Военные рассказы и очерки.

Ненаписанное письмо
Можно забыть того, с кем смеялся, но никогда не забыть того, с кем вместе плакал. Джебран. «Песок и пена».

«Здравствуй, братишка. Я сам пишу это письмо тебе, как и обещал. Дела у меня идут нормально. Не работаю. Пенсию получаю. Здоровье пока не подводит... « Тетрадный листок в клеточку исписан старательным, будто детским почерком. Буквы неожиданно большие и круглые. Их выводили так тщательно, что, кажется, бумага все еще хранит напряжение, вложенное автором в каждый росчерк пера. Я забыл, куда сунул конверт, а в письме не оказалось подписи. Автор письма, видимо, надеялся на мою память. В конце концов, промучавшись некоторое время догадками, я решил, что отправитель когда-нибудь да обозначится. Листок лег в ящик письменного стола. Спустя неделю в моей жизни опять произошел поворот. Потом еще и еще. Квартиры и адреса менялись через каждые три-четыре месяца. Письмо, кочуя из одного блокнота в другой, заняло место в папке с личными документами, постепенно превратившись в очередную загадку для моей памяти.

И вот, спустя пять лет, просматривая документы и листая страницы своих дневников, я неожиданно для себя раскрыл тайну его отправителя. Память сыграла со мной злую шутку. Да я и сам хорош — мог бы сразу догадаться.

Лихорадочно перебирая страницы дневников, исписанные неровным почерком, я корил себя за безразличие и равнодушие, с которым отнесся к этому небольшому посланию из прошлого. Я все еще надеялся найти адрес...

Воскресенье, 20 ноября 1983 года, Ленинград, 442-й окружной клинический военный госпиталь.

В единственное окно нашей палаты видна троллейбусная остановка и часть перекрестка. Мирная городская суета Суворовского проспекта с цветомузыкой светофора и шипением дверей троллейбусов ломится через окно внутрь, сводя с ума своей недосягаемостью. Палата похожа на пенал. Нас здесь шесть человек, все с одного самолета, Ташкентский рейс — из одного окружного госпиталя в другой.

На шестерых в палате две целых ноги: правая — у Саныча, прапорщика из 345-го отдельного парашютного Баграмского полка, левая — у Бори, молодого лейтенанта из Кундуза. Остальные четверо — неходячие. У двоих — меня и Сереги из 177-го полка — ног нет. У третьего, Леши из 180-го полка, шевелится только голова, все остальное упаковано в гипс. У четвертого, Вити из Анавы, с ногами порядок, но с головой и руками — беда. Поэтому мы его ходячим не считаем. Так и перебиваемся. Саныч и Боря передвигаются на костылях, поэтому руки заняты. В зубах много не унесешь. Да и как их нагружать, когда у Бори еле сил хватает носить себя, а у Саныча левая нога с аппаратом Илизарова привязана к шее. Так он и ходит с неприлично торчащей вперед прямой ногой.

Для нас, лежачих, все новости мира, что лежит за пределами палаты, сообщаются проходящими мимо пациентами отделения. На вопрос «Как там? « всегда один безразличный ответ — «Как обычно». Остальное мы узнаем из газет и ворчания бабы Поли, приходящей к нам два раза в день делать влажную уборку.

Витя вечно что-то катает в своем «скворечнике». У него настоящая дырка в голове, прикрытая металлической пластинкой и кусочком собственного скальпа. Он имеет привычку неожиданно громко выдавать очередную контуженую мысль. Его лучше в такие минуты поддержать, задать несколько вопросов по теме, иначе он начинает нервничать и бегать по отделению в поисках общения, пока его не поймают и не приведут назад в палату. Витю, скорее всего, надо было бы поместить в другое, специальное место, но вопрос уперся в кисти рук, вернее, в полное их отсутствие. Раны после ампутации уже зажили, но послеоперационная опухоль еще не сошла, и остается только ждать и честно проходить все процедуры по подготовке к протезированию.

Увы, Витина контуженая голова не дает покоя не только его ногам и тому, что осталось от его рук, но и всей нашей палате.

Витя не увернулся от гранатомета. Он мужественно прикрыл собой пацанов, попав с группой в засаду где-то в Панджшере. Когда все началось, Витя по-деловому, раскинув ноги, упал там, где стоял. Мгновенная реакция Вити лишила духов главного — фактора внезапности. Разрезая словно автогеном враждебную темноту ущелья, его ПК дарил жизнь одним, отнимая ее у других. Эту сольную партию оборвал выстрел из гранатомета. Дух промахнулся. Реактивная граната попала в каменную насыпь, не долетев почти метр. От взрыва пострадало все, что находилось выше Витиных локтей: покорежило пулемет, оторвало кисти рук, осколками пробило правое плечо, голову, выбило правый глаз. Вспышка, взрыв, куча щебня, вставшая на дыбы перед Витиными глазами, кажется, на всю жизнь смешали мысли в его голове.

Мы-то его понимаем. Выражение или выплеск эмоций сам по себе уже огромное облегчение, и каждый из нас вправе делать это по-своему.

Я нашел свой способ. Он достаточно стар, прост и дешев — стоит столько же, сколько шариковая ручка и школьная тетрадь в клеточку. Нужно только вспомнить, как пишутся буквы. Мне кажется, что когда описываешь свои неприятные переживания, получаешь возможность увидеть и проанализировать их взаимосвязь, что при простом плаче в жилетку своим коллегам по палате сделать практически невозможно. У коллег, правда, на этот счет другое мнение. Мои записи — это закованный в слова ужас моих ночных кошмаров, мысли о жизни и описание событий в нашей палате. Мне они помогают. Я пишу их ночами, утром перечитываю и ужасаюсь: если это — порядок в моей голове, то что творится в Витиной?

Пятница, 25 ноября 1983года, 442-й ОКВГ.

Сегодня к Санычу приехала жена. Я не думал, что этот рекс ВДВ окажется таким клоуном.

В палату вошел Олег Тимофеевич, зам начальника нашего третьего отделения, в сопровождении симпатичной молодой женщины с заплаканными глазами. При виде гостей наш прапор вскочил с кровати и заметался по палате в поисках стула для гостьи, сметая все на своем пути.

Аппарат Илизарова прапорщику нацепили на ногу из-за сложного перелома — последствия осколочного ранения. Саныч стоял за броней БМД в Чарикарской зеленке и прикуривал, пока по машинам лупили из пулемета. Как только он сделал первую затяжку, гранатометчик, обошедший их с тыла, сделал выстрел. Реактивная граната попала в каток боевой машины десанта, зацепив осколками ногу. Обычная неприятность на этой войне. Но, представьте себе, Саныч, желая спасти сердце жены от лишнего шрама, написал домой из Баграмского госпиталя, что заболел холерой. Он предупредил, что лечение займет пару месяцев, а затем его ждет поездка домой — заслуженный отпуск по болезни. Запутавшись в собственных чувствах: вроде и болезнь нешуточная, но и отпуск — все же повод для радости, верная жена начала подготовку к встрече с наведения справок о степени серьезности болезни мужа. Когда картина возможных последствий заболевания была четко определена, последовало письмо-инструкция Санычу в Баграмский госпиталь.

Надо отдать должное оперативности полевой почты и чуткости Баграмских медиков, отправивших взволнованной супруге известие о том, что муж в данный момент уже находится в Ленинградском окружном клиническом военном госпитале номер 442, что на Суворовском проспекте. Опытные жены офицеров, члены женского комитета части, откуда Саныч убыл в «спецкомандировку», узнали, что в Ленинград его отправили самолетом из Ташкента с группой тяжело раненных. Диагноз никто не уточнял — Санычу верили.

Жена, как верная боевая подруга, оставив детей и дом, кинулась спасать мужа от холеры в Ленинград. На проходной госпиталя несчастной женщине сообщили, что муж поступил в третье отделение госпиталя — гнойную хирургию. А теперь представьте, что она ощутила, пережив страшные минуты ожидания встречи с умирающим от холеры мужем, увидев его мечущимся по палате с каким-то вульгарным переломом ноги? Немая сцена: двое безногих лежачих, огромная говорящая гипсовая кукла с головой Леши, сидящий на кровати прозрачный Боря с костылями, размахивающий в знак сочувствия своими обрезанными крыльями Витя, суровый Олег Тимофеевич на заднем плане, заплаканная жена Саныча и он сам, опрокидывающий все на своем пути. На гостью вдруг так нахлынуло, что она брякнула вслух слова, написанные на всех заборах. Да, давать волю эмоциям лучше без свидетелей, иначе репутация будет подмочена. Но бывают моменты, когда по-другому просто не скажешь.

Суббота, 7 января 1984 года, 442-й ОКВГ.

Прошла первая неделя нового года. Саныча выписали в госпиталь по месту жительства, взяв с него расписку — обязательство вернуть аппарат Илизарова. Он уехал домой с женой еще до праздников. На его место поселили узбека по имени Шираз. Нормальный парень из местного стройбата. Во время перекура он сидел на выключенной пилораме и болтал ногами, пока не задел случайно включатель. Как это получилось, я не совсем представляю (а может, кто помог), но факт остается фактом — на мусульманской заднице Шираза судьба поставила большущий крест, перечеркнув линию судьбы — ту, что ниже поясницы. В госпитале нашему ветерану стройбата, будем считать, тоже не очень повезло: им лично занялся лейтенант Боря, выпускник Бакинского общевойскового командного училища.

Прозрачность Борина уже прошла, о самых тяжелых днях напоминает лишь желтизна кожи и нездоровый блеск больших черных глаз. Он болезненно переносит все происходящее с ним, а Шираз оказался как раз тем громоотводом, по которому уходят в никуда вспышки болезненного самолюбия молодого офицера, не насладившегося еще вдоволь общением с личным составом. Но тут нашла коса на камень. В стройбате ведь как: первый год службы — «не понимаю по-русски», второй — «мне не положено по сроку службы». В Борином воспитательном процессе было все, кроме строевой подготовки. Отсутствие такой важной составляющей в воспитании настоящего солдата очень расстраивало Бориса. Тщетные попытки приучить Шираза к исполнению команд окончательно убедили нашего лейтенанта в неслучайности его служебных неудач.

Уже на третьей неделе службы в Афганистане Боре подвернулась возможность утвердиться в глазах комбата. Выйдя из засады на своем БМП, он «загнал в угол», а потом расстрелял из автоматической пушки духовский «Семург» с пулеметом ДШК в кузове. Честно доложив комбату об удаче, будущий герой долго отмахивался автоматом от наседавших на него дембелей. Но попытки таким образом уговорить молодого летеху провести «шурави контроль» до прибытия комбата ничего не дали. А комбат не заставил себя долго ждать. Брезгливо оглядев ДШК, изуродованную машину и мертвых духов, он с циничным спокойствием приказал своим телохранителям на глазах разъяренных такой несправедливостью дембелей Бориной группы, обыскать убитых и забрать все ценное: деньги, часы, личное оружие. Собрав богатый бакшиш, комбат улетел, оставив Борю один на один с подразделением, полностью потерявшим веру в молодого лейтенанта.

Но судьба дала Боре новый шанс. При очередном сопровождении колонны ему удалось вернуть себе уважение солдат и самого комбата. Еще не опустошенный безысходностью происходящего вокруг и не настрелявшийся вволю, Боря внимательно следил за окрестностями в оптику прицела, заняв место наводчика в своей машине. Он первым увидел девушку в комбинезоне, вставшую во весь рост среди камней и откинувшую волосы назад изящным движением головы. Боря зачарованно следил за красавицей, и каким же искренним было его изумление, когда он увидел в ее руках гранатомет. Кто знал, что это та самая итальянская инструкторша по стрельбе, про которую разведка впервые узнала несколько месяцев назад из радиоперехвата? Борин возглас в эфире услышали все. Его фраза «Что ж ты делаешь, сучка? «, прокомментировавшая прямое попадание гранаты в головную машину колонны, была воспринята всеми как кодовая команда к отражению атаки. Колонна огрызнулась морем огня. Продолжая рассматривать итальянку в перекрестья прицела, Боря хладнокровно завалил ее с первой попытки, взяв приз, назначенный особистами за ее поимку — орден «Красной Звезды».

Это, правда, не спасло колонну от разгрома, а Борю от неприятностей. Его БМП нарвалась на фугас. Как Боря умудрился вылететь в люк, я так и не понял. Но факт остается фактом — из всего экипажа выжил он один, чтобы поведать нам о красивой наемнице из Италии, инструкторше по стрельбе из гранатомета.

Суббота, 25 февраля 1984 года, 442-й ОКВГ.

Неделю назад Борю, как выздоравливающего, перевели в травматологию, в другой корпус. Его койку убрали, и нас осталось пятеро. Хотя раненые продолжают прибывать из Афгана, к нам в палату уже никого не кладут.

Шираз проникся смыслом интернационального долга и добросовестно выполняет ответственную задачу связного между Витей и гастрономом, что находится по ту сторону забора. Врачи уже давно забыли, чем Шираз болел и как сюда попал. Когда он пришел с очередной перевязки с горным пейзажем, нарисованным йодом на его изуродованной заднице, мы поняли, что медперсонал в отделении окончательно потерял к нему интерес.

Легко сказать: «Возлюби ближнего своего». По отношению ко всем нам это означает одно — оставьте нас в покое. Для Вити это совершенно немыслимо. Нормальный человек в толпе слабеет, Витя же без людей не может. Он постоянно лезет на рожон, проявляя поразительную поисковую активность и агрессивность. Именно такое поведение в первые минуты боя гарантировало ему там, на войне, качественный «отстрел» противника. Здесь же, в госпитале, он всех достал своими «наездами» и уже перешел на общение с местными алкашами, частенько забывая, кто он и где находится. Его мозг пылает как костер и ему больше не надо отвечать на вопрос, зачем он живет. В такой ситуации становится возможной любая глупость со стороны Вити, внутреннее сознание которого протестует, и энергия его безрукого тела бушует как штормовые волны. Когда он исчезает надолго, мы посылаем за ним Шираза.

Нас с Серегой уже пару раз свозили для примерки на протезный завод, что на улице Бестужевской. Мы уже пережили первый шок от своих кожно-шинных протезов. При виде этих уродливых конструкций из металлических полос, грубой кожи и набора шнурков с ремнями, понимаешь, что ты потерял на самом деле. Надежда на помощь со стороны умирает и, как это ни цинично звучит, главным человеком, чьи интересы я должен сейчас соблюдать, становлюсь я сам. Поэтому такие поездки единственный для меня шанс отвлечься и посмотреть город. Вид города в окно госпитального автобуса сильно отрезвляет. Как все больные мы воображаем, что суть решения наших проблем в нашем выздоровлении. Это иллюзия словно оконное стекло — мы видим выход сквозь него, но оно же и отделяет нас от выхода.

Леха решил учиться играть на гитаре. Гитару ему принесли пацаны с его двора на Лиговке. В честь Дня Советской Армии ему полностью освободили от гипса левую ногу и правую руку. На правой ноге оставили жесткую лангету, а левую руку и всю грудь снова одели в гипсовую рубашку. У него появилась возможность сидеть. Праздник Леха встречал в новых молочно-белых доспехах, которые мы мигом расписали пожеланиями и украсили всевозможными орденами. Витек подарил от себя лично «Орден за выживание» — кем-то разрубленный пополам юбилейный рубль. Он с такой силой вдавливал своими культями кусок металла с гербом в еще мокрую гипсовую повязку, что мы не на шутку испугались, как бы Витек не перестарался и не занес эту благодарность в еще плохо зажившую Лехину грудь навечно.

У Лехи три пулевых ранения в грудь и ключицу. Ноги он сломал, когда падал в горную речку. Его история банальна и печальна. Собственно, как и у каждого из нас. Будучи старшим в группе, сержант Леха поперся со своим табором под Новый год в кишлак за бакшишом. Нагрузившись, при выходе из кишлака они напоролись на народных мстителей. Огрызаясь до последнего, прикрывая отход своей группы, он, простреленный насквозь, почти в беспамятстве свалился в горный поток. Его подобрали наши ниже по течению. Услышав стрельбу в кишлаке и увидев плывущие по реке пачки презервативов и блоки сигарет, бойцы соседнего батальона разумно решили ждать появления и самого Деда Мороза. Холодная вода остановила кровотечение, сохранив остатки жизни в нашпигованном свинцом теле Вити. Сейчас все страшное для него уже позади. Мама и папа частенько навещают его, и вкус к жизни с каждым новым днем просыпается в его истосковавшемся по движениям теле.

У моего соседа по койке Сереги нехорошая привычка с отягчающими обстоятельствами: он много молчит и столько же курит. Его ленивое презрение и пофигистическое неудовольствие проявляется в плохо скрываемом желании «отмочить» какую-нибудь гадость. Короче, упрямство и амбиции сделали свое дело. Старшая сестра отделения, сдавшись, сама принесла ему персональную пепельницу. Серега родом из Алма-Аты. Он потерял обе ноги, нарвавшись на наши мины. После сильных дождей вместе с оползнем со склона сошла часть старого, давно забытого и не обозначенного ни на одной карте минного поля. Когда их расчету приказали сменить позицию выносного поста, Серега смело зашагал по косогору, уверенный в том, что здесь мин нет и никогда не было. Его уверенности хватило ровно на пятнадцать шагов. Напарник его погиб от осколочных ранений, пытаясь вытащить Серегу, — он наступил на «свою» мину. Парня подбросило вправо-вперед, падая, он зацепил еще одну противопехотку. Серегу закидало «пельменями» из напарника. Весь в бинтах и гипсе, он похож на подбитый дымящийся четырехмоторный самолет, летящий на одном двигателе — лишь бы долететь...

Скука, отсутствие возможности самостоятельно передвигаться рождают атмосферу безнадежности, ограниченную неведением о нашем завтра. Мы просыпаемся в одних и тех же стенах, единственное окно маячит в глазах, как плащ матадора. Мы в ловушке у настоящего. Не нужно торопиться — времени вполне достаточно: у нас есть завтра, и послезавтра...

Обыденность — вот та занавеска, что скрывает от нас реальность нашего положения. Мы стали рабами изумительной способности увязать в собственных слабостях. В нас стремительно накапливается усталость друг от друга. Мы глубоко пропитаны давно ставшей нашим обычным состоянием пассивностью, которая более опасна, чем сигареты Сереги и «зигзаги» Витька. Все это очень похоже на страшную болезнь, неприятную и коварную. Причину болезни выявить несложно, и сами мы прекрасно понимаем: данное заболевание — ничто иное, как следствие нашей неуверенности и даже страха перед завтрашним днем, проистекающее из сегодняшнего нашего положения.

Пятница, 27 июля 1984 года, 442-й ОКВГ.

Завтра я уезжаю домой. Дембель!!! Я пробовал начать писать о сегодняшнем дне, но не смог написать ни слова. И только через несколько мучительных часов из меня полился поток чего-то непристойного. Подробности наших отношений в последнее время слишком мерзки и унизительны.

Мы окончательно удалились друг от друга. Это началось до того, как нас перевели в четвертое отделение травматологии. Меня мутит от Витиных разговоров и его попыток поделиться с каждым «своим счастьем». Я уже давно изменил свою повседневную жизнь — каждый день для меня есть лишь то, что он есть. И я не коллекционирую ничего лишнего только затем, чтобы потом освобождаться от этого. Витя откровенно отдыхает, когда мы с Серегой сбиваем культи в кровь, преодолевая первое препятствие — восемнадцать ступенек, отделяющих первый этаж госпиталя от тротуара. В госпиталь постоянно прибывают новые пацаны с Афгана. Из нашей палаты в госпитале остаются только Витек и Леха.

Борю вылечили и признали годным к строевой. Он уехал в отпуск к маме набираться сил. Серегу положили в стационар при протезном заводе. У него возникли проблемы с кожей: постоянные потертости и раздражение.

Леха уже самостоятельно передвигается по госпиталю. Его гипсовая рубашка, покрывающая руку и грудь, еще удерживает его от прыжков через забор. Наши надписи на ней почти стерлись. Только Витькин разрубленный рубль, приклеенный суперклеем с «Электросилы», блестит как прежде. Теперь эту железку уже невозможно отодрать от Лехиной брони.

Шираз ушел на дембель, оставив Витю наедине с собственными проблемами. Обстоятельства заставили Витька что-то делать самому, проявлять инициативу. Но у нас уже не хватает терпения не исправлять то, что он пытается сделать самостоятельно. Все только и делают, что указывают ему на промахи, забывая о его былых победах и заслугах. Витя ждет от нас то, что привык получать от Шираза, взявшего на себя его обслуживание. Но мы, раскусив Витины фирменные трюки, пытаемся воспроизвести их сами, выбивая клин клином. Он сильно прибавил в весе, почти каждый день напивается к отбою. Постоянно теряет свой искусственный глаз. От его зигзагов устали все: замполит госпиталя, главный хирург и мы. Витек без стыда и совести игнорирует вызовы на примерку новых протезов. Я понимаю, две пластиковые кисти в черных перчатках — не замена рукам, а набор крючков для таскания сумок и держания лопаты — не повод для гордости даже для нормального мужика, не говоря уже о Вите.

Мы прощаемся. Завтра рано утром у меня самолет. Обменялся адресами с Лехой, Серегой. Записывая свой адрес в записную книжку Витьки, я сказал: «Твой адрес я не беру специально. Отвечу только на твое письмо мне. Напишешь письмо лично — я отвечу. Не напишешь сам — письма не жди». Мы обнялись. Витек похлопал меня культяшками по спине, прижавшись ко мне оплывшим телом. Я пожал уже успевшую усохнуть его правую культю.

Я смотрел на последнюю страницу дневника. Казалось, что прочитав лишь часть записей, я избавился от всей гадости, которая накопилась во мне за эти годы. Зачем я писал тогда? В самонадеянной попытке выдавить из себя по капле самые мерзкие мысли и чувства, чтоб навсегда избавиться от них? Попытка писать дневник была, видимо, стремлением спрятаться от депрессии. Но слишком весело все получилось. Обманывая себя, я только зря тратил энергию. Дневник вытаскивал из глубины моей души самые неприятные мысли и чувства. Дневник — это зеркало, в котором я видел себя. Но, в отличие от настоящего зеркала, оно показывало мое прошлое. Это было болезненно. Я закрыл дневник. Адреса в нем просто не могло быть. Страница, исписанная крупными круглыми буквами, заставила меня задуматься. Я понял, что и в тридцать лет повторял те же ошибки, что делал в двадцать, невольно поступая так, что жизнь впечатляла меня столь же сильно, как и любая физическая опасность. И все же я не сумел вовремя справиться с ситуацией — именно тогда, когда получил это письмо. Я не смог написать ответ. У меня не было права так поступать. А право на новые собственные ценности — откуда мне было взять их?

Я представил, как Витек, держа ручку в зубах, выводит аккуратные, по-детски круглые буквы. Как он ждет ответа и, не дождавшись, находит оправдание моему молчанию. Нечистая совесть — это налог, который я обязан платить за попытку жить свободным от невыполненных обещаний. Но я хочу быть свободным и чистым перед своей совестью. Сделать и покаяться легче, чем не сделать и раскаяться.

Можно забыть того, с кем смеялся, но никогда не забыть того, с кем вместе плакал. Джебран. «Песок и пена».

«Здравствуй, братишка. Я сам пишу это письмо тебе, как и обещал. Дела у меня идут нормально. Не работаю. Пенсию получаю. Здоровье пока не подводит... « Тетрадный листок в клеточку исписан старательным, будто детским почерком. Буквы неожиданно большие и круглые. Их выводили так тщательно, что, кажется, бумага все еще хранит напряжение, вложенное автором в каждый росчерк пера. Я забыл, куда сунул конверт, а в письме не оказалось подписи. Автор письма, видимо, надеялся на мою память. В конце концов, промучавшись некоторое время догадками, я решил, что отправитель когда-нибудь да обозначится. Листок лег в ящик письменного стола. Спустя неделю в моей жизни опять произошел поворот. Потом еще и еще. Квартиры и адреса менялись через каждые три-четыре месяца. Письмо, кочуя из одного блокнота в другой, заняло место в папке с личными документами, постепенно превратившись в очередную загадку для моей памяти.

И вот, спустя пять лет, просматривая документы и листая страницы своих дневников, я неожиданно для себя раскрыл тайну его отправителя. Память сыграла со мной злую шутку. Да я и сам хорош — мог бы сразу догадаться.

Лихорадочно перебирая страницы дневников, исписанные неровным почерком, я корил себя за безразличие и равнодушие, с которым отнесся к этому небольшому посланию из прошлого. Я все еще надеялся найти адрес...

Воскресенье, 20 ноября 1983 года, Ленинград, 442-й окружной клинический военный госпиталь.

В единственное окно нашей палаты видна троллейбусная остановка и часть перекрестка. Мирная городская суета Суворовского проспекта с цветомузыкой светофора и шипением дверей троллейбусов ломится через окно внутрь, сводя с ума своей недосягаемостью. Палата похожа на пенал. Нас здесь шесть человек, все с одного самолета, Ташкентский рейс — из одного окружного госпиталя в другой.

На шестерых в палате две целых ноги: правая — у Саныча, прапорщика из 345-го отдельного парашютного Баграмского полка, левая — у Бори, молодого лейтенанта из Кундуза. Остальные четверо — неходячие. У двоих — меня и Сереги из 177-го полка — ног нет. У третьего, Леши из 180-го полка, шевелится только голова, все остальное упаковано в гипс. У четвертого, Вити из Анавы, с ногами порядок, но с головой и руками — беда. Поэтому мы его ходячим не считаем. Так и перебиваемся. Саныч и Боря передвигаются на костылях, поэтому руки заняты. В зубах много не унесешь. Да и как их нагружать, когда у Бори еле сил хватает носить себя, а у Саныча левая нога с аппаратом Илизарова привязана к шее. Так он и ходит с неприлично торчащей вперед прямой ногой.

Для нас, лежачих, все новости мира, что лежит за пределами палаты, сообщаются проходящими мимо пациентами отделения. На вопрос «Как там? « всегда один безразличный ответ — «Как обычно». Остальное мы узнаем из газет и ворчания бабы Поли, приходящей к нам два раза в день делать влажную уборку.

Витя вечно что-то катает в своем «скворечнике». У него настоящая дырка в голове, прикрытая металлической пластинкой и кусочком собственного скальпа. Он имеет привычку неожиданно громко выдавать очередную контуженую мысль. Его лучше в такие минуты поддержать, задать несколько вопросов по теме, иначе он начинает нервничать и бегать по отделению в поисках общения, пока его не поймают и не приведут назад в палату. Витю, скорее всего, надо было бы поместить в другое, специальное место, но вопрос уперся в кисти рук, вернее, в полное их отсутствие. Раны после ампутации уже зажили, но послеоперационная опухоль еще не сошла, и остается только ждать и честно проходить все процедуры по подготовке к протезированию.

Увы, Витина контуженая голова не дает покоя не только его ногам и тому, что осталось от его рук, но и всей нашей палате.

Витя не увернулся от гранатомета. Он мужественно прикрыл собой пацанов, попав с группой в засаду где-то в Панджшере. Когда все началось, Витя по-деловому, раскинув ноги, упал там, где стоял. Мгновенная реакция Вити лишила духов главного — фактора внезапности. Разрезая словно автогеном враждебную темноту ущелья, его ПК дарил жизнь одним, отнимая ее у других. Эту сольную партию оборвал выстрел из гранатомета. Дух промахнулся. Реактивная граната попала в каменную насыпь, не долетев почти метр. От взрыва пострадало все, что находилось выше Витиных локтей: покорежило пулемет, оторвало кисти рук, осколками пробило правое плечо, голову, выбило правый глаз. Вспышка, взрыв, куча щебня, вставшая на дыбы перед Витиными глазами, кажется, на всю жизнь смешали мысли в его голове.

Мы-то его понимаем. Выражение или выплеск эмоций сам по себе уже огромное облегчение, и каждый из нас вправе делать это по-своему.

Я нашел свой способ. Он достаточно стар, прост и дешев — стоит столько же, сколько шариковая ручка и школьная тетрадь в клеточку. Нужно только вспомнить, как пишутся буквы. Мне кажется, что когда описываешь свои неприятные переживания, получаешь возможность увидеть и проанализировать их взаимосвязь, что при простом плаче в жилетку своим коллегам по палате сделать практически невозможно. У коллег, правда, на этот счет другое мнение. Мои записи — это закованный в слова ужас моих ночных кошмаров, мысли о жизни и описание событий в нашей палате. Мне они помогают. Я пишу их ночами, утром перечитываю и ужасаюсь: если это — порядок в моей голове, то что творится в Витиной?

Пятница, 25 ноября 1983года, 442-й ОКВГ.

Сегодня к Санычу приехала жена. Я не думал, что этот рекс ВДВ окажется таким клоуном.

В палату вошел Олег Тимофеевич, зам начальника нашего третьего отделения, в сопровождении симпатичной молодой женщины с заплаканными глазами. При виде гостей наш прапор вскочил с кровати и заметался по палате в поисках стула для гостьи, сметая все на своем пути.

Аппарат Илизарова прапорщику нацепили на ногу из-за сложного перелома — последствия осколочного ранения. Саныч стоял за броней БМД в Чарикарской зеленке и прикуривал, пока по машинам лупили из пулемета. Как только он сделал первую затяжку, гранатометчик, обошедший их с тыла, сделал выстрел. Реактивная граната попала в каток боевой машины десанта, зацепив осколками ногу. Обычная неприятность на этой войне. Но, представьте себе, Саныч, желая спасти сердце жены от лишнего шрама, написал домой из Баграмского госпиталя, что заболел холерой. Он предупредил, что лечение займет пару месяцев, а затем его ждет поездка домой — заслуженный отпуск по болезни. Запутавшись в собственных чувствах: вроде и болезнь нешуточная, но и отпуск — все же повод для радости, верная жена начала подготовку к встрече с наведения справок о степени серьезности болезни мужа. Когда картина возможных последствий заболевания была четко определена, последовало письмо-инструкция Санычу в Баграмский госпиталь.

Надо отдать должное оперативности полевой почты и чуткости Баграмских медиков, отправивших взволнованной супруге известие о том, что муж в данный момент уже находится в Ленинградском окружном клиническом военном госпитале номер 442, что на Суворовском проспекте. Опытные жены офицеров, члены женского комитета части, откуда Саныч убыл в «спецкомандировку», узнали, что в Ленинград его отправили самолетом из Ташкента с группой тяжело раненных. Диагноз никто не уточнял — Санычу верили.

Жена, как верная боевая подруга, оставив детей и дом, кинулась спасать мужа от холеры в Ленинград. На проходной госпиталя несчастной женщине сообщили, что муж поступил в третье отделение госпиталя — гнойную хирургию. А теперь представьте, что она ощутила, пережив страшные минуты ожидания встречи с умирающим от холеры мужем, увидев его мечущимся по палате с каким-то вульгарным переломом ноги? Немая сцена: двое безногих лежачих, огромная говорящая гипсовая кукла с головой Леши, сидящий на кровати прозрачный Боря с костылями, размахивающий в знак сочувствия своими обрезанными крыльями Витя, суровый Олег Тимофеевич на заднем плане, заплаканная жена Саныча и он сам, опрокидывающий все на своем пути. На гостью вдруг так нахлынуло, что она брякнула вслух слова, написанные на всех заборах. Да, давать волю эмоциям лучше без свидетелей, иначе репутация будет подмочена. Но бывают моменты, когда по-другому просто не скажешь.

Суббота, 7 января 1984 года, 442-й ОКВГ.

Прошла первая неделя нового года. Саныча выписали в госпиталь по месту жительства, взяв с него расписку — обязательство вернуть аппарат Илизарова. Он уехал домой с женой еще до праздников. На его место поселили узбека по имени Шираз. Нормальный парень из местного стройбата. Во время перекура он сидел на выключенной пилораме и болтал ногами, пока не задел случайно включатель. Как это получилось, я не совсем представляю (а может, кто помог), но факт остается фактом — на мусульманской заднице Шираза судьба поставила большущий крест, перечеркнув линию судьбы — ту, что ниже поясницы. В госпитале нашему ветерану стройбата, будем считать, тоже не очень повезло: им лично занялся лейтенант Боря, выпускник Бакинского общевойскового командного училища.

Прозрачность Борина уже прошла, о самых тяжелых днях напоминает лишь желтизна кожи и нездоровый блеск больших черных глаз. Он болезненно переносит все происходящее с ним, а Шираз оказался как раз тем громоотводом, по которому уходят в никуда вспышки болезненного самолюбия молодого офицера, не насладившегося еще вдоволь общением с личным составом. Но тут нашла коса на камень. В стройбате ведь как: первый год службы — «не понимаю по-русски», второй — «мне не положено по сроку службы». В Борином воспитательном процессе было все, кроме строевой подготовки. Отсутствие такой важной составляющей в воспитании настоящего солдата очень расстраивало Бориса. Тщетные попытки приучить Шираза к исполнению команд окончательно убедили нашего лейтенанта в неслучайности его служебных неудач.

Уже на третьей неделе службы в Афганистане Боре подвернулась возможность утвердиться в глазах комбата. Выйдя из засады на своем БМП, он «загнал в угол», а потом расстрелял из автоматической пушки духовский «Семург» с пулеметом ДШК в кузове. Честно доложив комбату об удаче, будущий герой долго отмахивался автоматом от наседавших на него дембелей. Но попытки таким образом уговорить молодого летеху провести «шурави контроль» до прибытия комбата ничего не дали. А комбат не заставил себя долго ждать. Брезгливо оглядев ДШК, изуродованную машину и мертвых духов, он с циничным спокойствием приказал своим телохранителям на глазах разъяренных такой несправедливостью дембелей Бориной группы, обыскать убитых и забрать все ценное: деньги, часы, личное оружие. Собрав богатый бакшиш, комбат улетел, оставив Борю один на один с подразделением, полностью потерявшим веру в молодого лейтенанта.

Но судьба дала Боре новый шанс. При очередном сопровождении колонны ему удалось вернуть себе уважение солдат и самого комбата. Еще не опустошенный безысходностью происходящего вокруг и не настрелявшийся вволю, Боря внимательно следил за окрестностями в оптику прицела, заняв место наводчика в своей машине. Он первым увидел девушку в комбинезоне, вставшую во весь рост среди камней и откинувшую волосы назад изящным движением головы. Боря зачарованно следил за красавицей, и каким же искренним было его изумление, когда он увидел в ее руках гранатомет. Кто знал, что это та самая итальянская инструкторша по стрельбе, про которую разведка впервые узнала несколько месяцев назад из радиоперехвата? Борин возглас в эфире услышали все. Его фраза «Что ж ты делаешь, сучка? «, прокомментировавшая прямое попадание гранаты в головную машину колонны, была воспринята всеми как кодовая команда к отражению атаки. Колонна огрызнулась морем огня. Продолжая рассматривать итальянку в перекрестья прицела, Боря хладнокровно завалил ее с первой попытки, взяв приз, назначенный особистами за ее поимку — орден «Красной Звезды».

Это, правда, не спасло колонну от разгрома, а Борю от неприятностей. Его БМП нарвалась на фугас. Как Боря умудрился вылететь в люк, я так и не понял. Но факт остается фактом — из всего экипажа выжил он один, чтобы поведать нам о красивой наемнице из Италии, инструкторше по стрельбе из гранатомета.

Суббота, 25 февраля 1984 года, 442-й ОКВГ.

Неделю назад Борю, как выздоравливающего, перевели в травматологию, в другой корпус. Его койку убрали, и нас осталось пятеро. Хотя раненые продолжают прибывать из Афгана, к нам в палату уже никого не кладут.

Шираз проникся смыслом интернационального долга и добросовестно выполняет ответственную задачу связного между Витей и гастрономом, что находится по ту сторону забора. Врачи уже давно забыли, чем Шираз болел и как сюда попал. Когда он пришел с очередной перевязки с горным пейзажем, нарисованным йодом на его изуродованной заднице, мы поняли, что медперсонал в отделении окончательно потерял к нему интерес.

Легко сказать: «Возлюби ближнего своего». По отношению ко всем нам это означает одно — оставьте нас в покое. Для Вити это совершенно немыслимо. Нормальный человек в толпе слабеет, Витя же без людей не может. Он постоянно лезет на рожон, проявляя поразительную поисковую активность и агрессивность. Именно такое поведение в первые минуты боя гарантировало ему там, на войне, качественный «отстрел» противника. Здесь же, в госпитале, он всех достал своими «наездами» и уже перешел на общение с местными алкашами, частенько забывая, кто он и где находится. Его мозг пылает как костер и ему больше не надо отвечать на вопрос, зачем он живет. В такой ситуации становится возможной любая глупость со стороны Вити, внутреннее сознание которого протестует, и энергия его безрукого тела бушует как штормовые волны. Когда он исчезает надолго, мы посылаем за ним Шираза.

Нас с Серегой уже пару раз свозили для примерки на протезный завод, что на улице Бестужевской. Мы уже пережили первый шок от своих кожно-шинных протезов. При виде этих уродливых конструкций из металлических полос, грубой кожи и набора шнурков с ремнями, понимаешь, что ты потерял на самом деле. Надежда на помощь со стороны умирает и, как это ни цинично звучит, главным человеком, чьи интересы я должен сейчас соблюдать, становлюсь я сам. Поэтому такие поездки единственный для меня шанс отвлечься и посмотреть город. Вид города в окно госпитального автобуса сильно отрезвляет. Как все больные мы воображаем, что суть решения наших проблем в нашем выздоровлении. Это иллюзия словно оконное стекло — мы видим выход сквозь него, но оно же и отделяет нас от выхода.

Леха решил учиться играть на гитаре. Гитару ему принесли пацаны с его двора на Лиговке. В честь Дня Советской Армии ему полностью освободили от гипса левую ногу и правую руку. На правой ноге оставили жесткую лангету, а левую руку и всю грудь снова одели в гипсовую рубашку. У него появилась возможность сидеть. Праздник Леха встречал в новых молочно-белых доспехах, которые мы мигом расписали пожеланиями и украсили всевозможными орденами. Витек подарил от себя лично «Орден за выживание» — кем-то разрубленный пополам юбилейный рубль. Он с такой силой вдавливал своими культями кусок металла с гербом в еще мокрую гипсовую повязку, что мы не на шутку испугались, как бы Витек не перестарался и не занес эту благодарность в еще плохо зажившую Лехину грудь навечно.

У Лехи три пулевых ранения в грудь и ключицу. Ноги он сломал, когда падал в горную речку. Его история банальна и печальна. Собственно, как и у каждого из нас. Будучи старшим в группе, сержант Леха поперся со своим табором под Новый год в кишлак за бакшишом. Нагрузившись, при выходе из кишлака они напоролись на народных мстителей. Огрызаясь до последнего, прикрывая отход своей группы, он, простреленный насквозь, почти в беспамятстве свалился в горный поток. Его подобрали наши ниже по течению. Услышав стрельбу в кишлаке и увидев плывущие по реке пачки презервативов и блоки сигарет, бойцы соседнего батальона разумно решили ждать появления и самого Деда Мороза. Холодная вода остановила кровотечение, сохранив остатки жизни в нашпигованном свинцом теле Вити. Сейчас все страшное для него уже позади. Мама и папа частенько навещают его, и вкус к жизни с каждым новым днем просыпается в его истосковавшемся по движениям теле.

У моего соседа по койке Сереги нехорошая привычка с отягчающими обстоятельствами: он много молчит и столько же курит. Его ленивое презрение и пофигистическое неудовольствие проявляется в плохо скрываемом желании «отмочить» какую-нибудь гадость. Короче, упрямство и амбиции сделали свое дело. Старшая сестра отделения, сдавшись, сама принесла ему персональную пепельницу. Серега родом из Алма-Аты. Он потерял обе ноги, нарвавшись на наши мины. После сильных дождей вместе с оползнем со склона сошла часть старого, давно забытого и не обозначенного ни на одной карте минного поля. Когда их расчету приказали сменить позицию выносного поста, Серега смело зашагал по косогору, уверенный в том, что здесь мин нет и никогда не было. Его уверенности хватило ровно на пятнадцать шагов. Напарник его погиб от осколочных ранений, пытаясь вытащить Серегу, — он наступил на «свою» мину. Парня подбросило вправо-вперед, падая, он зацепил еще одну противопехотку. Серегу закидало «пельменями» из напарника. Весь в бинтах и гипсе, он похож на подбитый дымящийся четырехмоторный самолет, летящий на одном двигателе — лишь бы долететь...

Скука, отсутствие возможности самостоятельно передвигаться рождают атмосферу безнадежности, ограниченную неведением о нашем завтра. Мы просыпаемся в одних и тех же стенах, единственное окно маячит в глазах, как плащ матадора. Мы в ловушке у настоящего. Не нужно торопиться — времени вполне достаточно: у нас есть завтра, и послезавтра...

Обыденность — вот та занавеска, что скрывает от нас реальность нашего положения. Мы стали рабами изумительной способности увязать в собственных слабостях. В нас стремительно накапливается усталость друг от друга. Мы глубоко пропитаны давно ставшей нашим обычным состоянием пассивностью, которая более опасна, чем сигареты Сереги и «зигзаги» Витька. Все это очень похоже на страшную болезнь, неприятную и коварную. Причину болезни выявить несложно, и сами мы прекрасно понимаем: данное заболевание — ничто иное, как следствие нашей неуверенности и даже страха перед завтрашним днем, проистекающее из сегодняшнего нашего положения.

Пятница, 27 июля 1984 года, 442-й ОКВГ.

Завтра я уезжаю домой. Дембель!!! Я пробовал начать писать о сегодняшнем дне, но не смог написать ни слова. И только через несколько мучительных часов из меня полился поток чего-то непристойного. Подробности наших отношений в последнее время слишком мерзки и унизительны.

Мы окончательно удалились друг от друга. Это началось до того, как нас перевели в четвертое отделение травматологии. Меня мутит от Витиных разговоров и его попыток поделиться с каждым «своим счастьем». Я уже давно изменил свою повседневную жизнь — каждый день для меня есть лишь то, что он есть. И я не коллекционирую ничего лишнего только затем, чтобы потом освобождаться от этого. Витя откровенно отдыхает, когда мы с Серегой сбиваем культи в кровь, преодолевая первое препятствие — восемнадцать ступенек, отделяющих первый этаж госпиталя от тротуара. В госпиталь постоянно прибывают новые пацаны с Афгана. Из нашей палаты в госпитале остаются только Витек и Леха.

Борю вылечили и признали годным к строевой. Он уехал в отпуск к маме набираться сил. Серегу положили в стационар при протезном заводе. У него возникли проблемы с кожей: постоянные потертости и раздражение.

Леха уже самостоятельно передвигается по госпиталю. Его гипсовая рубашка, покрывающая руку и грудь, еще удерживает его от прыжков через забор. Наши надписи на ней почти стерлись. Только Витькин разрубленный рубль, приклеенный суперклеем с «Электросилы», блестит как прежде. Теперь эту железку уже невозможно отодрать от Лехиной брони.

Шираз ушел на дембель, оставив Витю наедине с собственными проблемами. Обстоятельства заставили Витька что-то делать самому, проявлять инициативу. Но у нас уже не хватает терпения не исправлять то, что он пытается сделать самостоятельно. Все только и делают, что указывают ему на промахи, забывая о его былых победах и заслугах. Витя ждет от нас то, что привык получать от Шираза, взявшего на себя его обслуживание. Но мы, раскусив Витины фирменные трюки, пытаемся воспроизвести их сами, выбивая клин клином. Он сильно прибавил в весе, почти каждый день напивается к отбою. Постоянно теряет свой искусственный глаз. От его зигзагов устали все: замполит госпиталя, главный хирург и мы. Витек без стыда и совести игнорирует вызовы на примерку новых протезов. Я понимаю, две пластиковые кисти в черных перчатках — не замена рукам, а набор крючков для таскания сумок и держания лопаты — не повод для гордости даже для нормального мужика, не говоря уже о Вите.

Мы прощаемся. Завтра рано утром у меня самолет. Обменялся адресами с Лехой, Серегой. Записывая свой адрес в записную книжку Витьки, я сказал: «Твой адрес я не беру специально. Отвечу только на твое письмо мне. Напишешь письмо лично — я отвечу. Не напишешь сам — письма не жди». Мы обнялись. Витек похлопал меня культяшками по спине, прижавшись ко мне оплывшим телом. Я пожал уже успевшую усохнуть его правую культю.

Я смотрел на последнюю страницу дневника. Казалось, что прочитав лишь часть записей, я избавился от всей гадости, которая накопилась во мне за эти годы. Зачем я писал тогда? В самонадеянной попытке выдавить из себя по капле самые мерзкие мысли и чувства, чтоб навсегда избавиться от них? Попытка писать дневник была, видимо, стремлением спрятаться от депрессии. Но слишком весело все получилось. Обманывая себя, я только зря тратил энергию. Дневник вытаскивал из глубины моей души самые неприятные мысли и чувства. Дневник — это зеркало, в котором я видел себя. Но, в отличие от настоящего зеркала, оно показывало мое прошлое. Это было болезненно. Я закрыл дневник. Адреса в нем просто не могло быть. Страница, исписанная крупными круглыми буквами, заставила меня задуматься. Я понял, что и в тридцать лет повторял те же ошибки, что делал в двадцать, невольно поступая так, что жизнь впечатляла меня столь же сильно, как и любая физическая опасность. И все же я не сумел вовремя справиться с ситуацией — именно тогда, когда получил это письмо. Я не смог написать ответ. У меня не было права так поступать. А право на новые собственные ценности — откуда мне было взять их?

Я представил, как Витек, держа ручку в зубах, выводит аккуратные, по-детски круглые буквы. Как он ждет ответа и, не дождавшись, находит оправдание моему молчанию. Нечистая совесть — это налог, который я обязан платить за попытку жить свободным от невыполненных обещаний. Но я хочу быть свободным и чистым перед своей совестью. Сделать и покаяться легче, чем не сделать и раскаяться.

// Андреев П. Двенадцать рассказов. @ «Афганская война 1979-1989 гг.», 1998-2002
Сайт «Милитера» («Военная литература»)
Cделан в марте 2001. Переделан 5.II.2002. Доделан 5.X.2002. Обновлен 3.I.2004. militera.org 1.IV.2009. Улучшен 12.I.2012. Расширен 7.XI.2013. Дополнен 20.1.2014. Перестроен 1.VII.2019.

2001 © Олег Рубецкий