорыве линии Маннергейма, штурме Выборга. После финской войны наш полк перебросили весной 1940 года на полуостров Ханко на Балтике.

Великая Отечественная война застала меня на этом полуострове. Там располагалась военно-морская база Краснознаменного Балтийского Флота, созданная с целью защиты входа в устье Финского залива и укрепления обороны дальних подступов к Ленинграду. В состав этой базы входила 8-я отдельная стрелковая бригада, в которой я служил в качестве командира артиллерийского расчета.

За неделю до начала войны мое орудие было поставлено на огневую позицию в опорном пункте стрелковой роты, в 400 метрах от государственной границы. В те дни расчет усердно и настойчиво отрабатывал [383] взаимодействие, стал хорошо слаженным организмом. 1 июля 1941 года противник при поддержке авиации и флота предпринял яростную попытку штурмом овладеть военно-морской базой.

Враг обрушил на позиции наших войск шквал артиллерийского огня. Задача, поставленная перед моим орудийным расчетом, состояла в том, чтобы прикрыть промежуток между пулеметными дзотами. Я увидел, как солдаты противника пытались забросать гранатами один из наших пулеметных расчетов, как взобрались они на крышу второго дзота. Командир пулеметного взвода младший лейтенант Иван Емельянов вызвал огонь на себя. Мой артиллерийский расчет ударил по колпаку дзота шрапнелью. Уцелевших солдат противника словно ветром сдуло с дзота. Крадучись, они ложбинкой пытались пробраться в тыл обороняющихся.

Исход боя решали минуты. И тут снова заговорило 76-мм орудие. Путь к дзоту усеяли десятки трупов вражеских солдат и офицеров. Первый бой шел несколько часов. Противник неистовствовал, его атаки следовали одна за другой. Ствол нашего орудия раскалился так, что до него нельзя было дотронуться. Расчет выпустил почти весь заготовленный боезапас, осталось только несколько снарядов.

В этом бою пулеметчики младшего лейтенанта И. Емельянова и мой артиллерийский расчет уничтожили более 200 вражеских солдат и офицеров. За мужество и доблесть, проявленные в первом бою, расчет орудия был награжден. Меня наградили медалью «За отвагу».

В боях под Ленинградом в мою память врезалось 2 сентября 1942 года. Тогда в районе Ивановское наши войска пытались прорвать блокаду Ленинграда.

Подразделения стрелкового полка и орудия полковой батареи медленно продвигались вперед. Орудие под моим командованием действовало в боевом порядке атакующей пехоты, ведя огонь по обнаруженным огневым средствам противника. Отдельные пункты местности неоднократно переходили из рук в руки, зачастую стороны забрасывали друг друга гранатами и вступали в рукопашную схватку.

В один из таких моментов в воздухе появились вражеские самолеты. Вынырнув из-за пушистых облаков, они с низких высот начали сбрасывать свой смертоносный груз. Одна из бомб разорвалась рядом с моим орудийным расчетом. Раздался оглушительный грохот, вздыбился огромный фонтан земли.

Выбравшись из-под завала, я увидел, что окровавленный наводчик орудия уткнулся в станину. Заряжающий, неловко согнувшись, стонал от боли у ящиков со снарядами. Подносчик боеприпасов лежал [384] в полузасыпанном окопе, куда его отбросило взрывной волной. В ушах стоял неистовый звон. Я огляделся: впереди наши пехотинцы пытались продолжать атаку. Внезапно на правом фланге вражеские солдаты перешли в контратаку. Для нашей пехоты сложилась критическая ситуация.

Я подошел к орудию. Увы, осколком бомбы разбило панораму прицела. Но мне удалось открыть замок — он действовал. В это время гитлеровцы, стреляя на ходу, уже приближались к нашим позициям. А ответного огня по гитлеровцам почти не было. Обстановка становилась угрожающей.

Я бросился за снарядом, зарядил. Развернул орудие в сторону врага, не знаю, правда, откуда только силы взялись! Навел ствол орудия в гущу фашистов. Прозвучал выстрел, за ним второй, третий... Многие гитлеровцы были скошены от разрывов. Уцелевшие фашисты не выдержали меткого огня и стали спасаться бегством. Контратака захлебнулась.

— Ну, артиллерист, молодец! — сказал после боя мне командир стрелковой роты. — Здорово ты нас выручил, хотя и один вел огонь за весь орудийный расчет. Умеешь воевать по-настоящему. Спасибо тебе!

Вскоре меня направляют на учебу в артиллерийское училище. Я начал овладевать военным делом. Поскольку я с детских любил технику, это позволило мне быстро изучить самоходно-артиллерийскую установку, освоить все премудрости. Получив в апреле 1943 года звание «лейтенант» я был назначен командиром самоходной артиллерийской установки ИСУ-152 и вскоре вновь направлен на фронт.

Июль 1943-го. После выгрузки в Козельске нашему 1545-му тяжелому самоходно-артиллерийскому полку, входившему в состав 4-й танковой армии, приказано сосредоточиться где-то поблизости от линии фронта. В те дни нам было известно только то, что южнее -на Курском направлении — враг, сосредоточив огромные силы, перешел в наступление. В ожесточенных оборонительных боях советские войска нанесли ему огромные потери и сами перешли в контрнаступление.

...Ночь. Мы на марше. Машину, хоть в ней почти полсотни тонн, на ухабистой дороге кидает как пушинку. В ушах гул, грохот — все-таки полтысячи лошадиных сил трудятся. Каково же механику-водителю Саше Никонову? За рычаги сел лишь месяца полтора назад...

Спрашиваю по переговорному устройству:

— Никонов, устал? [385]

Смеется:

— Никак нет, командир! Надо привыкать. Без мозолей что за механик?! Вот только ничего не видно. Хорошо хоть колея глубокая -машину держит.

Темно. К тому же пыль забила все, что можно. Не только через открытый люк механика-водителя не видно ничего, но, даже высунувшись в командирский, дорогу не увидишь. Не сбиться бы с пути, ведь в головной машине идем.

— Командир, куда? — слышу голос Никонова.

— Развилка. Остановил машину, надо осмотреться. Сверяюсь по карте. Вот она, нужная дорога.

Смотрю на Никонова — зубы да глаза, остальное — черное от пыли.

— Может, подменить? Хоть отдохнешь немного, до привала?

— Нет, командир. Дотянем без подмены.

Любил он это слово — «командир». Хотя и сам имел такое же по рангу звание — «техник-лейтенант».

Уговаривать не стал. Уже известно — он да его друг механик-водитель второй самоходки Борис Сувальский ни за что не оставят своего места, если у них сохранилась хоть капля сил. Помню, как в мае в Челябинске, на заводе, где получали технику, нам показали нашу будущую машину, эту стальную громадину — ИСУ-152. Ее собирали вместе с пожилыми рабочими подростки, почти мальчишки. Им пят-надцати-шестнадцатилетним, приходилось ворочать многотонные детали. Никонов тогда две ночи помогал этим пацанам, а днем был на занятиях, в строю...

Но как же быть? Светомаскировочные устройства на фарах забиты пылью и дорогу совсем не подсвечивают. Решил попробовать светить «переноской» — ручным фонариком. Налепили на стекло бумажку с прорезью, и получилась световая стрелка. Усаживаюсь поплотнее на откинутый лючок механика и высвечиваю «зайчика». Мне сверху-то лучше ориентироваться. И Никонов теперь увереннее ведет машину.

...А вот и привал. Прямо на дороге. Подбежал Иван Уколов, командир другой самоходки, «двойки».

— Ну как, Никола, в голове-то трудно идти? — Товарищ лейтенант, зато у нас пыли поменьше, — опережает мой ответ расторопный Федя Аладин, заряжающий из моего экипажа. Ему всего семнадцать лет. -Как там Фролов-то, еще не задохнулся? — это он о своем друге, заряжающем уколовской машины. С Уколовым же мы почти год вместе. Открытый, честный, смелый. В любую минуту готов прийти на помощь. [386] В самой тяжелой обстановке первым шагнет вперед. И ловок, находчив. С ним было как-то сразу уверенно и надежно. Проверили машины — катки, гусеницы, тормозные ленты. Все в порядке. Неисправностей не обнаружено.

Вопрос о машинах — особый. Это были новые мощные тяжелые самоходно-артиллерийские установки с пушкой-гаубицей 152-миллиметрового калибра. Их только что создали наши замечательные конструкторы и труженики тыла для борьбы с впервые появившимися на полях сражений в массовом количестве фашистскими «тиграми «, «пантерами «и «фердинандами».

Подъехал командир полка — подполковник Карташов. Остановился возле уколовской машины. Тот вскочил, вытянулся для доклада.

— Вольно, вольно, ребята, — пробасил комполка. — Как машина? Может, есть грешки — ткнул сапогом в провисшие траки.

— Мелочи, товарищ подполковник, — отозвался Уколов. — Траки — что, заменить минута. А машина хороша.

— Ну а в бою? Не подведет? — настаивает Карташов.

— Не подведет! Увидите! Ведь орлы какие, — Уколов оглядел своих ребят.

— Орлы не орлы, а за Орел придется драться. И крепко. Так что готовьтесь. Может, даже завтра.

А тут Аладин вездесущий:

— Ни одна зверюга, товарищ подполковник, не уйдет... Вот снаряды только тяжелы, нельзя ли было хоть немного сделать их полегче?

Карташов понимающе улыбнулся, глядя на щуплого с виду Ала-дина, которому трехпудовые снаряды, конечно, были не игрушкой.

Мы знали, что в этой войне у командира полка погибла жена, где-то у добрых людей осталась маленькая, лет четырех-пяти, дочурка, а старики — родители остались на Брянщине, в оккупации.

Пока не взревели моторы, слышны глухие, раскаты не то грома, не то взрывов. А на южной части неба — всполохи, как зарницы. Там уже несколько дней ведутся тяжелейшие бои. Идет великое сражение, как назовут его потом, — Курская битва. И в эту битву, наверное, уже завтра вольемся и мы.

Вспомнились бои в июньские дни 1941 года на полуострове Ханко, когда враг обрушил на нас всю мощь своего первого удара, тяжелейшие бои на Невском пятачке, а еще раньше — в 39—40-х годах на Карельском перешейке при прорыве укреплений Маннергейма. Как все это было непохоже, но то же время одинаково: и тревожное ожидание, [387] и собранность, и какой-то приподнятый настрой, подтянутость, решимость друзей-однополчан.

...На рассвете полк был уже в своем районе. Едва заправили машины горючим, вернулся командир нашей батареи старший лейтенант Буртовой. Как всегда, Буртовой был немногословен.

— Через час выступаем. На исходные позиции. Проверить прицелы. Нулевые. Покормить экипажи. Обстановка: наши войска под Курском бьют фашистов в хвост и в гриву. Теперь настал и наш черед — ударить под Орлом.

Удар танкистов был неотразим. Вслед за валом огня они стремительной лавиной обрушились на вражеские позиции. Наши «зверобои», как назвали ИСУ-152 на фронте, выдержали все экзамены и показали свою мощь. Башни «тигров» и «пантер» сметало как рукой. Позади уже несколько боевых дней. Враг отчаянно цепляется за каждый выгодный рубеж.

Позднее стало известно, что наша 4-я танковая армия наносила удар по коммуникациям орловской группировки фашистов, угрожая ей окружением. Этим ударом наши танки отвлекли на себя несколько танковых и механизированных дивизий гитлеровцев. Сбив противника с одного из промежуточных рубежей, танкисты развили наступление в глубину. Нашей батарее приказано поддерживать танковый батальон майора Лискина. (Здесь я хочу сразу оговориться, что фамилию эту помню лишь на слух. Возможно, она была другой, близкой к этой.)

До батальона недалеко — километра два. Добрались мы быстро. Танки были в небольшой лощинке, когда самоходки подошли к ним. Едва старший лейтенант Буртовой успел уточнить задачу, как началась атака на небольшую, всего лишь в несколько дворов, деревеньку в направлении Большой Черни, что на речке Нугрь.

Как только танки и самоходки вышли из лощинки и перевалили через гребень, все вокруг открылось — огонь, дым, взрывы, грохот. В небе — карусель самолетов, а вокруг словно клочья ваты — разрывы от зениток. Задымилось несколько наших танков. Горят и вражеские машины. Черные шлейфы дыма медленно поднимаются вверх.

На окраине видны фашистские танки. И вспышки выстрелов. Бычков наводит. Выстрел. Взрыв. Фонтан огня, земли. Что там -неясно. Правее встал Устинов.

В перелесках, в желтом хлебном поле, среди холмов в дыму трудно сразу обнаружить цель. К тому же пылевая завеса от взрывов бомб и снарядов, шлейфы дыма, копоть, гарь. 388

Танки замедлили свое движение. А справа даже приотстали, развернувшись в сторону темневшего вдали леса. С опушки частые выстрелы. Но врагу ответила огнем батарея лейтенанта Михаила Козлова. Она была правее нас. Противник примолк.

Вдруг вижу: Уколов разворачивается на месте почти на девяносто градусов влево. Громыхает выстрел. Взрыв чуть не под носом -метров триста. А там стояла вражеская пушка. Била в борт. Как ее заметил Иван? Молодчина!

А танки Лискина опять пошли вперед. По противнику ударили эрэсами Илы. Вся роща задымилась, горит. Бьет наша артиллерия.

В наушниках голос Буртового: «Иртыши»! Вперед, вперед! Не отставать от коробочек. Наблюдать вправо. Вперед!

Команды-то, в общем, лишние. Мы и так почти в одной линии с танками. Так было определено еще до боя. Но вот соседи развернулись вправо, приотстали, и фланг открылся. Сверху, переворачиваясь через крыло, один за другим с воем бросаются в пике «юнкерсы». Их неубирающиеся шасси торчат как лапы коршуна. Земля стонет. Машины вздрагивают от близких разрывов. Встал еще один танк, другой. А тут и наши краснозвездные появились. «Ястребки». Часть «юн-керсов» уходит, другие же догорают на земле.

Напряжение не снижается. По рации команда:

— «Иртыши — один, два»! В излучине вражеские танки. С места огонь. — Это команда Буртового нам с Уколовым.

Излучина реки справа. Вглядываюсь. Точно, танки. Бычков тоже видит цель. Никонов же кричит:

— Куда поворачивать? — Ему из своего люка видно только поле хлеба да небо. Аладин уже зарядил орудие. Выстрел. Недолет. Обманула лощина — цель казалась ближе.

— Готово! — кричит Аладин. Он уже загнал в казенник второй снаряд. Вот тебе и хрупкий, неказистый! Пятидесятикилограммовый снаряд со звоном залетал на свое место, даже без досылателя.

В это время стволы вражеских танков развернулись в нашу сторону и полыхнули вспышки выстрелов. Над моим открытым люком просвистела болванка. Даже завихрением обдало. Юркнул в люк, командую:

Огонь!

И тут же у одного из фашистских танков башня буквально взлетела. А следом взметнулся и столб огня.

— Есть! Давай, Бычков, по второму. [389]

Но по второму выстрелил Уколов, «Иртыш-два» — мой сосед по боевому порядку. Сноп огня и земли снова закрыл цель. А когда все рассеялось, другие танки противника уже укрылись в саду. Один начал бить из-за сарая в сторону наших правофланговых танков — в борт. Видим вспышки, облака пыли.

Бычков докладывает:

— Разрешите сквозь сарай, бронебойным?

Я и сам так думал, ведь нельзя же давать ему стрелять. Выстрел оказался точным — вражеский танк больше не стрелял. Высокие хлеба, которые недавно мешали нам наблюдать за целями, теперь послужили защитой: из-за них были видны только башни наших танков и самоходок, танки же противника мы видели, что называется, в «полный рост».

— «Иртыш-один», «Иртыш-два, вперед! В линию!

Это Буртовой возвращает нас на свои места. Пока мы вели дуэль в излучине, танки батальона уже продвинулись вперед, а с ними и остальные самоходки батареи. Вдруг мощный удар сотрясает машину. Сноп искр. Запах каленого металла. Гарь.

Кричу:

— Все целы? Целы. Машина даже не остановилась. Больше того, после удара Никонов резко бросил ее вперед, в низинку. Ведь вторая болванка может оказаться «удачливее»! Эта же ударила в угловую часть брони и рикошетом отлетела, не пробив ее. Удар был справа. Но кто, откуда? Стоп. Вот она! В кустарнике на краю хлебного массива — пушка, водит стволом. Всплеск огня. Мимо. Мы не в поле ее зрения, но ведь она бьет по танкам. Как быть? Решаю развернуться и, наведя орудие на ориентир в створе с пушкой, выкатиться на нее для выстрела. Всего лишь одного, но точного. На два времени не хватит — пушка упредит.

Едва машина вышла чуть повыше и в прицел стало видно пушку, ее ствол начал тут же разворачиваться в нашу сторону. Но Бычков -орлиный глаз. Уже поймал ее на перекрестие.

— Выстрел! — И доклад сливается с грохотом. — Никонов! Назад! Дым, пыль. А когда они рассеялись — пушки нет. Вот это Бычков! Не случайно он был одним из тех, кому за эти бои потом вручили орден «Красной звезды».

...Атака в разгаре. На всхолмленной местности и в оврагах противник открывает внезапный огонь то с одной позиции, то с другой. Огонь с разных сторон. Дымят подбитые танки и остаются позади. Сердце сжимается от боли при виде бредущих раненых. Стиснув зубы, [390] глядишь на тех, которые идут, растопырив, как крылья, обгорелые руки или на тех, что несут еще и товарища. Батальону приказано обойти вражескую позицию в районе Большая Чернь. Слева, по балке. Поворот прикрывают самоходчики — огнем по позиции противника, которую он занимает по урезу реки.

Туда же бьет и артиллерия. Все задымлено. Целей не видно. Но не видит, наверное, маневра танков по балке и противник. И только когда танки вышли к речке, их заметил враг. Но мы уже на другом берегу реки — воды в реке не больше метра. Развернувшись, наши танки пошли в атаку.

И тут из-за бугра, в районе небольшой рощи, появилось несколько вражеских танков. Далековато. Возможно, не по нашему батальону ударят. Там ближе — соседний батальон атакует. Там же и самоходки другой батареи должны действовать.

Однако почему не слышно выстрелов? Боя нет. Дальность же до вражеских танков уменьшается. И их уже до двух десятков. Где же наши соседи? Почему молчат? Вдруг все вокруг содрогнулось. Раздался грохот. По броне застучали камни, осколки. В триплексы ничего не видно. Поднимаю голову. Пикировщики Ю-87 заходят в круг — и один за другим бомбят. Трещат зенитки. Откуда взялись? Их не видно было до этого. Появились наши истребители. Налет отбит.

...И тишина. Какая-то гудящая. Словно в ушах миллион сверчков трещит. Откинул люк. Не узнать округи. Как будто пахарь все избороздил. Дымящиеся воронки. Колючий едкий запах взрывчатки. А самоходки целы. Но на бортах брезенты в клочьях, дымят. С кормы все снесено. Крылья у машин обожены, Висят лоскутьями. Смотрю -Уколов возится с гусеницей. Бычков опустил ствол, он забит грязью — надо чистить.

— Да побыстрее — ведь танки же идут! — Аладин, схватив разрядник, запихнул его в ствол с куском пакли и быстро начал чистить. -Наводи, скорее!

Вражеские танки уже приближались, выползая на холм между лощиной и перелеском. За рощицей гулко зазвенели выстрелы, постепенно переросшие в канонаду. Но танки противника продолжали ползти. Идут на нас.

Буртовой командует: развернуться и отразить контратаку! Но задача и так ясна. Однако что это делают танки Лискина? До пяти штук развертываются, как и мы — вправо, а остальные почему-то попятились и скатились в лощину чуть левее. Непонятно, но этот хитрец наверняка что-то придумал. Загрохотали первые выстрелы. [391] Контуры танков противника прояснились. Среди них идут и несколько «тигров».

— Бычков! Огонь по «тигру»! — командую я. Но тот и без того понимает, кого бить первым. Конечно, «тигра». Но Бычков что-то медлит. Танки разворачиваются и показывают борт, цель стала шире. Бычков этого, видимо, и ждал. Гремит выстрел. Наша машина дрогнула. И в то же время в фашистском танке что-то блеснуло, он стал, затянулся дымом. Из люков появляются немцы.

Рядом громыхнуло орудие Уколова. Стреляет Устинов. Горит еще один фашист.

— Экономь снаряды! — слышу голос Буртового. — Бить наверняка! Маневрируйте! Не подставлять борта!

За Уколова особо рад. Как быстро управился он с гусеницей! Да, в бою другие мерки. А враг идет, хоть и несет потери. Но и у нас загорелась самоходка. Чья? В дыму не видно номера.

И тут левее, почти на фланге контратакующих танков противника, из лесочка выскакивают наши танки. И с ходу огонь в борты фрицам. Так вот что задумал Лискин. Не зря его между собой друзья иногда величали «академиком». Академии он не кончал, а смекалкой отличался отменной. А главное, конечно, опыт: он же с первых дней в боях и все на передовой. Чем не академия!

И сразу же у фашистов загорелось несколько танков. Огонь почти кинжальный и упор. Боевой порядок фашистов смешался. Одни начали развертываться в сторону атакующих танков. Другие — пятиться. Попались в капкан! Танки врага откатываются. Их уже меньше. Вдруг наша машина снова содрогнулась, как от удара огромного молота. Как молнии сверкнули вспышки, искры. Это был удар в лоб. Однако и на этот раз броня не подвела. Честь и слава уральцам -надежно сработали!

— Мы же, наверное, на прицеле, — кольнула мысль.

— Никонов! Назад! Задний ход. Левее. Газу!

Никонов так рванул, что мы едва удержались на своих местах. А от натуги заглох мотор. Мы еще на виду. Конечно, можно зарядить, но сейчас, наверное, будет второй выстрел — не успеть.

— Заводи! Назад! — кричу я. И вдруг стрелявший танк как — то озарился, но нет — это не выстрел. Он сам вспыхнул. В эти секунды я не слышал даже выстрела соседа. Это Иван Уколов точно всадил в фашиста снаряд. Спасибо, друг, от экипажа!

А в рации Уколов:

— Никола, жив?

— Живем! — кричу. — Спасибо! Танки Лискина тем временем уже зажали фашистов с двух сторон. Теперь от них до противника всего [392] лишь сотня метров. Стало ясно — Лискин решил протаранить противника. Кустарник ожил, ощетинился огнем. И среди звонких выстрелов тридцатьчетверок гулко ухают наши ИСУ, добивая уцелевших фрицев.

Враг начал отходить. Открываем огонь по роще. Танкистам стало легче, враг прицельно стрелять не может. И танки наши врываются на позиции гитлеровцев, утюжат их. Потом мы видели работу Лискина: раздавленные лафеты вражеских пушек, развороченные танки. На опушке Лискин и Буртовой подтянули свои машины. Надо продолжать атаку. Но за рощей ничего не видно. Справа впереди темнеет лесок, в нем не просматривается противник — ни движения, ни дымов, тишина. Слева роща, и тоже вроде пустая. Где же противник? Куда отошел? Не помогают и бинокли. Вперед? Вдруг западня? Мешок? Ожидать, пока пройдет разведка? А время-то идет! К тому же время работает и на врага.

Слышу, как Аладин и Фролов между собой говорят:

— А ведь между рощами-то вон какое расстояние — большое. Если на полной скорости рвануть, то можно бы и проскочить. Не попадут. Да и броня у нас что надо.

— Не то, друзья, не то, — говорит им Уколов. — Тут нужен и огонь, да помощнее. А мы же можем только с места бить. Потом наверняка и мины там наставлены. Мы остановимся, а этого и ждет противник. Здесь надо похитрее.

Появился Карташов. Приказ комбрига — атаковать. После огневого налета артиллерии и удара авиации. В роще слева — вражеская пехота. Ее накроет залп «катюш». Есть и танки. По ним будет нанесен основной удар.

— Буртовой! По сигналу — залпом, два снаряда, а потом за танками вперед!

— Товарищ подполковник! — обращается к Картошову Уколов.-А что, если две самоходки послать в обход, по оврагу? Если противник в роще — ударим с тыла, первыми, а если нет фрицев — мы уже впереди! Разрешите?

Карташов подумал:

— Овражек, говоришь? Пройдете?.. Буртовой! Послать двоих, наверное, этих. — И показал на нас с Иваном. — А здесь огня хватит и без них.

Овраг оказался длинным. Он вывел нас почти за рощу. Рассматриваем в бинокль. Так и есть — вот они... В роще хоть и замаскированы, но хорошо были видны транспортеры, машины и даже танки. [393] Враг затаился. Скатываюсь вниз к машине и докладываю Буртовому.

— Ждите сигнала, — ответил Буртовой.

Однако позиция у нас оказалась не совсем удобная. Выбравшись из оврага, мы оказались бы на виду у противника, не будучи готовы открыть огонь. Посоветовались с Иваном. Решили, что лучше откатиться чуть назад: сохраним скрытность и сможем нанести удар внезапно. Отводим машины и по буераку скрытно вползаем в кустарник, из которого можно открыть огонь по роще. Теперь уже противник в западне.

...Ракета! Загрохотали залпы. Из-за лесочка, чуть не задевая верхушки деревьев, вынеслись Илы, ведя огонь эрэсами. Прошлись над рощей, сбросив еще и бомбы.

Ударили и мы. Роща заполыхала. Слева загудели моторы. Пушечная пальба. Появилась лавина наших танков. В это время Аладин заметил, как выползают фашисты из рощи. Наши танки, наступавшие левее нас, этого не видели. Принимаю решение не упускать отходящего врага. Наш «зверобой» открывает огонь, а рядом уже гремят орудия Уколова и подошедшей машины Устинова. Загорелся один, другой вражеский танк. Остальные уходят за опушку. Вдруг слышу: -Николай! Прикрой! Слева! Это Уколов. Смотрю, его машина в дыму и как-то неестественно завалилась. Командую механику:

— Обходи «двойку» слева! Стволом на ориентир — три. Бычков, наводи!

Круто развернувшись, самоходка поравнялась с машиной Уколова. Бычков уже наводит. Медленно тянутся секунды. Ведь противник уже тоже, наверное, поймал нас в перекрестье. Так и есть — вспышка. Но враг оказался неточным, хоть расстояние не больше километра. Грохочет теперь наш выстрел: Бычков как всегда — в острый момент — точен.

В это же время по отходящим танкам ударили вновь появившиеся Илы. Чья-то твердая рука четко направляла действия разных сил. Били и артиллерия, и авиация, и танки. Казавшаяся нам иногда самостоятельность, отдельность той или иной машины от общего боя была лишь видимой. На самом деле работал огромный, хорошо отлаженный военный механизм при четком управлении всеми его деталями и детальками, какой была и наша батарея, моя машина, машины Уколова, Устинова, танки Лискина.

И мне, вчерашнему солдату, хотя и много уже прошедшему фронтовых дорог за эти годы и только-только получившему лейтенантские [394] звездочки, можно было только гордиться за причастность к этому организованному действию.

...Потерян счет дням и ночам. Мы идем и идем по этим нескончаемым огромным полям, над которыми столбами стоят шлейфы дыма, стеной висит густая пыль. Часто меняем направление, в упорных боях преодолевая рубеж за рубежом. И снова вперед, вперед. Одно поле сменяет другое. Кажется, не будет конца этому движению сквозь гул и огонь. Но сознание крепко держит мысль, что где-то левее тоже идут напряженные бои — там Орел. А дальше, южнее — Курск. Гигантская битва, стальной дугой охватившая курский выступ, одновременно вместившая в себя, как стало известно нам потом, действия нескольких операций: гитлеровскую «Цитадель» и советские — «Кутузов» и «Румянцев». В смертельной схватке столкнулись миллионы людей, десятки тысяч орудий, танков, самолетов...

Никто из нас тогда не думал, что у врага уже наступила агония и мы его добиваем. Наверно, истинные масштабы этой великой битвы осознаем до конца только тогда, когда распишемся на стенах рейхстага в мае 1945 года. А возможно, и позже.

Однако мы все еще на поле битвы, и снова единственная и главная цель — вражеские танки. А пока надо помочь Уколову. Его машина сидит на воронке, уткнувшись стволом в грунт. Цепляем трос, оттаскиваем ее пониже. Там безопаснее.

..Наши танки и самоходки, наступавшие слева, уже вышли из леска и в развернутом порядке развили наступление. Вскоре к ним присоединилась и наша батарея. Преследуя противника, мы вместе с танкистами вышли в район Шемякина, где встретили новый шквал огня. Танков врага не видно, но вспышки частые. Появились потери. Засекаем цель — в густом саду. Уточнив наводку, по вспышке стреляем. Разрыв в саду — цель молчит. Вспышки прекратились. Уточняем следующую цель.

— Аладин, заряжай! Цель...

И вдруг — удар. Машина содрогнулась. Рация слетела с места. Резко опустился казенник. Дыра. Пробоина. Справа. Кто стрелял — не видно.

— Никонов, назад!

Мотор взревел, и вовремя. Вторая болванка чиркнула и, срикошетив, с каким-то булькающим перезвоном улетела. Опустившись за пригорок, встали. Ствол висит. В казеннике снаряд — Аладин до удара зарядил. Слышу стук по броне. Смотрю в отверстие заглушки — ого! — командующий, генерал Баданов. По усам запомнил, когда он речь держал перед боями. А с ним еще кто-то. [395] — Куда, сынок, маневр держишь? Заманиваешь? — не то мягко, не то с оттенком стали в голосе спросил генерал.

— Болванка в цапфе, — отвечаю. Обошел, осмотрел.

— А пороху, видать, понюхали — вон сколько вмятин схлопотали.

— И уже совсем помягче:

— Ну, двигайтесь задним ходом.

Отъехали в лесок. Там наши ремонтники. Они все видели. Зам-потех капитан Сергей Сыромятников осмотрел машину:

— Тяжело, но будем на месте делать. Менять орудие. С другой машины.

Нашли две крепкие березы с рогалиной вверху, завели бревно как перекладину, нацепили таль и приступили к делу — демонтировать пушку. Ремонт прошел «по правилам науки».

...А вскоре мы догнали полк. И снова в бой: Семеновское, Хоты-нец, Ветровский. Не обошлось и без потерь. Ранило Ивана Уколова. Не верилось, что так будет. Фантазию, решительность, находчивость

— все ему дала природа. Под стать ему и механик-водитель Боря Су-вальский. На точку выстрела машину ставил как ювелир. Да, был. В том же бою под Ветровским, где ранило Уколова, погиб Борис. Мы тогда отражали контратаку. Противник бил с фронта и контратаковал с фланга. Местность ровная, открытая — выручали только скорость и маневр с огнем. И в крошеве перекрестного огня один из вражеских снарядов угодил в борт уколовской машины. Машина загорелась, и обожженный Борис скончался на руках ребят.

В моем расчете тогда ранило Бычкова и Аладина. Осколками снаряда, когда меняли выбитый каток.

...Пока возились мы с катком, мимо проскочили наши танки, а с ними пехотинцы. Трещат автоматы. Звонко бьют тридцатьчетверки, добивая отходящего противника. Пехота налегке, жара! А кое-кто в тельняшках — что за наваждение?!

— Вперед, вперед, «царица»!

Сам был в пехоте на Карельском. Обгоняя нас, еще успевают и уколоть:

Не отставай,броня. А то в Берлин не успеете.

— Вот черти этакие! Ведь атака же — какой Берлин?

Правда, забегая наперед, надо сказать, что в Берлин-то я все-таки успел, даже расписался на стене рейхстага в мае сорок пятого. Правда, сейчас стерты эти наши росписи. Не беда, память не стереть...

...Но сейчас действительно обидно, ведь атака удалась и враг отходит, добивать бы только. Теперь друзья добьют. А вот с тельняшками история... Много лет спустя, после войны, разговорились как-то [396] с младшим братом о фронтовых делах, путях-дорогах, и я рассказал ему об этом. Он и говорит:

— Ведь это были мы, наверное. Наша морская школа, из которой нас направили под Орел в июле сорок третьего. Мы тогда пехотой были. Жаль, не встретились, хотя и были рядом.

...Затем бои переместились дальше. К этому времени вернулись и раненные Бычков и Аладин. А мне пришлось принять батарею от раненного Буртового.

Запомнился еще один бой, поволновавший всех нас — карташов-цев. Брали какую-то деревеньку, и вдруг кто-то объявляет:

— Братцы, мы же за родные места комполка деремся!

Название деревни не то Хлоповка, не то Хопово. И словно увесистее стали наши и без того нелегонькие снаряды, еще точнее стали выстрелы. Когда деревню взяли — перед глазами только пепел, даже печных труб не видно было. Все разрушено и сожжено. От ненависти к оккупантам обжигало душу. У многих слезы на глазах. Потом нас вывели из боя. Невдалеке — на ремонт и формировку. И вдруг известие — в деревню возвратились жители из окрестных лесов, уцелевшие от карателей. В их числе оказались и старики — родители Карташова.

...Курская битва близилась к концу. Гитлеровские планы на лето сорок третьего года обернулись крахом. Потом история отметит, что гигантская битва на Курской дуге сломала хребет гитлеровской Германии, испепелила ее ударные бронетанковые войска, поставила Германию перед катастрофой.

Салют Родины 5 августа 1943 года в честь освобождения Орла и Белгорода был достойной наградой ее сынам. Первый салют Великой Отечественной.

Июнь сорок четвертого. Смоленщина. Батарея тяжелых самоходок после марша расположилась в лесочке. Где-то отдаленно глухо звучат раскаты грома. Фронт уже три дня как начал наступление. А у нас тихо. И вдруг слышу: командиров к комполка!

До будки недалеко — минута, и мы там. Виктор Зверев, тоже командир батареи, балагур и весельчак, не теряя времени, шутливо «вводит в обстановку»:

— Застоялись?! Пора седлать!

— Шишкин, батарею к рассвету вывести в рощу «N» и поступить в распоряжение комбрига Походзеева, — ставит задачу командир полка подполковник Карташов. — На борт взять дополнительно снаряды и по две бочки горючего. Двигаться без света. Вопросы есть?

— Нет! [397]

— Выполняй!

Мы уже привыкли к лаконичным приказам Карташова, а потому без лишних слов я тут же начал наносить на карту место, куда следовало прибыть, уточнил у штабников дорогу, по которой мы должны двигаться в строгих условиях прифронтовой полосы, сигналы.

Подготовка была недолгой. Нам и раньше приходилось брать на машины по одной — две бочки и дополнительные боеприпасы. Поэтому крепления были уже подготовлены заранее. Осталось только получить и уложить получше бочки и ящики со снарядами. В итоге наши мощные ИСУ-152 с уложенными на крыше ящиками стали похожими на сухопутные дредноуты.

Нашлось время поговорить и с экипажами. Ведь при успехе начавшейся операции наша танковая армия выходила к начальным рубежам войны — к границе. Хорошо об этом сказал Вася Величай, командир машины:

— Не мы — так кто же? Кто должен снова встать на ту черту, откуда мы ушли когда-то? Мы, и только мы!

...Наступила темнота. В июне она слабая. Дорогу видно хорошо. И в назначенный район батарея прибыла раньше срока. К рассвету все машины были уже замаскированы, а экипажи выкопали даже щели-ровики — на всякий случай, для укрытия при бомбежке.

Стрелка-указатель с надписью «Хоз. Походзеева» помогла быстро найти его штаб. Комбриг был тоже не настроен на большие речи. Оглядев прибывших командиров, удовлетворенно, как бы сам себе, сказал: «Все на месте. Начинаем». И, не теряя времени, пригласил всех за штабной автобус, где среди кустов была вывешена план-схема предстоящих действий.

Здесь полковник Походзеев разъяснил, что бригада вводится в прорыв на Минском направлении в качестве передового отряда корпуса. Наступаем на Смоляны, Толочин, Борисов. Путь лежит по лесным дорогам, болотистым районам, где продвижение будет затруднено не только из-за сопротивления врага, но и сложными дорожными условиями. Главное обойти врага и ворваться ему в тыл.

Головным предстояло идти батальону капитана Фещенко. За ним — мы. До выступления оставался только один час. Но и его хватило, чтобы выйти к исходной точке и разъяснить задачу личному составу.

Обогнав стрелковые части, танкисты устремились по назначенным маршрутам. Но уже в ближайшие часы бригаде пришлось сбивать мощный заслон противника в районе Смоляны, а затем в Озерцах. Особенно упорным было сопротивление врага в Озерцах, на подступах к Толочину. [398]

Лобовая атака на Озерцы не удалась. Противник сумел ее отбить, хоть и понес потери. В этих условиях батальоны бригады совершили обходной маневр, повторным ударом с двух сторон зажали противника в клещи и уничтожили. Самоходчики не подвели, в этом бою действовали отважно, но им пришлось пережить тревожные минуты.

Когда танкисты пошли в обход, сменили позицию и мы. Дорога проходила через рощу. Даже не дорога, а тропа, но уже проторенная — по ней прошли до нас танкисты. И вот когда до огневого рубежа оставалось каких-нибудь двести-триста метров, на выходе из рощи застряли две самоходки.

Случилось это потому, что механик-водитель техник-лейтенант Николай Семенов заметил вдруг перед машиной мину и сделал резкий поворот. Гусеницы сорвали тонкий слой грунта и тут же глубоко зарылись в песок. То же самое случилось и с другой машиной.

Значит, на опушке минное поле?! И двигаться нельзя?! Саперов нет. И где их искать? А время? Ведь до открытия огня остались считанные минуты.

«Надо рисковать», — не успел подумать я, как Семенов крикнул:

— Нашел! Отойдите все, и подальше! Он продолжал «щупать» штыком землю. И точно — не более метра от первой в песке лежала другая мина. Не остановись Семенов при повороте — подорвались бы на ней.Нашли четыре мины. Больше не стали искать — время торопило. Обозначили вешками и мины, и проход.

А на рубеж мы все-таки успели. Там уже стоял танк комбрига. Доложил ему и, понятно, получил внушение за задержку. К «счастью», неприятный разговор был прерван налетом вражеской авиации. Загремели зенитки, залились звенящими трелями спаренные «максимы». Разрывы бомб, грохот, песок, дым, пыль.

— Атака через десять минут. Сигнал — красные ракеты, — заключил комбриг. Бомбежка продолжается, но надо выполнять поставленную задачу.

Была не была — побежал к машинам. Успел. Хоть попетлять пришлось как зайцу по снегу. «Юнкерсы» заходили один за другим, сбрасывая бомбы по очереди...

И вот красные ракеты. Вздрогнула земля — начался артналет. Ударили и мы. Противник не был укрыт: его танки, пушки просматривались хорошо. И наши самоходчики первыми же выстрелами накрыли несколько целей. А затем все потонуло в облаке дыма и пыли.

Появились наши Илы.

Танки тронулись в атаку, стреляя с ходу. Они шли немного в стороне, а мы — как бы у них на фланге. Несколько прицельных залпов [399] наших самоходных установок сделали свое дело. Крупнокалиберные снаряды быстро заставили замолчать врага на участке, который атаковали танки. Конечно, это была только доля общего огня, но доля, думается, весомая.

Бой за Озерцы завершился преследованием противника. Танкисты устремились на Толочин — крупный узел железнодорожных и шоссейных дорог. До него было рукой подать — с пяток километров. А в Озерцах мотострелки остались очищать его от уцелевших гитлеровцев. В Толочине противник чувствовал себя, видимо, уверенно и в безопасности. Во всяком случае, до последнего дня туда подходили эшелоны с запада, и то, что наши танкисты ворвались в городок, для фашистов было как гром средь ясного неба.

Началась паника. Батальоны Фещенко и Калашникова завязали уличные бои. Противник ведет огонь с чердаков и из подвалов. Нам приказано обойти городок и выйти к станции, не допустить отвода эшелонов и отхода вражеских колонн. Но самоходки Величая и Крашенинникова с десантом саперного отделения уже вышли на окраину вместе с танками. Так было заранее решено, если потребуется подавить врага в каменных зданиях. Этот десант появился у нас после случая на опушке рощи. Комбриг, отчитав тогда нас за задержку, тут же приказал выделить нам отделение саперов.

Помню, когда они прибыли, седоватый, усатый сержант доложил:

— Вот прибыли, сынок, вам на подмогу. Всю войну тропим, теперь и вам дорогу смастерим.

Его боевые награды, вылинявшая гимнастерка, видавшая виды фуражка говорили, что он воин бывалый. Стрелять умеете? — с улыбкой спросил я.

— Обижаешь, сынок! Два года на передовой... Только что из вашей вот пострелять не приходилось...

Тут и порешили — пусть у нас заодно будет и десант.

В Толочине это оправдалось. На одной из улиц в самоходку Величая с чердака полетели гранаты. Что делать? Командир самоходки только было решил ударить по зданию из пушки, как саперы бросились в дом, поливая все перед собой свинцом, бросая гранаты...

Получив команду на выход к станции, мы быстро ее выполнили. Когда мы подходили, на станции творилось что-то непонятное. Трещали пулеметные очереди. Взвивались ракеты. Гулко раздавались пушечные выстрелы.

«Может быть, там уже наши?» — подумал было я, но самоходки встретил враг. Встретил шквалом огня. С противоположной стороны [400] к станции подходили наши батальоны, это я понял, прислушиваясь к командам по радиосети... Тем временем наши соседи — до десятка тридцатьчетверок — ринулись в атаку. Потом узнали — это была рота Дейнекина. Открыли огонь и самоходчики.

Но что это? С направления Борисова к станции подходит поезд. И тут же на шоссе вытягивается колонна автомашин. Сомнения нет — фашисты! Враг бежит! Обрушиваем огонь по голове колонны. Снаряды рвутся точно. Колонна встала... Открыли огонь и тридцатьчетверки, а затем метнулись на колонну. Славно поработали не только огнем, но и гусеницами. Фашисты в замешательстве: одни бегут в лес, другие поднимают руки... На привокзальной площади уже наши танки. Все, Толочин взят.

Удар был столь стремительным, что противник не только не успел угнать стоявшие на путях поезда, но не смог даже предупредить, остановить идущие к станции эшелоны. Не знаю, насколько верно с точки зрения факта, но корпусной поэт Осип Колычев писал в своих стихах о боях в Толочине, как некий озорной танкист по имени Ваня Самоходов (конечно, фамилия вымышленная для рифмы) сел на место диспетчера и какое-то время принимал эшелоны. Говорили, что это было на самом деле.

Но бой тем временем еще на завершен: приказ — идти на Борисов. Осмотрелся. Нет самоходок Величая и Крашенинникова. Запрашиваю. Сквозь писк и треск по радио доносится голос как будто Величая:

— Жду экипажи. В машинах только механики. — И снова треск в наушниках.

Ничего не понимаю. Посылаю заряжающего Аладина к станции. Проходит с десяток минут. В районе станции нет-нет да слышатся автоматные очереди. Дым. Что-то горит. Наконец-то появились самоходки.

— Ну, что у вас случилось? — спрашиваю.

— Да как в басне про мужика, поймавшего медведя!

Произошло же следующее. Возле станции самоходки только развернулись было стволами на паровозы, как увидели свои танки: значит, решили, бой окончен. Экипажи вышли из машин. Закурили. А саперы-»десантники» поторопились в дом, чтобы проверить, не заминирован ли он. Вдруг из окон здания стали выскакивать гитлеровцы. Наши — за пистолеты. Автоматы-то в машинах остались. И встали друг против друга. Молчат не шевелясь. Наконец кто-то сообразил: [401]

— Хенде хох! Бросай оружие! Фрицы взметнули руки вверх. Тут и саперы появились:

— Мин нет! Фашистов тоже! — докладывает их усатый командир.

— Вот так и получилось, что пока мы их разоружали да сдавали в общую колонну, — докладывает Величай, — произошла небольшая задержка.

Танки снова устремились вперед на Бобр и на Борисов. Теперь уже не по лесным дорогам, а по шоссе. Но оказалось, дорога вся забита отступающими частями врага. Чего тут только нет — машины, бронетранспортеры, пушки, телеги, фургоны, двуколки...

С появлением танков сразу же поднимался лес рук — сдавались в плен. И из укрытий выходили с белыми платками или поднятыми руками и группами, и в одиночку, строились в колонны. Продвигаться приходилось, сталкивая все, что попадалось на пути, в кюветы. Возникали и перестрелки. Но быстро заканчивались — враг либо отходил, либо сдавался.

Населенный пункт Бобр оказался сильно укрепленным. К тому же фашисты взорвали мост через реку. Едва только наши танки и самоходки показались на виду, как враг открыл огонь. Кто-то успел бросить дымгранаты, и мы укрылись на опушке леса. Танки, пытавшиеся выйти слева от дороги, попали на заболоченную низину, и некоторые застряли.

Только мотострелки успели почти добраться до речушки, но и они под ожесточенным артиллерийским и минометным огнем залегли. Местность была практически открытой и хорошо просматривалась противником. Сам же враг укрылся в густом кустарнике и садах на крутом противоположном берегу. К тому же его орудия и танки вели огонь то с одного, то с другого места или направления. Поэтому засечь их было трудно. Надо было выдвигаться вперед, чтобы получше разобраться в обстановке. Посоветовавшись с командирами машин, решили, что эту задачу следует возложить на Василия Величая и наводчиков Бычкова и Фролова — бойцов уже бывалых.

Оставив за себя старшего лейтенанта Устинова, и я пошел с ребятами. Где пригибаясь, где ползком преодолели открытые участки и, выбрав незаметный бугорок с кустиками, стали изучать передний край, до которого, что называется, рукой подать. Пехотинцы показали несколько целей, а после очередных выстрелов противника мы и сами хорошо разглядели позиции стрелявших пушек и танков. Укрытые хорошо, они даже в бинокль с такого близкого расстояния были едва различимы. Потому, чтобы не потерять их из виду, наметили ориентиры и нанесли все цели на схему. [402]

— Теперь уже не уйдут. Врежем под самый крест! Верно, Сергей? — возбужденно говорит Фролов Бычкову. Тот промолчал. Но словно в ответ Фролову в воздухе засвистели мины с характерным нарастающим при подлете звуком. Плотно прижимаемся к земле — как лист. Трах, трах, трах — раскалывается воздух. Вокруг фонтаны земли, по спине бьют земляные комья за воротник — песок. Во рту хрустит. Не успеваю оглядеться: все ли целы, как снова серия разрывов.

— Назад, ползком! — кричу. — Не все, по одному! Бычков, пошел! Добрались до опушки без потерь. А тут уже офицер из штаба прибыл.

— Через полчаса атака, — сообщил он. — Вам — подавить противника на этой окраине, — показал участок. — Танки с автоматчиками пойдут в обход справа. Там броды.

Сигнал. Ракеты. И по радио — огонь! Загрохотала канонада — открыла огонь артиллерия. Появились штурмовики. Даем залп и мы. Весь передний край противника заволокло дымом. И мы решили переместиться ближе, за удобный холмик.

— Вижу цель, — докладывает Величай.

— Есть цель! — доносится от Устинова.

Машет рукой из люка и Крашенинников в сторону противника: он тоже видит цель, просит разрешения открыть огонь. Даю «добро». Грохочут выстрелы. Снаряды ложатся куда надо. Но бьет и немец. Прямой наводкой. К тому же налетели самолеты. Осколки барабанят по броне — как град по крыше. Невозможно открыть люк. И видно плохо. Однако в какой-то момент передышки передний край просматривается, и самоходки, уточнив наводку, снова ведут огонь. А вот и автоматчики уже местами вышли не только к речке, но и овладели противоположным берегом. Завязали бой у окраинных домов. Теперь слово за ними.

Стрелять стало опасно — можно и своих побить. Переносим огонь на фланг, куда устремились танки. Но, видимо, броды оказались нелегкими. Остановились, ведут огонь с места. И вдруг танки стали искать укрытие: противник открыл сильный огонь. Получаем по радио приказ: самоходкам прикрыть «коробочки». Но мы и без того уже перенесли огонь на вражеские позиции на правом фланге. Трехпудовые снаряды при точной прямой наводке сразу дали результат. Тут же замолчали огневые точки.

Танки, совершив маневр, вышли из-под огня. Слышим по радио Походзеева: «- Спасибо, зверобои»! За что спасибо? Работа — одна на всех. Пехотинцы, обогнав танки, вышли к броду, потащили бревна, доски. И с ними — саперы. Вон, пробегая мимо, помахал рукой и наш [403] старый знакомый — усатый сержант. Торопится на переправу. Удачи вам, ребята. Нелегкая у вас сейчас ноша и работа — сильный огонь, вода по грудь, грязь по колено, а переправу надо навести.

Но противник еще не сдался. Замечаю между домикам вражеские танки с длинными стволами. По виду — «пантеры». Показал на цель Бычкову, а затем отошел от машины, чтобы поставить задачу Устинову с Величаем. Тем временем Бычков уже сделал два выстрела. Стало ясно, где противник, и другим командирам машин. А тут начался артналет — пришлось залечь. Подождал и — бегом к машине. Вот она. Остался шаг. Вдруг взрыв, удар. Как будто кто — то резко ударил палкой по пряжке ремня. Стою. Что-то теплое разливается под гимнастеркой. Да, попало снова. А жаль — до штурма остается уже совсем немного. Может, не идти в санбат? Перевязался. Боль вроде небольшая. А тут и команда поступила — поддержать огнем пехоту и танкистов на переправе. Однако на машину забраться не могу. Приказал Устинову принять батарею...

Потом, когда в палатке полевого госпиталя меня оперировали, врач сказал:

— Повезло же тебе, парень!

Осколок сидел так глубоко, что до него врач даже не добрался. Он так и «сидит» шестой десяток лет. Как говорят, остался на память о тех днях. А Бобром наши овладели в ту же ночь. 26 июня, к исходу дня, дорога на Борисов, Минск была открыта...

Война для меня закончилась под Берлином. Там, будучи уже заместителем командира 376-го гвардейского тяжелого самоходного полка, я встретил День Победы и расписался на рейхстаге.

После разгрома гитлеровской Германии, я, кавалер шести боевых орденов и двух медалей «За отвагу», гвардии капитан, был участником Парада Победы на Красной площади в Москве 24 июня 1945 года. В тот памятный день в составе сводного 2-го Белорусского фронта я прошагал по главной площади страны и вспоминал свой долгий и трудный фронтовой путь. Даже в самое тяжелое время я всегда верил в то, что мы одолеем фашистов.

В годы Великой Отечественной войны наш 376-й гвардейский тяжелый танкосамоходный полк в составе 10-го Уральского добровольческого танкового корпуса 4-й гвардейской танковой армии и в составе 3-го Котельниковского танкового корпуса 5-й гвардейской танковой армии участвовал в боях на Брянском, в 2-м Украинском, 3-м Белорусском, 1-м Прибалтийском, 2-м Белорусском фронтах, в десятках [404] операций. В ходе этих боев я был дважды ранен — в мае 1944 года в Румынии, в июне 1944 года в Белоруссии.

В армии прослужил 53 года (с учетом военных действий). Полковник в отставке.

За время службы в армии в мирное время был награжден девятью орденами: «Красного Знамени» — 2 (44 г., 45 г.), «Отечественной войны» — два ( II степени — 44 г., I степени — 85 г.), «Красной Звезды» -два (43 г., 44 г.), «Знак Почета» ( 61 г.), «За службу Родине в ВС СССР» — два ( III степени — 75 г., II степени-87 г.), а также двумя медалями «За отвагу», медалью «За боевые заслуги» и двадцатью тремя другими медалями.

После окончания Великой Отечественной войны в 1945 году поступил в Военную академию бронетанковых войск, которую окончил в 1949 г. Затем служил в Управлении боевой подготовки бронетанковых войск, закончил адъюнктуру, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, был на преподавательской работе в бронетанковой и общевойсковой академии. В настоящее время — профессор кафедры оперативного искусства Военной академии Генерального штаба.

Являюсь доктором военных наук, профессором. Имею звание «Заслуженный деятель науки РФ». Действительный член Академии военных наук и Академии военно-исторических наук. Автор и соавтор более 280 печатных трудов, в том числе нескольких учебников, монографий, учебных пособий. Член двух диссертационных советов. Как научный руководитель подготовил более 35 кандидатов наук. Являюсь лауреатом премии имени М.В.Фрунзе (МО РФ), им. A.A. Свечина (АВН), форума «Общественное признание».

Декабрь 2002 года.
Пагинация проставлена по изданию. В подготовке настоящих воспоминаний оказал помощь Киселев Андрей Владимирович, студент Московского авиационного института.
// От солдата до генерала: Воспоминания о войне. Том 1. — М.: Изд-во МАИ, 2003.
Для этого раздела список файлов пока доступен только на militera.lib.ru

Вскоре файлы станут выводиться тут, об этом будет сообщено в блоге сайта.

Сайт «Милитера» («Военная литература»)
Cделан в марте 2001. Переделан 5.II.2002. Доделан 5.X.2002. Обновлен 3.I.2004. militera.org 1.IV.2009. Улучшен 12.I.2012. Расширен 7.XI.2013. Дополнен 20.1.2014. Перестроен 1.VII.2019.

2001 © Олег Рубецкий