Статьи из периодики и сборников по тематике раздела.
Чтобы почитать статьи на другие темы, надо перейти в общий раздел Статьи.
Человек на войне: опыт историко-психологической характеристики российского комбатанта
// Отечественная история. 1995. №3.
Сенявская Елена Спартаковна, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института российской истории РАН.
Эпиграфом к данному исследованию могут послужить слова Константина Симонова: «Иногда человеку кажется, что война не оставляет на нем неизгладимых следов, но если он действительно человек, то это ему только кажется». Действительно, война формирует особый тип личности, особый тип психологии, который можно определить как психологию комбатанта.

Прежде всего необходимо прояснить само это понятие.

Combattant в переводе с французского означает воин, боец, сражающийся, ведущий бой. Это — термин международного права, обозначающий лиц, которые входят в состав регулярных вооруженных сил воюющих сторон и непосредственно участвуют в боевых действиях, а также тех, кто принадлежит к личному составу ополчений, добровольческих и партизанских отрядов, при условии, что их возглавляет командир, что они имеют знаки отличия, открыто носят оружие и соблюдают законы и обычаи войны1.

Следовательно, психология комбатантов — это психология человека на войне, вооруженного человека, принимающего непосредственное участие в боевых действиях. Формируясь и наиболее ярко проявляясь в ходе войны, эта психология и после окончания военных действий накладывает характерный отпечаток на жизнь общества в целом. Послевоенное общество всегда неизбежно отравлено войной, главный симптом этой болезни — привычка к насилию — в разной степени сказывается во всех сферах общественной жизни и, как правило, довольно длительное время.

Россия в XX в. пережила несколько страшных войн. Самыми тяжелыми, продолжительными и кровопролитными были две мировые войны. Но и «межвоенный период» оказался насыщен огромным количеством больших и малых вооруженных конфликтов. Из них тяжелейшими для судеб страны явились две революции и Гражданская война.

Психология гражданской войны — явление особенно страшное. Поиск врага извне перемещается внутрь страны, понятия «свой — чужой» теряют прежнюю определенность, и тогда «врагом» может оказаться каждый, причем критерии «чужеродности» постоянно меняются и расширяются. Всеобщая подозрительность и страх, на многие десятилетия закрепившиеся в советском обществе, — прямое следствие этого процесса. Сталинский террор 1930-х гг. — закономерное продолжение революционного террора и террора 20-х гг. Пренебрежение к человеческой жизни прочно утвердилось в общественном сознании. Решение всех проблем «жесткими мерами» логично вписывалось в сложившийся за военное время особый менталитет, носителями которого выступали в первую очередь те, кто сам участвовал в боевых действиях и научился проливать кровь — свою и чужую, для кого ценность человеческой жизни с позиций приобретенного опыта выглядела довольно сомнительной. Даже задачи мирного восстановления решались прежними, «разрушительными» методами, действенными именно в силу своей разрушительности. Терминология тех лет («вся страна — военный лагерь», «вражеское окружение» и т. п.), отражавшая господствовавшую оценку международной обстановки и место в ней Советской России, отражала и психологию общества, которое все еще находилось в плену недавно пережитых войн и продолжало оставаться в состоянии «взведенного курка», ощетинившегося на весь мир и на себя самое. Экономика, политика, даже культура были пропитаны «духом войны». Широко распространенные военно-спортивные мероприятия, популярные песни революционного и военного содержания — внешние, наиболее заметные его атрибуты.

Внутренняя готовность к войне, ожидание новой войны как скорой и неизбежной воспитывались и в подрастающих поколениях, родившихся в межвоенный период. А участие армии в ряде локальных конфликтов еще сильнее подпитывало этот общий настрой. Так психология всего общества постепенно превращалась в психологию комбатанта — как реального, так и потенциального.

Этот процесс был длительным и многоплановым, несущим в себе и положительные, и негативные черты, которые нельзя рассматривать и понять в отрыве от исторического контекста эпохи.

Обращение к такому специфическому явлению, как война, требует рассмотрения важного методологического принципа, имеющего первостепенное значение при изучении личности в экстремальных обстоятельствах. Это — сформулированное в философии немецкого экзистенциализма понятие пограничной ситуации. Согласно теории М. Хайдеггера, единственное средство вырваться из сферы обыденности и обратиться к самому себе — это посмотреть в глаза смерти2. По К. Ясперсу, с точки зрения выявления экзистенции (т. е. способности осознать себя как нечто существующее), особенно важны так называемые пограничные ситуации: смерть, страдание, борьба, вина. Наиболее яркий случай пограничной ситуации — бытие перед лицом смерти. Тогда мир оказывается «интимно близким». В пограничной ситуации становится несущественным все то, что заполняет человеческую жизнь в ее повседневности, индивид непосредственно открывает свою сущность, начинает поиному смотреть на себя и на окружающую действительность, для него раскрывается смысл его «подлинного» существования3. Эти выводы не абсолютны и не бесспорны, но в то же время нельзя не отметить, что чувства и поведение человека в минуту опасности отличаются значительными особенностями по сравнению с эмоциями и действиями в обыденной ситуации и могут раскрыть его личность с совершенно неожиданной стороны.

Жизнь человека на войне насыщена пограничными ситуациями, сменяющими друг друга и постепенно приобретающими значение постоянного фактора. «Война

— область опасности», — подчеркивал Клаузевиц4. И эта особенность вооруженных конфликтов оказывает воздействие на всю жизнь общества в данный период, решительным образом влияет на психологию людей. Военная обстановка выявляет те свойства личности, которые в мирное время оказываются в какой-то мере второстепенными или не требуют крайних своих проявлений. Экстремальные ситуации обостряют до предела человеческие чувства, вызывают необходимость принятия немедленных решений, предельной четкости и слаженности действий. В то же время, как отмечал К. Симонов: «Война не есть сплошная опасность, ожидание смерти и мысли о ней. Если бы это было так, то ни один человек не выдержал бы тяжести ее ... даже месяц. Война есть совокупность смертельной опасности, постоянной возможности быть убитым, случайности и всех особенностей и деталей повседневного быта, которые всегда присутствуют в нашей жизни... Человек на фронте занят бесконечным количеством дел, о которых ему постоянно нужно думать и из-за которых он часто совершенно не успевает думать о своей безопасности. Именно поэтому чувство страха притупляется на фронте, а вовсе не потому, что люди вдруг становятся бесстрашными»5.

Именно в этой повседневности солдатского быта наиболее ярко проявляются закономерности, общие черты человеческой психологии — независимо от того, на какой войне, в какой армии, на чьей стороне человек воюет. На войне существуют две основные ипостаси бытия: опасность — бой, экстремальная ситуация и повседневность быта. При этом одно перетекает в другое, и опасность становится частью быта, а мелкие бытовые детали неотделимы от функционирования человека в обстановке постоянной опасности. Существует также несколько стереотипов поведения людей в сходных ситуациях (в зависимости от характера, воли, темперамента и т. п.), их оценок и восприятия действительности. И именно это позволяет делать обобщения и строить психологическую модель, основываясь на сопоставлении свидетельств участников различных вооруженных конфликтов. Ведь, как не без основания утверждает английский военный психолог Норман Коупленд, «из поколения в поколение оружие меняется, а человеческая природа остается неизменной»6.

Для проверки данного тезиса проведем сравнительный анализ однотипных источников периодов Первой и Второй мировых войн: писем, дневников и воспоминаний российских и советских солдат и офицеров.

Начнем с психологической оценки русской армии, которую дает в своих воспоминаниях полковник Г. Н. Чемоданов, командовавший в Первую мировую пехотным батальоном: «Армия всегда была отражением, точным слепком своего народа, часть которого она составляет... Заставьте петь армии западных народов. В них вы не услышите пения, а русская армия поет и пела и с горя, и с радости, в часы отдыха и во время самых тяжелых переходов. Она ищет развлечения, утешения и бодрости в пении, это ее особенность, особенность породившего ее народа: рабочий поет за станком, пахарь — за сохой, бурлак тянет свою унылую песню на Волге...»7.

Другое интересное наблюдение мы находим в дневнике поэта-фронтовика Давида Самойлова. Читая его, с одинаковой ясностью представляешь себе и солдата Первой мировой, и бойца Великой Отечественной: «Российский солдат вынослив, неприхотлив, беспечен и убежденный фаталист. Эти черты делают его непобедимым. Есть три главных его состояния. Первое. Без начальства. Тогда он брюзга и ругатель. Грозится и хвастает. Готов что-нибудь слямзить и схватиться за грудки из-за пустяков. В этой раздражительности видно, что солдатское житье его тяготит. Второе. Солдат при начальстве. Смирен, косноязычен. Легко соглашается, легко поддается на обещания и посулы. Расцветает от похвалы и готов даже восхищаться строгостью начальства, перед которым за глаза куражится. В этих двух состояниях солдат не воспринимает патетики. Третье состояние — артельная работа, или бой. Тут он герой. Он умирает спокойно и сосредоточенно. Без рисовки. В беде он не оставит товарища. Он умирает деловито и мужественно, как привык делать артельное дело»8. В сущности, это собирательный образ народа-крестьянина на войне, образ солдатской массы в одинаковых серых шинелях, внутренне протестующей против этой «одинаковости», «обезлички», и тем не менее выступающей как единое целое, подчиняясь долгу и приказу. Такое обобщение ничуть не противоречит тому, что народный характер, т. е. черты, сходные у многих, порожденные единством языка, культуры и судьбы, не являются чем-то застывшим и неизменным, но развиваются и изменяются постоянно вместе с изменением обстоятельств, потому что на деле «народ — это неисчерпаемое множество характеров»9.

А вот как описывает Д. Самойлов основную черту солдатской психологии, свойственную не только российским, но всем без исключения комбатантам как особой категории людей: «Первый бой оформляет солдатский фатализм в мироощущение. Вернее, закрепляется одно из двух противоположных ощущений, являющихся базой солдатского поведения. Первое состоит в уверенности, что ты не будешь убит, что теория вероятности именно тебя оградила пуленепробиваемым колпаком; второе — напротив, основано на уверенности, что не в этом, так в другом бою ты обязательно погибнешь. Формулируется все это просто: живы будем — не помрем... Только с одним из двух этих ощущений можно быть фронтовым солдатом»10. с не

Первый тип ощущений ярко выражен в письме артиллерийского прапорщика А. Н Жиглинского (1916 г.). «Война — это совсем не то, что вы себе представляете мамой, — пишет он с Западного фронта своей тетке. — Снаряды, верно, летают, но так уж густо, и не так-то уж много людей погибает. Война сейчас вовсе не ужас, да и вообще, есть ли на свете ужасы? В конце концов, можно себе и из самых пустяков составить ужасное, — дико ужасное! Летит, например, снаряд. Если думать, как он тебя убьет, как ты будешь стонать, ползать, как будешь медленно уходить из жизни, — в самом деле становится страшно. Если же спокойно, умозрительно глядеть на вещи, то рассуждаешь так: он может убить, верно, но что же делать? — ведь страхом делу не поможешь, — чего же волноваться? Кипеть в собственном страхе, мучиться без мученья? Пока жив — дыши, наслаждайся, чем и как можешь, если только это тебе не противно. К чему отравлять жизнь страхом без пользы и без нужды, жизнь, такую короткую и такую непостоянную?.. Да потом, если думать: «тут смерть, да тут смерть», — так и совсем страшно будет. Смерть везде, и нигде от нее не спрячешься, ведь и в конце концов все мы должны умереть. И я сейчас думаю: «Я не умру, вот не умру, да и только, как тут не будь, что тут не делайся», и не верю почти, что вообще умру, — я сейчас живу, я себя чувствую, — чего же мне думать о смерти!»11 Спустя двадцать семь лет с другой великой войны боец Петр Куковеров напишет своей сестре: «Скоро новый 1943-й год! Я верю, он будет для нас счастливым. Как же я хочу теперь жить! Я люблю жизнь и должен выжить. Я точно знаю: меня никогда не убьют!»12 — и погибнет в том же 1943-м году.

Другой тип ощущений находим в воспоминаниях уже упомянутого Г. Н. Чемоданова. Он описывает марш-бросок на передовую в декабре 1916 г. на Рижском участке Северного фронта: «Я хорошо знал эти минуты перед боем, когда при автоматической ходьбе у тебя нет возможности отвлечься, обмануть себя какойнибудь, хотя бы ненужной работой, когда нервы еще не перегорели от ужасов непосредственно в лицо смотрящей смерти. Быстро циркулирующая кровь еще не затуманила мозги. А кажущаяся неизбежной смерть стоит все так же близко. Кто знал и видел бои, когда потери доходят до восьмидесяти процентов, у того не может быть даже искры надежды пережить грядущий бой. Все существо, весь здоровый организм протестует против насилия, против своего уничтожения»13.

В минуты смертельной опасности (а боевая обстановка и есть такая опасность) в человеке пробуждается инстинкт самосохранения, вызывая естественное чувство страха, но вместе с тем и сознание необходимости этот страх преодолеть, не выдать его окружающим, сохраняя внешнее спокойствие, ибо внутренний трепет в той или иной мере все равно остается.

«Для меня, участника нескольких войн, не существует людей ни храбрых, ни трусливых, а есть лишь люди, умеющие в большей или меньшей степени владеть своими нервами, — утверждает Г. Н. Чемоданов. — Я знал людей, распускавшихся от небольшой опасности и хладнокровных в минуту смертельных ужасов. Настроение, самолюбие, чувство долга — вот главные факторы, руководящие человеком в боевой обстановке»14. Будто откликом на эти слова звучат воспоминания ветерана Великой Отечественной, бывшего командира пулеметного взвода, лейтенанта в отставке В. Плетнева: «Страх за собственную жизнь, а порой, не скрою, и обреченность чувствовал, наверное, чуть ли не каждый из пехотинцев, наиболее из всех родов войск выбиваемых фронтом. Но все-таки выше, сильнее чувств каждого из нас как индивидуума было наше общее солдатское чувство и сознание, что без всех нас, без тяжелых потерь, без фронтового братства, взаимовыручки победы не добыть, и мы говорили: «Если не мы, то кто? Лишь бы хватило нас на победу! Скорей бы!» Наверное, такое чувство и есть чувство долга»15.

Само отношение к смерти на войне иное, чем в мирное время. Для того, кто ежечасно стоит перед возможностью собственной гибели и несет гибель другим по принципу «если не выстрелишь первым, убьют тебя», кто каждый день одного за другим теряет и хоронит товарищей, — смерть волей-неволей становится привычным элементом повседневного быта, а ценность человеческой жизни как таковой нивелируется. «Вид мертвеца в обстановке мирной жизни вызывает у очень многих некоторое чувство страха, которое обусловливается таинственностью акта самой смерти, — отмечает в 1923 г. участник русско-японской и Первой мировой войн, советский военный психолог П. И. Изместьев. — В военной обстановке отношение к трупу убитого совершенно другое. Первые дни пребывания на войне трупы убитых внушают какой-то страх, а затем к ним относятся безразлично. Весьма характерно, что труп одного убитого вначале производит большее впечатление, чем десятки или даже сотни таковых впоследствии. Причина смерти на поле боя каждому ясна, она не представляет ничего загадочного, хотя, в сущности, факт самой смерти должен быть так же таинственен, как и при мирной обстановке. Несомненно, что в данном случае играет большую роль некоторое притупление способности нервной системы реагировать на впечатления»16. Добавим от себя, что такое «притупление чувств» является защитной реакцией нервной системы, которая на войне и без того напряжена до предела. Подобное наблюдение делает в своих мемуарах и Г. Н. Чемоданов: «Печальное поле проходили мы. Везде смерть в самых ужасных формах. Но нет отвращения, жути, нет чувства обычного уважения к смерти. Крышка гроба, выставленная в окне специального магазина, помнится, оставляла большее впечатление, чем этот ряд изуродованных, окровавленных трупов. Притупленные нервы отказывались совершенно реагировать на эту картину, и все существо было полно эгоистичной мыслью: «а ты жив»17. Бывший военврач Г. Д. Гудкова описывает те же самые ощущения, испытанные ею во время Второй мировой: «Чудовище войны многолико. На фронте, как это ни ужасно, человеческую смерть, даже если человек молод, со временем начинаешь воспринимать как обыденное явление. Чувство отчаяния, чувство невосполнимости потери если и не исчезает полностью, то притупляется. А если обострится — его подавляешь, чтоб не мешало»18. «Нормальное» отношение к смерти возвращается к бывшим комбатантам, как правило, уже в мирной обстановке, после войны, но далеко не сразу.

В сущности, все основные, базисные элементы психологии человека, оказавшегося в роли комбатанта, формируются еще в мирный период, а война лишь выявляет их с наибольшей определенностью, акцентирует те или иные качества, связанные с условиями военного времени. Вместе с тем специфика этих условий вызывает к жизни новые качества, которые не могут возникнуть в мирной обстановке, а в военный период формируются в максимально короткий срок. Однако эти черты и свойства очень сложно разделить по времени и условиям формирования, и речь, скорее, может идти о превращении качеств, единичных по своим проявлениям в условиях мирной жизни, в массовые, получающие самое широкое распространение в условиях войны. «Только в бою испытываются все качества человека, — говорил в одном из своих выступлений легендарный комбат Великой Отечественной Б. Момыш-Улы. — Если в мирное время отдельные черты человека не проявляются, то в бою они раскрываются. Психология боя многогранна: нет ничего не задеваемого войной в человеческих качествах, в личной и общественной жизни. В бою не скрыть уходящую в пятки душу. Бой срывает маску, напускную храбрость. Фальшь не держится под огнем. Мужество или совсем покидает человека или проявляется во всей полноте только в бою... В бою находят свое предельное выражение все присущие человеку качества»19. Высшие проявления человеческого духа, довольно редкие в обычных обстоятельствах, становятся поистине массовым явлением в обстоятельствах чрезвычайных. В то же время в чрезвычайных условиях выявляются не только лучшие, но и худшие человеческие качества, которые могут приобретать в них принципиально иное значение: например, слабость характера, робость, вызывающая незначительную уступку в обычной жизненной ситуации, может обернуться трусостью и предательством во время войны. В периоды «бедствий народных» как положительные, так и отрицательные качества людей проявляются в гипертрофированном виде, поскольку поступки оцениваются по иному, завышенному нравственному критерию, который диктуется особыми условиями жизни. Однако одновременно с этим широкое распространение имеет формула «война все спишет», которая используется для оправдания безнравственных поступков и перекладывает всю ответственность с индивида на объективные условия действительности. Впрочем, для этой формулы существует осуждающий «противовес»: «кому война, а кому мать родна», выражающий всеобщее презрение к тем, кто наживается на народном горе.

В ходе боев могут проявиться прямо противоположные качества их участников — трусость и героизм, шкурничество и самопожертвование. Это зависит от индивидуальных особенностей личности, сформировавшихся в предшествующий период, от качества боевой готовности и умения владеть оружием, от успешного или отрицательного поворота событий для одной из воюющих сторон, от продолжительности боевых действий и многих других факторов.

Если армейская жизнь как таковая требует подчинения воинской дисциплине, беспрекословного выполнения приказов, что, бесспорно, является подавлением воли солдата, то условия войны, сохраняя дисциплину как необходимую основу армии, в то же время вырабатывают такие качества, как инициативность, находчивость, смекалку, способность принимать самостоятельные решения в сложной ситуации (на своем, «окопном» уровне), — без этого просто не выжить в экстремальных обстоятельствах. Таким образом, с одной стороны, воспитывается исполнитель, привыкший к подчинению и четкому распорядку, к казенному обеспечению всем необходимым, без чего он чувствует себя растерянным и в какой-то степени беспомощным (например, при массовых послевоенных демобилизациях, проходящих обычно в тяжелых условиях разрухи). С другой стороны, формируется сильный, независимый характер, волевая личность, способная принимать решения без оглядки на авторитеты, руководствуясь реальной обстановкой и собственным боевым опытом. Такие люди зачастую оказываются «неудобными» для любого начальства в мирной обстановке. Но второе явление имеет и свою оборотную сторону: в определенных условиях «фронтовая вольница» может перерасти в «партизанщину», в неуправляемую стихию толпы, как это случилось в 1917 г., когда усталость и недовольство затянувшейся войной, неудачи и поражения на фронтах привели к революционному брожению в войсках, массовому дезертирству и полному разложению армии.

Восприятие окружающего мира индивидуально для каждого человека, в этом — уникальность личности, неповторимость любого человеческого «я». Но есть группы людей, которым свойственны те или иные общие черты психологии. Это — национальные, социальные и поло-возрастные категории, которые прослеживаются в любых исторических условиях. Помимо влияния социально-демографических факторов существуют внешние факторы, воздействующие на сознание многих людей, оказавшихся в сходных жизненных ситуациях. Эти факторы вырабатывают характерные особенности психологии. Во время войны под влиянием этих факторов оказываются те, кто живет и работает в тылу, и те, кто непосредственно воюет с врагом, т. е. комбатанты. Среди последних, в свою очередь, можно выделить несколько значительных категорий. Разный отпечаток на сознание накладывает жизнь на фронте (в армии, на флоте) и во вражеском окружении (в партизанском отряде, в подполье, в разведке). В армии некоторые особенности психологии можно выделить у представителей различных родов войск, у рядового и командного состава. Влияние на психологические процессы воюющих людей оказывают ход и характер военных действий (отступление, оборона, наступление; успехи и поражения), а также само место ведения боев (на своей или чужой территории). При этом на разных фронтах в один и тот же момент может складываться разная боевая обстановка, и воздействие «местных» условий по своему значению ничуть не меньше, чем общих итогов военного положения всей армии на данный момент, а напротив, гораздо больше, так как солдат рискует жизнью на своем конкретном участке переднего края и степень этого риска мало зависит от того, что происходит на других, хотя известие об успехах или неудачах одной из частей неизбежно влияет на моральный дух армии в целом (разумеется, в зависимости от масштабов событий).

Итак, помимо индивидуальной, существует групповая военная психология. Вот как (впрочем, довольно ограниченно) понимает ее П. И. Изместьев: «В армии... могут быть группы, деятельность которых основана на отличных одни от других базисах, имеющих дело с отличными одни от других машинами, военное бытие которых создает далеко не однородное сознание... Под групповой военной психологией я мыслю психологию разных родов войск»20. Развивая это положение, отметим, что особенности восприятия военной действительности представителями разных родов войск и военных профессий определяются следующими наиболее существенными условиями:

1) конкретной обстановкой и задачей каждого бойца и командира в бою;

2) наиболее вероятным для него видом опасности;

3) характером физических и нервных нагрузок;

4) спецификой контактов с противником («ближний» или «дальний»);

5) взаимодействием с техникой (видом оружия);

6) особенностями военного быта.

Все эти признаки получили окончательное оформление в период Второй мировой войны, но проявились уже в Первую мировую, хотя тогда существующие различия были менее выражены: такой важный фактор, как развитие техники, еще не дает столь резкого разделения внутри сухопутных сил; механизированные части и авиация пока еще только зарождаются, а флот изначально существовал сам по себе, и новшество здесь заключается лишь в появлении подводных лодок. Пехота, кавалерия и артиллерия действуют в очень сходных условиях, обусловливающих общие черты психологии «сухопутных» солдат. Но уже в 1916 г. прапорщик А. Н. Жиглинский отмечает различную степень опасности для разных родов войск: «Не хочу хвастать, но мне уж не так страшно, как раньше, — да почти совсем не страшно. Если бы был в пехоте, — тоже, думаю, приучил бы себя к пехотным страхам, которых больше». И далее: «Единственное, что мог я уступить животному страху моей матери, — это то, что я пошел в артиллерию, а не в пехоту»21. Но если во Вторую мировую та же артиллерия или, например, авиация имели преимущественно «дальний» контакт с противником, принимающий характер стрельбы «по мишени» («Мы никогда не видим последствий своей работы, — записал в августе 1941 г. в дневнике стрелок-радист Г. Т. Мироненко, — а те, кто находится вблизи от нашей цели, наблюдают ужасные картины бомбежек»22), то в Первую мировую для всех родов войск преобладал именно «ближний» контакт — «глаза в глаза», что накладывало особый отпечаток на психологию людей, ясно видевших «последствия» своей боевой деятельности, которая заключается в необходимости убивать. Вот как вспоминает рукопашный бой ветеран Великой Отечественной, бывший санинструктор О. Я. Омельченко: «Это ужас. Человек таким делается... Это не для человека... Бьют, колют штыком в живот, в глаз, душат за горло друг друга. Вой стоит, крик, стон... Для войны это и то страшно, это самое страшное. Я это все пережила, все знаю. Тяжело воевать и летчикам, и танкистам, и артиллеристам, — всем тяжело, но пехоту ни с чем нельзя сравнить»23. А для Первой мировой штыковая или кавалерийская атака были самым распространенным, самым обыденным видом боя. Так же, как и потом, в братоубийственной Гражданской. Другая сторона военной действительности — быт. Анализ фронтовых писем унтерофицера И. И. Чернецова (1914–1915 гг.), прапорщика А. Н. Жиглинского (1916 г.) и заместителя политрука Ю. И. Каминского (1942 г.) показывает, что этих людей волновали одни и те же вопросы, изложение которых составляет основное содержание их переписки с родными. Во всех письмах преобладает описание деталей фронтового быта: устройство жилого помещения (будь то землянка, блиндаж или «халупа»), распорядок дня, рацион питания, денежное довольствие, состояние обуви, досуг, нехитрые солдатские развлечения. Затем следуют характеристики боевых товарищей и командиров, взаимоотношений между ними. Нередки воспоминания о доме, родных и близких, о довоенной жизни, мечты о мирном будущем. Определенное место занимают также рассуждения о патриотизме, воинском долге, об отношении к службе и должности, но этот «идеологический мотив» явно вторичен, возникая там и тогда, когда «больше писать не о чем», хотя это вовсе не отрицает искренности самих патриотических чувств. И, наконец, в письмах даются описания погодных условий, местности, где приходится воевать, и собственно боевых действий. Имеется несколько высказываний о противнике, преимущественно в ругательном или ироническом духе. Вот, например, оценка немцев в письме А. Н. Жиглинского: «Окопы немцев очень тщательно отделаны — стенки даже бетонированы. Вообще все укрепления рассчитаны на долгое сидение — то-то они так отчаянно дрались. Артиллерия у них, если не меньше, чем у нас, то снарядов меньше и качество их хуже, чем наших. Когда немцам приходится плохо, то они начинают очень неважно стрелять — пускают таких «журавлей» — слишком высокие разрывы шрапнелей, не причиняющие вреда, не наносящие ущерба своими пулями и осколками»24. Ю. И. Каминский более категоричен и беспощаден в своей характеристике: «Перед нами опытный и матерый враг — есть и эсэсовцы, и прочая сволочь, — пишет он брату. — Они здесь сильно зарылись в землю и укрепились, надеясь отсидеться. Вообще эти немцы — сволочной народ. Когда мы заняли этот пункт (а они и здесь солидно окопались, понастроили ДЗОТов и блиндажей и т. д.), то не нашли ни одного убитого немца. Все были очень огорчены. Но теперь выяснилось, что они взрывом сделали большой котлован, свалили туда, как собак, всех своих покойников и кое-как засыпали глыбами земли и снегом. Сколько их тут гниет и сколько таких «могил» — бог знает. Обстреливают они нас постоянно, но толку от их огня мало»25.

Из всех бытовых сюжетов приведем лишь сравнительное описание денежного довольствия. «Милая Лиза! — пишет сестре в 1915 г. И. И. Чернецов. — На днях я послал домой 150 рублей, которые скопились из жалованья, да еще оставшиеся, которые были присланы из дома. Оставил себе 30 рублей на расходы, которых теперь почти нет, только иногда расходуешь на ситный. Больше решительно не на что их тратить... Жалованья я получаю теперь 38 рублей 75 копеек и еще 1 рубль 50 копеек...»26. Ю. И. Каминский приводит аналогичную ситуацию (учтем при этом поправку на цены и покупательную способность рубля в 1915-м и 1942 г., что, однако, не меняет существа дела): «Мамочка, ты меня прости, но я очень долго смеялся, когда прочел насчет денег. Во-первых, я их получаю (жалованье — 150 рублей), во-вторых, делать здесь с ними абсолютно нечего, поскольку все, что здесь есть, либо дается даром, либо не дается вообще, и ни за какие деньги этого не получишь. В-третьих, я сам недавно послал домой деньги, ты их, наверное, скоро получишь. Все это вместе очень смешно»27.

Такого рода параллели можно проводить бесконечно, из чего следует только один вывод: однотипные ситуации вызывают соответствующие реакции на них, в чем, собственно, и проявляется единство законов психологии. Время и место действия вносит свои коррективы, накладывает характерный отпечаток на форму освещения вопросов, которые волнуют солдат на передовой, но сами эти вопросы (их «основной перечень») сохраняются, лишь изредка меняясь местами по своей значимости в зависимости от конкретных условии каждой из войн.

Подтверждением этому могут служить и передаваемые из поколения в поколение солдатские пословицы и поговорки, знаменитые суворовские изречения, закрепляющие в массовом сознании определенные стереотипы поведения на военной службе: «Сам не напрашивайся, прикажут — не отпрашивайся», «Двум смертям не бывать, а одной не миновать», «Лучше грудь в крестах, чем голова в кустах», «Сам погибай — товарища выручай», «Подальше от начальства, поближе к кухне», «Солдат спит — служба идет» и т. д. При этом «героический» аспект явно уступает по значимости «ироническому», житейскому, цель которого — приспособиться, выжить, уцелеть в неблагоприятных условиях, но все же не любой ценой: желательно при этом не осрамиться, сохранить свое лицо, не подвести товарищей.

В целом духовный фактор воюющих сторон (который помимо психологического включает идеологический и моральный компоненты) всегда проявляется в отношении: к Отечеству, к войне, ее характеру и целям; к опасностям; к тяготам войны; к товарищам по оружию; к врагу; к гражданскому населению.

Противоречивость воздействия специфических условий войны на психологию ее участников сказывается в течение длительного периода после ее окончания. Не будет преувеличением сказать, что война накладывает отпечаток на сознание и, соответственно, поведение людей, принимавших непосредственное участие в вооруженной борьбе, на всю их последующую жизнь. Одним из наиболее ярких проявлений подобного влияния становится трудно преодолеваемый «фронтовой максимализм», синдром силовых методов и попыток их применения (особенно на первых порах) в конфликтных ситуациях мирного времени. Людям, у которых выработалась мгновенная, обостренная реакция на любую опасность, а в сознании утвердились переосмысленные жизненные ценности и иное, чем у людей «гражданских», отношение к действительности, трудно сдержаться, проявить гибкость, отказаться от привычки чуть что «хвататься за оружие», будь то в прямом или в переносном смысле. Душевные надломы, срывы, ожесточение, непримиримость, повышенная конфликтность, с одной стороны, и усталость, апатия — с другой, как естественная реакция организма на последствия длительного физического и нервного напряжения, испытанного в боевой обстановке, становятся характерными признаками «фронтового» или «потерянного поколения». Процесс реабилитации, «привыкания» к мирной жизни протекает долго и трудно, время от времени вызывая приступы «фронтовой ностальгии», которая постепенно сглаживается, приобретает более мягкие формы, но до конца, как правило, так и не проходит. Наконец, между бывшими комбатантами обычно долго сохраняются по-особому искренние, теплые отношения, что-то вроде смягченного варианта «фронтового братства», когда не только однополчане, сослуживцы, но просто фронтовики стремятся объединиться, стараются помогать и поддерживать друг друга в окружающем мире, где часто относятся к ним без должного понимания, подозрительно и настороженно. Впрочем, после Первой мировой войны, которая стала прелюдией к войне Гражданской, когда многие из бывших товарищей по оружию оказались по разные стороны баррикад, такое единение было менее характерно и охватывало довольно узкие группы людей.

Итак, проведенное исследование показало, что в ряду других последствий (экономических, политических, социальных) любой войны для общества существуют не менее важные психологические последствия, когда воюющая армия пропускает через себя многомиллионные массы людей и после демобилизации выплескивает их обратно в гражданское общество, внося в него при этом все особенности милитаризированного сознания, оказывая тем самым существенное влияние на его (общества) дальнейшее развитие. «Психология комбатанта» получает широкое распространение, выходя за узкие рамки профессиональных военных структур, и сохраняет свое значение не только в первые послевоенные годы, когда роль фронтовиков в обществе особенно велика, но и на протяжении всей жизни военного поколения, хотя с течением времени это влияние постепенно ослабевает.

Примечания

1 Советская военная энциклопедия. М., 1977. Т. 4. С. 261.
2 Современная буржуазная философия. М., 1978. С. 300.
3 Там же. С. 330.
4 Клаузевиц. О войне: В 2 т. Т. 1. М., 1937. С. 78.
5 Симонов К. Солдатские мемуары. Документальные сценарии. М., 1985. С. 297.
6 Коупленд Н. Психология и солдат. М., 1960. С. 37.
7 Чемоданов Г. Н. Последние дни старой армии. М.; Л., 1926. С. 83.
8 Самойлов Д. Люди одного варианта. Из военных записок // Аврора. 1990. № 2. С, 50–51.
9 Там же. С. 51.
10 То же//Аврора. 1990. № 1. С. 76.
11 Центр документации «Народный архив» (далее — ЦДНА при МГИАИ), ф. 118, оп. 1, ед. хр. 12, л. 35–36.
12 «Я точно знаю: меня никогда не убьют!» // Комсомольская правда. 1993. 8 мая.
13 Чемоданов Г. Н. Указ. соч. С. 49.
14 Там же. С. 78.
15 Гуськов С. Если останусь жив... М., 1989. С. 216.
16 Изместьев П. И. Очерки по военной психологии. Некоторые основы тактики и военного воспитания. Пг., 1923. С. 19.
17 Чемоданов Г. Н. Указ. соч. С. 63.
18 Гудкова Г. Будут жить! Сапожникова М. «Сестра Валя». М., 1986. С. 181.
19 Момыш-Улы Б. Психология войны. Алма-Ата, 1990. С. 39–40.
20 Изместьев П. И. Указ. соч. С. 6.
21 ЦДНА при МГИАИ, ф. 118, оп. 1, ед. хр. 12, л. 38.
22 Дневник Г. Д. Мироненко. Из личного архива А. М. Щетинина.
23 Алексиевич С. У войны — не женское лицо. Минск, 1985. С. 163–164.
24 ЦДНА при МГИАИ, ф. 118, оп. 1, ед. хр. 12, л. 38–40.
25 Музей боевой славы исторического факультета МГУ (далее — МБС ИФ МГУ). Личный фонд Ю. И. Каминского.
26 ЦДНА при МГИАИ, ф. 196, оп. 1, ед. хр. 61, л. 24–25.
27 МБС ИФ МГУ. Личный фонд Ю. И. Каминского.
Сайт «Милитера» («Военная литература»)
Cделан в марте 2001. Переделан 5.II.2002. Доделан 5.X.2002. Обновлен 3.I.2004. militera.org 1.IV.2009. Улучшен 12.I.2012. Расширен 7.XI.2013. Дополнен 20.1.2014. Перестроен 1.VII.2019.

2001 © Олег Рубецкий