Фадеев А.А.
Разгром
Фадеев А.А. Собрание сочинений, т.1. М., Советский писатель, сс.34–275
Для этого раздела список файлов пока доступен только на militera.lib.ru

Вскоре файлы станут выводиться тут, об этом будет сообщено в блоге сайта.


Фадеев Александр Александрович
Прозаик
* 11.12.1901 г.Кимры Тверской губ.
13.05.1956 Переделкино, Ленинский район, Московская область
Вырос в семье профессиональных революционеров. Отец — учитель сельской школы, народоволец, был сослан в Сибирь на каторгу. Мать — фельдшер, вторично вышла замуж (1907) за социал-демократа Г. В. Свитыча, ставшего отчимом троих ее детей, в т.ч. и Саши. Детство и юность Фадеева прошли на Дальнем Востоке, куда семья переселилась в 1908. Учеба во Владивостокском коммерческом училище, сближение с большевиками братьями И. и В.Сибирцевыми, участие в партизанском движении против Колчака, иностранных интервентов в Приморье (1919—20) и военных действиях Красной Армии против атамана Семёнова в Забайкалье (1920—21) сформировали личность Фадеева. С юных лет Фадеев познал «вкус» партийной работы, пройдя путь от рядового бойца до комиссара бригады.

Эти годы дали ему ценный жизненный опыт и материал для будущих литературных произведений. 19-летним юношей Фадеев стал делегатом X съезда РКП(б) и вместе с другими делегатами был мобилизован на подавление Кронштадтского мятежа, там получил серьезное ранение. После излечения он поступил в Московскую горную академию, но вскоре вынужден был прервать учебу ради партийной работы на Кубани и в Ростове-на-Дону (1924—26). С тех пор приоритет партийного долга перед любыми другими личными интересами, включая и творческие, станет одной из наиболее существенных черт Фадеева., предопределивших его яркую и вместе с тем драматическую жизненную судьбу.

Первая повесть Фадеева «Разлив» (1924, альм. «Молодогвардейцы»), посвященная популярной тогда теме борьбы коммунистов за «большевизацию» крестьянской массы, была сугубо ученической и отразила влияние на автора модных литературных новаций — от усеченной, «рубленой» фразы до имажинистской вычурной образности. Более четко индивидуальность писателя проявилась в рассказе «Против течения» (Молодая гвардия 1923. №11—12), в основу которого легли некоторые эпизоды из жизни юного Булыги (партийная кличка Фадеева) и его старшего двоюродного брата, боевого товарища по партизанской войне в Приморье Игоря Сибирцева Для обоих произведений характерна дальневосточная этнографическая экзотика — плод увлечения их автора Майн Ридом, Ф.Купером, Дж.Лондоном, которых он числил в ряду своих литературных учителей. Отношение Фадеева к этим ранним пробам своего пера выразилось в том, что повесть «Разлив» с 1932 он вообще не переиздавал, а рассказ «Против течения» позднее доработал и опубликовал в 1934 под новым названием — «Рождение Амгуньского полка».

При всем несовершенстве первых произведений в них наметилось то, что связывает их с будущим творчеством Фадеев. В частности, торжество партийной идеи и воли у тех героев (Иван Неретин, Никита Селезнев, Соболь и др.), которых он назовет потом людьми «особой породы». Данное качество осознавалось Фадеевым не как признак аскетизма в ущерб душевной, эмоциональной стороне человека, а как истинное проявление красоты его духа и самой революции. Этот типично фадеевский взгляд на человека в полной мере обнаружился в романе «Разгром» (1927), написанном с сознательным намерением дать некий пример, образец того лучшего в людях, что раскрыла в них революция. Новый герой истории показан здесь в свете мечты о человеке, о гармонически развитой личности, формирование которой автор считал конечной целью революции (отсюда романтический колорит в этом сугубо реалистическом произведении). Воплощена эта мечта не в каком-либо одном идеальном образе, а в коллективном портрете воинов-партизан. Главы романа не случайно выстраиваются по принципу перемещения внимания на каждого из героев, раскрывающихся в действии, в критических ситуациях проверки и испытания личности. По ходу повествования выявляются разные грани собирательного образа «нового человека»: интеллектуальная сила и воля Левинсона, физическое совершенство и природная ловкость Метелицы и т.д. Герои романа находятся на разных ступенях движения к нему, начиная с низшей (образ Морозки). Однако само представление Фадеева об этом «новом человеке» несло на себе отпечаток своего времени. В романе изначально заложено предпочтение классовой морали перед общечеловеческой путем противопоставления «народного» (Морозка) и мелкобуржуазного (Мечик) начал как внутренне чуждых и несовместимых. Мечик, по признанию автора, «весьма «морален» с точки зрения десяти заповедей», но в критический момент не способен поступать так, «как нужно для революции», и потому, безусловно, отвергаем ею Морозка же, хотя и находится на низком уровне сознания и морали, до конца предан делу революции и потому «является человеческим типом более высоким, чем Мечик» («Мой литературный опыт — начинающему автору», 1932). Подобный «отбор человеческого материала», где главным критерием служит не общечеловеческая, а революционная мораль, был несомненным отражением реальности самой революции. Но в нем заключалась, как подтвердил последующий опыт советской истории, и опасность произвола, жестокости, насилия над личностью, в т.ч. и над теми, кто неизменно и искренне руководствовался законами «революционной морали». По иронии судьбы эти явления не миновали и самого Фадеева, сыграв свою коварную роль в его жизненной и творческой драме. Роман «Разгром» в момент своего появления вызвал всеобщий интерес критики. На него откликнулись деятели почти всех тогдашних литературных течений и группировок (рапповцы, перевальцы, лефовцы и др.), рассматривая его с позиции собственных творческих программ и актуальных в то время споров о «живом человеке» в литературе, «психологическом реализме», «теории непосредственных впечатлений» и т.д. (ст. А.Воронского, А.Селивановского, В.Полонского, А.Лежнева и др.). Развернулась дискуссия о толстовской традиции и особенностях ее претворения в «Разгроме». За редким исключением (статья О.Брика), роман в целом получил высокую оценку и стал своеобразным художественным эталоном своего времени.

Завершение романа «Разгром» совпало с переездом Фадеева в Москву и началом его работы в РАППе, где он занял место одного из руководителей ассоциации. Участие в рапповском литературном движении (1926—32) выявило новую грань деятельности Фадеева — в качестве критика и теоретика литературы. Его ранние статьи «Столбовая дорога пролетарской литературы» (1928), «Долой Шиллера!» (1929), «За художника материалиста-диалектика» (1930) и др. были наглядным выражением рапповской догматики, но в то же время не тождественны ей. Обогащенный опытом «Разгрома», Фадеев более широко понимал отдельные вопросы художественного творчества по сравнению с другими деятелями ассоциации. Вместе с тем специфическая рапповская «прививка» не прошла для него бесследно. РАПП, в понимании Фадеева, — «это политическая, а не только литературная... организация рабочего класса, и выходить из нее нельзя... — это возрадует только классового врага». Так писал он в 1931 А. С. Серафимовичу, предостерегая последнего от выхода из ассоциации (Письма. С.83). Интересы литературной политики Фадеев ставил превыше всего, отождествляя их с интересами собственно литературы, хотя они далеко не всегда совпадали. Это объясняет, почему Фадеев, даже сознавая многие ошибки и пороки рапповцев, тем не менее до конца оставался в их рядах. После ликвидации РАППа он одним из первых критически переосмыслил ее опыт, а также собственные эстетические позиции (цикл статей «Старое и новое» // Литературная газета. 1932. Окт.-нояб.). Рапповский период в творческом плане мало чем обогатил Фадеева, но зато научил его, говоря его же словами, «впрягаться в литдела», подчиняя их политическим задачам, придал ему уверенности в своем праве «руководить» другими писателями, распоряжаться их судьбами. Здесь закладывались качества будущего «властолюбивого генсека» (М.Шолохов) советской литературы, подвергавшего некоторые отнюдь не худшие ее произведения (А.Платонов, В.Гроссман, Э.Казакевич и др.) разносной и несправедливой критике и лишь в конце жизни признавшего многие свои ошибки и пытавшегося их исправить. Между тем серьезное предостережение по этому поводу литературный деятель Фадеев услышал еще в 1929. «Горький перед отъездом предупреждал меня... — писал он, — что если я не разгружусь и буду дальше жить так, то дело может кончиться просто гибелью дарования» (Письмо Фадеева к Р. С. Землячке, дек. 1929). Эти пророческие слова прозвучали из уст человека, от которого Фадеев, по воле судьбы, принял своеобразную эстафету в руководстве СП на долгие годы (1937—43, 1946—54).

Первые и довольно тревожные признаки творческих затруднений Фадеев почувствовал в работе над романом «Последний из удэге», растянувшейся на многие годы (1929—41), но так и не доведенной до конца (завершено было 4 части из задуманных 6). Замысел этого романа вырос из того же жизненного источника, что и «Разгром»: революция и Гражданская война на Дальнем Востоке. Но писатель значительно расширил рамки повествования, претендуя на создание эпопеи в форме «синтетического монументального реализма», которую он находил в литре у Шекспира, Гете, в музыке — у Бетховена и которую считал в 1930-е наиболее отвечающей характеру и духу советской эпохи. Однако поиски этой более емкой, как казалось Фадееву, художественной формы (одновременно и реалистической, и романтической, и символической) давались ему с большим трудом и в конечном итоге привели к тому, что роман получился «принципиально разностильным» (Киселева Л.Ф. — С.158). До подлинного синтеза, удовлетворяющего прежде всего самого автора, дело так и не дошло. В отличие от «Разгрома», где Фадеев, по мнению А.Воронского, находился во власти «непосредственных впечатлений», в новом романе все более заметными становились авторские вторжения в повествование, его оценки и разъяснения изображаемого, идущие, по-видимому, от стремления максимально четко «донести идею» произведения до читателя. Формулируя ее, Фадеев писал: «Мне хотелось показать, каким образом в процессе революции передовые представители общества, борющиеся за коммунизм, вступают в союз с отсталыми народами, помогают им в борьбе и ведут их за собой...» («Мой литературный опыт — начинающему автору», 1932). Эта идея, в авторском ее изложении, является скорее политической, чем художественной, и больше подходит для публицистической статьи, чем для романа. И хотя в «Последнем из удэге» немало эпизодов и образов, написанных рукою подлинного художника (Лена и Сережа Костенецкие, Петр Сурков, Всеволод Ланговой и др.), задуманный роман-эпопея, постепенно нарастая в объеме, все же не складывался в нечто цельное. Автор «увяз в материале», проявив качества «хорошего живописца», но «слабого архитектора» (Бушмин А.С. — С.166,171). К чести Фадеева, он и сам это понимал, неоднократно и публично признавая композиционное несовершенство своего произведения.

Более созвучным природе таланта Фадеева был иной путь творческих поисков, приведший его к концепции «крылатого реализма» (т.е. реализма с элементами романтики). Разработку ее он начал еще в 1930-е с пересмотра своего отрицательного отношения к романтизму («Вопросы художественного творчества», 1932) и завершил в послевоенное время («Задачи литературной теории и критики», 1947). Романтика, по Фадееву, — это художественное воплощение желаемого и должного, опирающееся, однако, на фундамент реальной жизни, достоверных исторических событий. Именно в этом качестве она проявилась в романе «Молодая гвардия» (Знамя. 1945. №2—12). Здесь писатель фактически вернулся к тому принципу художественного повествования, который был свойственен роману «Разгром», — созданию коллективного портрета героев Великой Отечественной войны. Эльза Триоле писала, что Фадеев по-настоящему мог вдохновить лишь «восторгающий сюжет» (Советская культура. 1990. 27 окт. С.15). Такой сюжет он нашел в предоставленных ему в 1943 документальных материалах о молодежном краснодонском подполье, на основе которых и был написан роман. Тяготение писателя к групповому портрету обрело здесь опору как в материале (деятельность комсомольской подпольной группы), так и в самом нравственном облике молодогвардейцев, черты которых так или иначе связаны с представлением Фадеева о прекрасном человеке. При этом автор сознательно стремился раскрыть идеальные стороны их характеров, выделить то главное, что проявляется в них в момент большого исторического испытания. Тенденция к идеализации и поэтизации лучших черт юных героев вполне очевидна в романе, но она, как ни странно, по-своему органична для него. Документальная основа не препятствует проявлению поэтического мироощущения автора, недаром Фадеева называют «поэтом в прозе» (Дудинцев В. // Литературная газ. 1990. 10 окт. С.6). Роман построен на столкновении мира прекрасного, человеческого (молодогвардейцы) и мира безобразного, уродливого (фашизм). Контраст молодости и войны, жизни и смерти, света и мрака является характерной чертой его поэтики. Прикосновение Фадеева к юности 1940-х было для него одновременно и возвращением в собственную юность. По словам В.Герасимовой, «заповедные образы своей юности он переодел в одежды комсомольцев сороковых годов» (Герасимова В. Беглые записи // Вопросы литературы. 1989. №6. С.121). Память о юности самого автора невольно оживает на страницах романа и вносит в него весьма ощутимый лирический элемент, которого не было в прежних произведениях писателя. Это дало основание исследователям расширить представление о традициях русской литературы в творчестве Фадеева, связав его, кроме Л.Толстого, с опытом Гоголя, Тургенева.

Несомненный успех «Молодой гвардии» у читателей, что стало ясно сразу же после ее публикации, не избавил Фадеева от неожиданной критики, обрушившейся на него в редакционной статье «Правды» от 3 дек. 1947. Автору было предъявлено несколько серьезных обвинений, главное из которых — недостаточное изображение роли партии в руководстве комсомольской подпольной организацией. Критика эта совпала по времени с обнаружением новых документов, подтверждавших тесную связь коммунистов с молодежным подпольем. Так появилась 2-я редакция «Молодой гвардии» (1951), значительно расширенная и переработанная автором в соответствии с требованиями «Правды». С той поры, однако, возникли и неизбежные сомнения в целесообразности переделки романа, впервые высказанные вслух К. М. Симоновым в статье «Памяти А. А. Фадеева» (Новый мир. 1956. №6). Наверняка не избежал их и сам Фадеев: недаром он бережно хранил и даже перепечатал те письма читателей, в которых выражалось несогласие с мнением партийной газеты (Боборыкин В.Г. — С.321—322). Переработка по партийной указке вполне законченного и уже вошедшего в сознание читателей произведения далась Фадееву нелегко (на это ушло 3 года, почти вдвое больше, чем на создание самого романа). Какими бы серьезными мотивами она ни оправдывалась, в т.ч. и самим Фадеевым, в глазах литературной общественности (или, по крайней мере, части ее) это выглядело своего рода компромиссом, сделкой с совестью (А.Твардовский, например, не мог простить писателю этого). Но и поступить иначе Фадеев не мог хотя бы потому, что претензии к роману возникли в полном соответствии с теми критериями, которые он сам утверждал в литературе и как художник, автор романа «Разгром», и как критик, и как официальный руководитель СП. Следуя своему неизменному принципу во всем давать «образец» (и прежде всего — в творчестве), он и в данном случае решил показать пример того, как должен относиться к критике писатель-коммунист. И все же, независимо от того, хуже или лучше получился 2-й вариант романа (здесь были и приобретения, и потери), переделка «Молодой гвардии» была в какой-то степени насилием автора над самим собой и в известном смысле унижением Фадеева-писателя. «Я все еще перерабатываю молодую гвардию в старую», — с горькой иронией писал он о себе (Письма. С.267). Здесь опять-таки литературный политик в нем взял верх над художником. Отсюда начинается личная драма Фадеева, приведшая его в совокупности с другими нравственными и творческими компромиссами, совершенными во имя «партийного долга», к трагическому финалу. В этом смысле, как заметил Ренато Гуттузо, искусственно навязанная Фадееву переделка «Молодой гвардии» «находится в гармонии с его самоубийством» (Советская культура. 1990. 27 окт. С.15).

Последние годы Фадеева были заполнены работой над романом «Черная металлургия», задуманным как многоплановое повествование о современности, а также составлением и редактированием сб. собственных статей и выступлений «За тридцать лет» (издан в 1957). В 1954 писатель опубликовал 8 первых глав нового романа в газете «Челябинский рабочий», «Литературной газете» и в журнале «Огонек». Судя по письмам Фадеева, он не прекращал работы над романом до конца своей жизни, но дальше упомянутых глав дело так и не продвинулось. Писатель объяснял это то чрезмерной занятостью «нетворческими» делами, то болезнью, то непредвиденным изменением ситуации в той сфере деятельности (металлургия), которой посвящен роман. Но истинной причиной его неудачи был несомненный упадок творческих сил, переживаемый им в те годы. Смерть Сталина и последующее разоблачение его злодеяний не могли не отразиться на самом положении и творческом самочувствии Фадеева: на протяжении многих лет он был проводником литературной политики диктатора. Это безусловно обострило «сознание трагического противоречия его жизни» (Либединский Ю. // Советская Россия. 1988. 9 дек. С.4) и вместе с нарастающим ощущением творческого кризиса подвело его к роковой черте самоубийства. Лишь после публикации предсмертного письма Фадеева, адресованного ЦК партии (Гласность. 1990. 20 сент. №15. С.6), в полной мере обнаружилась «тайна» его преждевременной гибели. В этом документе большой обличительной силы (недаром его более 30 лет прятали в архиве ЦК) нет, однако, ни капли раскаяния, признания своей личной причастности к обличаемым методам партийной опеки над литературой. Вся вина за «униженную, затравленную, загубленную» литературу и за свою во многом не реализованную писательскую судьбу возложена на «самоуверенно-невежественное руководство партии». Предсмертные строки Фадеева по-своему раскрывают его характер — «один из самых многосложных характеров, который сформировала революция» (Герасимов С.А. // Фадеев. Воспоминания современников. М., 1965. С.461).

В. П. Муромский
Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги: биобиблиографический словарь: в 3 т. — М.: ОЛМА-ПРЕСС Инвест, 2005. — Том 3.П — Я. с. 555—559.
Сайт «Милитера» («Военная литература»)
Cделан в марте 2001. Переделан 5.II.2002. Доделан 5.X.2002. Обновлен 3.I.2004. militera.org 1.IV.2009. Улучшен 12.I.2012. Расширен 7.XI.2013. Дополнен 20.1.2014. Перестроен 1.VII.2019.

2001 © Олег Рубецкий